Оглянись после трамвая

Глава 1

Пролог. Школьная вечеринка.

Школьные вечеринки — это стандарт. Чаще всего они происходят в Америке или где-нибудь на Западе, где светло и радостно. Но в угрюмой, северной, череповецкой глуши тоже иногда бывают. Вот, например, одна из них.

Все танцуют. Артём Обезьянович танцует и выглядит как дебил. Влад Саваннович пытается кому-то что-то доказать — какие у него большие бицепсы. Только он их дома носит, а в школе показать не может, только на фотке. Кто-то что-то делает, кто-то пьёт, кто-то орёт.

И вдруг заходит Демьян Кузов. Он в туалете со своим кентом Макаром Мухтаровичем выпил самогона, который сам же дома и сварил. Он зашёл, шатаясь, вдохнул запах пота и СДВГ, прошёлся по залу и подумал: «Надо бы что-то сделать такое, чтобы мне не было скучно. Но если получится — ну, зашибись».

Увидел он множество разных людей. Изначально думал подойти и дать кому-нибудь пощёчину. Но драться в таком состоянии — плохая идея. Плюнуть кому-то в лицо? Хрень какая-то. И он подумал, что надо бы подкатить. Не раздумывая — просто выбрал человека, который стоял ближе всего. Это оказалась Агния Буратино.

Девочка была не самая «вау». Она пила, курила, возможно, даже наркоманила. Демьян это ещё давно заметил, но подумал: «Нет, я не думаю, что она настолько». Он подошёл к ней и сказал:

— Жарко тут, наверное, из-за самок.

— Что, прости? — переспросила Агния, слегка отшатнувшись от запаха самогона.

— Жарко тут, наверное, из-за самок, — повторил Демьян, чуть не падая и опираясь на стену.

Она помолчала, оглядела его с ног до головы, фыркнула и ответила что-то вроде «иди проспись». Демьян пожал плечами и побрёл дальше.

Потом он сидел в углу на какой-то кровати, рассматривал танцующих и вертел головой. Вон Артём Обезьянович, который танцует, но при этом косится на Агнию. Вон Влад Саваннович, который что-то втирает двум семиклассницам про свои бицепсы. Демьян вслушивался в обрывки разговоров, ловил взгляды, сам ничего не говорил. Крутил головой и понимал: что-то тут не так. Какая-то гнильца. Как будто каждый играет роль, и никто не настоящий. Надо бы их на путь истинный поставить.

Домой он ушёл уже затемно. И не спал три ночи. Молился Богу. А на четвёртую ночь встал с кровати, сел за стол и начал писать план.

Глава 1. Девять месяцев спустя.

Серое череповецкое небо висело низко, давило на плечи, обещало дождь, но не давало. Демьян Кузов шёл по бульвару, сунув руки в карманы куртки, в наушниках играл какой-то мрачный фонк, который он включил не столько для настроения, сколько для того, чтобы заглушить собственные мысли. Мысли всё равно пробивались.

Прошло девять месяцев с той дурацкой вечеринки. Девять месяцев. За это время можно было родить ребёнка, выучить китайский или развалить государство. Демьян не сделал ничего из этого, но кое-что другое его беспокоило. Артём Обезьянович и Агния Буратино всё ещё встречались.

Это было неправильно. Не потому, что Демьян её хотел — нет, она ему не нравилась. И не потому, что он ревновал — ревновать было не к кому. Просто это было… несправедливо? Глупо? Как будто мир специально подсунул ей этого примата, чтобы показать: «Смотри, Демьян, вот что бывает, когда люди не думают головой». И Демьян, который думал головой всегда, чувствовал себя обязанным вмешаться. Не из мести. Из чувства порядка.

Он свернул во двор, мимо старой детской площадки, где на лавочке сидели бабки и обсуждали чью-то невестку. «Разрушать отношения надо аккуратно», — думал Демьян. Он называл это не «любовью» и не «отношениями». Он называл это диадой. Термин из учебника биологии за девятый класс — диада, пара, симбиоз двух организмов. В случае Артёма и Агнии симбиоз был явно неудачным. Один — пустой позёр, вторая — девочка, которая пьёт и курит, но могла бы быть кем-то получше. Надо было разорвать диаду.

Он начал с простого. Нашёл фотографию, которую Артём выложил в своём телеграм-канале. Тот сидел на ступеньках какого-то подъезда, с дурацкой ухмылкой, и подпись гласила: «Жду свою Буратино». Демьян увеличил фото, вгляделся в детали: жёлтые стены, перила советского образца, дверь с номером 42. Он знал этот район. Хрущёвки пятьдесят восьмого года. Он провёл в Яндекс.Картах шесть лет своего детства, и теперь это работало на него. Он вычислил район за полчаса.

На следующий день, одевшись в серую флиску, джинсы и белые кроссовки, он отправился на разведку. Причёска у него была такая, будто его подстригли полгода назад и забыли. Он заходил в каждый магазин, в каждую аптеку, в каждый лабаз и спрашивал, показывая фотографии на телефоне:

— Вы не видели вот этих людей? Девушка и парень, вот они, на ступеньках где-то тут.

В девяноста девяти процентах случаев ему говорили «нет». Где-то пожимали плечами, где-то всматривались и говорили «глаза знакомые». В двух магазинах спросили: «А что случилось?» Демьян отвечал, не моргая: «Эти ребята вчера были тут, потеряли карту. Сказали, что были в цветочном. Или в продуктовом — я не запомнил. А номер их у меня сел. Вот, спрашиваю, были или нет».

В «Бристоле» какая-то бабка за кассой упёрлась. «Кто ты такой? Чего тебе надо?» Демьян, не меняя лица, взял бутылку пива с витрины, зацепил зонтиком, разбил о стенку. Осколки брызнули, пена потекла по полу. Он подобрал более-менее целое дно, где оставалось ещё полбутылки, выпил залпом и сказал: «Это компенсация за моё время и вашу наглость». Развернулся и вышел, оставив бабку в ступоре.

Он ходил так два часа. Узнал, что «где-то когда-то она тут светилась». Вернулся домой, переоделся и сел играть в Minecraft. В двенадцать ночи, ложась спать, он решил проверить, нет ли новых упоминаний. Страница Буратино была обновлена. Все фотографии с Артёмом были удалены. Демьян замер. «Неужели сработало?» — подумал он. И на следующее утро сбрил свою шевелюру под полубокс.

Глава 2. Рождение Блица.

Демьян Кузов сидел в своей комнате, уставившись в монитор. На экране застыл кадр: Декстер Морган, в фартуке, с аккуратно разложенными инструментами, смотрел на свою жертву с выражением спокойного профессионализма. Демьян пересматривал этот момент уже в пятый раз.

«Он не просто убивает, — думал Демьян, отхлёбывая чай. — Он создаёт порядок. У него есть кодекс. Он — санитар леса».

Мысли текли одна за другой. «Я не хочу никого убивать. Но идея второй личности… это интересно. Не для убийств. Для другого. Для устрашения. Для того, чтобы они знали: кто-то наблюдает. Кто-то может прийти в любой момент. Кто-то, кого невозможно вычислить».

Он поставил чашку и открыл шкаф. Там, среди старых рубах и коробок с рыболовными снастями, лежал пакет, который он собрал ещё месяц назад, но не решался использовать. Чёрный парик с длинными волосами. Кожанка, купленная в секонд-хенде за триста рублей. Косоворотка — старая, отцовская, которую тот не носил уже лет десять. И зеркальные очки-авиаторы, найденные на остановке.

Демьян надел парик, посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел незнакомец. Жёсткое лицо, тёмные волосы до плеч, взгляд холодный и отстранённый. «Максим Блиц, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. — Никто не знает, кто ты. Никто не знает, откуда ты. Ты приходишь и уходишь. Ты — тень».

Он улыбнулся своему отражению. Отражение улыбнулось в ответ.

Вечер опустился на Череповец, как мокрое одеяло. Агния Буратино вышла из подъезда, накинув капюшон. Она опаздывала на встречу с Хуесей и Евкой, но мысли её были далеко. В последнее время всё шло наперекосяк. Сначала Артём, который вёл себя как дебил. Потом эти странные слухи, что кто-то выспрашивал про неё в магазинах. А теперь ещё и это чувство — будто за ней кто-то следит.

Она ускорила шаг, но не успела пройти и десяти метров, как из-за угла гаража выскользнула тень. Чёрные волосы, кожанка, зеркальные очки. Тень двигалась быстро и бесшумно, и прежде чем Агния успела закричать, чужая рука зажала ей рот, а горячее дыхание обожгло ухо.

— Слушай меня внимательно, — прошептал голос. — Ты думаешь, что ты в безопасности. Ты ошибаешься. Ты думаешь, что твои друзья тебя защитят. Они не защитят. Ты думаешь, что ты умная. Ты не умная. Ты — пешка. И ты даже не знаешь, кто двигает фигуры.

Агния попыталась вырваться, но хватка была стальной. Голос продолжал:

— Ты связалась не с теми людьми. Твой Влад — пустышка. Твой Артём — обезьяна. Твоя Хуюся — наркоманка. Ты одна, Агния. Ты совсем одна. И если ты не одумаешься, следующая встреча будет не такой приятной.

Рука разжалась. Агния обернулась, но переулок был пуст. Только эхо шагов где-то в темноте и биение собственного сердца в ушах.

Два часа спустя. Квартира Буратино.

Следователь, мужчина лет сорока с уставшим лицом и седыми висками, сидел за столом и крутил в руках ручку. Агния, закутанная в плед, сидела напротив и пыталась унять дрожь в пальцах.

— Опишите его ещё раз, — попросил следователь.

— Я же уже говорила. Высокий. Чёрные волосы, длинные. Кожанка. Очки зеркальные, я не видела глаз. Голос… такой, знаете, спокойный, но страшный. Как будто он не угрожает, а просто рассказывает, что будет.

— Что он сказал?

— Что я пешка. Что я одна. Что мои друзья — пустышки и наркоманки. Что если я не одумаюсь…

— Что «не одумаюсь»? — следователь поднял бровь.

— Он сказал: «Следующая встреча будет не такой приятной».

Следователь помолчал, что-то записывая в блокнот.

— У вас есть предположения, кто бы это мог быть? Враги? Бывшие? Кто-то из школы?

Агния замялась. Потом тихо сказала:

— Есть один… Демьян Кузов.

— Что за Кузов?

— Он странный. Он следит за мной. Я не знаю точно, но… он как-то говорил, что я ему не нравлюсь. И он знает, где я живу.

Следователь кивнул и захлопнул блокнот.

— Хорошо. Мы проверим.

На следующий день. Кабинет следователя.

Демьян Кузов сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на следователя с выражением вежливого недоумения.

— Вы понимаете, зачем вас вызвали?

— Честно говоря, не очень, — ответил Демьян. — Мне сказали, что я могу что-то знать про нападение на Буратино. Я ничего не знаю. Я вообще с ней не общаюсь.

— Она утверждает, что вы её преследуете.

Демьян позволил себе лёгкую улыбку.

— Преследую? Я? Вы серьёзно? Посмотрите на меня. Я рыбак. Я играю в Minecraft. Я интересуюсь историей Российской империи. Я не похож на человека, который может кого-то преследовать. К тому же, — он сделал паузу, — вы в курсе, что у Буратино есть некоторые… скажем так, проблемы?

— Какие проблемы?

— Ну, я не хочу никого обвинять голословно, но в школе ходят слухи, что она употребляет. Не знаю, насколько это правда. Но если у неё случаются… приходы, то, возможно, ей просто показалось? Вы же знаете, как это бывает.

Следователь нахмурился и что-то записал.

Вечером того же дня. Кафе на окраине.

Агния, Хуеся и Евка сидели за столиком, заваленным пустыми стаканчиками из-под кофе и смятыми салфетками.

— Это он, — уверенно сказала Агния. — Это Кузов. Больше некому.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Евка, худая, с вечно недовольным лицом. — Кузов? Этот мелкий придурок, который орёт про сырники и молится на Навального? Да он безобидный. У него из интересов — богомол, Российская империя и рыбалка. Какой из него преследователь?

— Вот именно, — кивнула Хуеся, но как-то неуверенно. — Он слишком… никакой. Чтобы такое провернуть, нужны яйца. А у него их нет.

— Тогда кто? — Агния стукнула кулаком по столу. — Кто ещё мог?

Евка задумалась.

— А что насчёт Влада? Ну, Саванновича. Он же на тебя зуб имеет после того случая.

— Какого случая?

— Ну, когда ты его при всех назвала… ну, ты помнишь. Может, он попросил кого-то из своих друзей тебя припугнуть? У него есть этот, как его… Иван Мадьяр. Вот он точно может. Он же отмороженный.

— Мадьяр, — прошептала Агния. — Точно. Это он. Это Влад его попросил.

Хуеся промолчала. Она думала иначе. Она думала, что это всё-таки Кузов. Но она привыкла не высказываться, когда её мнение расходится с мнением подруг. Она была слабой. Она всегда была слабой.

Демьян Кузов сидел дома, пил чай и смотрел в потолок. На столе перед ним лежал чёрный парик. Рядом — зеркальные очки.

— Максим Блиц, — произнёс он тихо. — Ты был хорош сегодня.

Он улыбнулся и взял в руки книгу. На обложке было написано: «Декстер. Тёмный защитник».

Глава 3. Храм и полковник.

Храм стоял на окраине Череповца, там, где город начинал переходить в частный сектор, а асфальт сменялся гравием. Церковь была старая, ещё дореволюционной постройки, с облупившейся краской на куполах и покосившимся крестом над колокольней. Демьян Кузов пришёл сюда не потому, что верил в Бога, а потому, что верил в конспирацию. Он уже неделю работал здесь — подметал пол, протирал иконы, помогал с облачением. Настоятель храма, отец Прохор Никуленко, благосклонно кивал, глядя на усердного юношу, но в душу не лез. Демьяну это нравилось.

Всё изменилось во вторник. Демьян задержался допоздна, потому что разбил банку с лампадным маслом и отмывал пол. Он услышал странный звук из подвала — ритмичное пение, низкое, утробное, непохожее на церковные песнопения. Демьян спустился по скрипучей лестнице и замер. Отец Прохор стоял в центре подвала, окружённый свечами. На полу был начертан круг с какими-то символами, а в центре круга лежала старая фотография императора Николая II. Священник читал текст на непонятном языке и кропил фотографию святой водой.

— Что здесь происходит? — спросил Демьян, выходя из тени.

Отец Прохор вздрогнул и обернулся. В его глазах мелькнул страх, но быстро сменился чем-то похожим на облегчение. Как будто он ждал, что кто-то придёт.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Я не просто священник. Я — хранитель. Император был святым. Его можно вернуть. Есть обряд. Я почти закончил.

Демьян смотрел на него, не моргая. Потом сказал:

— Я никому не скажу. Но ты будешь мне помогать.

Отец Прохор долго молчал. Потом кивнул.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно, чтобы ты был моими глазами и ушами. Иногда — руками. Иногда — просто свидетелем. Взамен я буду молчать о том, что видел здесь.

Священник перекрестился и сказал:

— Да будет так.

Следственный комитет. Кабинет полковника Мэтью Фокса.

Мэтью Фокс, в миру Матвей Овечкин, сидел за столом и разглядывал фоторобот. Фоторобот был составлен со слов потерпевшей: длинные чёрные волосы, зеркальные очки, кожанка. Ниже подпись: «Максим Блиц». Полковник крутил листок в руках и хмурился.

— Где-то я его видел, — пробормотал он себе под нос. — Чёрт, где-то видел.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Память услужливо подкинула картинку из прошлого. Двадцать второй год. Митинг. Навальный только что вернулся, по всей стране волны протестов, и Череповец не исключение. Площадь перед администрацией, толпа с плакатами, крики «Свободу!», «Россия без Путина!». ОМОН, оцепление, мат, давка. И среди толпы — пацан. Мелкий, светловолосый, в дурацкой рубашке. Он стоял прямо перед кордоном и спорил с полицейскими. Не кричал, а именно спорил — спокойно, аргументированно, как будто на уроке обществознания. Тогда Матвей его запомнил. Запомнил, потому что пацан был смешной и наглый. А потом выкинул его из головы за ненадобностью.

— Не может быть, — сказал полковник вслух. — Сколько лет прошло. Да и волосы… у того пацана были светлые. А тут чёрные. Парик? Или просто не он?

Он ещё раз посмотрел на фоторобот и отложил его в сторону.

— Проверим, — решил он. — Вызовем этого Кузова. Просто поговорим.

Допросная. Демьян Кузов сидел на стуле, сложив руки на коленях. Перед ним стоял полковник Фокс. В углу тихо гудел вентилятор. За окном моросил дождь.

— Имя?

— Кузов Демьян.

— Знаете, зачем вас вызвали?

— Примерно. Кто-то что-то сказал. Я не в курсе деталей.

— Вам известно имя Максим Блиц?

Демьян поднял брови.

— Впервые слышу.

— Вы знаете потерпевшую Агнию Буратино?

— Знаю. Мы учились в одной школе.

— У вас с ней конфликт?

Демьян позволил себе лёгкую улыбку.

— У меня со всеми конфликт. Я неудобный. Но это не значит, что я кого-то преследую.

Полковник помолчал, потом спросил:

— Где вы были два года назад, во время митингов?

Демьян на секунду замер. Потом ответил:

— Я был на площади. Да, я поддерживал Навального. Это запрещено?

— Нет. Просто интересно. У вас хорошая память?

— Феноменальная.

Полковник кивнул и закрыл блокнот.

— Пока свободны. Но я за вами понаблюдаю.

Демьян встал и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся.

— Полковник Фокс, а вы знаете, что ваш фоторобот составлен со слов девушки, которая, возможно, употребляет наркотики? Я не утверждаю, просто слухи. Но если у неё были галлюцинации…

Он не закончил. Полковник смотрел на него молча. Демьян вышел.

Вечером того же дня. Келья отца Прохора.

Демьян сидел на табурете, священник — на кровати. Между ними горела свеча.

— Ты просил помощи, — сказал отец Прохор. — Что я должен делать?

— Пока ничего. Просто будь готов. Мне нужно, чтобы ты подтвердил, что я был в храме, если меня спросят. И ещё… ты говорил, что обряд почти завершён. Что будет, когда ты закончишь?

Священник посмотрел на свечу.

— Если я закончу, император вернётся. Не в теле — в духе. Он сможет говорить со мной. Давать советы. Направлять.

— Это может пригодиться, — задумчиво произнёс Демьян. — Император как консультант. Неплохо.

Четвертая глава. Рыбный дождь.

Максим Блиц снова вышел на улицы. Демьян Кузов, сидя дома перед зеркалом, натягивал парик, поправлял кожанку, цеплял зеркальные очки. «Сегодня будет весело», — подумал он, застёгивая молнию. В углу комнаты стояли пять ведер. В каждом — свежая уклейка, пойманная за последние три дня на Шексне. Суммарно — около ста килограммов рыбы. Рыба пахла. Рыба ждала своего часа.

Он погрузил ведра на старый велосипед «Урал», который достался ему от деда, и выехал в сторону школы. Маршрут был продуман заранее: он знал, где висят камеры, знал, в какое время на крыльце никого нет, знал, что уборщица уходит в подсобку ровно в десять тридцать. В десять тридцать одну он начал.

Первое ведро ушло на центральный вход. Второе — на окна кабинета директора Аполлинарии. Третье — на крыльцо, где обычно курили старшеклассники. Четвёртое он высыпал прямо в открытое окно туалета на первом этаже. Пятое ведро он оставил у дверей учительской. Рыба летела, шлёпалась, разбивалась о стёкла. Запах стоял такой, будто школа превратилась в рыбный рынок после конца света. Максим Блиц, не оглядываясь, вскочил на велосипед и исчез в переулках.

Камеры зафиксировали всё. Длинноволосый тёмный парень в кожанке, зеркальные очки. Он действовал быстро, методично, без единого лишнего движения. Когда запись попала на стол следователя Парфёнова — того самого, который допрашивал Буратино после первого нападения, — тот немедленно связался с полковником Фоксом.

— Это Блиц, — сказал Парфёнов, тыча пальцем в монитор. — Тот же типаж, та же одежда. Он перешёл от угроз к действиям.

— На этот раз без жертв, — заметил Фокс, разглядывая кадры. — Просто рыба. Что за чушь?

— Это не чушь. Это послание. Он показывает, что может делать что угодно и когда угодно. Мы должны брать его.

Был объявлен план «Перехват». Все свободные сотрудники были стянуты в район школы. Улицы патрулировали, дворы прочёсывали, камеры отсматривали в реальном времени. Блица искали везде.

А Демьян Кузов в это время сам явился в участок. Пришёл пешком, в своей обычной одежде, без парика и очков. Вежливо поздоровался с дежурным и сказал: «Я слышал, тут какой-то псих рыбу кидает. Я могу помочь? Я знаю район, я местный». Дежурный, уставший и сбитый с толку, махнул рукой: «Сиди пока, доброволец».

Демьян сел на лавку в коридоре и стал ждать. Когда в коридоре стало пусто, он встал, бесшумно прошёл в архивную комнату — замок был старый, открывался любой пластиковой картой, — и начал искать. Три папки. Первая — на Агнию Буратино: допросы, показания, медицинские справки. Вторая — на Артёма Обезьяновича: подозрения в наркотиках, свидетельства о драках, незакрытые дела. Третья — на Демьяна Кузова: пустая, только пара записей о допросе. Он забрал все три. Третью — чтобы Обезьянович, если вдруг решит подкопаться, не нашёл ничего.

Когда он выходил, его заметил Парфёнов. Следователь как раз вернулся в участок за забытой папкой и увидел в коридоре фигуру, которая двигалась слишком тихо для случайного посетителя. Парфёнов окликнул его. Фигура ускорила шаг. Парфёнов побежал.

Демьян выскользнул через чёрный ход, перемахнул через забор, перекатился через канаву и исчез в кустах. Парфёнов, чертыхаясь, бросился следом, но на скользком склоне поскользнулся и чуть не упал. И тут сзади раздался шлепок. Резиновый шлепок. Красный. Сорок первого размера. Он прилетел точно по затылку, и перед глазами следователя поплыли круги. Он рухнул лицом в траву. Демьян перешагнул через него, подобрал шлепок, надел на ногу и побежал к велосипеду. Следствие позже установит, что следователь пролежал без сознания ровно шестьдесят семь секунд. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы Максим Блиц растворился в череповецких дворах.

Демьян гнал «Урал» к храму. Когда он влетел в ворота, запыхавшийся и мокрый, отец Прохор стоял посреди подвала, простирая руки к портрету императора, который медленно, словно в воде, парил в воздухе. Несколько секунд. Потом портрет опустился обратно на стол. Прохор обернулся. Его глаза сияли.

— Получилось, — прошептал он. — Я поднял его.

— Поздравляю, — сказал Демьян. — У меня тут папки.

Он бросил папки на стол. Прохор посмотрел на них, потом на Демьяна.

— Что ты натворил?

— Ничего особенного. Сейчас сюда приедут. Мне нужно алиби. Ты скажешь, что я был здесь, помогал тебе. Хоть полы мыл, хоть свечи пересчитывал. Придумай что-нибудь.

Не успел он договорить, как снаружи раздался вой сирен. Отряд милиции во главе с Парфёновым — с багровым следом на затылке — ворвался на территорию храма. Следователь был зол, растерян и унижен. Он сразу направился к Демьяну.

— Кузов! Вы арестованы! Вернее… задержаны! Где вы были последние два часа?

— Здесь, — спокойно ответил Демьян. — Помогал отцу Прохору. Можете спросить у него.

Прохор открыл рот, чтобы подтвердить, но в этот момент один из сотрудников милиции, молодой парень по фамилии Касьянов, слишком резко повернулся и задел плечом старую икону в тяжёлом деревянном окладе. Икона покачнулась и рухнула прямо на него. Раздался хруст. Касьянов взвыл от боли, схватившись за ключицу. Поднялась суматоха: кто-то кричал «Врача!», кто-то пытался поднять икону, кто-то просто мешался под ногами.

Парфёнов, забыв о Демьяне, бросился к пострадавшему. Через минуту Касьянова уже укладывали на носилки и грузили в машину. Сирены снова взвыли, и отряд умчался в сторону больницы.

В храме стало тихо. Прохор и Демьян остались вдвоём. Священник посмотрел на парящий портрет, потом на папки, потом на Демьяна.

— Ты понимаешь, что это было чудо? — спросил он.

— Ключица Касьянова? — уточнил Демьян.

— Нет. То, что они уехали.

Демьян улыбнулся.

— Я знаю. Поэтому я здесь.

Глава пятая. Чудеса и поцелуи.

В храме было тихо. Сирены стихли где-то за поворотом, и только свечи потрескивали в подсвечниках, разгоняя полумрак по углам. Отец Прохор сидел на табурете, Демьян стоял, прислонившись к стене, и листал одну из папок.

— Нам нужно устранить Мадьяра, — сказал Демьян, не поднимая глаз от бумаг. — Если он узнает, что мы его подставили с Буратино, он не обрадуется.

— Устранить? — Прохор поднял бровь. — Ты предлагаешь мне нарушить заповедь?

— Я предлагаю тебе защитить нас. Он опасен. Он угнал машину, он отправлял ментов в кювет, он держит в страхе полшколы. Если он поймёт, что это мы навели на него подозрения, он придёт сюда. Ты этого хочешь?

Прохор помолчал. Потом вдруг усмехнулся.

— Знаешь, Демьян, ты такой напряжённый. Тебе бы расслабиться.

— Я расслаблен.

— Нет. Ты как струна. Тебе нужен кто-то, кто снимет напряжение.

Демьян оторвался от папки и посмотрел на священника.

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю. Надо бы сыграть в фифу. Я буду за Реал Мадрид.

Демьян хмыкнул.

— Тебе не кажется, что это немного противоречит твоему сану?

— Мой сан, — Прохор поднял палец, — не запрещает мне играть в футбол. Он запрещает мне играть за Барселону. Это разные вещи.

— Логично, — признал Демьян. — Но ты уверен, что Рела тебе подходит? Он, знаешь ли, проблемный.

— Я тоже проблемный. Я пытаюсь воскресить императора в подвале. Мы оба проблемные.

Демьян выбрал эспаньол. Матч шел, Мбаппе шел в подкаты, но Димитрович сейвил все. В доп время эспаньол забил.

— Ну вот, — сказал Прохор, отстраняясь. — Теперь ты расслаблен?

— Немного, — ответил Демьян. — Но Мадьяра это не отменяет.

— Мадьяра решим завтра. А сейчас давай просто посидим.

Они сели на пол, прислонившись спинами к стене, и замолчали. Свечи горели. Икона в углу, старая, почерневшая от времени, незаметно улыбалась.

Квартира Буратино. Агния сидела за ноутбуком, поджав ноги, и листала страницы в интернете. Рядом на столе стояла кружка с остывшим чаем. Она искала информацию о Мадьяре. Всё, что могла: его фотографии, его друзей, его криминальные похождения, про которые он сам же хвастался в соцсетях. Она бормотала себе под нос, собирая пазл: «Влад попросил Мадьяра, Мадьяр напал на меня, Влад хотел отомстить за тот случай». Она почти убедила себя, что разгадка близка.

И тут крестик на её шее — простой серебряный крестик, подаренный бабушкой при крещении, — вдруг дёрнулся. Агния замерла. Крестик медленно пополз вверх, цепочка впилась в шею. Она попыталась схватить его руками, но он двигался сам, будто живой. Цепочка натянулась, врезаясь в горло. Агния захрипела, попыталась вдохнуть — и не смогла. Перед глазами поплыли круги. Последнее, что она увидела, — это распятие, которое, казалось, на секунду вспыхнуло золотым светом.

Она очнулась в больнице. Белые стены, капельница, запах хлорки. Рядом сидела медсестра.

— Что со мной? — прошептала Агния.

— Вас нашли в квартире. Вы пытались повеситься.

— Что? Нет! Я не пыталась! Крестик… он сам…

Медсестра посмотрела на неё с жалостью и вышла. Через час пришёл врач и сообщил, что Агнию переводят в психиатрическое отделение на экспертизу. Три дня. Для выяснения обстоятельств.

— Какие три дня? Я не сумасшедшая!

— Это стандартная процедура. Не волнуйтесь. Если всё в порядке, вас отпустят.

Дверь закрылась. Агния осталась одна.

Храм. Утро. Демьян и Прохор стояли у входа и встречали прихожан. Воскресная служба только что закончилась, люди выходили, крестились, кланялись. Всё было как обычно. Только Прохор иногда бросал на Демьяна быстрые взгляды, и тот отвечал ему лёгкой усмешкой.

Икона в углу снова улыбалась. И на этот раз она заговорила. Тихо, едва слышно, как шелест листвы.

— Я помогла вам с Буратино. Он тоже деревянный, как и я.

Демьян, который в этот момент поправлял свечу, замер. Ему показалось, что он что-то слышал. Он обернулся, но никого рядом не было. Только старая икона, почерневшая от времени, стояла на своём месте, и на губах святого играла тень, похожая на улыбку.

Демьян покачал головой и пошёл дальше. Мало ли что мерещится в храме, где священник воскрешает императора, а сам Архитектор целуется с этим священником

Следователь Парфёнов сидел в своём кабинете и крутил в руках фоторобот Блица. Он больше не верил в совпадения. Кузов был странный, Кузов был умный, Кузов всегда оказывался не там, где его искали, и всегда имел алиби. Этого не могло быть случайностью.

— Торус, — сказал Парфёнов, подзывая к себе молодого оперативника. — Поедешь в храм. Под прикрытием. Скажешь, что хочешь покреститься. Смотри, слушай, задавай вопросы. Мне нужно знать, что там происходит.

Торус Белов кивнул. Он был хорошим оперативником — незаметным, вежливым, с лицом человека, который никогда не врёт, хотя врал он постоянно. Через час он уже стоял в дверях храма, смиренно опустив глаза.

— Я хочу принять крещение, — сказал он отцу Прохору. — Я много грешил. Мне нужно очиститься.

Прохор посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Крещение назначили на следующий день. А пока Торусу разрешили остаться в храме, помогать по хозяйству. Он мыл полы, переставлял свечи и исподтишка наблюдал. Демьян появлялся то тут, то там, всегда занятой, всегда спокойный, всегда с идеальными ответами.

— Вы давно здесь? — спросил Торус, когда они вместе несли корзину с просфорами.

— Достаточно, чтобы понять, что это место особенное, — ответил Демьян, не глядя на него.

— А что именно особенного?

— Здесь люди находят то, что ищут. Даже если не знают, что ищут.

— А вы что нашли?

Демьян остановился и посмотрел на Торуса с лёгкой улыбкой.

— Себя.

Торус понял, что больше ничего не добьётся. Он закончил с послушанием, перекрестился на икону и вышел. На улице достал телефон, чтобы позвонить Парфёнову. Он набирал номер, не глядя под ноги, и не заметил, как дорога под ним вдруг исчезла. Люк был открыт. Торус рухнул в темноту.

Он летел и думал: «Сейчас я упаду в канализацию, сломаю позвоночник, захлебнусь в дерьме, и моя карьера закончится». Но падение всё длилось и длилось. Темнота сгущалась, потом начала светлеть. Он открыл глаза. Вокруг был не мрак, а серый осенний свет. Дорога, вымощенная булыжником. Деревянные дома, лошади, телеги, люди в странной одежде. Торус встал, отряхнулся, огляделся и побежал к ближайшему пацану, который сидел на заборе и грыз яблоко.

— Какой сейчас год? Где я?

Пацан посмотрел на него как на дурака.

— Город Череповец, одна тысяча девятьсот первый год. Ты чё, с луны упал?

Торус сел на землю и закрыл лицо руками.

Наши дни. Храм. Демьян Кузов сидел за стареньким ноутбуком DEXP, который он притащил из дома и подключил к храмовому Wi-Fi. Сеть называлась «ГосподиЦаряХрани». Демьян заказывал в интернет-магазине церковное кадило. Левый номер, вымышленное имя — Влад Саванович. Адрес доставки — храм. Когда заказ был оформлен, в комнату зашёл Прохор.

— Что ты делаешь?

— Заказываю кадило.

— У нас их пять штук в ризнице. Зачем тебе ещё?

Демьян повернулся к нему.

— Я залью в него свинец. Это будет хорошая дубинка.

Прохор помолчал.

— Ты серьёзно?

— Мадьяр не будет ждать, пока мы решим, что делать. Он опасен. Если он придёт сюда, я хочу встретить его с чем-то более весомым, чем молитва.

Прохор перекрестился и ничего не сказал.

Участок. Парфёнов метался по кабинету. Белов не выходил на связь уже шесть часов. Телефон молчал, GPS показывал последнюю точку где-то в районе храма, а потом сигнал пропал. Парфёнов объявил Белова в розыск. Все патрули были подняты. Никто не понимал, что произошло.

Вечер. Парк на окраине Череповца. Агния Буратино шла по аллее, закутавшись в плащ. Её только что выписали из дурки, но она всё ещё чувствовала себя разбитой. Врачи сказали, что это была попытка суицида. Она знала, что это не так, но никто ей не верил. Она просто хотела пройтись, подышать, забыться.

И тут из кустов выскочил человек. Огромный, бородатый, в чёрной рясе, с тяжёлым деревянным крестом в руках. Он заорал на старославянском дореволюционном языке так, что у Агнии заложило уши. Слов она не понимала, но смысл угадывался: «Изыди, нечистая, изыди, блудница, изыди, сосуд греха!». Крест обрушился ей на плечо, потом на спину. Она упала, закрывая голову руками.

Но тут из-за деревьев выскочили двое мужиков, которые выгуливали собаку. Они скрутили безумного дьяка, повалили его на землю и вызвали милицию. Дьяк продолжал орать, брызгая слюной: «Она одержима! Спасайте её! Спасайте!». Агния сидела на земле, дрожала и плакала.

Когда приехала милиция, дьяка упаковали в машину. Агнию отвезли в больницу. На этот раз — в обычную, с синяками и ушибами. И только одна странность: на кресте, которым её били, были вырезаны слова «Влад Саванович, 1901».

Кто-то в участке, разбирая вещдоки, прочитал надпись, нахмурился и пошёл звонить Парфёнову. Дело запутывалось всё сильнее.

Глава седьмая. Дьяк, сундук и ночной рейд.

Психиатрическая больница. Комната для допросов. Дьяк сидел на стуле, смиренно сложив руки на коленях. Его борода была всклокочена, ряса порвана на плече, но взгляд оставался ясным и каким-то отстранённым, будто он смотрел не на следователя, а сквозь него. Следователь, молодой парень по фамилии Горохов, включил диктофон.

— Назовите ваше имя.

— Лёшка Аникинъ, — ответил дьяк, и в его голосе прозвучала твёрдая, давно забытая буква «ять». — Изъ Бѣлозерскаго монастыря.

Горохов моргнул.

— В каком году вы родились?

— Въ одна тысяча восемьсотъ восьмидесятомъ.

— Вы понимаете, что сейчас две тысячи двадцать шестой?

Дьяк кивнул, но как-то отстранённо.

— Понимаю. Но не вѣрю. Ещё вчера я стоялъ въ храмѣ съ крестомъ въ рукахъ. Былъ яркій свѣтъ. А потомъ я очутился въ томъ паркѣ. Увидѣлъ дѣвку. Она была не такая. Отъ нея пахло грѣхомъ. Я подумалъ, что она вѣдьма. И ударилъ.

Горохов выключил диктофон и вышел в коридор. Через пять минут дьяка перевели в палату с мягкими стенами. Диагноз: острое психотическое расстройство с религиозным бредом. Лёшка Аникинъ, родившийся в одна тысяча восемьсот восьмидесятом, остался в двадцать первом веке совершенно один.

Вечер. Храм. Демьян сидел перед стареньким телевизором, который Прохор притащил из своей кельи. Показывали местные новости. Диктор с каменным лицом рассказывал о «нападении на девушку в парке», о «задержании неизвестного в рясе», о «странных показаниях». Демьян смотрел и хмурился. Он знал, что он этого не делал. Знал, что Блиц вчера сидел дома. Но кто-то сделал это за него. Кто-то, кто говорил на дореволюционном и носил рясу. Совпадений не бывает. Где-то в ткани реальности образовалась дыра.

Он выключил телевизор и обернулся. Прохор стоял посреди комнаты, неестественно прямой, с остекленевшим взглядом.

— Прохор?

Священник не ответил. Его глаза закатились, тело качнулось, и он рухнул на пол. Демьян бросился к нему, попытался нащупать пульс — он был, слабый, но ровный. И тут он заметил сундук. Сундук стоял в углу, там, где раньше ничего не было. Старый, деревянный, обитый железными полосами. Из щелей между досками пробивался мягкий золотистый свет. Демьян подошёл, попытался поднять крышку. Она не поддавалась. Замка не было — просто дерево, которое будто срослось само с собой. Он провёл рукой по поверхности, толкнул сильнее, потом ещё сильнее. Сундук не открывался. Свет внутри пульсировал, как сердцебиение.

Прохор лежал на полу, дышал, но не просыпался. Сундук светился, но не открывался. Демьян понял: ждать больше нельзя. Мадьяр должен быть устранён сегодня.

Три часа ночи. Череповец спал. Демьян надел чёрную толстовку, перчатки, взял кадило, залитое свинцом. В наушниках играл Six Seven. Он сел на велосипед «Урал» и поехал в темноту. Фонари мелькали, как стробоскопы. Мысли были холодными и чёткими. Он знал адрес. Знал планировку. Знал, что Мадьяр сидит допоздна за своей PS5.

Дом Мадьяра. Окно на первом этаже было приоткрыто. Демьян проскользнул внутрь, как тень. В гостиной горел экран, звуки выстрелов перемежались с руганью. Мадьяр сидел спиной к двери, в кресле, с джойстиком в руках, и орал на экран: «Да вы че, твари, я вас всех!». Он не услышал, как Демьян подошёл сзади. Кадило с глухим стуком опустилось ему на затылок. Мадьяр обмяк.

Демьян связал ему руки пластиковым хомутом, за ноги — верёвкой, и вытащил тело через окно. Привязал верёвку к багажнику велосипеда и поехал. Мадьяр волочился по земле, подпрыгивая на кочках. В сторону деревни Ведоматка, в камыши, где его найдут только через три дня.

Там, в грязи, среди комариного звона и запаха болота, Демьян избил его до состояния полудохлого — без ярости, методично, как санитар леса. Связал покрепче, бросил в заросли. Рыбаки найдут. Не раньше, чем через три дня.

Он возвращался по пустой трассе. Небо на востоке начало сереть. Вдруг на обочине возникла фигура. Старуха в платке, с клюкой, махала рукой. Демьян притормозил.

— Сынок, — прошамкала она, — ты не Серёжа?

— Нет, — ответил Демьян. — Я не Серёжа.

Бабка прищурилась, покачала головой и отступила в темноту. Демьян поехал дальше, но имя застряло в голове. Серёжа. Почему Серёжа? Откуда она знает это имя? Он не знал никакого Серёжи. Но имя уже въелось, как заноза, и он понимал: что-то изменилось. Что-то, что он пока не мог объяснить.

Храм встретил его тишиной. Прохор всё ещё лежал без сознания. Сундук всё ещё светился. И где-то в углу икона снова улыбалась.

Глава восьмая. Император выходит из сундука.

Демьян Кузов шёл в школу. Он не хотел туда идти, но что-то тянуло — может быть, желание увидеть своими глазами, как живут те, кого он ещё не успел поставить на путь истинный. Он вошёл в вестибюль и сразу наткнулся на Обезьяновича и Саванновича. Они стояли у окна и о чём-то спорили, но, завидев Демьяна, тут же переключились на него.

— О, Кузов! — заржал Обезьянович. — Ты чего такой помятый? Опять всю ночь молился?

— Или рыбу кидал в окна? — подхватил Саваннович, скалясь. — Ты же у нас мастер по рыбным делам.

— Я не кидаю рыбу, — спокойно ответил Демьян. — Я её ловлю. Это разные вещи.

— Да ты вообще ни на что не годен, — продолжал Обезьянович. — Ты кто такой? Кузов. Пустой кузов. Ни мотора, ни колёс. Одна ржавчина.

— Ага, — добавил Саваннович, — и девушку твою Буратино мы тоже видели. Как она там, в дурке? Ты ей передачки носишь?

Демьян ничего не ответил. Он просто посмотрел на них — долгим, спокойным взглядом, от которого обоим стало не по себе. Потом развернулся и вышел. За спиной ещё какое-то время неслись смешки, но они быстро стихли.

В храме было темно. Прохор сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, губы что-то шептали, но разобрать слова было невозможно. Демьян опустился рядом, тронул его за плечо.

— Прохор. Что случилось? Что ты видел?

Прохор медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, как у человека, который заглянул куда-то, откуда не возвращаются прежним.

— Я видел всё, — прошептал он. — Всё, что будет. И всё, что было. Они перепутались. Времена перепутались. Торус в одна тысяча девятисотом. Лёшка Аникин здесь. Я не понимаю, кто я.

— Ты Прохор Никуленко, священник. Ты воскрешал императора.

— Я воскрешал… — Прохор осёкся и снова уставился в пустоту.

Демьян понял, что сейчас от него ничего не добьётся. Он встал и повернулся к углу, где стоял сундук. Крышка была открыта. Свет внутри больше не пульсировал — он лился ровным потоком, как из открытой двери. И в этом свете стоял человек.

Николай II выглядел не так, как на портретах. Он был ниже, чем ожидал Демьян. Борода была аккуратно подстрижена, глаза — усталые, но живые. Одет он был в простой мундир без орденов, только георгиевский крест на груди. Он вышел из сундука, отряхнул рукав и посмотрел на Демьяна с выражением лёгкого недоумения.

— Где я? — спросил император.

— В Череповце. Две тысячи двадцать шестой год. Вы воскресли. Точнее, вас воскресили. Вон тот священник. Он старался.

Николай перевёл взгляд на Прохора, который по-прежнему сидел на полу и смотрел в стену.

— Благодарю, — сказал император. — А вы кто?

— Демьян Кузов. Я помогаю тут. По хозяйству. И не только.

— Что значит «не только»?

Демьян вздохнул. Он не планировал этой беседы, но раз уж император стоял перед ним живой и относительно здоровый, терять время было глупо.

— Значит так. Есть школа. В ней есть нехорошие люди. Обезьянович, Саваннович, ещё несколько. Они травят слабых, покрывают преступников и считают себя хозяевами жизни. Я пытаюсь навести порядок. Но у меня не всегда хватает ресурсов. Вы — император. У вас есть опыт управления. Мне нужна помощь.

Николай помолчал, разглядывая Демьяна.

— Вы хотите, чтобы я помог вам бороться со школьными хулиганами?

— Не только. Есть ещё полиция. Они подозревают меня в том, чего я не совершал. Точнее, совершал, но не всё. И они скоро будут здесь. Мне нужно прикрытие. И мне нужен человек, который умеет говорить с народом. Вы умеете.

Император задумчиво погладил бороду.

— Я не держал в руках ничего тяжелее скипетра. Но я действительно умею говорить. И я действительно не люблю, когда сильные обижают слабых. Хорошо. Я помогу. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы поможете мне понять этот мир. Я вижу светящиеся коробки, железные повозки без лошадей и людей, которые разговаривают с маленькими пластинами. Я ничего не понимаю. Объясните мне, как здесь всё устроено.

— Договорились, — сказал Демьян.

Они пожали друг другу руки. В этот момент снаружи раздался вой сирен. Парфёнов приехал лично. Четыре машины, восемь сотрудников. Он был зол, растерян и полон решимости наконец-то взять Кузова с поличным.

— Кузов! — заорал он, врываясь в храм. — Вы арестованы! За нападение на сотрудника полиции, за кражу документов, за… что это?

Он осёкся, потому что из угла, где стоял сундук, вышел человек в мундире. Парфёнов узнал его. Не сразу, но узнал. Лицо из учебников истории, из старых фотографий, из документальных фильмов, которые он смотрел по телевизору в детстве.

— Это… — начал он, но закончить не успел.

Николай II поднял руки. Он не угрожал. Он просто поднял руки, как на молитве, и заговорил. Слова были незнакомые — не церковнославянские, не русские, а какие-то древние, как будто сам воздух задрожал от их звучания. И сверху, сквозь купол храма, ударил луч света. Чистый, белый, ослепительный.

Парфёнов не успел закричать. Он просто исчез. На том месте, где он только что стоял, осталось только облачко пепла, которое медленно осело на каменный пол.

Сотрудники полиции, оставшиеся снаружи, в ужасе отступили. Никто не решался войти. Император опустил руки и посмотрел на Демьяна.

— Кажется, я перестарался.

— Ничего, — сказал Демьян. — Бывает.

Прохор, сидевший в углу, вдруг очнулся. Он посмотрел на императора, на пепел на полу, на Демьяна.

— У нас теперь банда? — спросил он слабым голосом.

— У нас теперь банда, — подтвердил Демьян. — Добро пожаловать в Торчвуд.

Глава девятая. Воскрешение Распутина и битва за школу.

Храм стоял в тишине. Пепел Парфёнова ещё не осел окончательно, а император уже сидел на лавке, задумчиво поглаживая бороду. Прохор, всё ещё бледный, но уже пришедший в себя, стоял у алтаря. Демьян расхаживал взад-вперёд.

— Нам нужен ещё один, — сказал он. — Мадьяр устранён, но Обезьянович и Саваннович всё ещё на свободе. Они опасны. Их нужно нейтрализовать. Но втроём — вы, я и Прохор — мы не справимся. Нам нужен кто-то, кто умеет убеждать. Кто-то, кто умеет входить в доверие. Кто-то, кто…

— Распутин, — тихо сказал Прохор.

Демьян остановился.

— Ты сможешь?

— Я смогу попробовать. Но мне нужна помощь. Молитва. Общая. Ты, я, император. Мы должны просить вместе.

Они встали в круг. Прохор взял в руки старую икону, Николай склонил голову, Демьян закрыл глаза. И Прохор начал читать — тихо, но с такой силой, что стены задрожали.

«Господи Боже наш, Царю Царствующих и Господи Господствующих! Ты, Кто воскресил Лазаря из мёртвых и даровал жизнь угасшим, призри ныне на раба Твоего Григория, что был грешен и праведен, что был гоним и возлюблен, что пал от рук злодейских, но не отрёкся от Тебя. Воззови его из тьмы, дабы послужил он правому делу, дабы защитил слабых и обличил сильных. Даруй ему голос, дабы говорил он истину, и силу, дабы стоял он в вере. Аминь».

«Аминь», — повторил император.

«Аминь», — повторил Демьян.

Сундук в углу снова засветился. На этот раз свет был не золотым, а тёмно-багровым, как закат перед грозой. Крышка распахнулась, и из сундука, кряхтя и почёсывая бороду, вылез Григорий Распутин. Он был точно таким, как на старых фотографиях: длинные волосы, пронзительные глаза, мятая рубаха. Он огляделся, увидел Николая, улыбнулся.

— Ну что, батюшка-царь, опять Россию спасать?

— Опять, — ответил император.

— Тогда пошли, — сказал Распутин. — Кого бить?

Школа встретила их гулом. Уроки уже закончились, но в коридорах ещё толкались ученики. Когда в дверях появилась странная процессия — император, священник, мужик с безумными глазами и Демьян с кадилом в руке, — смех стих. Все расступились.

Обезьянович и Саваннович стояли у окна. Они не успели ничего сказать. Император шагнул вперёд, и Саваннович, попытавшись замахнуться, получил короткий, сухой удар в челюсть — классический русский кулачный бой, без замаха, от плеча. Влад рухнул как подкошенный. Артём дёрнулся было, но Распутин уже шептал что-то себе под нос, и Обезьянович вдруг закатил глаза, покачнулся и осел на пол без сознания. Прохор вытянул руки. Оба тела поднялись в воздух, как будто подхваченные невидимыми нитями телепатии, и вся компания — император, Распутин, священник и Демьян — вылетела в окно и понеслась над городом в сторону деревни Физуливка.

Там, в старом заброшенном храме, Артёма и Влада привязали к скамьям и привели в чувство. Допрос был коротким. Распутин задавал вопросы, глядя в глаза. Артём признался, что они коммунисты. Влад попытался отпираться, но под взглядом Распутина сломался и тоже признал. Николай перекрестился. Луч света ударил с небес. Два облачка пепла осели на каменный пол.

А в это время Агния Буратино сидела на квартире у местного наркомана по имени Даниил Дмитриевич. Она смотрела на экран ноутбука, где были собраны все доказательства: фотороботы, показания, слухи. Всё сходилось. Демьян Кузов был не жертвой, а кукловодом. Он был Блицем. Он был Вернигором. Он был всем. И она, сжав кулаки, сказала подругам:

— Покупаем два УЗИ и патроны. Мы идём охотиться на Архитектора.

Николай в храме вдруг вздрогнул и прижал руку к груди. Что-то надвигалось. Что-то тёмное. Он не знал, что именно, но чувствовал: опасность близко.

А Демьян в это время сидел в келье и заполнял бумаги. Новый паспорт. Новое имя. Вернигор Сергей Владимирович. Операция вступала в финальную фазу.

Последняя глава. Битва за Череповец.

Они вышли на улицу впятером: Демьян Кузов в своей неизменной рубахе, Николай II в простом мундире, Распутин с безумным блеском в глазах, Прохор с крестом на груди и Макар Мухтарович, который появился в последний момент, — с дагестанским флагом за спиной, развевающимся на ветру, хотя ветра не было. Череповец замер. Даже птицы перестали петь. Что-то надвигалось.

Из-за угла вышли они. Буратино, Хуюся Дамицинка и Евка Тощая. В руках у них было два УЗИ и патроны. Лица девушек были перекошены решимостью. Агния шла первой. Она подняла автомат и, не целясь, нажала на спуск. Очередь прошила воздух. Одна пуля прошла в миллиметре от уха Демьяна. Он уклонился — плавно, почти лениво, как Трамп на выборах двадцать четвёртого, когда смерть прошла рядом, но не посмела коснуться. Пуля ушла в стену за его спиной.

— Огонь! — заорала Буратино, и два УЗИ загрохотали.

Но император и Распутин уже действовали. Они встали плечом к плечу, вытянули руки, и между ними возник телепатический щит. Он был невидим, но пульсировал золотым светом, принимая форму двуглавого орла — герба Российской империи. Пули врезались в щит и падали на землю расплющенными кусками свинца. Девушки не останавливались. Они шли вперёд, стреляя от бедра, как в дешёвых боевиках.

И тут в небе что-то засвистело. Макар Мухтарович оттолкнулся от земли и взлетел. Дагестанский флаг за его спиной натянулся, как плащ супергероя. Глаза его засветились, и из них вырвались два ослепительных луча. Но это были не лазеры. Это был кебаб. Раскалённые куски мяса, обёрнутые в лаваш, летели с невероятной скоростью. Один такой кебаб попал Евке Тощей прямо в грудь. Её отбросило назад с такой силой, что она пролетела сотни метров, пересекла границу, и очнулась уже в Израиле, лёжа на пляже в Тель-Авиве и не понимая, кто она и откуда.

На земле остались только Агния и Хуюся. Щит императора погас. Распутин опустил руки. Демьян шагнул вперёд. Он снял рубаху, оставшись в одной майке, и размял плечи.

— Буратино, — сказал он. — Ты сама выбрала этот путь.

— Заткнись, Кузов, — ответила она и бросилась на него.

Драка началась. Агния дралась приёмами из TikTok: она пыталась бить локтями, делать подсечки, даже попробовала какой-то дурацкий приём с разворота, который видела в коротком видео. Демьян же прошёл обучение у Николая II в храме. Русский кулачный бой — это не спорт. Это наука выживания. Он уходил от ударов, блокировал локти, ловил её на противоходе. Каждый его удар был выверен. Каждый её промах стоил ей равновесия.

Она бросилась на него с криком, целясь ногтями в лицо. Демьян нырнул под её руку, развернулся и нанёс короткий, резкий удар — не в лицо, не в живот, а точно в горло. Не убить — остановить. Агния захрипела, схватилась за шею, её глаза расширились, и она рухнула на колени, а потом замертво повалилась на асфальт. Демьян стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел в небо.

Осталась Хуюся Дамицинка. Она стояла одна, сжимая автомат, но патроны кончились. Она отбросила УЗИ в сторону. Распутин поднял руки, и за спиной Хуюси возник огромный телепатический крест — сияющий, переливающийся золотом и багрянцем. Николай II сделал шаг вперёд, вытянул руку — и Хуюся получила телекинетический толчок такой силы, что её оторвало от земли и швырнуло прямо в крест. Удар был страшен. Она впечаталась в сияющую поверхность, и крест погас, оставив её лежать без сознания у подножия.

Битва закончилась. На улице воцарилась тишина. Император перекрестился. Распутин вытер пот со лба. Макар приземлился рядом и сложил флаг.

— Уезжаем, — сказал Демьян. — Здесь нам больше нечего делать.

Они сели в старый микроавтобус, который Прохор одолжил у прихожанина, и поехали на запад. Санкт-Петербург встретил их дождём и серым небом. Они поселились в подвале Смольного — там, где когда-то заседали большевики, а теперь было тихо и пыльно. Николай повесил на стену портрет жены. Распутин разложил травы. Прохор поставил икону. Макар включил чайник. Демьян сел за стол и открыл ноутбук. Новая глава. Новая книга.

Но история не закончилась. В далёком одна тысяча девятисотом году Торус Белов, оперативник, провалившийся в люк, всё это время жил. Он не старел. Он ждал. Сто двадцать шесть лет он шёл через войны, революции, перестройки. Он видел, как рождались и умирали государства. И всё это время он помнил того, кто отправил его в прошлое. И теперь он знал, где искать.

Продолжение следует…