Marilyn Manson

Расходный материал

Глава 1

Утро было серым. Небо затянуло тучами, и город казался выцветшим — дома, улицы, люди. Всё было каким-то чужим. Артём сидел на кухне и пил чай. Мать гремела посудой. Сестра собиралась в школу. Отец уже ушёл на работу. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

Ему было восемнадцать. Он не думал о войне. Он не думал о смерти. Он не думал о том, что где-то там, за горизонтом, идёт бойня, которая скоро дойдёт и до него. Он просто жил. Как все. Как миллионы других.

Он не знал, что это — последнее утро, когда он чувствует себя человеком.

Звонок в дверь прозвучал резко. Не как обычно. Не как сосед, который просит соль. Не как почтальон, который принёс квитанцию. А как приговор.

Мать открыла дверь. На пороге стоял мужчина в форме. Серой, как небо за окном. В руках — бумага. В глазах — ничего.

— Артём Сергеевич?

Артём вышел в коридор. Он смотрел на мужчину и не понимал, что происходит.

— Да.

— Вот. Распишитесь.

Мужчина протянул бумагу. Артём взял её. Он смотрел на буквы, но не мог прочитать. Они расплывались. Плыли. Как будто были написаны на воде.

— Что это? — спросил он.

— Повестка. Военкомат. Явка обязательна.

Мать заплакала. Она закрыла лицо руками и осела на пол. Сестра выбежала из комнаты и обняла её. Артём стоял. Он смотрел на бумагу. Он смотрел на мужчину. Он смотрел на мать. Он не чувствовал ничего.

Только пустоту.

— Когда? — спросил он.

— Послезавтра. В девять утра.

Мужчина ушёл. Дверь закрылась. Мать плакала. Сестра плакала. Артём стоял. Он не плакал. Он не мог. Что-то внутри него сломалось. Что-то, что было живым, умерло в эту секунду.

Он вышел на улицу. Он не знал, куда идёт. Он просто шёл. Мимо домов. Мимо людей. Мимо жизни, которая продолжалась, но уже не для него.

Он дошёл до двора. Того самого, где сидел летом. Где пил пиво. Где смотрел на детей. Где был счастлив. Скамейка была пустой. Дети не играли. Мяч лежал в углу, забытый.

Артём сел. Он смотрел на небо. Серое. Холодное. Мёртвое.

Он думал о том, что было. О том, что могло бы быть. О том, чего не будет.

Он думал о смерти. Не о своей. О смерти вообще. О том, что она рядом. Что она всегда была рядом. Просто он не замечал.

Теперь заметил.

Вечером он вернулся домой. Мать сидела на кухне. Глаза красные. Лицо опухшее. Она смотрела в стену. Сестра спала. Или делала вид, что спит.

— Мам.

Она подняла глаза.

— Что?

— Я вернусь.

Она не ответила. Она просто смотрела на него. В её глазах была боль. Такая, которую нельзя передать словами. Такая, которую можно только чувствовать.

— Я вернусь, — повторил он.

Он не знал, что говорит. Он не знал, что будет. Он не знал, что «вернусь» — это слово, которое ничего не значит. Ни для него. Ни для неё. Ни для кого.

Ночь была долгой. Он не спал. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. В голове было пусто. Только одна мысль. Одна. Простая.

«Почему я?»

Он не находил ответа. Потому что ответа не было. Потому что система не отвечает на вопросы. Система просто берёт. Просто забирает. Просто убивает.

Он думал о матери. О сестре. О девушке, с которой познакомился месяц назад. О работе. О машинах, которые чинил. О жизни, которую строил. О будущем, которого не будет.

Он думал о войне. О смерти. О крови. О боли. О том, что ждёт его там.

Он не знал, что ждёт. Но он чувствовал. Чувствовал, что это — конец. Конец всего. Конец его.

Утром он собрал рюкзак. Тёплые вещи. Носки. Сигареты. Фотографию матери. Крестик. Он не был верующим. Но мать настояла.

— Это тебя защитит.

Он взял. Положил в карман. И вышел.

Мать стояла в дверях. Она не плакала. Она уже выплакала всё. Она просто смотрела. И в этом взгляде было всё: любовь, страх, боль, безнадёжность.

— Береги себя, — сказала она.

— Хорошо.

Он пошёл. Он не обернулся. Потому что знал: если обернётся — не сможет уйти.

Он шёл по улице. Мимо домов. Мимо людей. Мимо жизни, которая продолжалась. Люди шли на работу. Дети шли в школу. Собаки гуляли. Всё было как всегда. Всё было нормально.

Только он — не был. Только он — не как всегда. Только он — не нормально.

Он был расходным материалом.

Военкомат был серым зданием на окраине города. Внутри — очереди. Люди. Лица. Страх.

Артём сидел на скамейке и ждал. Он смотрел на других. Такие же, как он. Молодые. Растерянные. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые пытались шутить. Но шутки были мёртвыми. Как и они.

— Артём Сергеевич? — вызвали его.

Он вошёл в кабинет. Врач. Стол. Весы. Линейка.

— Раздевайтесь.

Он разделся. Его взвесили. Измерили. Проверили зрение. Проверили слух. Проверили лёгкие. Проверили сердце.

— Годен, — сказал врач. — Категория А.

Артём не понял, что это значит. Он не знал, что категория А — это приговор. Он не знал, что теперь он — не человек. Он — единица. Он — ресурс. Он — мясо.

— Распишитесь.

Он расписался.

Он не знал, что будет. Но он знал одно:

Он — расходный материал.

Глава 2

Белгород. 2024 год. Октябрь.

Он вышел из кабинета. В руках — бумага. Приговор. Категория А. Годен. Без ограничений. Без отсрочек. Без надежды.

Коридор был длинным. Узким. С низким потолком. Лампы на потолке мигали, издавая тихое жужжание. Свет был холодным, мертвенным. Он не согревал. Он только показывал — лица, руки, глаза. Всё, что осталось от людей.

Артём шёл к выходу. Медленно. Ноги были ватными. Он не чувствовал их. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только страх. Только смерть.

Он смотрел на людей. Они сидели на скамейках. Молодые. Растерянные. Некоторые с матерями. Некоторые одни. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые смотрели в пол.

Он шёл мимо них. И вдруг остановился.

Потому что услышал голос.

— Пацаны, я не хочу.

Это был парень. Лет девятнадцати. Худой. Бледный. Он сидел на скамейке. Его руки тряслись. Его глаза были красными. Он смотрел в пол. Но говорил. Говорил всем. Никому. Себе.

— Я не хочу, — повторил он. — Я не хочу умирать.

Артём остановился. Он не знал, почему. Просто остановился.

Рядом с парнем сидел другой. Крупный. Сильный. Но сейчас он был как ребёнок. Он плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их.

— Я тоже не хочу, — сказал он. — Я тоже.

Третий — совсем молодой, лет восемнадцати, — сидел на полу. Он не сидел на скамейке. Он сидел на полу. Прижался спиной к стене. Обхватил колени руками. И раскачивался. Вперёд-назад. Вперёд-назад.

— Я не могу, — шептал он. — Я не могу. Я не могу.

Четвёртый — с шрамом на щеке, — смотрел в стену. Он не плакал. Он не трясся. Он просто смотрел. И в его глазах была пустота. Такая, которую нельзя заполнить. Такая, которая остаётся навсегда.

— Против государства не пойдёшь, — сказал он вдруг. — Против государства не пойдёшь.

Он сказал это тихо. Как будто самому себе. Как будто пытался убедить себя в этом.

— Против государства не пойдёшь, — повторил он. — Они всё равно заберут. Всё равно. Всё равно.

Он закрыл глаза. Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал их. Он просто сидел. И повторял:

— Всё равно. Всё равно. Всё равно.

Артём стоял. Он не знал, что делать. Он не знал, что сказать. Он просто стоял. И слушал.

— Я не хочу, — сказал первый парень. — Я не хочу.

— Я тоже, — сказал второй.

— Я не могу, — сказал третий.

— Всё равно, — сказал четвёртый.

И тогда заговорил пятый. Он сидел в углу. Он был старше остальных. Лет двадцати пяти. Может, больше. У него была борода. И глаза. Глаза, которые видели слишком много.

— Я уже был там, — сказал он. — Я уже был.

Все повернулись к нему.

— Где? — спросил первый.

— Там. На войне.

— И как?

— А как ты думаешь?

Он замолчал. Он смотрел в пол. Он не хотел говорить. Но он говорил. Потому что не мог молчать.

— Там нет ничего, — сказал он. — Ничего. Только грязь. Только кровь. Только смерть. Ты сидишь в окопе. Ты не знаешь, будет ли утро. Ты не знаешь, увидишь ли ты свою мать. Ты не знаешь ничего. Ты просто сидишь. И ждёшь. И молишься. И думаешь: «Господи, если я выживу — я никогда не буду жаловаться. Никогда».

Он замолчал. Он смотрел в пол. Слёзы текли по его лицу. Но он не вытирал их. Он просто сидел. И молчал.

— А если не выживешь? — спросил первый.

— Тогда ты — труп. Тогда ты — мясо. Тогда тебя нет.

Коридор был наполнен ужасом. Не тем, что в фильмах. Не тем, что в книгах. А настоящим. Живым. Тяжёлым. Он висел в воздухе. Он впитывался в стены. Он был везде.

Люди плакали. Люди тряслись. Люди ловили панические атаки. Люди смотрели в никуда. Люди ждали. Ждали своей очереди. Ждали своего приговора. Ждали своей смерти.

Никто не говорил. Никто не смеялся. Никто не шутил. Только шёпот. Только слёзы. Только страх.

— Я не хочу, — сказал первый парень. — Я не хочу.

— Я тоже, — сказал второй.

— Я не могу, — сказал третий.

— Всё равно, — сказал четвёртый.

— Я уже был там, — сказал пятый.

И тогда заговорил шестой. Он сидел на скамейке. Он был совсем молодой. Лет восемнадцати. Может, меньше. У него были светлые волосы. И голубые глаза. И он улыбался.

— А я хочу, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Я хочу. Я хочу туда.

— Ты что, дурак?

— Нет. Я хочу. Я хочу защищать Родину. Я хочу быть героем.

— Героем?

— Да. Героем. Я хочу, чтобы меня помнили. Я хочу, чтобы мной гордились. Я хочу, чтобы моя мать говорила: «Мой сын — герой».

Он улыбался. Он был счастлив. Он не понимал. Он не знал. Он не видел.

— Ты идиот, — сказал пятый. — Ты просто идиот.

— Почему?

— Потому что там нет героев. Там есть только мясо. Там есть только смерть. Там есть только грязь. И ты — не герой. Ты — расходный материал.

Парень замолчал. Его улыбка исчезла. Он посмотрел на пятого. В его глазах появился страх.

— Но... но я же...

— Ты — мясо. Ты — никто. Ты — ничто. И когда ты умрёшь — никто не вспомнит. Никто.

Артём стоял. Он смотрел на всё это. Он слушал. Он не плакал. Он не мог. Что-то внутри него умерло. Что-то, что было живым. Что-то, что чувствовало.

Он смотрел на первого. На второго. На третьего. На четвёртого. На пятого. На шестого. На всех. И понимал: это не война. Это бойня. А они — не солдаты. Они — мясо.

— Против государства не пойдёшь, — сказал четвёртый.

— Всё равно, — сказал пятый.

— Я не хочу, — сказал первый.

— Я тоже, — сказал второй.

— Я не могу, — сказал третий.

— Я хочу, — сказал шестой.

И тогда заговорил седьмой. Он сидел на подоконнике. Он смотрел в окно. На улицу. На людей. На жизнь, которая продолжалась.

— А я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, что будет. Я не знаю ничего. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы всё это закончилось. Чтобы я проснулся. И чтобы это был сон. Просто сон. Просто кошмар. Просто что-то, что не было.

Он замолчал. Он смотрел в окно. Слёзы текли по его лицу. Но он не вытирал их. Он просто сидел. И смотрел. И ждал.

Артём смотрел на них. Он слушал. Он не говорил. Он не мог. Потому что слова здесь ничего не значили. Потому что утешения не было. Потому что надежды не было. Потому что ничего не было.

Он просто стоял. И смотрел. И слушал.

А потом он пошёл. К выходу. К жизни, которой больше не было. К смерти, которая ждала.

Глава 3

Перрон был забит людьми. Матери, отцы, сёстры, братья, жёны, дети. Они стояли вдоль состава и смотрели на вагоны. В вагонах сидели их сыновья, мужья, братья. Их мальчики. Их кровь. Их жизнь.

Поезд был старым. Ржавым. С вагонами, которые помнили больше, чем должны были. С окнами, забитыми досками. С дверями, которые открывались только снаружи. Он стоял и ждал. Как ждал всё. Как ждали все.

Артёма вели в строю. Он шёл вместе с другими. Молодыми. Растерянными. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые смотрели в пол. Некоторые смотрели на матерей. Некоторые смотрели в никуда.

Он шёл. Ноги были ватными. Он не чувствовал их. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только страх. Только смерть.

Мать стояла у ограждения. Она держалась за металлические прутья. Её руки были белыми. Как мел. Как смерть. Она смотрела на него. И в её глазах было всё. Всё, что она не сказала. Всё, что она хотела сказать. Всё, что она не успела сказать.

— Артём! — крикнула она.

Он услышал. Но не обернулся. Потому что знал: если обернётся — не сможет идти. А если не сможет идти — его потащат силой. А если потащат силой — она увидит. А если она увидит — она умрёт. Не физически. Но внутри. Навсегда.

Он шёл. Вперёд. В поезд. В смерть.

Рядом с ним шёл Дима. Из Курска. Худой. Бледный. Лет двадцати. Он трясся. Его руки дрожали. Он смотрел в одну точку и шептал что-то. Молитву. Или проклятие. Или просто слова. Артём не разобрал.

— Я не хочу, — сказал Дима. — Я не хочу туда.

— Я тоже.

— Меня мать ждёт. Она больная. Я один у неё.

Артём не знал, что сказать. Он просто кивнул. Потому что слова здесь ничего не значили. Потому что утешения не было. Потому что надежды не было. Потому что ничего не было.

На перроне началась истерика. Матери кричали. Они рвали на себе волосы. Они падали на колени. Они бились головой о бетон. Они умоляли. Они проклинали. Они рыдали. Они кричали. Они не могли остановиться.

— Сынок! Сынок! Не уходи! Не уходи!

— Вернись! Вернись!

— Я не переживу! Я не переживу!

— Господи! Господи! За что?!

Они кричали. Они плакали. Они рвали на себе одежду. Они падали. Они умирали. Прямо здесь. На перроне. На глазах у всех. На глазах у сыновей. Которые шли в строю. И не могли ничего сделать. Не могли обернуться. Не могли остановиться. Не могли даже заплакать.

Потому что если заплачешь — тебя ударят. Если обернёшься — тебя ударят. Если остановишься — тебя ударят. Если скажешь слово — тебя ударят. А если ударят — ты упадёшь. А если упадёшь — тебя потащат. А если потащат — она увидит. А если увидит — умрёт.

Артём шёл. Он смотрел перед собой. Он не оборачивался. Он не плакал. Он не мог. Что-то внутри него умерло. Что-то, что было живым. Что-то, что чувствовало. Что-то, что было человеком.

Он слышал крики. Он слышал плач. Он слышал мольбы. Он слышал проклятия. Он слышал всё. И ничего не мог сделать. Ничего.

Серёга шёл рядом. Он был крупным. Сильным. Но сейчас он был как ребёнок. Он плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Он не мог. Руки были заняты. В одной — сумка. В другой — ничего. Просто пустота.

— Я не хочу умирать, — сказал он. — Я просто не хочу умирать.

Никто не ответил. Потому что все думали то же самое. Но никто не говорил. Потому что говорить — значит признавать. А признавать — значит сдаваться.

Валера шёл позади. Он уже не хрипел. Он просто шёл. Его глаза были пустыми. Он смотрел в спину впереди идущего. И ничего не чувствовал. Ничего. Даже страх. Даже боль. Даже смерть.

Он был сломлен. Окончательно. Навсегда.

Поезд ждал. Двери были открыты. Конвойные стояли у вагонов. Они смотрели на строй. Они ждали. Как ждала система. Как ждала смерть.

— Загружайся! — крикнул конвойный. — Быстро! Не задерживаться!

Артём подошёл к вагону. Он поднялся по ступенькам. Он вошёл внутрь. Вагон был битком. Люди сидели на полках, на полу, в проходах. Молодые. Растерянные. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые смотрели в пол. Некоторые смотрели на него. И в их глазах было то же, что и у него. Страх. Пустота. Смерть.

Он нашёл место у окна. Он сел. Дерево было холодным. Как лёд. Как камень. Как всё здесь. Он смотрел в окно. На перрон. На мать. Она стояла и смотрела. Она уже не кричала. Она уже не плакала. Она просто стояла. И смотрела. И в этом взгляде было всё. Всё, что она не сказала. Всё, что она хотела сказать. Всё, что она не успела сказать.

Поезд тронулся. Медленно. Тяжело. Как будто не хотел. Как будто знал, куда везёт. Как будто понимал, что никто не вернётся.

Он смотрел в окно. За окном — поля. Деревни. Люди. Обычные люди. Они не знали, что в поезде едут те, кто уже не вернётся. Они шли на работу. В школу. В магазин. Они жили. Они не знали. Они не понимали. Они были счастливы. Или думали, что счастливы. Или делали вид, что счастливы. Но они не знали. Не знали, что где-то там, за горизонтом, идёт бойня. Что где-то там умирают такие же, как они. Что где-то там смерть уже рядом. С ними. Со всеми. Со всем миром.

Артём смотрел на них. И чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Как что-то умирает. Как что-то уходит навсегда. Он смотрел на них и завидовал. Завидовал их незнанию. Завидовал их жизни. Завидовал их смерти. Которая ещё не пришла. Которая ещё ждала. Которая ещё не знала, что она — смерть.

Поезд шёл. Медленно. Тяжело. Как будто не хотел. Как будто знал, куда везёт. Как будто понимал, что никто не вернётся.

А позади осталась мать. Осталась сестра. Осталась жизнь. Осталось всё, что было. И всё, что могло бы быть.

Но этого не будет. Никогда.

Конец четвёртой главы.

Глава 4

Ростовская область. Войсковая часть. 2024 год. Ноябрь.

Поезд остановился ночью. Никто не спал. Никто не мог. Люди сидели в темноте и ждали. Чего? Никто не знал. Может быть, смерти. Может быть, жизни. Может быть, ничего.

Двери открылись. В вагон ворвался холодный воздух. И вместе с ним — крик.

— Выходить! Быстро! Строиться! Бегом!

Артём встал. Ноги были ватными. Он не чувствовал их. Он вышел из вагона. Перрон был пустым. Никаких матерей. Никаких слёз. Никаких истерик. Только бетон. Только серое небо. Только конвойные с автоматами.

Их построили. Пересчитали. Повели. Куда? Никто не знал. Но все понимали: туда, откуда не возвращаются.

Войсковая часть была огромной. Бетонные заборы. Колючая проволока. Вышки с часовыми. Прожекторы. Собаки. Всё, как в лагере. Только без табличек. Только без названия. Только без надежды.

Их вели через ворота. Мимо плаца. Мимо казарм. Мимо столовой. Мимо всего, что было построено для того, чтобы убивать. Убивать тело. Убивать душу. Убивать человека.

Артём смотрел по сторонам. Он видел лица. Сержантов. Офицеров. Контрактников. Они стояли и смотрели на них. Как на скот. Как на мясо. Как на ничто.

Казарма была серой. Бетонной. С низким потолком. С кроватями в два яруса. С окнами, забранными решётками. С запахом пота. С запахом страха. С запахом смерти.

Их завели внутрь. Построили. Пересчитали.

— Смирно! — крикнул сержант.

Все встали. Все смотрели перед собой. Все ждали.

Сержант прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В душу. В страх.

— Вы — никто, — сказал он. — Вы — говно. Вы — мясо. Вы — не солдаты. Вы — не люди. Вы — расходный материал. Вы поняли?

Молчание.

— Я сказал, вы поняли?!

— Так точно, — ответили несколько голосов.

— Не слышу!

— Так точно!

— Громче!

— ТАК ТОЧНО!

Сержант улыбнулся. Он наслаждался. Он наслаждался их страхом. Он наслаждался их болью. Он наслаждался их унижением.

Сержанта звали Кувалда. Настоящее имя — Николай Петрович Смирнов. Но его никто не называл по имени. Только Кувалда. Потому что он был как кувалда — тяжёлый, тупой и безжалостный.

Он служил в армии двадцать лет. Он воевал в Чечне. В Сирии. В Донбассе. Он убивал. Он видел смерть. Он привык к ней.

Для него люди были не людьми. Они были мясом. Расходным материалом. Пушечным мясом.

— Вы — никто, — говорил он. — Вы — говно. Вы — мясо. Если вы умрёте — никто не заметит. Если вы выживете — никто не вспомнит. Вы здесь только для того, чтобы умереть за Родину.

Он улыбался, когда говорил это.

Первый день был адом.

Их подняли в пять утра. Криком. Матом. Ударами. Их выгнали на плац. Раздели до трусов. Заставили бежать. Пять километров. Десять. Пятнадцать. Пока кто-то не упал. Пока кто-то не потерял сознание. Пока кто-то не умер.

— Вставай! — кричал Кувалда. — Вставай, сука! Ты не умрёшь! Ты не имеешь права умереть! Ты — мясо! Мясо не умирает! Мясо перерабатывают!

Он бил их. Ногами. Руками. Палкой. Он бил их по лицу. По почкам. По голове. Он бил их, пока они не вставали. Пока они не продолжали бежать. Пока они не падали снова.

Потом была столовая.

Их поставили в очередь. Дали миски. Дали ложки. Дали еду. Еда была серой. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть.

— Ешьте! — крикнул Кувалда. — Быстро! Три минуты! Кто не успеет — останется голодным!

Они ели. Быстро. Давясь. Задыхаясь. Плача. Они ели, потому что знали: если не поешь — умрёшь. А если умрёшь — никто не вспомнит.

Потом была казарма.

Их построили. Пересчитали. Раздели. Раздали форму. Форма была старой. Грязной. Чужой. На ней была кровь. Чья-то кровь. Может быть, того, кто носил её до них. Может быть, того, кто умер. Может быть, того, кто никогда не вернётся.

— Надевайте! — крикнул Кувалда. — Быстро!

Они надели. Форма была холодной. Как лёд. Как камень. Как всё здесь.

Старослужащие — те, кто уже отслужил полгода, — пришли в казарму. Они были как звери. Как волки. Как смерть. Они смотрели на новобранцев. И улыбались. Улыбались так, как улыбается палач, когда видит свою жертву.

— Ну что, духи? — сказал один из них. — Приехали?

Он был высоким. Худым. С татуировками на руках. С глазами, которые видели слишком много.

— Как зовут? — спросил он Артёма.

— Артём.

— Артём? — он усмехнулся. — Теперь ты — Дух. Понял? Ты — никто. Ты — говно. Ты — мясо. Ты будешь делать то, что я скажу. Или я тебя убью. Понял?

Артём молчал.

Старослужащий ударил его. По лицу. Сильно. Кровь потекла из носа.

— Я спросил: понял?

— Понял, — прошептал Артём.

— Громче.

— Понял!

— Молодец.

Ночью начался ад.

Их подняли. Построили. Заставили стоять на плацу. Голыми. На морозе. Час. Два. Три. Пока кто-то не упал. Пока кто-то не потерял сознание. Пока кто-то не умер.

— Стоять! — кричал Кувалда. — Стоять, суки! Вы — мясо! Мясо не чувствует холода! Мясо не чувствует боли! Мясо не умирает!

Он ходил между ними. Смотрел. Улыбался. Наслаждался.

Потом были избиения.

Старослужащие били новобранцев. Просто так. Для удовольствия. Для порядка. Для того, чтобы показать, кто здесь главный.

Артёма били три раза. По лицу. По почкам. По голове. Он падал. Его поднимали. Били снова. Он падал. Его поднимали. Били снова. Пока он не перестал вставать. Пока он не перестал чувствовать. Пока он не перестал быть человеком.

Потом были унижения.

Их заставляли есть с пола. Пить из унитаза. Стоять на коленях. Целовать сапоги. Кричать «Я — мясо! Я — говно! Я — никто!».

Артём делал всё. Он не сопротивлялся. Он не мог. Потому что знал: если сопротивляться — убьют. А если убьют — никто не вспомнит.

К третьему дню он перестал чувствовать.

К четвёртому — перестал думать.

К пятому — перестал быть собой.

Он стал просто телом. Просто функцией. Просто мясом. Он делал то, что ему говорили. Он не сопротивлялся. Он не плакал. Он не думал. Он просто был.

Кувалда смотрел на него и улыбался.

— Молодец, — говорил он. — Теперь ты — солдат. Теперь ты — мясо. Теперь ты — наш.

Артём смотрел в пол. Он не чувствовал ничего. Ничего.

Однажды ночью он услышал, как кто-то плачет.

Это был Дима. Из Курска. Он сидел на кровати и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их.

Артём подошёл к нему. Он сел рядом. Он не сказал ничего. Потому что слова здесь ничего не значили.

Дима посмотрел на него. В его глазах была пустота. Не та, что у мертвецов. А та, что у тех, кто ещё жив, но уже не здесь.

— Я не хочу, — сказал он. — Я не хочу.

Артём молчал.

— Я не могу, — сказал Дима. — Я не могу больше.

Артём молчал.

— Я умру, — сказал Дима. — Я умру здесь.

Артём молчал.

Он не знал, что сказать. Потому что утешения не было. Потому что надежды не было. Потому что ничего не было.

Он просто сидел рядом. И молчал.

А через день Дима вскрыл вены в туалете. Ночью. Когда все спали.

Его нашли утром. Кровь на полу. Лицо белое. Глаза открытые. Он смотрел в потолок. Как будто искал что-то. Как будто ждал. Как будто молился.

Кувалда посмотрел на тело и сказал:

— Слабак.

Никто не сказал ни слова. Никто не заплакал. Никто не спросил, почему.

Все просто стояли и смотрели.

Артём смотрел на тело Димы. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Он просто стоял. И смотрел. И ждал своей очереди.

Глава 5

Ночь прошла как один долгий кошмар. Никто не спал. Никто не мог. Люди лежали на кроватях и смотрели в потолок. Некоторые плакали. Некоторые молчали. Некоторые молились. Некоторые просто ждали.

Артём лежал и слушал. Он слышал дыхание. Слышал шёпот. Слышал, как кто-то скрипит зубами. Слышал, как кто-то тихо воет в подушку. Он не мог заснуть. Он не мог думать. Он не мог ничего. Он просто лежал. И ждал.

Ждал утра. Ждал смерти. Ждал чего угодно. Только не этого.

Утро пришло с холодом. Мороз ударил ночью. Такой, что стёкла покрылись изнутри инеем. Такой, что вода в баке замёрзла. Такой, что дыхание превращалось в пар и висело в воздухе, как дым.

Их подняли в пять. Как всегда. Криком. Матом. Ударами. Они встали. Они не чувствовали своих тел. Они не чувствовали ничего. Только холод. Только страх. Только смерть.

— Выходить! — крикнул Кувалда. — Строиться на плацу! Бегом!

Они вышли. На улице было минус десять. Может, минус пятнадцать. Может, больше. Они не знали. Они не думали. Они просто шли.

Плац был пустым. Большим. Бетонным. Холодным. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть.

Их построили. В шеренгу. Длинную. Ровную. Как на параде. Как на казни. Как на смерть.

Кувалда прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В страх. В душу. Он улыбался. Улыбался так, как улыбается палач, когда видит свою жертву.

— Раздеваться! — крикнул он. — До трусов! Быстро!

Они замерли.

— Я сказал, раздеваться! Быстро! Или я помогу!

Они начали раздеваться. Медленно. Руки дрожали. Пальцы не слушались. Холод проникал под одежду. Холод проникал в кожу. Холод проникал в кости.

Они разделись. До трусов. До зелёных армейских тапок. До ничего.

Их тела были белыми. Как снег. Как мел. Как смерть. Их тела покрылись мурашками. Их тела начали синеть. Их тела начали умирать.

Кувалда пошёл к стене. Там стоял кран. И шланг. Длинный. Зелёный. Как змея. Как смерть.

Он взял шланг. Он открыл кран. Из шланга потекла вода. Холодная. Ледяная. Как смерть.

— Стоять смирно! — крикнул он. — Не двигаться!

Он поднял шланг. Он направил его на строй. Он начал поливать их.

Вода ударила в первую шеренгу. Люди закричали. Они попытались убежать. Но не могли. Строй был плотным. Строй был смертельным. Строй был приговором.

Вода текла по их телам. По лицам. По спинам. По ногам. Она стекала на бетон. Она замерзала. Она превращалась в лёд.

Артём почувствовал, как вода коснулась его груди. Она была ледяной. Как нож. Как смерть. Он закричал. Он не хотел. Крик вырвался сам. Он не мог его остановить.

Он попытался закрыться руками. Он попытался отвернуться. Но вода была везде. Она была в глазах. В носу. В горле. Он задыхался. Он захлёбывался. Он умирал.

Кувалда поливал их. Медленно. С наслаждением. Он водил шлангом из стороны в сторону. Как садовник. Как палач. Как смерть.

— Что, холодно? — кричал он. — Холодно, суки? Ничего! Там будет холоднее! Там будет так холодно, что вы будете мечтать об этом душе!

Он засмеялся. Он смеялся так, как смеётся смерть. Как смеётся ад.

Он бросил шланг. Он подошёл к строю. Он посмотрел на них. На их тела. На их лица. На их страх.

— Стоять! — крикнул он. — Стоять смирно! Не двигаться! Я буду говорить, а вы будете слушать!

Они стояли. Они тряслись. Они не могли остановиться. Их тела были ледяными. Их тела были мёртвыми. Их тела были ничем.

— Вы думаете, что вы — солдаты? — начал Кувалда. — Вы думаете, что вы — герои? Вы думаете, что вас ждёт слава?

Он замолчал. Он посмотрел на них. Он улыбнулся.

— Вы — мясо. Вы — расходный материал. Вы — никто. И я вам сейчас расскажу, что вас ждёт.

Он подошёл ближе. Он смотрел на них. В глаза. В страх. В душу.

— Вас отправят в штурма. Вы будете бежать по полю. Голыми. Без ничего. И вас будут убивать. Дроны. Пули. Мины. Артиллерия. Вас будут рвать на части. Вас будут сжигать. Вас будут убивать так, как вы даже не можете себе представить.

Он сделал паузу. Он дал им почувствовать. Он дал им понять.

— Вы знаете, что такое дрон? Это маленькая летающая штука. Она видит вас. Она следит за вами. Она сбрасывает на вас гранату. И от вас остаётся только фарш. Только мясо. Только кровь. И ваши кишки на земле.

Он улыбнулся.

— Вы знаете, что такое пуля? Это маленькая штучка. Она входит в ваше тело. Она проходит через кости. Она разрывает органы. Она убивает вас. Мгновенно. Или медленно. Это как повезёт.

Он посмотрел на них.

— Но чаще всего — медленно. Вы будете лежать на земле. И вы будете кричать. И вы будете звать маму. И вы будете умирать. Долго. Мучительно. В одиночестве.

— А знаете, что самое смешное? — продолжил он. — Вы умрёте. А ваши матери не получат ни копейки. Ни миллиона. Ни ста тысяч. Ничего.

Он засмеялся.

— Вы думаете, что вашей матери дадут миллион? За вас? За мясо? За ничто? Нет. Ничего.

Он подошёл к Артёму. Он посмотрел ему в глаза.

— Твоя мать. Она получит цинковый гроб. Закрытый. Потому что от тебя останется только фарш. Она даже не сможет тебя похоронить. Она даже не сможет тебя увидеть. Она даже не сможет попрощаться.

Артём смотрел на него. Он не плакал. Он не мог. Что-то внутри него умерло. Что-то, что было живым. Что-то, что чувствовало. Что-то, что было человеком.

— И знаешь, что самое смешное? — сказал Кувалда. — Твой контракт. Я уже подписал его. За тебя. Ты даже не знаешь. Ты даже не видел. Но ты уже подписал. И все деньги, которые должны были пойти твоей матери, — они пойдут мне. Всё. До копейки.

Он улыбнулся.

— Я куплю себе машину. Может, две. Я поеду в отпуск. На море. Я буду жить. А ты — сдохнешь. Где-то в поле. Где-то в грязи. Где-то в нигде. И никто не вспомнит. Никто.

Он отошёл. Он посмотрел на строй. На их тела. На их лица. На их страх.

— Стоять! — крикнул он. — Стоять смирно! Не двигаться! Вы будете стоять здесь, пока я не скажу! Час! Два! Три! Пока кто-то не упадёт! Пока кто-то не умрёт! Пока кто-то не поймёт, что он — никто!

Он засмеялся. Он смеялся так, как смеётся смерть. Как смеётся ад.

Артём стоял. Он смотрел перед собой. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Он просто стоял. И ждал. Ждал, когда это закончится. Ждал, когда он умрёт. Ждал, когда всё это станет сном. Просто сном. Просто кошмаром. Просто чем-то, что не было.

Но это было. Это было реальностью. Это было смертью.

Глава 6

Их погрузили в грузовики ночью. Старые «Уралы» с брезентовыми тентами. Холодные. Грязные. Пахнущие соляркой и чужой смертью. Никто не сказал, куда их везут. Никто не спросил. Все и так понимали: туда, где учат убивать.

Артём сидел на скамейке. Его тело всё ещё не согрелось после шланга. Кожа была синей. Пальцы не слушались. Он смотрел в пол грузовика и не чувствовал ничего. Ни холода. Ни страха. Ни жизни.

Рядом сидели другие. Молодые. Бледные. Сломанные. Они не разговаривали. Они просто сидели и тряслись. От холода. От страха. От того, что было впереди.

Дорога была длинной. Через поля. Через деревни. Через всё, что они больше никогда не увидят. Грузовики тряслись на ухабах. Люди бились друг о друга. Как скот. Как мясо. Как ничто.

Кто-то начал плакать. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам и замерзали на морозе. Никто не сказал ни слова. Никто не утешил. Потому что утешения не было. Потому что надежды не было. Потому что ничего не было.

Полигон был огромным. Гектары выжженной земли. Разбитые танки. Сгоревшие БМП. Макеты домов. Макеты окопов. Макеты смерти. Всё, что нужно, чтобы научить человека убивать. И всё, что нужно, чтобы научить человека умирать.

Их выгрузили. Построили. Пересчитали. Кувалда стоял перед ними. Он смотрел на них. И улыбался. Улыбался так, как улыбается смерть.

— Добро пожаловать в ад, — сказал он. — Здесь вы проведёте месяц. Месяц, чтобы научиться тому, что вам понадобится там. Там, куда вы отправитесь. Там, где вы умрёте.

Он прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В страх. В душу.

— Штурм, — сказал он. — Вы будете штурмовать Авдеевку. Вы знаете, что это такое? Это мясорубка. Это конвейер смерти. Это место, где люди умирают тысячами. И вы будете там. Вы будете бежать по полю. Вы будете падать в грязь. Вы будете умирать. И никто не придёт вам на помощь.

Он остановился. Он посмотрел на них.

— Но перед этим — месяц. Месяц, чтобы подготовиться. Месяц, чтобы понять, что вы — никто. Месяц, чтобы привыкнуть к тому, что вы — мясо.

Первый день на полигоне начался с бега. Десять километров. С полной выкладкой. С автоматом. С бронежилетом. С каской. С грузом, который был тяжелее их самих.

Артём бежал. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто бежал. Потому что знал: если остановишься — ударят. Если упадёшь — ударят. Если умрёшь — никто не вспомнит.

Кто-то упал. Молодой парень. Лет восемнадцати. Может, меньше. Он лежал в грязи. Он не мог встать. Он хрипел. Он плакал. Он молился.

Кувалда подошёл к нему. Он посмотрел на него. Он улыбнулся.

— Вставай.

Парень не встал.

Кувалда ударил его ногой. По рёбрам. По лицу. По голове.

— Вставай, сука.

Парень попытался встать. Он упал снова. Кувалда ударил его снова. И снова. И снова. Пока парень не перестал двигаться. Пока он не перестал дышать. Пока он не умер.

Кувалда посмотрел на тело. Он сплюнул.

— Слабак.

Он пошёл дальше. Никто не сказал ни слова. Никто не заплакал. Никто не остановился. Все просто бежали. Дальше. В никуда.

Потом была стрельба.

Их поставили в шеренгу. Дали автоматы. Дали патроны. Дали цель. Макеты людей. Макеты врагов. Макеты смерти.

— Стреляйте! — крикнул Кувалда. — Убивайте! Убивайте, суки! Вы должны убивать!

Артём поднял автомат. Он был тяжёлым. Холодным. Чужим. Он нажал на курок. Очередь ушла в цель. Мимо. Он нажал снова. Снова мимо. Он нажал снова. Попал.

— Молодец, — сказал Кувалда. — Теперь ты — убийца. Теперь ты — мясник. Теперь ты — наш.

Артём опустил автомат. Он не чувствовал ничего. Ничего.

Потом были окопы.

Их заставили копать. Глубокие. Длинные. Холодные. Земля была мёрзлой. Лопаты не входили. Руки кровили. Спины ломались. Но они копали. Потому что знали: если не выкопаешь — умрёшь. Если умрёшь — никто не вспомнит.

Артём копал. Он не чувствовал рук. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто копал. Как робот. Как машина. Как мясо.

Потом были штурмы.

Их учили штурмовать. Бежать. Падать. Стрелять. Ползти. Умирать. Их учили всему, что нужно, чтобы убивать. И всему, что нужно, чтобы умереть.

— Штурм! — кричал Кувалда. — Бегом! Вперёд! Не останавливаться! Не оглядываться! Вперёд, суки! Вперёд!

Они бежали. По грязи. По снегу. По льду. Они падали. Они вставали. Они бежали снова. Они стреляли. Они кричали. Они умирали. И снова вставали. И снова бежали. И снова умирали.

Артём бежал. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто.

Каждую ночь кто-то умирал. Кто-то вскрывал вены. Кто-то вешался. Кто-то просто не просыпался. Никто не считал. Никто не плакал. Никто не спрашивал, почему. Все просто ждали своей очереди.

Артём лежал на кровати и смотрел в потолок. Он не спал. Он не мог. Он слушал. Он слышал дыхание. Он слышал шёпот. Он слышал, как кто-то плачет. Он слышал, как кто-то молится. Он слышал, как кто-то умирает.

Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Через месяц их построили. Пересчитали. Из тех, кто приехал, осталось меньше половины. Остальные умерли. Или сломались. Или просто исчезли.

Кувалда стоял перед ними. Он смотрел на них. И улыбался. Улыбался так, как улыбается смерть.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы выжили. Теперь вы готовы. Теперь вы — мясо. Настоящее мясо. То, которое отправят туда. Туда, где вы умрёте.

Он сделал паузу.

— Авдеевка. Штурм. Вы будете там через неделю. Вы будете бежать по полю. Вы будете падать в грязь. Вы будете умирать. И никто не придёт вам на помощь.

Он улыбнулся.

— Но это не важно. Потому что вы — никто. Вы — мясо. Вы — расходный материал.

Артём стоял в строю. Он смотрел перед собой. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Он просто стоял. И ждал. Ждал отправки. Ждал штурма. Ждал смерти.

Он знал: это конец. Настоящий конец. Для него. Для всех. Для всего.

Но он не чувствовал ничего. Потому что был мясом. Потому что был ничем. Потому что был расходным материалом.

Глава 7

Их подняли ночью. В три часа. Криком. Матом. Ударами. Как всегда. Как везде. Как в аду.

— Подъём! — орал Кувалда. — Строиться! Быстро! Бегом! Бегом, суки!

Артём открыл глаза. Он не спал. Он не мог. Он лежал и смотрел в потолок. И ждал. Он знал, что это будет сегодня. Он чувствовал. Как чувствует скот, когда его ведут на бойню. Как чувствует мясо, когда его кладут на стол. Как чувствует смерть, когда она уже рядом.

Он встал. Тело не слушалось. Оно было чужим. Оно было мёртвым. Оно было ничем. Он оделся. Форма. Бронежилет. Каска. Автомат. Всё, что нужно, чтобы умереть. Всё, что нужно, чтобы стать трупом.

Их построили на плацу. Последний раз. Последний раз в этом месте. Последний раз вместе. Последний раз живыми.

Кувалда стоял перед ними. Он смотрел на них. И улыбался. Улыбался так, как улыбается смерть. Как улыбается палач.

— Ну что, мясо? — сказал он. — Пришло время. Пришло ваше время. Сегодня вы отправитесь туда. Туда, откуда не возвращаются. Туда, где вы умрёте.

Он прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В страх. В душу. Он наслаждался. Он наслаждался их страхом. Он наслаждался их болью. Он наслаждался их смертью.

— Авдеевка, — сказал он. — Вы знаете, что это такое? Это мясорубка. Это конвейер смерти. Это место, где люди умирают тысячами. И вы будете там. Вы будете бежать по полю. Вы будете падать в грязь. Вы будете умирать. И никто не придёт вам на помощь.

Он остановился. Он посмотрел на них.

— Но это не важно. Потому что вы — никто. Вы — мясо. Вы — расходный материал. И я хочу, чтобы вы запомнили это. Запомнили навсегда. Потому что это — последнее, что вы услышите. Последнее, что вы запомните. Последнее, что у вас будет.

Он улыбнулся.

— А теперь — по машинам.

Их погрузили в грузовики. Старые «Уралы». С брезентовыми тентами. С холодными скамейками. С запахом солярки. С запахом смерти.

Артём сидел у борта. Он смотрел в щель между тентом и кузовом. За окном — ночь. Тёмная. Холодная. Мёртвая. Как всё здесь. Как всё впереди. Как всё, что было.

Рядом сидели другие. Молодые. Бледные. Сломанные. Они не разговаривали. Они просто сидели. И тряслись. От холода. От страха. От того, что было впереди.

Артём смотрел в щель. Он видел дома. Видел людей. Видел жизнь. Обычную жизнь. Обычных людей. Они не знали. Они не понимали. Они спали в своих кроватях. Они видели сны. Они не знали, что где-то рядом едут те, кто уже не вернётся.

Он смотрел на них. И завидовал. Завидовал их незнанию. Завидовал их жизни. Завидовал их смерти. Которая ещё не пришла. Которая ещё ждала. Которая ещё не знала, что она — смерть.

Они ехали сутки. Может, больше. Никто не считал. Никто не знал. Время остановилось. Как всё здесь. Как всё впереди. Как всё, что было.

Иногда грузовики останавливались. Кто-то выходил. Кто-то курил. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел в никуда. Потом снова ехали. Дальше. На восток. На смерть. На всё, что ждало впереди.

Артём не спал. Он не мог. Он просто сидел. И смотрел. И ждал. Ждал, когда это закончится. Ждал, когда он умрёт. Ждал, когда всё это станет сном. Просто сном. Просто кошмаром. Просто чем-то, что не было.

Но это было. Это было реальностью. Это было смертью.

На вторые сутки они пересекли границу. Никто не заметил. Никаких знаков. Никаких табличек. Просто дорога. Просто поля. Просто смерть. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжёлым. Густым. Пахнущим гарью. Пахнущим кровью. Пахнущим смертью.

Артём почувствовал это. Он не знал, что это. Но он чувствовал. Как чувствует скот, когда его ведут на бойню. Как чувствует мясо, когда его кладут на стол. Как чувствует смерть, когда она уже рядом.

Он посмотрел в щель. За окном — поля. Выжженные. Чёрные. Мёртвые. Дома. Разрушенные. Сгоревшие. Пустые. Дороги. Разбитые. В воронках. В крови.

Он смотрел на это. И понимал: это — война. Настоящая война. Не та, что в фильмах. Не та, что в книгах. А настоящая. Грязная. Страшная. Смертельная.

Они остановились в лесу. Грузовики встали. Все вышли. Построились. Кувалда стоял перед ними. Он смотрел на них. И улыбался. Улыбался так, как улыбается смерть.

— Приехали, — сказал он. — Это — передовая. Дальше — пешком. До Авдеевки — десять километров. Вы пойдёте ночью. Вы пойдёте тихо. Вы пойдёте туда, откуда не возвращаются.

Он прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В страх. В душу.

— Штурм начнётся в пять утра, — сказал он. — Вы будете бежать по полю. Вы будете падать в грязь. Вы будете умирать. И никто не придёт вам на помощь.

Он остановился. Он посмотрел на них.

— Но это не важно. Потому что вы — никто. Вы — мясо. Вы — расходный материал.

Он улыбнулся.

— А теперь — вперёд. И не оглядывайтесь. Потому что сзади — заградотряд. И если вы побежите назад — они вас убьют. Если вы побежите вперёд — вас убьют. Если вы останетесь на месте — вас убьют. Выбор у вас есть. Но он не имеет значения. Потому что вы — мясо. А мясо не выбирает.

Они пошли. Ночью. По лесу. Тихо. Как тени. Как призраки. Как смерть. Артём шёл. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто.

Впереди была Авдеевка. Впереди была смерть. Впереди было всё, что ждало. И он шёл туда. Потому что не мог не идти. Потому что был мясом. Потому что был ничем. Потому что был расходным материалом.

Глава 8

Лес был мёртвым. Деревья стояли чёрные, обугленные, без веток. Как скелеты. Как смерть. Как всё здесь. Они шли через этот лес. Молча. Тихо. Как тени. Как призраки. Как мясо.

Ночь была холодной. Мороз стоял такой, что дыхание превращалось в пар и висело в воздухе, как дым. Снег скрипел под ногами. Каждый шаг был как выстрел. Каждый звук был как приговор. Каждое движение было как смерть.

Артём шёл. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто. Впереди была темнота. Позади была темнота. Везде была темнота. Только редкие вспышки — далёкие, как звёзды, — освещали горизонт. Это была война. Настоящая война. Та, что убивает.

Они вышли на поле. Оно было большим. Открытым. Мёртвым. Снег на нём был не белым. Он был серым. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть. И под этим снегом что-то было. Что-то твёрдое. Что-то, что не было землёй. Что-то, что было смертью.

Они остановились на опушке. Впереди было поле. Большое. Открытое. Мёртвое. За полем — город. Авдеевка. Разрушенный. Сгоревший. Серый. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть.

— Ну что, мясо? — сказал он. — Вот она. Авдеевка. Вот она — смерть. Вот она — ваша судьба.

Он показал рукой на поле. На город. На всё, что ждало впереди.

— Через два часа — штурм, — сказал он. — Вы пойдёте по этому полю. Вы будете бежать. Вы будете падать. Вы будете умирать. И никто не придёт вам на помощь.

Он прошёл вдоль строя. Медленно. Он смотрел на каждого. В глаза. В страх. В душу.

— Там — дроны, — сказал он. — Они видят вас. Они следят за вами. Они сбрасывают на вас гранаты. И от вас остаётся только фарш. Только мясо. Только кровь.

Он сделал паузу. Он дал им почувствовать. Он дал им понять.

— Там — артиллерия, — продолжил он. — Она бьёт по площадям. Она не разбирает, кто ты. Она просто убивает. Вас разорвёт на части. Ваши кишки будут висеть на деревьях. Ваши руки будут лежать отдельно от тела. Ваша голова будет смотреть в небо, но не видеть ничего.

Он улыбнулся.

— Там — мины, — сказал он. — Они ждут вас. Они ждут ваши ноги. Они отрывают их. И вы остаётесь лежать на земле. И вы кричите. И вы зовёте маму. И вы умираете. Долго. Мучительно. В одиночестве.

Он остановился. Он посмотрел на них.

Он улыбнулся.

— А теперь — вперёд.

Артём наступил. Под ногой что-то хрустнуло. Не снег. Не лёд. Кость. Он посмотрел вниз. Из-под снега торчала рука. Замёрзшая. Синяя. Скрюченная. Она тянулась вверх. Как будто просила помощи. Как будто молилась. Как будто умирала.

Он не остановился. Он не мог. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто. Он наступал на руку. На пальцы. На кости. Они хрустели под сапогами. Как ветки. Как смерть. Как всё здесь.

Вокруг были другие. Много других. Руки. Ноги. Головы. Они торчали из-под снега. Как грибы. Как смерть. Как всё здесь. Они были везде. Они были всем. Они были смертью.

Поле было не полем. Оно было кладбищем. Оно было бойней. Оно было адом. Под снегом лежали тела. Много тел. Сотни. Тысячи. Они лежали слоями. Как пирог. Как смерть. Как всё здесь. Одни умерли вчера. Другие — неделю назад. Третьи — месяц. Четвёртые — год. Но все они были здесь. Все они были вместе. Все они были смертью.

Снег не скрывал их. Он только присыпал. Он только прятал. Но они всё равно были видны. Руки. Ноги. Головы. Кишки. Они были везде. Они были всем. Они были смертью.

Артём шёл. Он наступал на них. Он не мог не наступать. Поле было покрыто ими. Как ковром. Как смертью. Как всем здесь. Он чувствовал, как под ногами что-то мягкое. Что-то мокрое. Что-то живое. Но это не было живым. Это было мёртвым. Это было гниющим. Это было смертью.

Запах пришёл внезапно. Он ударил в нос. Он ударил в мозг. Он ударил в душу. Запах гнили. Запах разложения. Запах смерти. Он был сладким. Приторным. Тошнотворным. Он заползал в горло. Он заползал в лёгкие. Он заползал в кровь. Он был везде. Он был всем. Он был смертью.

Артём согнулся. Его стошнило. Желчью. Водой. Ничем. Он ничего не ел. Он ничего не мог есть. Он просто согнулся. И выбросил из себя всё, что было. Потом выпрямился. И пошёл дальше. Как все. Как мясо. Как ничто.

Вокруг летали мухи. Зимой. На морозе. Но они были здесь. Они были везде. Они были всем. Они были смертью. Они садились на лица. На руки. На кишки. Они ползали. Они жужжали. Они жили. Они питались. Они были смертью.

Артём смотрел на них. Он видел, как они ползают по замёрзшим лицам. Он не мог поверить своим глазам что мухи могут летать зимой, он пришел в ступор. Мухи ползали по открытым глазам. По синим губам. По ранам. По кишкам. Они были везде. Они были всем. Они были смертью.

Он не отмахивался. Он не мог. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто.

Под снегом что-то блестело. Артём посмотрел. Это был гной. Из разорванного тела. Из живота. Из кишок. Он вытекал. Он замерзал. Он блестел. Как лёд. Как смерть. Как всё здесь. Он был жёлтым. Зелёным. Белым. Он был везде. Он был всем. Он был смертью.

Артём наступил на него. Сапог скользнул. Он упал. На колени. В грязь. В кровь. В гной. В смерть. Он попытался встать. Руки скользили. По кишкам. По костям. По лицам. По смерти. Он встал. Он пошёл дальше. Как все. Как мясо. Как ничто.

Он видел кишки. Они лежали на снегу. Как змеи. Как верёвки. Как смерть. Как всё здесь. Они были длинными. Серыми. Синими. Зелёными. Они тянулись от тел. От разорванных животов. От пустых глазниц. Они были везде. Они были всем. Они были смертью.

Он наступал на них. Они лопались под сапогами. Как гнилые фрукты. Как смерть. Как всё здесь. Из них вытекало что-то. Что-то жёлтое. Что-то зелёное. Что-то белое. Что-то, что было жизнью. Которая стала смертью.

Впереди был город. Авдеевка. Разрушенный. Сгоревший. Серый. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть. Но до него нужно было дойти. Через поле. Через кладбище. Через бойню. Через ад.

Артём шёл. Он наступал на трупы. На руки. На ноги. На головы. На кишки. На гной. На мух. На смерть. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже страха. Даже боли. Даже жизни. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто.

Первый дрон появился в небе. Маленький. Чёрный. Как муха. Как смерть. Как всё здесь. Он летел над полем. Он искал. Он смотрел. Он видел.

Артём услышал его. Жужжание. Тихое. Как муха. Как смерть. Он поднял голову. Он увидел его. Он понял: это — конец.

Дрон сбросил гранату. Она упала в середину строя. Взрыв. Крики. Кровь. Кто-то упал. Кто-то закричал. Кто-то умер. Артём не смотрел. Он просто шёл. Он не мог остановиться. Он не мог помочь. Он не мог ничего.

Второй дрон. Третий. Четвёртый. Они появились в небе. Как стая. Как мухи. Как смерть. Как всё здесь. Они сбрасывали гранаты. Они убивали. Они не разбирали. Они просто убивали.

Артём бежал. Он не помнил, как начал бежать. Он просто бежал. По полю. По трупам. По кишкам. По гною. По смерти. Вокруг падали люди. Вокруг кричали люди. Вокруг умирали люди. Он не смотрел. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто.

Он видел, как рядом с ним упал парень. Молодой. Лет восемнадцати. Может, меньше. Он лежал на снегу. Его нога была оторвана. Кровь текла из раны. Он кричал. Он звал маму. Он молился. Он умирал.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Артиллерия началась внезапно. Сначала — свист. Тонкий. Как игла. Как смерть. Потом — взрыв. Огромный. Как солнце. Как ад. Как всё здесь. Земля задрожала. Небо потемнело. Воздух наполнился дымом. Кровью. Смертью.

Артём упал. Он не хотел. Он не мог. Он просто упал. В грязь. В кровь. В кишки. В смерть. Он лежал и смотрел в небо. Он видел, как снаряды летят над ним. Он видел, как они падают. Он видел, как они убивают. Он видел всё. И ничего не мог сделать.

Вокруг были тела. Много тел. Руки. Ноги. Головы. Кишки. Кровь. Гной. Мухи. Всё смешалось. Всё стало одним. Одной смертью. Одним адом.

Артём встал. Он не знал, как. Он не знал, зачем. Он просто встал. И побежал. Дальше. Вперёд. В город. В Авдеевку. В смерть.

Он бежал по улицам. Разрушенным. Сгоревшим. Мёртвым. Дома были как скелеты. Как смерть. Как всё здесь. В окнах — темнота. В дверях — пустота. В воздухе — гарь. В воздухе — кровь. В воздухе — смерть.

Он видел тела. Много тел. Гражданских. Военных. Детей. Женщин. Стариков. Они лежали на улицах. Они лежали в домах. Они лежали везде. Они были везде. Они были смертью.

Он услышал выстрелы. Близко. Очень близко. Он упал. Он пополз. Он спрятался за стену. Он смотрел. Он видел. Впереди были враги. Они стреляли. Они убивали. Они были смертью.

Он поднял автомат. Он нажал на курок. Очередь ушла в стену. Мимо. Он нажал снова. Снова мимо. Он нажал снова. Попал. Враг упал. Мёртвый.

Артём смотрел на него. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже страха. Даже боли. Даже смерти. Он просто смотрел. И ждал. Ждал, когда это закончится. Ждал, когда он умрёт. Ждал, когда всё это станет сном. Просто сном. Просто кошмаром. Просто чем-то, что не было.

Он бежал дальше. По улицам. По руинам. По смерти. Он не знал, куда бежит. Он не знал, зачем. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто.

Он видел, как рядом с ним упал Серёга. Из Белгорода. Тот, кто плакал в военкомате. Тот, кто говорил: «Я не хочу умирать». Он лежал на земле. Его живот был разорван. Кишки вывалились наружу. Мухи уже сидели на них. Гной уже тёк из ран. Он смотрел на Артёма. Он пытался что-то сказать. Но не мог. Он просто смотрел. И умирал.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Он видел, как рядом с ним упал Дима. Из Курска. Тот, кто вскрыл вены в казарме. Тот, кто не хотел жить. Он лежал на земле. Его голова была разбита. Мозги вылетели на снег. Мухи уже сидели на них. Гной уже тёк из раны. Он смотрел в небо. Но не видел ничего. Он был мёртв.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Он видел, как рядом с ним упал Валера. Из Губкина. Тот, у кого была паническая атака в поезде. Тот, кто не мог дышать. Он лежал на земле. Его ноги были оторваны. Кровь текла из ран. Мухи уже сидели на них. Гной уже тёк из культей. Он кричал. Он звал маму. Он молился. Он умирал.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Он бежал. Он не знал, сколько времени прошло. Час. Два. Три. Вечность. Он бежал. Он падал. Он вставал. Он стрелял. Он убивал. Он выживал. Но он не чувствовал ничего. Ничего. Даже жизни. Даже смерти. Даже себя.

Он был мясом. Он был ничем. Он был расходным материалом.

К вечеру всё стихло. Бой закончился. Артём сидел в подвале разрушенного дома. Вокруг были другие. Молодые. Бледные. Сломанные. Они сидели и смотрели в стену. Они не разговаривали. Они не плакали. Они просто сидели. И ждали.

Артём смотрел на свои руки. Они были в крови. В чужой крови. В своей крови. В крови всех, кто умер. В крови всех, кто ещё умрёт. На них были кишки. На них был гной. На них были мухи. Он смотрел на них. И не чувствовал ничего. Ничего.

Он поднял голову. Он посмотрел на других. Он видел их лица. Молодые. Бледные. Мёртвые. Они были как он. Они были мясом. Они были ничем. Они были расходным материалом.

Он закрыл глаза. Он попытался вспомнить дом. Мать. Сестру. Лавочку во дворе. Пиво. Лето. Жизнь. Но не мог. Всё это было где-то далеко. Так далеко, что казалось сном. Просто сном. Просто кошмаром. Просто чем-то, что не было.

Он открыл глаза. Он посмотрел в стену. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Он просто сидел. И ждал. Ждал следующего дня. Ждал следующего боя. Ждал смерти. Которая уже была рядом. Которая уже ждала. Которая уже знала, что она — смерть.

Глава 9

Пока Артём лежал в подвале разрушенного дома в Авдеевке, вдыхая запах гнили и слушая, как мухи ползают по кишкам его товарищей, Пал Лаич сидел во дворце.

Дворец был огромным. Мраморным. Золотым. Как смерть. Как всё здесь. Как всё, что было. Он сидел в кресле. Кожа. Дорогая. Мягкая. Он пил чай. Из фарфора. Тонкого. Прозрачного. Он смотрел в окно. На Москву. На город. На жизнь. Которая продолжалась.

Он не знал, что где-то там, в Авдеевке, умирают люди. Он не знал, что где-то там, в подвале, сидит Артём. Он не знал, что где-то там, на поле, лежат тела. Он не знал. И не хотел знать.

Ему доложили. Утром. Как всегда. Адъютант. Молодой. В форме. С папкой. С бумагами. С докладом.

— Товарищ Пал Лаич, — сказал он. — Докладываю. Штурм Авдеевки продолжается. Потери — двести человек. Раненые — пятьсот. Без вести пропавшие — сто. Итого — восемьсот.

Пал Лаич кивнул. Он не смотрел на адъютанта. Он смотрел в окно. На Москву. На город. На жизнь. Которая продолжалась.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.

Адъютант вышел. Пал Лаич остался один. Он пил чай. Из фарфора. Тонкого. Прозрачного. Он смотрел в окно. На Москву. На город. На жизнь. Которая продолжалась.

Он не думал о мёртвых. Он не думал о раненых. Он не думал о тех, кто сидел в подвале. Он думал о себе. О своей власти. О своём дворце. О своей жизни. Которая продолжалась.

Потом был обед. Ресторан. В центре Москвы. Закрытый. Для своих. Для элиты. Для тех, кто был как он. Он ел. Икру. Устрицы. Стейки. Он пил. Вино. Французское. Дорогое. Он смеялся. С другими. Такими же. Как он. Он говорил о войне. Как о чём-то далёком. Как о чём-то чужом. Как о чём-то, что не касается его.

— Мы победим, — сказал он. — Мы обязательно победим.

Все кивнули. Все улыбнулись. Все подняли бокалы. За победу. За него. За Пал Лаича. За смерть.

Потом был бассейн. Огромный. Мраморный. Тёплый. Он плавал. Он нырял. Он смеялся. Он играл. Как ребёнок. Как смерть. Как всё здесь. Он не думал о тех, кто умирал. Он не думал о тех, кто страдал. Он не думал о тех, кто ждал. Он просто плавал. И наслаждался. Жизнью. Которая продолжалась.

Потом была баня. Русская. Настоящая. С вениками. С паром. С водкой. Он сидел с другими. Такими же. Как он. Он парился. Он пил. Он смеялся. Он говорил о войне. Как о чём-то далёком. Как о чём-то чужом. Как о чём-то, что не касается его.

— Мы победим, — сказал он. — Мы обязательно победим.

Все кивнули. Все улыбнулись. Все подняли рюмки. За победу. За него. За Пал Лаича. За смерть.

Потом был ужин. Дома. Во дворце. С семьёй. С детьми. С внуками. Он ел. Он пил. Он смеялся. Он играл с внуками. Он читал им сказки. Он целовал их в лоб. Он желал им спокойной ночи. Он говорил, что любит их. Он говорил, что всё будет хорошо.

Он не думал о тех, кто умирал. Он не думал о тех, кто страдал. Он не думал о тех, кто ждал. Он просто жил. Как все. Как смерть. Как всё здесь. Он просто жил. И наслаждался. Жизнью. Которая продолжалась.

Ночью он сидел в кабинете. Один. Перед ним был телефон. Он смотрел на него. Он думал. Он не хотел звонить. Но он знал, что должен. Он набрал номер. Трубку взяли. Он услышал голос. Молодой. Испуганный. Голос своего министра обороны.

— Товарищ Пал Лаич, — сказал министр. — Докладываю. Штурм Авдеевки продолжается. Потери растут. Мы несём потери. Но мы продвигаемся.

Пал Лаич молчал. Он смотрел в стену. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже вины. Даже страха. Даже смерти.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.

Он положил трубку. Он встал. Он подошёл к окну. Он посмотрел на Москву. На город. На жизнь. Которая продолжалась. Он видел огни. Он видел дома. Он видел людей. Обычных людей. Они спали. Они видели сны. Они не знали. Они не понимали. Они жили.

А где-то там, в Авдеевке, умирали такие же, как они. Такие же, как он. Такие же, как все. Но он не думал об этом. Он не хотел думать. Он просто смотрел. И наслаждался. Жизнью. Которая продолжалась.

Он лёг спать. В огромной кровати. Под тёплым одеялом. На мягкой подушке. Он закрыл глаза. Он заснул. Он видел сны. Хорошие сны. О себе. О своей власти. О своей жизни. Которая продолжалась.

А где-то там, в подвале, Артём сидел и смотрел в стену. Он не спал. Он не мог. Он слушал. Он слышал мух. Он слышал стоны. Он слышал смерть. Которая была рядом. Которая уже ждала. Которая уже знала, что она — смерть.

Глава 10

Утро не пришло. Пришёл серый свет. Тусклый. Мёртвый. Как всё здесь. Как небо. Как жизнь. Как смерть. Артём открыл глаза. Он не спал. Он не мог. Он лежал на бетонном полу подвала. Вокруг сидели другие. Молодые. Бледные. Сломанные. Они не разговаривали. Они не плакали. Они просто смотрели в стену. И ждали.

Снаружи гремело. Артиллерия. Миномёты. Танки. Всё смешалось. Всё стало одним. Одним звуком. Одной смертью. Одним адом.

Кувалда спустился в подвал. Он был в бронежилете. В каске. С автоматом. Он смотрел на них. И улыбался. Улыбался так, как улыбается смерть.

— Подъём, — сказал он. — Штурм продолжается. Вы идёте вперёд. Все.

Они вышли из подвала. На улицу. В город. В ад. Авдеевка была разрушена. Полностью. Дома стояли как скелеты. Без окон. Без дверей. Без крыш. Без жизни. Всё было серым. Как пепел. Как смерть. Как всё здесь.

На улицах лежали тела. Много тел. Свои. Чужие. Гражданские. Они лежали везде. На асфальте. На тротуарах. На обломках. На кишках. На гное. На смерти. Мухи уже сидели на них. Хотя был январь. Хотя был мороз. Но мухи были. Они всегда были. Они были смертью.

Артём шёл. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего. Он просто шёл. Как все. Как мясо. Как ничто. Впереди были другие. Позади были другие. Везде были другие. Все шли. Все умирали. Все были смертью.

Первый танк появился слева. Т-72. Чёрный. Грязный. Мёртвый. Как всё здесь. Как смерть. Как всё, что было. Он ехал по улице. Медленно. Тяжело. Как будто не хотел. Как будто знал, куда едет. Как будто понимал, что не вернётся.

Артём услышал его. Гул. Тяжёлый. Низкий. Как смерть. Он поднял голову. Он увидел его. Он понял: это — конец.

Танк выстрелил. Снаряд ударил в дом. Взрыв. Огонь. Дым. Кирпичи полетели во все стороны. Кто-то закричал. Кто-то упал. Кто-то умер. Артём не смотрел. Он просто шёл. Он не мог остановиться. Он не мог помочь. Он не мог ничего.

Второй выстрел. Третий. Четвёртый. Танк бил по улице. По домам. По людям. Он не разбирал. Он просто убивал.

Артём бежал. Он не помнил, как начал бежать. Он просто бежал. По улице. По руинам. По трупам. По кишкам. По гною. По смерти. Вокруг падали люди. Вокруг кричали люди. Вокруг умирали люди. Он не смотрел. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто.

Он видел, как рядом с ним упал парень. Молодой. Лет восемнадцати. Может, меньше. Он лежал на асфальте. Его нога была оторвана. Кровь текла из раны. Он кричал. Он звал маму. Он молился. Он умирал.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Дрон появился в небе. Маленький. Чёрный. Как муха. Как смерть. Как всё здесь. Он летел над улицей. Он искал. Он смотрел. Он видел.

Артём услышал его. Жужжание. Тихое. Как муха. Как смерть. Он поднял голову. Он увидел его. Он понял: это — конец.

Дрон сбросил гранату. Она упала в середину группы. Взрыв. Крики. Кровь. Кто-то упал. Кто-то закричал. Кто-то умер. Артём не смотрел. Он просто бежал. Он не мог остановиться. Он не мог помочь. Он не мог ничего.

Артём забежал в подъезд. Разрушенный. Сгоревший. Мёртвый. Как всё здесь. Как смерть. Как всё, что было. Он прижался к стене. Он дышал. Тяжело. Быстро. Как зверь. Как смерть. Как всё здесь. Он смотрел на улицу. Он видел, как умирают другие. Он видел, как они падают. Он видел, как они кричат. Он видел, как они умирают. Он не мог помочь. Он не мог ничего.

Он услышал шаги. Близко. Очень близко. Он поднял автомат. Он нажал на курок. Очередь ушла в стену. Мимо. Он нажал снова. Снова мимо. Он нажал снова. Попал. Враг упал. Мёртвый.

Он вышел из подъезда. Он побежал дальше. По улице. По руинам. По смерти. Он не знал, куда бежит. Он не знал, зачем. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто.

Артём не остановился. Он не мог. Он просто бежал. Дальше. В никуда. В смерть. Всё, что ждало впереди.

Танк появился снова. Справа. Он ехал по улице. Медленно. Тяжело. Он бил по домам. По людям. По смерти. Артём увидел его. Он увидел, как дуло поворачивается в его сторону. Он понял: это — конец.

Он упал. Он пополз. Он спрятался за обломками. Танк выстрелил. Снаряд ударил в стену. Взрыв. Огонь. Дым. Кирпичи полетели во все стороны. Артём прижался к земле. Он не дышал. Он не думал. Он просто лежал. И ждал.

Танк проехал мимо. Он не заметил его. Он не убил его. Он просто проехал. Дальше. Убивать других. Убивать всех. Убивать смерть.

Он был мясом. Он был ничем. Он был расходным материалом.

Он открыл глаза. Он посмотрел в стену. Он не чувствовал ничего. Ничего. Даже боли. Даже страха. Даже смерти.

Глава 11

Он умер на третий день штурма. Не в бою. Не от пули. Не от дрона. А от осколка. Маленького. Чёрного. Как смерть. Как всё здесь. Он летел по улице. Он искал. Он смотрел. Он видел. Он нашёл.

Артём бежал. Он не помнил куда. Он просто бежал. Как все. Как мясо. Как ничто. Впереди были руины. Позади были руины. Везде были руины. Он бежал. Он не чувствовал ног. Он не чувствовал тела. Он не чувствовал ничего.

Осколок ударил в шею. Слева. Под каской. В место, где не было защиты. Он вошёл легко. Как нож в масло. Как смерть в жизнь. Артём упал. Он не хотел. Он не мог. Он просто упал. В грязь. В кровь. В кишки. В смерть.

Он лежал на земле. Он смотрел в небо. Серое. Мёртвое. Как всё здесь. Как жизнь. Как смерть. Кровь текла из шеи. Тёплая. Липкая. Как смерть. Он чувствовал, как она вытекает. Как уходит. Как заканчивается. Он чувствовал, как жизнь покидает его. Медленно. Тяжело. Как смерть.

И тогда всё началось.

Перед глазами пронеслась жизнь. Не как в кино. Не как в книгах. А как в смерти. Быстро. Рвано. Больно.

Он увидел мать. Молодую. Красивую. С улыбкой. Как она держала его на руках. Как она пела ему колыбельные. Как она целовала его в лоб. Как она говорила, что любит его. Как она плакала, когда он уходил. Как она стояла на перроне. Как она смотрела. Как она кричала. Как она умоляла. Как она осталась одна.

Он увидел сестру. Маленькую. Смешную. С косичками. Как она играла с ним. Как она смеялась. Как она обнимала его. Как она говорила, что он — лучший брат. Как она плакала, когда он уходил. Как она махала ему рукой. Как она ждала. Как она молилась. Как она осталась одна.

Он увидел двор. Лавочку. Детей. Мяч. Лето. Пиво. Жизнь. Которая была. Которая могла бы быть. Которая никогда не будет. Он увидел школу. Учителей. Друзей. Первую любовь. Первый поцелуй. Первую боль. Всё, что было. Всё, что могло бы быть. Всё, чего не будет.

Он увидел военкомат. Очереди. Лица. Страх. Он увидел поезд. Матерей. Истерики. Слёзы. Он увидел казарму. Кувалду. Шланг. Холод. Он увидел полигон. Бег. Стрельбу. Смерть. Он увидел Авдеевку. Поле. Трупы. Кишки. Мух. Гной. Он увидел всё. И ничего не мог изменить.

Он умер. Он не понял, когда. Просто в какой-то момент стало темно. Не как ночью. Не как в подвале. А как в смерти. Абсолютно. Бесконечно. Навсегда.

Он открыл глаза. Он не знал, как. Он не знал, зачем. Он просто открыл. Он стоял на поле. На том самом. Где умирал. Где умирали другие. Где умирали все. Поле было пустым. Снег был белым. Небо было серым. Как всё здесь. Как смерть. Как всё, что было.

Он посмотрел на себя. Он был прозрачным. Как стекло. Как вода. Как смерть. Он поднял руку. Он видел её. Но она была не его. Она была ничьей. Она была смертью.

Он понял: он — призрак. Он мёртв. Он больше не мясо. Он больше не ничто. Он — душа. Которая не нашла покоя. Которая не ушла. Которая осталась. Здесь. На поле. Среди мёртвых.

---

Он пошёл. Он не знал, куда. Он просто пошёл. По полю. По снегу. По смерти. Вокруг были другие. Такие же. Прозрачные. Как стекло. Как вода. Как смерть. Они стояли. Они сидели. Они лежали. Они смотрели. Они ждали. Они были мёртвыми. Они были призраками. Они были ничем.

Он подошёл к одному. Молодой. Лет восемнадцати. Может, меньше. Он сидел на снегу. Он смотрел в небо. Он плакал. Но слёз не было. Только пустота. Только смерть. Только ничто.

— Ты кто? — спросил Артём.

Парень поднял глаза. В них была пустота. Не та, что у мертвецов. А та, что у тех, кто ещё жив, но уже не здесь.

— Я — никто, — сказал он. — Я — мясо. Я — расходный материал.

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени. У меня никогда не было имени. Я был просто номером. Просто единицей. Просто мясом.

Он замолчал. Он смотрел в небо. Он ждал. Он не знал чего. Он просто ждал.

Артём пошёл дальше. Он видел других. Много других. Сотни. Тысячи. Они были везде. Они были всем. Они были смертью. Они стояли. Они сидели. Они лежали. Они смотрели. Они ждали. Они были мёртвыми. Они были призраками. Они были ничем.

Он подошёл к группе. Они стояли в кругу. Они смотрели друг на друга. Они говорили. Но голосов не было. Только шёпот. Только смерть. Только ничто.

— Мы умерли, — сказал один. — Мы умерли за государство. За Пал Лаича. За ничего.

— Мы — расходный материал, — сказал другой. — Мы всегда были расходным материалом. С самого начала. С рождения. С первого вздоха. Мы были мясом. Мы были ничем. Мы были смертью.

— Государство убило нас, — сказал третий. — Государство отправило нас на смерть. Государство забрало наши жизни. Государство забрало наши души. Государство забрало всё.

— Пал Лаич убил нас, — сказал четвёртый. — Пал Лаич сидит во дворце. Пал Лаич пьёт чай. Пал Лаич ест икру. Пал Лаич смеётся. А мы — здесь. Мы — мёртвые. Мы — призраки. Мы — ничто.

— Мы проклинаем их, — сказал пятый. — Мы проклинаем государство. Мы проклинаем Пал Лаича. Мы проклинаем всех, кто отправил нас на смерть. Мы проклинаем всех, кто молчал. Мы проклинаем всех, кто не остановил это.

Артём слушал. Он смотрел на них. Он видел их лица. Молодые. Бледные. Мёртвые. Они были как он. Они были мясом. Они были ничем. Они были расходным материалом.

Он поднял голову. Он посмотрел в небо. Серое. Мёртвое. Как всё здесь. Как жизнь. Как смерть.

Артем смотрел на всех погибших о осознал одну правду. Правда в том что человек для государства — расходный материал. Это не метафора. Это не образ. Это не красивое слово. Это — правда. Правда, которую ты знаешь. Правда, которую ты чувствуешь. Правда, которую ты видишь каждый день.

Государство не любит тебя. Государство не заботится о тебе. Государство не думает о тебе. Государство использует тебя. Как инструмент. Как ресурс. Как мясо. Ты — не человек. Ты — функция. Ты — единица. Ты — расходный материал.

С рождения тебя учат, что ты — часть системы. Что ты должен служить. Что ты должен подчиняться. Что ты должен умирать за государство. Тебе говорят, что это — честь. Что это — долг. Что это — смысл жизни. Но это — ложь. Ложь, которую ты знаешь. Ложь, которую ты чувствуешь. Ложь, которую ты видишь каждый день.

---

Когда ты рождаешься, государство даёт тебе имя. Но это не имя. Это — номер. Тебя вносят в базу. Тебя ставят на учёт. Тебя готовят к службе. Ты — не ребёнок. Ты — будущий солдат. Ты — будущее мясо. Ты — будущий расходный материал.

Когда ты растёшь, государство даёт тебе образование. Но это не образование. Это — промывка мозгов. Тебя учат, что ты должен любить родину. Что ты должен защищать её. Что ты должен умирать за неё. Тебя учат, что ты — никто. Что ты — ничто. Что ты — расходный материал.

Когда ты становишься взрослым, государство даёт тебе работу. Но это не работа. Это — служба. Ты работаешь на государство. Ты платишь налоги государству. Ты живёшь для государства. Ты — не человек. Ты — винтик. Ты — функция. Ты — расходный материал.

---

Когда начинается война, государство даёт тебе автомат. Но это не автомат. Это — инструмент убийства. Тебя отправляют на фронт. Тебя отправляют на смерть. Тебя отправляют туда, откуда не возвращаются. Ты — не солдат. Ты — мясо. Ты — пушечное мясо. Ты — расходный материал.

Ты идёшь в бой. Ты стреляешь. Ты убиваешь. Ты умираешь. Ты видишь, как умирают другие. Ты видишь, как умирают твои товарищи. Ты видишь, как умирают все. Ты видишь смерть. Которая везде. Которая всегда. Которая — ты.

Ты умираешь. Ты падаешь. Ты лежишь на земле. Ты смотришь в небо. Ты чувствуешь, как жизнь покидает тебя. Ты чувствуешь, как смерть приходит. Ты чувствуешь, как всё заканчивается. Ты — не герой. Ты — не мученик. Ты — расходный материал.

Государство не приходит за твоим телом. Государство не хоронит тебя. Государство не помнит тебя. Государство просто ставит галочку в отчёте. Просто пишет цифру. Просто забывает. Ты — не человек. Ты — не имя. Ты — не память. Ты — расходный материал.

Твоя мать получает цинковый гроб. Закрытый. Потому что от тебя остался только фарш. Она не может тебя увидеть. Она не может тебя похоронить. Она не может попрощаться. Она просто стоит. И плачет. И ждёт. И умирает. Внутри. Навсегда.

Твоя сестра получает бумагу. Официальную. С печатью. С подписью. С соболезнованиями. Она не понимает. Она не верит. Она не хочет верить. Она просто смотрит. И плачет. И ждёт. И умирает. Внутри. Навсегда.

Твои друзья получают новость. По телефону. Или в интернете. Или в газете. Они не верят. Они не хотят верить. Они просто читают. И плачут. И ждут. И умирают. Внутри. Навсегда.

А государство? Государство живёт. Государство пьёт чай. Государство ест икру. Государство смеётся. Государство строит дворцы. Государство покупает яхты. Государство летает на самолётах. Государство живёт. Как будто ничего не произошло. Как будто никто не умер. Как будто ты — не расходный материал.

Пал Лаич сидит во дворце. Он смотрит в окно. Он видит Москву. Он видит огни. Он видит жизнь. Которая продолжается. Он не думает о тебе. Он не думает о твоей матери. Он не думает о твоей сестре. Он не думает о твоих друзьях. Он не думает о тебе. Он думает о себе. О своей власти. О своей жизни. Которая продолжается.

Он не знает, кто ты. Он не знает, как тебя зовут. Он не знает, где ты умер. Он не знает ничего. Для него ты — цифра. Для него ты — строчка в отчёте. Для него ты — расходный материал.

Ты — расходный материал. Это не метафора. Это не образ. Это не красивое слово. Это — правда. Правда, которую ты знаешь. Правда, которую ты чувствуешь. Правда, которую ты видишь каждый день.

Ты — мясо. Ты — ничто. Ты — смерть. Ты — расходный материал. И ничего не изменится. Пока система существует. Пока Пал Лаич сидит во дворце. Пока государство живёт за счёт тебя. Пока ты — расходный материал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге