Охотник: Орел Империи
Экспозиция 1. Возвышение.
Глава первая: "Царицынский волк"
16 марта 1984 года. Царицын, Российская Империя.
Тяжёлые, свинцовые тучи нависли над городом, словно грязная вата, пропитанная дождём. Вода хлестала с небес, превращая пыльные мостовые в бурлящие потоки грязи, а ветер выл между кирпичными фасадами старых купеческих особняков, будто невидимый зверь, запертый в каменных джунглях. Редкие фонари, тусклые и дрожащие, отбрасывали на асфальт жёлтые, расплывчатые пятна света, не в силах разогнать сгущающуюся тьму. В такую погоду — промозглую, беспросветную — в Царицыне чаще всего и случалось что-то из ряда вон.
Ювелирный магазин «Златой Домъ», уютно притулившийся на углу Садовой и Купеческого переулка, уже полчаса как должен был закрыться. Однако за его запотевшими витринами всё ещё мерцал тёплый свет, а в глубине, за прилавком, маячила чья-то тень. У входа, под навесом, топтались трое в длинных, невзрачных плащах, с поднятыми воротниками, скрывавшими их морды. Самый крупный из них — матёрый серый волк с глубоким шрамом, пересекающим левый глаз, — нервно постукивал когтями по рукояти пистолета-пулемета типа Стрела, спрятанного в кармане. Его жёлтые глаза, узкие и холодные, скользнули к спутникам.
— Пора.
Голос, низкий и хриплый, перекрыл шум дождя.
Следующее мгновение взорвалось грохотом. Дверь, выбитая мощным ударом, с треском рухнула внутрь, и тут же ночную тишину разорвали резкие звуки выстрелов и криков.
— Грабёж на Садовой! Все свободные, немедленно на вызов! — в полицейском эфире трещал голос дежурного, срывающийся от напряжения.
Городовые прибыли через четыре минуты — рекордное время для сырого, скользкого вечера. Картина, представшая их глазам, была словно вырвана из криминальной хроники: витрины магазина вдребезги, стекло хрустело под сапогами, а у входа, в луже, смешанной из дождевой воды и крови, лежал бездыханный барсук-охранник, его лапы всё ещё сжимали дробовик, из которого он так и не успел выстрелить.
На улице гремела перестрелка. Двое грабителей — тощий шакал с перекошенной от ярости мордой и коренастая росомаха — уже не представляли угрозы: они лежали в неестественных позах, их тела прошиты пулями. Но третий, тот самый волк, засел за углом здания, отстреливаясь с хладнокровной точностью.
— Сдавайся! — прогремел голос старшего постового, матёрого медведя в промокшей насквозь шинели.
В ответ — ещё один выстрел. Пуля со свистом пробила воздух в сантиметре от его уха.
Потребовалось пятеро городовых, чтобы скрутить волка. Он дрался как загнанный зверь: рычал, лягался, рвал когтями мех с тех, кто осмеливался к нему приблизиться. Даже когда его прижали к земле, мордой в грязь, он оскалил окровавленные клыки и плюнул в лицо ближайшему полицейскому.
— Сука! — тот не сдержался и ударил его прикладом по голове.
И тут из темноты раздался голос — резкий, как щелчок взведённого курка:
— Хватит.
Все замерли.
Из чёрно-серой «Волги» с гербом полицейского управления на дверце вышла худая рысь в идеально отглаженном мундире. Её зелёные глаза, холодные и безжалостные, сверкнули в свете фар, а тонкие губы сложились в едва заметную усмешку.
— Миронова… — прошептал кто-то из городовых, и в этом шёпоте смешались уважение и страх.
Полицмейстер Светлана Миронова медленно обошла лежащего волка, изучая его взглядом хищницы, оценивающей добычу. Её хвост едва заметно подрагивал, но в остальном — ни единого лишнего движения.
— Степан Аргонов, — произнесла она, растягивая слова, будто пробуя имя на вкус. — Рецидивист. Две ходки, во второй бежал из лагеря под Архангельском. Говорят, зарезал двух конвоиров.
Волк хрипло засмеялся, выплюнув сгусток крови:
— А ты, кошечка, меня знаешь?
Она не удостоила его ответом. Лишь кивнула городовым:
— В кутузку. Но аккуратно.
Когда полицейская машина с зарешеченными окнами увозила задержанного, Миронова ещё несколько секунд стояла под дождём, глядя вслед удаляющимся огням. Потом достала серебряный портсигар, ловко выдернула сигарету и закурила, прикрыв пламя ладонью от ветра.
— Интересный зверь, — пробормотала она, выпуская струйку дыма. — Очень интересный…
Где-то в вышине, над мокрыми крышами Царицына, пронёсся орёл — чёрный, как сама ночь, его крылья рассекали грозовое небо, будто предвещая новую бурю.
18 марта 1984 года. Царицын, СИЗО №2.
Серый бетонный коридор, пропитанный запахом сырости и дешёвого табака, тянулся в полумраке, освещённый лишь редкими полосами света, пробивающимися из-под дверей камер. Где-то вдалеке монотонно тикали часы, где-то слышались приглушённые переговоры заключённых, но здесь, в самом глухом углу тюрьмы, царила гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и глухими ударами кулаков о пол.
За толстыми прутьями решётки одиночки, в полумраке, обливаясь потом, отжимался волк. Его мощные мышцы напрягались под серой, местами потрёпанной шерстью, а капли пота падали на холодный бетон, оставляя тёмные пятна. Он не просто тренировался — он вымещал ярость, с каждой секундой сжимая зубы всё крепче. Уже больше часа он не останавливался, будто пытался выжать из себя всю злость, всю ненависть, копившуюся годами.
За ним наблюдали.
За затемнённым стеклом смотрового окна, в узкой служебной нише, стояли двое.
— В первый же день он разобрался с пятью заключёнными, — сухо констатировала Миронова, скрестив лапы на груди. Её голос был ровным, но в нём чувствовалось лёгкое напряжение. — Двоих отправили в лазарет с переломами. Остальные теперь боятся даже смотреть в его сторону.
Рысь не отводила взгляда от заключённого. Её зелёные глаза, холодные и расчётливые, сузились, словно она пыталась разгадать скрытый ритм его движений, понять, что двигает этим зверем.
Справа от неё, прислонившись к стене, высокий лис в тёмном, безупречно сшитом костюме без знаков различия задумчиво курил папиросу. Дым клубился в воздухе, окутывая его узкую, изящную морду, придавая его образу что-то призрачное.
— Для такого зверя нужен особый подход, — наконец произнёс Андрей Костенко, агент Охранного Отделения. Его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём чувствовалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — Обычные методы не сработают.
Светлана медленно повернула голову в его сторону.
— Ты думаешь, он не просто рецидивист?
Лис усмехнулся, выпустив струйку дыма.
— Посмотри на него.
Он ленивым движением указал на волка.
— Это не просто уголовник. Он воюет даже здесь, в четырёх стенах. Как будто сражается не с материальным, а с самой тюрьмой. С системой.
Степан внезапно остановился, резко поднял голову и уставился прямо в стекло. Будто почувствовал их взгляды сквозь затемнённое стекло. Его жёлтые глаза, горящие холодной, неутолимой злобой, казалось, пронзали тьму, достигая их.
Андрей не моргнул.
— Интересно… — прошептал он, и в его голосе впервые появился оттенок живого любопытства.
Светлана нахмурилась.
— Что?
Лис медленно улыбнулся.
— Он не просто злится. Он ненавидит. И это… это можно использовать.
Лис стряхнул пепел с рукава, выпрямился и сделал последнюю затяжку, прежде чем раздавить окурок о бетонный пол.
— Я обсужу это с начальством.
Его взгляд скользнул к рыси.
— Продолжай наблюдение. Если он и правда то, что я думаю… нам его нельзя терять.
Светлана кивнула, но её взгляд снова вернулся к волку.
А Степан, так и не отводя глаз от стекла, медленно оскалился.
Это была не просто улыбка.
Это был вызов.
Глава вторая: "Высшая мера"
20 марта 1984 года. Петроград, Особый кабинет Охранного Отделения.
Золотые лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна, отражаясь в позолоченных рамах портретов императоров и полированных дубовых панелях стен. Здесь, в самом сердце имперской власти, за толстыми коврами и резными дверями, решались судьбы государства.
Генерал-лейтенант Фёдор Орлов, массивный бульдог с седеющей мордой и шрамами от старых ранений, стоял у панорамного окна, заложив мощные лапы за спину. Его тёмно-серый мундир с алыми аксельбантами был безупречно отглажен, а жёсткая выправка выдавала в нём кадрового офицера старой закалки. Уши, покрытые короткой жёсткой шерстью, напряжённо подрагивали, улавливая каждый звук за спиной — даже лёгкие, почти бесшумные шаги лиса, вошедшего минуту назад.
— ...Исходя из наблюдений, гражданин Аргонов демонстрирует не только физическую силу, но и тактическую смекалку, — докладывал Андрей Костенко, перебирая в лапах тонкое досье с грифом «Совершенно секретно». — В 1979 году он в одиночку организовал побег из лагеря под Архангельском, причём маршрут был проложен так, что охрана три дня искала его в противоположном направлении.
Орлов не поворачивался. На Неве медленно проплывал буксир, таща за собой грузовую баржу. Где-то внизу, на набережной, кричали чайки.
— Я видел это досье ещё во время Иранской кампании, — наконец произнёс пёс. Его голос напоминал скрежет брони. — 1972 год. Аргонов тогда служил в экспедиционном корпусе.
Андрей насторожился.
— В документах об этом нет ни слова.
— Потому что это было за грифом, — Орлов резко развернулся, и теперь его глаза, холодные, как сталь, впились в лиса. — Волк работал по особым поручениям. Ликвидации, диверсии, добыча языков... Пока не перешёл черту.
— Что он сделал?
— То, что не смогли простить даже нам. — Генерал тяжело опустился в кресло, отчего старый дуб скрипнул. — Вопрос в другом: если он нам уже не нужен... зачем ты предлагаешь его сейчас?
Андрей не дрогнул.
— Потому что война с Гавайями — это только начало. Скоро Содружество бросит против нас не только федератов, но и австралийских егерей, индийских наёмников... Нам нужны самые настоящие звери, которые умеют рвать глотки без лишних вопросов и моральных переживаний.
Тишина повисла в кабинете. Где-то за стенами мерно тикали старинные часы.
Орлов медленно провёл лапой по морде, словно стирая с неё тень давних воспоминаний.
— Хорошо. — Он потянулся к бронзовому звонку на столе. — Доставь его в Новочеркасск.
— Новочеркасск? — Андрей приподнял бровь.
— Там его встретит есаул Пётр Корнеев. Казачий разведотряд. — Орлов нажал на кнопку, и тут же за дверью послышались шаги адъютанта. — Если волк выживет среди них, тогда, возможно, он и правда нам пригодится. И кто знает...
Лис кивнул и развернулся к выходу, но генерал внезапно остановил его:
— Костенко.
— Да, ваше превосходительство?
— Если он снова перейдёт черту, сделай так, чтобы пуля пробила его череп быстрее, чем он снова вздумает играть по своим правилам.
Андрей замер на мгновение, затем усмехнулся:
— Будет исполнено.
Дверь закрылась.
Распоряжение было приведено в действие.
21 марта 1984 года. Царицын, СИЗО №2.
Степан лежал на голых нарах, уставившись в потолок.
Сквозь решётку маленького окна падал тусклый свет фонаря, выхватывая из темноты его открытые глаза — жёлтые, не мигающие, как у охотника в засаде.
Он знал, что за ним следят.
Каждое движение в коридоре, каждый шорох за дверью — всё это он слышал, словно его уши были настроены на частоту этой тюрьмы. Они думали, что он просто зверь в клетке, но он был скорее в капкане — и капкан этот скоро сломается под его весом.
Он чувствовал, что что-то готовится.
В воздухе витало напряжение, как перед грозой. Тюремщики перешёптывались, когда думали, что он не слышит. Вчера к нему в камеру не зашли с обычным досмотром. А сегодня утром он поймал на себе взгляд надзирателя — не злобный, не равнодушный, а... оценивающий.
«Что им от меня нужно?» — пронеслось в голове.
Аргонов мысленно перебрал варианты.
Побег? Слишком очевидно. Они знали, что он уже однажды сбегал, и наверняка приготовили ловушку.
Допрос? Возможно. Но тогда бы уже давно начали.
Использование? Вот это было похоже на правду.
Губы Степана дрогнули в подобии улыбки.
«Опять в игру зовут?»
Но какой ценой?
Последний раз, когда Империя «использовала» его, он вернулся с окровавленными лапами и пустотой внутри. Тогда он думал, что воюет за что-то. За землю. За честь. За своих.
А потом увидел, ради чего на самом деле лилась алая кровь.
И перешёл черту.
«Но всё же...»
Он сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони.
Тюрьма его не сломала.
Но и свобода не манила.
Что оставалось?
Только ярость.
Ярость — верная, как клинок.
И самое главное — он был готов.
Готов снова уйти в темноту.
Готов снова стать оружием.
Но на этот раз — своим.
Экспозиция 2. Восход.
Глава третья: "Казачья закалка"
5 апреля 1984 года. Новочеркасск, Казачий учебный лагерь.
Раннее утро окутало Дон молочным туманом, сквозь который робко пробивались первые янтарные лучи солнца. Казармы, ангары и плацы тонули в дымке, будто сама земля затаила дыхание перед началом нового испытания. Где-то вдали слышались выстрелы, металлическое лязганье, слышалась грубая казачья брань — обычный рассвет в логове воинов.
Степан Аргонов стоял посреди тренировочного круга, обнажённый по пояс, его серая шерсть уже покрылась мелкими каплями пота, хотя бой ещё не начался. Вокруг — десятки глаз: местные казаки с натруженными лапами, офицеры в потертых мундирах, даже несколько столичных чиновников в слишком чистых сапогах. Все пришли посмотреть на диковинку — того самого волка-рецидивиста, которого прислали из Царицына с тайным предписанием за подписью самого Орлова.
Против него, тяжёлой тенью, раскачивался молодой, но уже опытный донской казак — бурый медведь с закатанными рукавами, демонстрирующими паутину шрамов. Его кулаки, величиной с кузнечные молоты, сжимались и разжимались.
— Ну что, сосунок, покажешь, на что способен? — проворчал медведь, обнажая желтоватые клыки.
Степан не удостоил его ответом. Только слегка прижал уши и оскалился — не для устрашения, а просто потому, что так дышалось легче перед боем.
Хруст.
Бой длился меньше минуты.
Медведь атаковал первым — мощный размашистый удар, способный сломать ветвь мощного дуба. Но Степан даже не попытался уклониться. Вместо этого он подставил плечо, приняв силу удара на кость, и тут же, используя инерцию противника, вогнал локоть в солнечное сплетение. Медведь ахнул, на миг потеряв дыхание, и в следующий момент мир перед ним перевернулся — волк, пригнувшись, провёл молниеносный бросок через бедро.
Грохот. Пыль взметнулась в воздух.
Тишина.
Затем — взрыв аплодисментов, смешанных с недоумённым ропотом.
Но Степан уже смотрел на следующего противника.
Час спустя.
Турнир близился к концу. Шесть схваток. Шесть побед. Ни один противник не продержался дольше двух минут.
На наблюдательной площадке, под полосатым тентом, филин Пётр Корнеев — есаул, командир разведотряда — медленно потягивал кумыс, не сводя с волка круглых оранжевых глаз. Его перья шевелились от степного ветра.
— Он не просто владеет телом, — пробормотал филин, облизывая клюв. — Он чувствует бой. Как музыкант чувствует инструмент.
Рядом коренастый кот в поношенной форме капитана, Генрих Ванзин, скрестил лапы на груди. Его полосатый хвост нервно подёргивался.
— Видел, как он вчера на стрельбище отрабатывал? Из двух наганов сразу, причём в движении. И шашкой пули отбивает — будто клинок у него в крови вместо костей.
Пётр кивнул, проводя когтем по резной рукояти своей шашки.
— Опасный зверь. Но... наш опасный зверь.
Ванзин хмыкнул, поправляя папаху.
— До мая — ускоренные курсы. Тактика, маскировка, минное дело. Если освоит — можно будет кинуть его на более восточные рубежи.
Филин задумчиво провёл когтем по краю серебряной кружки.
— А если не освоит?
Кот усмехнулся, обнажая острые клыки.
— Тогда, Пётр Николаевич, значит, он не тот, за которого его держит Охранка.
Вечер. Казарма.
Степан сидел на краю койки, методично протирая клинок шашки промасленной тряпицей. Вокруг — полумрак, лишь одна лампа бросала дрожащие тени на казарменные стены.
Остальные казаки поглядывали на него украдкой. Уже никто не решался подойти без дела — ни предложить сигарету, ни вызвать на очередной бой.
Только один старик — седой барсук с выцветшими шрамами на морде, ветеран трёх войн — сидел напротив и молча курил трубку, выпуская кольца дыма.
— Ты не первый такой, — внезапно сказал барсук, щурясь на свет лампы.
Степан не поднял глаз, продолжая ухаживать за клинком.
— Какой-же?
— Тот, кого присылают сверху. С приказом в одной лапе и грехом в другой. — Барсук хрипло рассмеялся. — Но ты... ты особенный. В тебе есть настоящий зверь.
Волк наконец поднял взгляд. Его жёлтые глаза холодно блеснули в полутьме.
— А в тебе — болтливость старого дурака.
Барсук не обиделся. Напротив, его смех стал ещё громче, переходя в старческий кашель.
— Ладно, ладно... Вижу, ты сам у себя на уме. Но запомни, волчара: — он внезапно серьёзно посмотрел на Степана, — здесь всё решает Дон. И если он тебя не примет — никакие генералы из Петрограда тебя не спасут.
Степан медленно вложил отполированную шашку в ножны. Звук был мягким, но в тишине казармы он прозвучал, как щелчок затвора. Некоторые молодые казаки даже вздрогнули.
— Мне не нужна ничья защита.
6 апреля 1984 года. 05:30. Новочеркасск, полигон «Донской».
Ледяной рассветный ветер гулял между бараками, срывая с крыш хрустальные узоры ночного инея. Где-то вдали, на плацу, уже слышались отрывистые команды и тяжёлые шаги строевой подготовки. Но здесь, на учебном полигоне, царила особая тишина — напряжённая, звенящая, как натянутая струна перед выстрелом.
Штурмовой курс. Этап «Прорыв».
Четверо бойцов — два медведя-казака, росомаха в потертой гимнастёрке и Степан Аргонов — медленно продвигались по имитации городской застройки, сложенной из потрёпанных мешков с песком. По уставу полагалось:
Двигаться в чётком строю. Прикрывать товарищей. Осматривать каждый угол. Стрелять только по команде.
Степан нарушил все четыре правила в первые десять секунд.
Он не пошёл — он рванул, как выпущенная из оружия пуля. Не ровным строем, а стремительными зигзагами, от укрытия к укрытию, используя каждую складку местности. Он не осматривал углы — его уши сами поворачивались на малейший шорох, а выстрелы звучали ещё до того, как деревянные макеты «противника» полностью появлялись из-за укрытий.
— Что за чёрт... — пробормотал молодой медведь, наблюдая, как волк в одиночку «уничтожает» целый взвод условных врагов, делая выстрелы точно в нарисованные красные круги на «головах».
Штабс-капитан Борзов — баран с квадратной челюстью и идеально отутюженными погонами — вышел из укрытия, хрипя от ярости:
— Аргонов! Это не бандитская разборка в подворотне! Здесь есть...
— Устав? — раздался спокойный голос сбоку.
Все обернулись.
Капитан Генрих Ванзин стоял, скрестив лапы, его полосатый хвост медленно раскачивался. В уголке пасти дымилась папироса.
— Капитан, этот самоучка... — начал Борзов.
— Этот "самоучка" только что показал вам, как воюют те, кто выживает, — перебил кот. — Британцы не будут ждать, попивая чай, пока вы построитесь по уставу.
Баран замер, его лапы сжались в кулаки:
— Но дисциплина. Это ведь...
— Мёртвые — самые дисциплинированные солдаты, — резко бросил Ванзин. — Вчерашние методы хороши для парадов. Но мы готовимся не к маршу под звуки оркестра. Мы идем на войну.
Тишина повисла тяжёлым покрывалом.
Степан стоял в стороне, внешне безучастный, но его жёлтые глаза пристально изучали кота — ищу слабину, ищет подвох.
После тренировки.
Ванзин нагнал волка у оружейного склада, где тот чистил затвор винтовки с почти хищной аккуратностью.
— Не думал, что в этой армии ещё остались такие, как ты, — выдохнул кот клубами дыма.
Степан молча продолжал разбирать оружие.
— Твой стиль... Он не просто эффективен. Он другой. Как будто ты уже знаешь, где будет следующий выстрел.
— Вы намекаете на то, что мне нужна война? — впервые заговорил волк, не поднимая глаз.
— Тебе нужна цель, — поправил Ванзин, бросая окурок. — А у меня есть предложение, от которого не отказываются.
Наконец жёлтые глаза поднялись.
— Владивосток. Спецподготовка. Потом — Гавайи. Генрих повернулся уходить, бросив через плечо: — Откажешься — значит, я в тебе ошибся.
Степан медленно оскалился, обнажая клыки:
— А если я соглашусь?
Ванзин остановился, не оборачиваясь:
— Тогда встретимся завтра в шесть. На главном КПП. Не опаздывай, волчара.
Глава четвертая: "Шёлк и порох" 19 апреля 1984 года. 23:47. Верный, гостиница «Восточная Луна».
Ночь в азиатской глубинке дышала жаром, несмотря на поздний час. Воздух был густым, пропитанным ароматами жасмина, горячего песка и чего-то неуловимо чужого — может, пряностей с базара, а может, неуловимой атмосферой востока. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные самоцветы.
Генрих Ванзин стоял у распахнутого окна, его полосатый силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Красный шёлковый халат с драконьей вышивкой — подарок одной щедрой бухарской купчихи — развевался на ветру, обнажая паутину шрамов на груди. Каждый — история. Каждый — напоминание. В правой лапе он сжимал бокал армянского коньяка, в левой — папиросу, дым от которой уплывал в темноту.
— Ты уверен, что этот безумный план сработает? — раздался за его спиной томный, чуть насмешливый голос.
На кровати, утопая в груде расшитых золотом подушек, возлежала Анастасия Мерганова. Белоснежная крольчиха с длинными ушами, украшенными тонкими серебряными кольцами, выглядела воплощением невинности — если не знать, кто она на самом деле. Её розовые глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, скрывали острый ум, а в изящной лапке покачивался бокал дорогого рислинга.
Официально — главный редактор газеты «Крылья Империи». Неофициально — информационная бомба, знающая все тайны от Зимнего дворца до кабинетов Охранного отделения.
— Сработало же с Белецким в 78-м, — усмехнулся Ванзин, всё ещё глядя на город. — Народ обожает покаянные истории. Особенно когда на горизонте война.
— Но твой волк... — Анастасия потянулась за серебряным портсигаром с императорским гербом, — ...он же отпетый уголовник. Две ходки. Побег. По слухам, в лагере зарезал двоих.
— Именно поэтому он идеален, — кот наконец повернулся, его зрачки в темноте стали узкими, как лезвия. — Толпе нужны грешники, вставшие на путь искупления. Особенно если эти грешники... — он сделал выразительную паузу, — ...рвут врагам глотки с особым вдохновением.
Крольчиха затянулась, выпустив идеальное дымное кольцо.
— И что мне писать? «Бывший зэк защищает рубежи Отечества»? Слишком прямолинейно.
— Пока — ничего, — Ванзин подошёл к кровати, его хвост медленно вилял, как маятник. — Сначала — слухи. «Таинственный герой на Дальнем Востоке». Потом — утечка фотографии. Интервью анонимного офицера. А там... — он провёл когтем по её плечу, оставляя едва заметную белую полоску на безупречной шкурке, — ...может, и кинокартина. С участием того самого Орлова и парочки бюрократов из Канцелярии.
Анастасия рассмеялась — звонко, как колокольчики:
— Ты серьёзно?
— А почему бы и нет? — кот повалился рядом, растянувшись на шёлке, словно сытая ящерица на песке. Только глаза выдавали в нём хищника. — Война — это не только винтовки. Это битва за сердца. И если наш волк станет легендой ещё до высадки...
— ...его имя будет убивать раньше пуль, — закончила за него крольчиха, задумчиво глядя в потолок, где мерцала хрустальная люстра.
Тишина. Где-то за окном кричал ночной продавец шашлыка, смешиваясь с далёкими звуками музыки.
— Как ты его назовёшь? — вдруг спросила Анастасия, поворачивая к нему голову.
Ванзин ухмыльнулся, обнажив острые клыки.
— Охотник.
Где-то в портфеле у кровати уже лежала первая фотография — силуэт волка на фоне горящего полигона, сделанная специально под нужным ракурсом.
Глава пятая: "Скептики" 25 апреля 1984 года. Лондон, штаб-квартира MI6.
Дождь барабанил по узким витражным окнам старинного здания на набережной Темзы, превращая лондонский день в серую акварель. Внутри царил привычный рабочий хаос — треск телетайпов, скрип вращающихся картотек, приглушенные споры аналитиков. На столах громоздились папки с грифом "Совершенно секретно", карты Тихоокеанского региона испещренные пометками, и фотографии русских кораблей, сделанные со спутников-шпионов.
Агент Альберт Томпсон, матерый бульдог в помятом твидовом костюме, устало потирал переносицу. Перед ним мерцал зеленоватый экран компьютерного терминала — новейшая технология, которую он терпеть не мог.
— Альберт.
На стол с легким шлепком упала газета. "Крылья Империи" — официальное издание российского МИДа.
— Последний выпуск, — произнес лев Найджел Сингх, его золотистая грива слегка растрепалась после бега по лестницам. В глазах горел тот самый опасный блеск, который обычно предвещал неприятности.
Томпсон даже не поднял взгляда:
— Если у тебя кризис веры, Найджел, в церковь сходи.
— Ты не понял. Посмотри, что они печатают.
Бульдог вздохнул и наконец взглянул на газету. На второй полосе под расплывчатым заголовком "Тени героев: кто защищает восточные рубежи?" была опубликована фотография — неясный силуэт волка на фоне казарм, лицо специально затемнено, но военная форма и оружие видны отчетливо.
— О, ну да... — Томпсон закатил глаза. — Опять их дешевая пропаганда. "Таинственный герой". "Непобедимый воин". Да брось, Найджел, ты же не веришь в эту муть?
Лев уперся лапами в стол:
— Вера не имеет значения. Русские не стали бы просто так раскручивать образ. Если они вкладывают ресурсы — значит, за этим стоит операция.
— И что? Какой-то волк-уголовник теперь их новый талисман? — Бульдог язвительно фыркнул. — Может, он еще и пули зубами ловит?
— Возможно, — Сингх хмыкнул. — Но я предлагаю проверить. У нас есть источники в Новочеркасске.
Томпсон откинулся на стуле, выпуская кольцо дыма:
— У нас реальные проблемы: Гавайи готовятся к обороне, федераты и австралийский гарнизон стягивают войска, а ты хочешь гоняться за сказками? — Да и вообще... Это ведь просто очередная пропагандистская сказка, – фыркнул бульдог, отодвигая газету. – Как их «чудо-богатыри» в 60-х. Помнишь? А потом эти «суперсолдаты» массово дезертировали в Константинополь.
— Именно поэтому, — лев постучал когтем по газете. — Если русские создают нового Невского — значит, готовят что-то крупное.
Бульдог помолчал, затем с раздражением швырнул газету в ящик:
— Ладно. Запроси данные. Но если это пустышка — следующую инспекцию пишешь в Гибралтаре. В одиночку.
Сингх только усмехнулся, поворачиваясь к выходу:
— Обещаю, Альберт, ты еще скажешь мне спасибо.
Когда дверь закрылась, Томпсон потянулся к телефону, но взгляд снова задержался на ящике.
— "Охотник", значит? — пробормотал он, внезапно ощущая, как по спине пробежал холодок.
Где-то за окном, сквозь шум дождя, донеслись звуки полицейской сирены — звонкие, тревожные, как предупреждение.
29 апреля 1984 года. Петроград, салон «Руссо-Балта Кипарис».
Роскошный автомобиль плавно скользил по мостовой Невского проспекта, отражаясь в витринах имперских банков и министерств. Внутри, в кожаных креслах цвета воронова крыла, восседал Матвей Гербов — министр Императорского Двора, кабан в расшитом золотом мундире. Его маленькие глазки с холодным блеском пробегали по свежему номеру «Крыльев Империи»:
«ОХОТНИК ПРОШЕЛ ИСПЫТАНИЯ: НОВЫЙ ЭТАП ПОДГОТОВКИ»
Фотографии не было — лишь туманный намёк на «казачью доблесть» и «особое доверие командования».
— Чёртов Ванзин… — прошипел Гербов, откидывая газету. — Устраивает цирк, а мне потом отчёты перед Его Величеством писать.
Он резко потянул за шнур встроенного телефона.
Несколько гудков — и в трубке раздался голос секретаря:
— Канцелярия Его Императорского Величества. Слушаю.
— Говорит Гербов. Соберите в Мраморном зале к шести вечера: военного министра, начальника Охранного отделения и… — он сделал паузу, — главного редактора «Крыльев». Без опозданий.
Не дожидаясь ответа, он бросил трубку.
18:00. Зимний дворец, Мраморный зал.
Трое силуэтов стояли у окна, за которым мерцали огни Петрограда:
Генерал Орлов (Охранное отделение) — массивный пёс с орденом Святого Георгия на шее.Военный министр граф Шувалов (росомаха в парадном мундире).Анастасия Мерганова (та самая зайчиха-редактор, теперь в строгом костюме и с портфелем).
Гербов вошёл, хлопнув дверью.
— Кто разрешил эту клоунаду?! — он швырнул газету на стол. — Мы создаём легенду для диверсанта, а не народного героя для толпы!
Орлов усмехнулся:
— А разве не вы, Матвей Семёнович, говорили, что народу нужны «новые Суворовы»?
— Суворовы — да! Но не какие-то уголовники с шашками!
Анастасия спокойно поправила очки:
— Читатели в восторге. Тираж вырос на 30%. А главное — британцы уже клюнули.
Шувалов нахмурился:
— Что значит «клюнули»?
Орлов достал из папки перехваченную радиограмму MI6:
— Лондон приказал своим агентам на Гавайях «нейтрализовать любого, соответствующего описанию». Они поверили в сказку.
В зале повисло молчание.
Гербов медленно опустился в кресло.
— Значит… этот «Охотник» — приманка?
Орлов кивнул:
— Он отвлечёт их внимание, пока настоящий удар нанесут с моря.
Анастасия улыбнулась:
— А заодно станет лицом войны. Народ любит героев… даже если те не знают, что ими стали.
Экспозиция 3. Воин.
Глава шестая: "Тени славы"
26 апреля 1984 года. 19:10. Новочеркасск, особый учебный полигон «Донской».
Закат растекался по степи, как пролитая кровь, окрашивая высохшую траву и пыльные дорожки полигона в багровые оттенки. Длинные тени от казарм тянулись по земле, словно чьи-то пальцы, пытающиеся удержать ускользающий день. На пустом стрельбище, где ещё пару часов назад гремели выстрелы и раздавались команды инструкторов, теперь царила тишина. Лишь одинокий силуэт нарушал покой, двигаясь в такт свисту ветра, проносящегося между мишенями и баррикадами.
Степан бил по манекену — не просто отрабатывал удары, а методично разбирал его, как древний хищник, терзающий добычу. Каждое движение было выверено, лишено лишней энергии, словно сама смерть диктовала ему ритм. Локоть в «рёбра» — резкий, как выстрел. Разворот, укол коленом в «горло» — точный, без колебаний. Затем мгновенный захват и бросок. Деревянный каркас трещал под напором, но волк не останавливался. Он словно выбивал из себя что-то — ярость, воспоминания, ту незримую тяжесть, что давила на плечи с тех пор, как он оказался здесь.
— Ты прекрасно показал себя на общем сборе, Аргонов.
Голос раздался сзади, но Степан не обернулся. Он знал, кто это.
Генрих Ванзин стоял в трёх шагах, засунув лапы в карманы френча. В зубах — неизменная папироса, дым от которой вился в прохладном вечернем воздухе. В правой лапе он держал свежий номер «Крыльев Империи», слегка помятый, словно его уже перелистали десятки лап.
— Ты уже знаменит, — кот бросил газету к ногам Степана.
На развороте — та самая статья. «Охотник: тень имперской мощи». Фотографии не было — лишь тёмный силуэт на фоне знамени, но описание — «загадочный герой восточных рубежей, чьи подвиги уже стали легендой среди солдат» — не оставляло сомнений, о ком идёт речь.
Степан наконец остановился, переводя взгляд. Его дыхание было ровным, будто он и не тратил силы.
— И к чему всё это?
— Потому что так — лучше, — Ванзин подошёл ближе, его зрачки сузились в последних лучах солнца. — Для тебя. Для меня. Для Империи.
— Мне не нужна Империя.
— Ты лукавишь, мой друг, — кот усмехнулся, выпуская кольцо дыма. — Иначе ты бы сбежал ещё в первую ночь.
Степан молчал. Где-то вдали кричала птица, её голос одиноким эхом разносился по степи.
— Ты не простой бандит, Аргонов. Ты — оружие. А оружие должно стать легендой, прежде чем выстрелить.
Волк наклонился, поднял газету, медленно разорвал её пополам и бросил клочки на землю.
— Сказки. Пускай пишут, что хотят, мне до этого нет совершенно никакого дела.
Ванзин не рассердился. Он лишь затянулся, выпустил дым колечком и повернулся к выходу.
— Через неделю — Владивосток. Ставки подняты.
Степан снова остался один.
Над степью сгущались сумерки, и где-то за горизонтом уже ждала война.
30 апреля 1984 года. 11:47. Новочеркасск, учебный полигон «Вихрь».
Жестокое южное солнце палило безжалостно, превращая песок под ногами в раскалённую сковороду. Воздух дрожал от жары, и даже тени казались жидкими, растекающимися по земле. На плацу выстроились два десятка курсантов — медведи, волки, кабаны — все в одинаковой потрёпанной форме, все с одинаковым напряжённым взглядом. Сегодня был последний экзамен перед отправкой на Дальний Восток.
Степан шёл последним в колонне.
Не потому, что медлил.
А потому, что наблюдал.
На трибунах, среди офицеров и казачьих атаманов, сидел кто-то чужой — худой, длинномордый шакал в штатском костюме. Он не смеялся, не аплодировал, не комментировал, как остальные. Просто смотрел.
Слишком внимательно.
— Аргонов! — рявкнул инструктор, медведь с перебитым ухом. — Ты заснул там?!
Степан не ответил. Шагнул вперёд.
Полоса препятствий.
Первые этапы он прошёл слишком легко — даже для себя.
Стрельба. Три выстрела — три «головы» на мишенях. Штурм. Разборка двери одним ударом плеча. Ножи. Бросок с двадцати шагов — лезвие воткнулось ровно в «сердце» манекена.
Казаки перешёптывались. Офицеры кивали.
А шакал записывал что-то в блокнот.
Последний этап. «Мёртвая зона».
Грязевой ров под колючей проволокой. Над ним — пулемётная вышка (холостые патроны, но больно). Задача — проползти, не подняв головы.
Степан знал, что может сделать это с закрытыми глазами.
Но вместо этого —
— Ошибка.
Он специально задел проволоку. Резко дёрнулся, как будто испугался выстрела. Перевернулся на спину.
И на мгновение — оказался лопатками кверху, беззащитный, словно подставленный под удар.
Из трибун донёсся смешок.
Но шакал не засмеялся.
Он убрал блокнот в карман и быстро вышел.
Его отчет будет не сильно красочным.
После испытания.
Ванзин ждал его у выхода, скрестив лапы.
— Зачем? Хочешь заставить меня разочароваться в тебе? — спросил кот, выдыхая дым.
Степан вытер грязь с морды.
— Чтобы увидеть, кто выйдет из тени.
Генрих медленно ухмыльнулся.
— Тогда это ещё раз доказывает, что ты заинтересован в моем предложении.
Глава седьмая: "Игра в заблуждение"
1 мая 1984 года. 09:15. Лондон, штаб-квартира MI6.
Кабинет Найджела Сингха напоминал поле боя после артобстрела — стол был завален бумагами, картами, досье с грифом «Совершенно секретно». Карты Тихоокеанского региона испещрены пометками красным карандашом, сводки с Гавайев лежали поверх донесений из Федерации. Но сейчас льва интересовал лишь один листок — короткое сообщение из Новочеркасска, доставленное курьером на рассвете.
«Объект под кодовым названием «Охотник» демонстрирует средние показатели. Во время финальных испытаний допустил грубые ошибки. Вероятно, образ в прессе — пропагандистская гипербола. Рекомендую снизить приоритет наблюдения»
Лев медленно положил бумагу на стол, его грива казалась более взъерошенной, чем обычно.
— Чёрт!
Он ждал монстра. Легенду. А получил… обычного солдата.
Разочарование горело в груди, как плохое виски — терпкое, обжигающее, оставляющее после себя лишь горечь.
Дверь кабинета распахнулась без стука — на пороге стоял Томпсон, его морщинистая морда кривилась в язвительной ухмылке.
— Ну что, Сингх? Готов признать, что зря тратил время на русские сказки?
Найджел хотел огрызнуться, но вместо этого вздохнул и потёр переносицу.
— Возможно, ты прав. Похоже, этот «Охотник» — просто очередная пустышка.
Бульдог засмеялся, хлопнул его по плечу.
— Забудь. У нас есть настоящие проблемы — австралийцы докладывают о передвижениях русского флота у Фиджи. Вот что требует внимания.
Лев кивнул, отправил донесение в папку «Архив» и потянулся за картой Тихого океана.
Но что-то грызло его изнутри.
Что-то… не сходилось.
Лев помедлили, но все же потянулся к телефонной трубке.
2 мая 1984 года. Железнодорожная станция "Оренбург-Южный".
Поезд стоял уже двадцать минут — дозаправка, проверка документов, смена локомотивной бригады. Степан лежал на верхней полке грузового вагона, слушая, как штабс-капитан Игнатов (коренастый барсук с вечно недовольным выражением морды) в сотый раз повторяет инструктаж:
— Ни шагу из вагона без моего приказа. Ни контактов с местными. Ни геройств. Ты — груз, а не пассажир. Уяснил?
За окном, на пыльном перроне, скучали солдаты охраны. Женщина-зайчиха с ребёнком пыталась продать варёную кукурузу из корзинки. Всё было тихо, сонно, обыденно.
Пока не появились они.
Двое растрепанных фигур. Здоровенный бурый медведь в расстёгнутой гимнастёрке и поджарый хорёк с пустым взглядом. Пьяные, словно бы неделю не вылезали из рюмочной.
— Эй, зайчара! — медведь пнул корзинку, рассыпая понурые початки по бетону. — Где твой муж? В тюрьме? Или сдох?
Ребёнок — маленький зайчонок — вжался в мать.
Штабс-капитан Игнатов отвернулся от окна, демонстративно доставая папиросы.
— Не наше дело.
Степан посмотрел на него. Потом — на перрон.
Медведь схватил женщину за плечо.
— Щас споёшь нам, как твой еб...
Дальше он не договорил.
События разворачивались мгновенно.
Дверь товарного вагона распахнулась с грохотом.
Серый силуэт пролетел пять метров и приземлился между зайчихой и медведем.
Первый удар — ладонью в нос. Хруст. Рев.
Второй удар — коленом в пах. Медведь сложился пополам.
Хорёк рванул за нож, но получил локтем в горло и рухнул, хрипя.
Всё это заняло девять секунд.
Степан поднял рассыпанную кукурузу, аккуратно сложил обратно в корзинку, кивнул ошарашенной зайчихе и…
— СТОЯТЬ! — орал Игнатов, выскакивая из вагона с пистолетом в лапе.
Но волк уже шёл обратно, не торопясь. Ему было плевать на истерику своего конвоира.
— Ты охуевший, ублюдок! — Игнатов тряс пистолетом перед его мордой. — Я тебя под трибунал сдам, сука!
Степан молча лёг на полку, закинул лапы за голову и закрыл глаза.
— Ты мне не отвечаешь, падла? Да я тебя...
— За что, ваше благородие?— не открывая глаз, пробурчал волк. — За то, что два пьяных ублюдка мешали погрузке?
Барсук задохнулся от ярости.
— Ты… ты…
— Отправляйте рапорт, — Степан повернулся к стене. — Или заткнитесь.
Свисток. Лязг сцепок. Поезд тронулся.
Игнатов так и не нашёл, что ответить.
Глава восьмая: "Точка отправления"
4 мая 1984 года. 06:30. Владивосток, железнодорожный вокзал.
Утренний туман ещё клубился над рельсами, когда поезд №447, наконец, замер на перроне. Двери вагона распахнулись, и первым вышел штабс-капитан Игнатов — его барсучья морда была перекошена от ехидства и предвкушения расплаты. За ним, окружённый тремя офицерами в серых шинелях, появился и сам Степан.
Волк даже не успел сделать и шага, как из тумана выступили двое:
Генрих Ванзин в чёрном военном кителе с папиросой в зубах. За ним белоснежный лис с ледяными голубыми глазами и погонами подпоручика.
— Рад, что ты всё ещё в строю, — бросил кот, окидывая Степана оценивающим взглядом. — Хотя кое-кто, — он посмотрел на Игнатова, — вроде как надеялся на обратное.
Барсук вспыхнул:
— Ваше благородие. Этот ублюдок нарушал…
— Заткнись. — Ванзин даже не повысил голос, но Игнатов сразу сник. — Ты отработанный материал. Иди получай свои бумаги и исчезай.
Пока униженный штабс-капитан шаркал прочь, Степан заметил движение по краям перрона.
Журналисты.
Четверо — пес с блокнотом, лисица с фотокамерой, барсук и кто-то ещё в тени. Они пытались прорваться сквозь кордон городовых, выкрикивая вопросы:
— Правда ли, что вы тот самый «Охотник»?
— Что вы скажете о своём назначении на Гавайи?
— Почему вас переводили под конвоем?!
— Идём. — Ванзин резко взял Степана под локоть и потянул к чёрному автомобилю у платформы. Лис шёл сзади, его бледные глаза постоянно сканировали толпу.
В последний момент выдра-репортёр сумел проскользнуть под рукой городового:
— Гражданин Аргонов! Как вы оцениваете…
Щелчок.
Лис-подпоручик молнией выхватил пистолет и приставил ствол к виску журналиста.
— Назад. — Только одно слово. Тихое. Но настолько наполненное обещанием смерти, что выдра сразу отпрянул.
Дверь «Волги» захлопнулась. Машина рванула с места.
— Эмоциональный у тебя подчинённый, — пробурчал Степан, глядя, как лис через окно всё ещё не убирает пистолет.
— Илкка? — Ванзин усмехнулся, закуривая новую папиросу. — Он финн. У них это в крови.
Через двадцать минут они уже стояли на причале.
Перед ними, чёрный и острый, как нож, покачивался эсминец «Грозный».
— Ну что, Охотник… — кот выбросил окурок в воду. — Пора на войну.
3 мая 1984 года. 20:15. Петроград, ресторан «Купеческий дворъ»
Золотистый свет хрустальных люстр отражался в полированных дубовых панелях, создавая иллюзию тепла в этом просторном зале. Сквозь полупрозрачные гардины на высоких окнах проглядывали огни вечернего Петрограда — где-то там, за стенами этого уютного мирка, город жил своей жизнью, не подозревая, какие решения принимаются за этим столиком.
За дальним угловым столиком, скрытым от посторонних глаз массивной дубовой перегородкой с резными львами, сидели двое. Серебряные приборы, хрустальные бокалы для крымского вина, фарфоровые тарелки с остатками изысканных блюд — всё говорило о статусе посетителей. Официанты обходили этот уголок стороной, бросая лишь украдкой взгляды на важных гостей.
Матвей Гербов, министр внутренних дел, массивный кабан в тугом сюртуке из английского сукна, сжимал бокал так, что стекло едва не треснуло. Его маленькие глазки, глубоко посаженные в мясистом лице, сверлили собеседника. На белоснежной салфетке перед ним лежала развернутая газета с той самой статьей об "Охотнике".
Фёдор Орлов, генерал-лейтенант, старый пёс со шрамом через левый глаз, который придавал его и без того суровому облику ещё более грозный вид, спокойно потрошил вилкой остатки фаршированного судака. Его движения были точными, выверенными — как у хирурга или снайпера. На груди поблескивал орден Святого Георгия 3-й степени.
— Он нарушает все инструкции! — прошипел Гербов, брызгая слюной на скатерть. — Сегодня — дерется на перроне, завтра — посреди Зимнего плюнет на протокол! Ты представляешь, если царь захочет его видеть?!
Орлов медленно пережёвал кусок рыбы, вытер салфеткой морду и отпил вина. Его голос, когда он заговорил, звучал спокойно, почти лениво, но в каждом слове чувствовалась стальная хватка:
— Суворов, если помнишь, тоже водил солдат в атаку в ночной рубашке. И орал, как умалишённый. А потом взял Измаил.
— Суворов — гений тактики! А это — беглый зэк! — Гербов швырнул на стол смятый номер газеты.
В этот момент к столику осторожно подошел официант — молодой енот в безупречно белой рубашке.
— Господа, не желаете ли десерт? У нас сегодня...
— Исчезни, — не глядя на него, бросил Гербов. Официант поспешно ретировался.
Орлов выждал паузу, затем продолжил, понизив голос:
— А вот Ванзин считает иначе. — Его когти забарабанили по краю бокала. — И, между нами, у Генриха нюх на таких. Помнишь дело в Одессе? Или того оленя из Киева?
Гербов фыркнул, отодвинул тарелку. Его жирные пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов.
— Ты не понимаешь. Если этот Охотник станет народным героем — мы потеряем контроль. Газеты будут писать, что любой бандит может стать героем. Что тогда делать с дисциплиной? С иерархией? А у нас и так большие проблемы с Братвой!
Орлов неожиданно оживился. Он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который видели подчинённые перед решительным наступлением.
— Именно. Это же гениально и просто.
Кабан замер.
— Что ты имеешь ввиду?
— Война на Гавайях непопулярна, — пёс почти шептал теперь, его голос стал жестким и деловым. — Купцы ноют о деньгах. Интеллигенция — о «бессмысленной бойне». А теперь представь: простой парень из народа, бывший преступник, это да, становится лицом победы.
Гербов нахмурился, но уже меньше. Его пальцы перестали дёргаться.
— Продолжай.
— Газеты, плакаты, кинокартины. Мы делаем из него легенду, а народ понесёт деньги в казну под этот пафос. — Орлов сделал паузу, его клык сверкнул в улыбке. — А если что — всегда можно убрать. Случайная пуля. Несчастный случай. Всё что угодно.
Тишина. Где-то на другом конце зала звенела посуда, смеялись дамы. Здесь же стояла гробовая тишина.
Гербов медленно улыбнулся. Это была недобрая улыбка.
— Ты циничный ублюдок, Орлов.
— Спасибо, — пёс чокнулся с ним. Бокалы звонко встретились. — Так что, отпускаем поводок?
Кабан залпом допил вино, поставил бокал так, что хрусталь звякнул о мрамор столешницы.
— Пусть воюет. Но если он хоть раз оступится...
— Обещаю, — Орлов достал серебряный портсигар с императорским гербом, — ты первым получишь право пристрелить его.
Они вышли из ресторана в разное время — как и положено служащим их положения. Гербов — через парадный вход, где его уже ждал лимузин. Орлов — через чёрный ход, где в тени стоял ничем не примечательный «Ситроен» с затемнёнными стёклами.
На улице начинался дождь.
Сев в машину, Орлов постучал когтями по рулю и, ухмыльнувшись, завел двигатель.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
