Оранжевый плут Эдуарда Успенского

Глава 1

Оранжевый плут Эдуарда Успенского

Эта история с самого начала была странной, непредсказуемой и опасной. Я не понимал, в чём дело, но чувствовал напряжение, витавшее в воздухе. Что-то крылось в пространстве между объектами, что-то скрывалось в вибрациях знакомых улиц. Опасность заключалась в том, что в военной обстановке ничего нельзя спрогнозировать. Я поднялся и сказал уверенно, но в то же время будто чувствуя вину перед обеденным компаньоном:

— Извини, кажется, я не самая подходящая компания для тебя сегодня. Лучше мне составить компанию Оранжику — не дождавшись ответа, лишь поймав не понимающий и смущённый взгляд, я вышел на улицу фешенебельных витрин и громоздких вывесок. Город раскрашивал прохожих неоновыми красками. Гражданская война не задела эти места, но бледный ветер нового фашизма продувал меня насквозь.

Я решил на какое-то время уехать к Оранжику, потому что знал: эта история изначально странная, непредсказуемая и опасная. Необходимо было обсудить это лично. Я хотел рассказать старому другу о том, как однажды вечером, праздно щёлкая пультом ТВ, наткнулся на передачу «Пена дней» на независимом либеральном телеканале. Приглушённый свет мощных прожекторов отенял фигуры персонажей в студии, наполняя их образы мистическим содержанием. В студии было двое: детский писатель Эдуард Успенский и журналистка средних лет, имя которой я забыл, да и не знал. Экстравагантная картина захватила моё внимание, и я решил послушать дискуссию этих людей. Это была услада для глаз и ушей после того, как в конце напряжённого рабочего дня я снял остатки действия амфетаминов гашишем.

Декорации были окутаны паром от теплой воды, которая наполняла просторную ванну с большим количеством пены — поэтому и название у ток-шоу такое: люди обсуждают самые злободневные темы в пенной воде, возлегая в большой ванной. Голые писатель и журналистка, плотно загримированные, но уже заметно запревшие, лежали лицом друг к другу, опершись спинами на противоположные стенки ванной и положив локти на округлённые бортики. Начало дискуссии я пропустил. Я видел возбужденного Успенского, который говорил о разном. Опытная журналистка в роли ведущей управляла руслом диалога, могла резко перескочить с одной темы на другую, создавая динамику, необходимую для вечернего шоу. Тогда Успенский начинал быстро и невнятно тараторить, чтобы окончательно выговориться по предыдущему вопросу, а затем переспрашивал тот вопрос, который ведущая уже успела задать.

И вот вдруг Успенский сказал с мрачной заговорщицкой интонацией:

— У меня есть один персонаж. Это мой самый любимый персонаж. Его зовут Оранжик. У него в ДНК не прописан трепет перед деспотией. Он воинственно настроен против угнетения личности и для него нет никакого протеста, кроме собственной воли. ОН И ЕСТЬ ПРОТЕСТ. Понимаете? Прирожденный сопротивленец. Кость в горле спецслужб и заноза в жопе у переходной армии. Но, при этом, он добрый малый, который не подводит друзей и всегда заканчивает то, что начал.

Больше мне ничего не нужно было слышать. Я был уверен, что Успенский не знал о существовании настоящего Оранжика. Об этом говорило выражение его лица. Он хмурил брови, жестикулировал, морщился, и было очевидно: Эдуард Успенский верил, что придумал нового персонажа.

Но я много лет знал Оранжика лично.

Больше в той передаче Успенский не сказал ничего. В один момент он начал хлопать ладонями обеих рук по поверхности воды, продуцируя яростные брызги и шум. Смятение съёмочной группы ощущалось интуитивно, просачивалось из-за кадра. Успенский кричал, обращаясь к ведущей: «Спой мне этот звук! Спой мне это!» Брызги разлетались в разные стороны, капли воды и белая пена падали на пол чудесной комнаты, будто бы всё происходило в старой кинофантастике. Журналистка пришла в замешательство, едва приподнялась в ванной, и стала видна её изящная небольшая грудь с маленькими круглыми сосками. Сумасшедший писатель хотел, чтобы она каким-то образом спела о происходящем. Ведущая была напугана. Я выключил телевизор. В последнее время телевидение преобразилось из-за политических перемен и угроз страшной войны.

Я направлялся к Оранжику за рулём красного автомобиля ВАЗ 2109, лишённого всякой гламурной эстетики как в общем своём естестве, так и в деталях; например, в проржавевшем днище не было ничего гламурного. Я ехал по городу, где исповедуют сразу несколько культур, и который моргал маленькими чёрными глазками. Я мчался к Оранжику в соседние пригороды через трущобы и гаражи, через странные сооружения, превращённые в дефицитные храмы.

У Оранжика был перечень жертв, которому он следовал, придумывая все более изысканные проекты наказаний. В итоге, многие из этого перечня пропадали насовсем, вероятно, будучи физически уничтоженными. Кому-то пришлось уехать из страны, став «диссидентами совести», как они сами себя называли. Конечно, кто-то продолжал сопротивляться, а до остальных ещё не дошла очередь. Я точно помнил, что было написано в его перечне, составленном в виде таблицы с четырьмя столбцами — имя жертвы, причина ликвидации, намеченная дата и оценка за исполнение операции.

Выехав на длинную трассу, я выжал из красной девятки все 120 лошадиных сил, чтобы быстрее уехать из опасных зон. Машин стало меньше, появился простор, отпала необходимость постоянно работать рулём во дворах или в толкотне перекрестков, среди пятиэтажных сталинских домов или хаотично разбросанных по микрорайону новостроек. Я покинул пределы тесных джунглей низкоэтажных окраин мегаполиса и мне был открыт путь к небольшому соседнему городу. Именно там в уютном двухэтажном доме жил Оранжик — иногда один, иногда с подельниками.

Прежде мы с Оранжиком обсуждали возможность создания подкаста. Так он мог прояснять мотивы своих отчаянных преступлений и доносить до людей свою точку зрения, популяризировать свое бунтарское мировоззрение. И, я уверен, он мог бы собрать целую армию поклонников. Во всяком случае, Эдуард Успенский не стал бы случайным автором плагиата. Сейчас же вполне вероятно, что детский писатель окажется фигурантом перечня жертв.

Оранжик привык источать злость. Всю свою жизнь он ненавидел и мечтал о возмездии. Абсолютный протест. Перечень жертв в начальной редакции был создан пять лет назад, и возглавлял его, конечно же, Филипп Киркоров. К 2013-му году давно было приготовлено всё необходимое для расчленения поп-певца. Оранжик знал, где остановится звезда эстрады, знал, как можно попасть в его гримёрную. Он прикинулся кем-то вроде одного из «road crew» Киркорова. Продюсеры певца не заподозрили неладное, обнаружив незнакомое лицо в числе волонтёров. В день концерта Оранжик прибыл на место и дожидался своего часа. К нему подошел главный менеджер — худощавый парень в очках, он смерил Оранжика взглядом и, надменным тоном компенсируя свою физическую посредственность, сказал: «Отнеси это в гримёрную Филиппа и скажи ему, что всё готово». Со стопкой блестящих костюмов Оранжик поднялся по лестнице на тот этаж, где была гримёрная. Осталось только собрать электропилу, элементы которой подельники Оранжика поместили в непромокаемые пакеты и заранее спрятали в бачках унитазов мужского туалета. Когда пила была собрана, Оранжик обернул её в золотистую сорочку, в которой Филипп Киркоров должен был исполнять один из своих номеров. Получилось неестественно — спрятанная в сорочке пила по-фрейдистски вульгарно выпирала из-под ткани, и секьюрити, стоявшие у гримёрной, могли обратить внимание. Но в действительности они оказались слишком увлечены обсуждением грядущего дерби, чтобы идентифицировать угрозу, и Оранжик беспрепятственно вошел в гримёрную. Филипп Киркоров стоял голый, подбоченившись. «Я жду здесь уже двадцать пять минут!» — обиженно надув губы, сказал он. Оранжик бросил вещи на пол. Не дав Киркорову даже мгновения, чтобы удивиться этой наглости, его взору предстала электропила. Оранжик попытался без лишних слов завести её, но удалось ему это не с первой попытки: то ли переключатель забарахлил, то ли аккумулятор разрядился. Эпизод потерял свою динамику, лишился кинематографичного драйва, и действия Оранжика уже не казались такими расчётливыми. Сложилась глупая ситуация. Один из подельников Оранжика, Рахим, купил самую дешевую пилу за две тысячи рублей, и теперь Оранжик боялся, что пока ему приходится бороться с её устройством, Киркоров может убежать, или позвать на помощь. Однако, голый поп-певец стоял на месте, не шелохнувшись, всё так же подбоченившись, и смотрел, как свирепый волонтёр спешно пытается привести в движение спрятанный за пластиковым кожухом китайский электродвигатель, который, в свою очередь, должен привести в движение смертоносные адские зубья.

— Я стою здесь как дурак и жду свои наряды уже двадцать минут! — продолжал жаловаться Филипп Киркоров вопреки кошмарной логике происходящего в его гримёрной.

Когда Киркоров поддался возбуждению, о себе дала знать эрекция, весьма качественная для его возраста. Именно восставший, огромный жилистый член звезды стал первой частью тела, которую Оранжик отсёк зарычавшей пилой. Так получилось само собой — никакого особого удовлетворения от этого Оранжик не получил. Далее последовала голова, так что певцу не пришлось долго орать от боли. Секьюрити, заслышав шум, не шелохнулись и подумали, что это как-то связано с тем, как звёзды обычно разогреваются перед выступлением. Только когда Оранжик выбежал из гримёрной, оставив дверь открытой, секьюрити заглянули в комнату и увидели кровавую груду костей, мяса, фекалий и поп-плоти.

Толпа поклонников к тому моменту уже изнемогала от нетерпения и требовала шоу. Организаторам ничего не осталось, кроме как свалить беспомощно трепыхавшиеся останки Киркорова на турецкий поднос и вынести на сцену. При этом изорванные наряды певца просто беспорядочно разбросали вокруг для красоты. Стоит ли говорить, что зрители были вне себя от злости? Сперва, увидев, в какой вопиющей нецелостности их божество предстало перед ними, они старались не подавать вида. Но когда голова Киркорова беззвучно зашевелила пухлыми губами, пытаясь спеть какой-нибудь хит, толпа стала разъяренно требовать обратно деньги, заплаченные за билеты — организаторам предстояло расстаться с очень крупной суммой. «Что вы нам подсовываете! Как такое можно показывать людям! Филипп болен! Зачем вы заставляете человека выступать в таком состоянии?!» Попытки сельских продюсеров заверить народ в том, что всё в порядке, с треском провалились.

Когда я вошел в загородный дом Оранжика, доставшийся ему по наследству от деда-чекиста, я увидел хозяина дома, борющегося со своим подельником Рахимом. Оранжик схватил за шею толстого, неуклюжего и беспомощного подельника и пытался высыпать ему в рот содержимое из полупрозрачного пакетика. Рахим сопротивлялся, а агрессивно настроенный Оранжик кричал:

— Ты что же это, помощник-выблядок, не хочешь употреблять мой «special dope»?

Стоит ли говорить, что, как и любой другой человек сопротивления, ставящий себя за рамки системных ценностей, Оранжик употреблял самые ужасные наркотики, калечащие личность и здоровье? Он экономил, покупая самый дешевый стафф.

«У меня достаточно средств, чтобы шиковать и барствовать, но я хочу быть как можно ближе к русской босоте, к тёмным переулкам и дешёвым вещам», — руководствуясь такими убеждениями — бывшими не искусственнее всяких прочих убеждений, — он покупал специальные смеси и курил их на своей веранде, или запирался в ванной, наводил там бардак и колол грязные растворы в паховые вены. На Оранжика как-то особенно это не действовало. Казалось, что его трезвость непреодолима, а важен только сам ритуал.

Я оттащил обезумевшего Оранжика от Рахима. Узнав меня, Оранжик сладко заулыбался, а Рахим быстро ушел, сплевывая на ходу попавшее ему в рот вещество.

Единственным, чего боялся Оранжик, были биографии и биографы. Своему ректору в университете, который был профессиональным биографом, Оранжик так и сказал: «Я не вашего племени». Перед биографиями он испытывал самый настоящий страх. Мой друг боялся биографий до дрожи, до озноба, до холодного пота. Он всегда бежал от них.

Всё дело в том, что он много думал о своем месте в истории, и когда представлял, как могла бы выглядеть его биография, всегда отвращался любой перспективе быть запечатленным в буквах и образах. «Это тоталитарно» — говорил он своему ректору. Оранжик хотел оставаться личностью вне времени и интерпретаций.

Конечно, кроме разрушительной агрессии и жестоких убийств бездарных музыкантов, он являл миру свое разнообразное творчество. Например, когда Оранжик был моложе, он загорелся идеей осуществить свой музыкальный проект «Все мои диастолы в 9:00». Он уединялся в тихом помещении, где прислонял к своей груди сверхчувствительные звукозаписывающие устройства, которые в течение минуты фиксировали звуки сердцебиения. Затем Оранжик вырезал из получившегося звукового файла те моменты, на которых были малейшие колебания, оставляя до десяти секунд тишины — звук, когда сердечная мышца расслаблена. «Ты слышишь это? Это пение моих диастол. Это немного похоже на то, что будет, когда я умру. Но это ошибочное сходство. Это ложь тишины». Через полтора года Оранжик разочаровался в своем творчестве, потому что представил, что подобное могло прийти в голову любому сумасшедшему псевдо-авангардисту, жаждущему внимания, и такими методами невозможно проломить парадигму современного искусства. Ему был нужен настоящий террор, и постепенно Оранжик переключался на политические акции. Он составлял протоколы своих желаний. Начинал с малого: чередовал безобидные, но противоречивые акции с жестокими терактами и оставался неуловим для спецслужб, хотя все знали, где он проживает, какой спортивный зал и какие парикмахерские посещает. Употребляя свои дешевые «specials», он принялся начитывать в диктофон. Набрался внушительный по объему материал о потенциале святого животного, который заложен в каждом существе, о потенциале страждущего и свободного зверя. Свое десятичасовое бормотание он отослал в редакцию, где его качественно расшифровали, и вскоре была издана книга «Банальность зла», хотя сам Оранжик считал литературный материал вторичным. Тогда Российская Федерация ещё существовала, и весь тираж затем изъяли силовики в шлемах и бронежилетах. Оранжик оставался непризнанным гением муниципального уровня, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. Он хотел быть популярнее и влиятельнее, но система была слишком неподатливой.

— Мне омерзительно, — с отвращением констатировал Оранжик. — У людей над головой космос, а они не хотят с ним сливаться. Пытаясь объяснять им, что честность с собой и со своей природой является гарантом мира и счастья, я встречаю лишь сопротивление и злобу. Неужели они никогда не видели красоты, и поэтому не пытаются соответствовать ей?

После казни Филиппа Киркорова следующими жертвами Оранжик наметил блатных исполнителей, любимых десятками миллионов русских людей — Стаса Михайлова и Григория Лепса. Проблема заключалась в том, что эти двое имели серьёзные связи с кровавой мафией как внутри страны, так и за рубежом. Покровители певцов десятилетиями вырезали конкурентов в пищевой цепочке молодого российского капитализма, устраивали массовые казни честных правоохранителей, чиновников и предпринимателей вместе с их семьями и малолетними детьми. Если Оранжик допустит оплошность, его могут убить или изнасиловать. Эти люди способны на всё. Оставаться один на один с группировками беспощадных, прожженных убийц, наркоторговцев и насильников в погонах Оранжик не хотел — силы были не равны, такая стратегия была неприемлема. Но он был готов к любому повороту событий и планировал подойти к покушению на Лепса и Михайлова со всех сторон эстетически — это должно было понравиться его внутреннему цензору, облачившемуся искушенным театралом и хладнокровным киллером. Первая операция получила название «Падение с дома пращуров».

Для того, чтобы уничтожить Лепса, Оранжик потратил значительную часть своих сбережений на заказ раритетных музыкальных инструментов. Установив их на скользкой зимней крыше Дворца Советов, он хотел скинуть на певца рояль, когда тот прогуливался бы здесь, по обыкновению, со своей собакой по кличке Чикатило. Зная, что Лепс не лыком шит, Оранжик хотел осуществить контрольный сброс контрабаса или тяжелой ударной установки, в общем — покидать все те инструменты, какие Оранжик втридорога скупал по всему городу у коллекционеров и музейщиков. Таким образом, на месте гибели певца образовался бы курган, символизирующий посмертную преданность музыке покоящегося под ним человека. Но, вместе с тем, это было и своеобразное послание пращуров: «Смотри, что за собой оставила инженерная эволюция! Покойся с миром, музыкант!»

Все прошло гладко. Лепс гулял со своей сукой Чикатило по проспекту, и, когда проходил под крышей Дворца Советов, был раздавлен огромным чёрным роялем. Певец еще пытался своим фирменным хрипом взывать о помощи, когда сверху, следом, упал и белый рояль. Этот момент сам по себе мог символизировать тяготы жизненного пути — черное и белое; сегодня ты играешь свою мелодию счастья, а завтра производишь траурный блюз на безлюдном декабрьском проспекте, лежа под двумя роялями весом в сто пятьдесят килограммов каждый. Далее полетел контрабас, потом тарелки и барабан, труба, гобой, виолончель, прах Лучано Паваротти и треугольник.

«Божественная ликвидация Стаса Михайлова» оказалась не менее изощрённой. Оранжик проник в концертный зал на этапе тестирования аппаратуры и установил несколько десятков мощных усилителей, подключённых к скрытым акустическим системам. Через ультрасовременный эквалайзер он настроил поступающий с микрофонов сигнал так, чтобы особенно сильно усиливались инфра- и низкие частоты. Настройки реверберации и направленных микрофонов создавали эффект положительной обратной связи: отражённый от стен звук возвращался в систему, многократно усиливаясь, пока зал не начинал вибрировать, а звук рос в лавинообразной прогрессии. Во время исполнения установка Оранжика, которую он назвал «синтезатором любви», должна быть подключена к основной системе организаторов. А поскольку низкие частоты особенно вредны для здоровья, слушатели — и, конечно, сам Стас Михайлов — рисковали получить смертельную дозу блатного вокала.

Всё сложилось даже лучше, чем предполагал Оранжик. Никто не обратил на него внимания, когда ещё до начала выступления мэтра он, под видом саунд-инженера, подключил свою кустарную систему к концертной звуковой установке. Подумали, должно быть, что это местный техник просто наводит лоск перед приходом звезды.

Михайлов решил начать выступление с хита, а не с приветствия. Так иногда делают звёзды на бенефисах — сначала исполняют пару хитов, потом уже здороваются с публикой, признаются в любви, купаются в овациях и осыпают зал комплиментами, особенно прекрасных дам.

Зазвучала фонограмма. И как только Михайлов запел первые строки своей песни про женщину, из колонок начал доноситься чудовищный звук. Он нарастал, искажался, уродовал голос ошалевшего Михайлова.

Звуковики поспешно выключили микрофон и сбросили уровень громкости до нуля, но установка Оранжика уже работала автономно. В ней, замкнутой в петлю на низких частотах, продолжал циркулировать первый слог, пропетый Стасом: «Ах…»

Дальше должно было быть «…если бы».

Ах, если бы мэтр пропел целиком хотя бы первую строчку, то звук был бы еще мощнее и убийственнее. Однако, хватило и данной мощности. Люди в возрасте начали хвататься за грудь — у них ломило сердце.

В общей сложности, включая Стаса Михайлова, его свиту и организаторов, было ликвидировано 483 посетителя.

Оранжик давно практиковал месть. Он не мог долго ходить безнаказанным, и, наконец, попал на разговор к школьному психологу.

Из разговора выяснилось, что ненавидящий Оранжик хочет убить Владимира Высоцкого.

— Но это невозможно! — говорил психолог.

— Почему же? — спрашивал бунтовщик.

— Потому что Высоцкий — великолепный автор, любимый всеми! Он как Эдит Пиаф, только наш, супер-советский!

Тогда психолог завел пластинку с песнями Эдит Пиаф на одном проигрывателе, и с песнями Владимира Высоцкого — на другом. Он кружил по комнате в танце, и Оранжику это скоро надоело. Он просто встал с места и пошёл прочь. Танцующий под диссонансную музыку психолог только кричал ему вслед:

— Не тронь! Высоцкий сочиняет великолепные песни! В них заключен саркастический ультрапротест целого советского поколения!

Дома Оранжик включил телевизор, где как раз показывали свежее интервью с Владимиром Высоцким. Это был отличный повод, чтобы подзарядиться энергией ненависти, прочувствовать природную, дикую злобу каждой клеточкой своего тела, каждым фотоном своей воинственной души. Все во имя отмщения!

— Многие спрашивают, — говорила ведущая, — каково, собственно, ваше мировоззрение? В вашем репертуаре много идеологических текстов, но к какому, в конце концов, крылу вы относитесь?!

— О! — воскликнул Высоцкий. — Я люблю все идеологии! Все идеологии прекрасны, ведь они — воплощение человеческой фантазии, работающей на том топливе, что есть тяга к прекрасному. Взять, к примеру, гитлеровский нацизм. Неужели вы не восторгались эстетической прелестью марширующих рядов, не умилялись одурманивающим сказкам, не трепетали перед речами партийных лидеров? Кроме того, нацизм всегда сексуален! Неотъемлемая составляющая правого режима — красота форм, геометрическая правильность, твердость убеждений, и все такое, самое замечательное! Я обожаю фашистов, националистов, и накачанных парней! Siegheil! Siegheil! Никакой борьбы, кроме классной!

— Вы хотели сказать: классовой?

— Я хотел сказать то, что сказал, дорогая!

Высоцкий, словно подстреленный пидорок, вскочил с места, посмотрел вперед и вверх, положил правую ладонь на грудь, туда, где сердце, и вскинул руку вверх!

— Siegheil! Тысячу миллионов раз siegheil! — Высоцкий успокоился, и, наконец, сел. — Конечно же, как патриот своей страны, я глубоко предан идее народной демократии, поэтому для меня в приоритете остаётся научно обоснованная теория личностной свободы и всеобщего равенства. В конечном счете, либеральный вариант свободных демократических отношений не оставляет возможности наличия в обществе классового меньшинства, как такового. Не нашедшие своего кандидата граждане имеют тот же доступ к мечте, что и победивший электорат. Ну и еще, конечно же, в душе я — социалист… Понимаете, мечта коммунизма — это моя мечта. Чтение статей о диалектическом материализме еще в юности сформировало во мне четкое понимание справедливости. Без всякого сомнения, я отличу утилитаристскую мечту от простого стремления к наживе. И, более того, скажу я вам, друзья мои нежные, что я противник подавления и власти, и де-факто я анархист. Короче говоря, я абсолютный идеологический глорихантер! Я обожаю все идеологии!

Публика аплодировала, а Высоцкий, казалось, вот-вот свихнётся от любви масс.

После этого тошнотворного зрелища Оранжик не хотел медлить ни минуты. Он записал обращение с угрозой Высоцкому, где высказал всё, что думает о нём, его музыке, его взглядах, его поэзии. Пообещал распотрошить барда, сказал, что будет жить этой целью.

Через пару дней Высоцкий на пресс-конференции прокомментировал эти угрозы:

— Я был шокирован. Это же тот самый парень, который завалил Григория Лепса музыкальными инструментами! Он очень жесток. Признаю, я волнуюсь за свою жизнь и предпринимаю все необходимые меры безопасности.

Чтобы ввести Оранжика в заблуждение и спасти свою жизнь, Высоцкий решил симулировать несчастный случай с фатальным исходом. Он попросил знакомых тележурналистов снять репортаж: сперва он будто бы едет в машине и курит, что-то говорит интервьюерам, а потом в кадре появляются замедленные съемки аварии — машина врезается в бесформенное нагромождение, происходит возгорание и взрыв. Новостные выпуски выходили с тревожным сообщением: «Владимир Высоцкий разбился, участвуя в краш-тесте новой модели отечественного автопрома!» Страна погрузилась в траур. Через несколько дней Оранжик выпустил видеообращение, в котором говорил, что поверить в такую дешёвую подделку может только идиот. Вскоре почти не осталось тех, кто думал, будто Высоцкий и впрямь разбился. Конспирологические народные версии подпитывались тем, что Высоцкий, как ни в чем ни бывало, продолжал выступать с концертами и ездить по гастролям. В том же видеообращении Оранжик сказал, что он готов в скором времени совершить покушение, и Высоцкий должен трепетать. Любимцу публики, Высоцкому, ничего не оставалось, кроме как пуститься в бега. Он покинул Россию, и сначала скрывался в Португалии, а спустя два месяца уплыл в Мексику. Времени зря он не терял — снимал сериал под названием «Бега». В каждой новой серии шло драматичное повествование о его похождениях: то он, облачившись в плащ с высоким воротником, крадётся по узким тёмным улочкам Мехико, то он стрижётся где-то на крыше высотного здания на фоне рассвета, то он нанимает рабочих, чтобы они возвели стену вокруг его жилища, и снова бредет где-то близ океана, одинокий, всю жизнь в ожидании смерти, мрачный образ с дымящейся сигаретой. Что же с ним будет?

Сериал, надо сказать, был необычайно популярен. В конце концов, Оранжик сам проникся образом плутающего Высоцкого и решил приостановить операцию по его ликвидации. «Этому мужчине есть, что мне показать», — сказал он, облизнувшись.

Наше вторжение в мечеть прервало процессию, значения которой я не понимал. Оранжик потеснил имама, который вещал с минбара, и завел свою проповедь.

— Я призываю канонизировать святейших шейхов, коконизировать европейских скептиков как нелепую отрыжку Просвещения, а шариатом назвать тот шариат, что вершится птицами в Саудовской Аравии. Настоящий ислам — это тот ислам, что противопоставляет себя культуре порока и бесславной смерти.

Имам очень возбудился от речей Оранжика и начал нападать на него, пытаясь поцеловать в губы и тараторя что-то по-арабски. Охрана подтягивалась к минбару. Престарелые мусульмане хватались за головы, отворачивались и что-то причитали. То, что имам и Оранжик вытворяли на глазах у изумленной публики, было, безусловно, некрасивой и вульгарной показухой, но я узрел в этом вечную любовь. Я видел, как Эдуард Успенский улыбается Оранжику из-под глубин купольного свода.

— Меня зовут Оранжик, — сказал он огромной толпе, эхо его слов звучало приветливо и мягко.

Уже потом Оранжик объяснял мне, что бренды независимы от образа и не имеют ничего общего с физиологией желания и с географией чувств.

Затем мы оказались в клубе, где толпилась молодёжь. На сцене шёл рэп-баттл: юнцы с загнанными взглядами кричали друг на друга рифмованные оскорбления, стараясь казаться сильнее, умнее и злее, чем они есть на самом деле. Оранжик скривился. Он был настроен быстро разобраться с этим балаганом.

В России этого времени очень популярен рэп по причине актуальности пост-советских травм, когда на материальную или духовную нищету ложилась потребность в унижениях, доминировании и агрессии, вследствие чего в таком государстве особым почтением пользовался рэпер Оксимирон, мастер искусственной рефлексии и стратегического нытья. У него было много фанатов, поскольку, примыкая к его последователям, человек мог успешно балансировать между лирическими песнями снежной Нигерии и желанием кровавого самоутверждения, подражая Эминему или ещё кому-либо.

На Оранжика Оксимирон вышел со следующими строками:

У меня из груди сочится молозиво

От того, что по твоей губе я часто хуем елозию!

Оранжик, услышав это, стал заметно грустнее, чем был до этого, ведь ничего не предвещало таких атак. Его воодушевление, счастливые глаза, доброта во взгляде — всё испарилось. Он опустил руку за ремень под поясницей своих тактических штанов, и через мгновение в лицо Оксимирона был направлен Serbu Super Shorty — укороченный помповый дробовик. Но лондонский пай-мальчик не привык к настоящей опасности и продолжал свой речитатив:

Ты - позорное говнино, здесь оружие — слова!

Отвечай же рифмой, ты - оранжевая сова!

Однако, ответом Оранжика был прицельный громкий выстрел с метрового расстояния прямо в рыло зазнавшегося хама. А как ещё поступать с такими людьми? Сгнившие мозги самоуверенного ублюдка брызнули на толпу поддержки, зрителей и ресторатора. Минута замешательства, и… овации! Люди славили Оранжика, а я чувствовал гордость и причастность к его успеху.

Несколько минут чествования — и вот мы уже на улице. Одурманенные и весёлые.

— Можно отпустить в твой адрес массу эпитетов и характеристик, но я никогда не назвал бы тебя «революционным», — говорил я. — Ты несёшь иную функцию, ты точно не революционер, ты что-то другое.

— Нет, конечно, — вздыхал Оранжик. — Я, разумеется, не революционер. Я просто хорошо провожу время. Все, что я делаю, я делаю только для себя!

— Я не лучшая компания для тебя, — снова завёл я свою песню. — Скоро вернётся твоя жена, а я нужен своим теплым родственникам.

— Уюта и мира твоему очагу, — он обнимал меня. — Помни, как нас мало, и как важно хотя бы иногда быть вместе. Господи Боже!

Так закончился этот день. Я шёл пешком к себе домой более десяти километров. Все самое лучшее остаётся со мной, как прежде: друзья и ностальгия. И я с трудом мог поверить, что эта история происходит здесь, среди трущоб и гаражей, превращённых в дефицитные храмы, в городе, где исповедуют сразу несколько культур, в городе, который моргал маленькими чёрными глазками.