Однажды в Ливии

Глава 1

День обещает быть хорошим. Рассвет. Выходной у меня и вообще. На дороге пусто. Птички поют, наверное... в машине-то не слышно. Я качу на брошенное армейское стрельбище. На заднем ряду «Альфы» трёхлинейка, переделанная на Вятско-Полянском заводе в перестволенный охотничий карабин. Оптика, правда, убогонькая – трёх с половиной кратная, зато аутентичная, одного с винтовкой года выпуска - 1944. Оружие военных лет выпуска особым качеством, конечно, не блещет. Но в России возможно всё, и за отдельную плату на заводе отобрали и отстреляли лучшие варианты. И лучшая из лучших, за ещё одну отдельную плату, спецсвязью приехала ко мне.

С патронами сложнее. Такое понятие как «культура производства» в нашей стране на низком уровне. Покупаю десять пачек «Повышенной кучности». В каждой пачке двадцать штучек. Каждый патрон проверяю на ощупь - из сотни десятка полтора-два более-менее. Они для предельных дистанций. Хотя, с предельностью я, конечно, перегибаю. На этом стрельбище до земляного вала триста метров - немало, но на таком расстоянии даже деривацию учитывать не надо, и ветром можно пренебречь, если не шквал. Остальные расстреливаю на стометровом рубеже, или того ближе - навскидку.

Оружие требует постоянной тренировки, поэтому стреляю часто. Ну, как часто - каждые выходные. Чаще не получается - бытовуха заедает. Отстреливаю по полсотни патронов за раз. Больше хуже - точность падает. Это не пулемёт. И даже не пистолет. Винтовка - штука нежная и «жара» не любит.

На «дальняк» стреляю лёжа. На «сотку» - лёжа и с колена. Вблизи - из всех мыслимых положений, которые с винтовкой возможны. Эх, мне бы пистолет! Да кто ж мне его даст-то? Легально, по крайней мере. А нелегально мне не надо. Я человек законопослушный. Относительно, конечно. В стрельбе из «Макара», ТТ и Стечкина, кому хочешь фору дам сто очков вперёд. Этому нас учили.

Учили долго. Мастера своего дела учили. Пистолет - оружие сложное, и стрелять из него «на троечку» нельзя. Разве что застрелиться. Он предполагает множество вариантов ношения, а доставать его надо быстро из каждого. Молниеносно. Что толку от меткой стрельбы, если достать не успеешь, когда в тебя уже целятся? Поэтому уход с «директрисы», выхват, вскидка - это основа основ. А затем уже стрельба. А стреляли мы много. С правой руки и с левой. С двух рук. С двух стволов. На бегу и в кувырке, падая со стула и ныряя под стол, сидя за рулём и выпрыгивая из машины на ходу. Стреляли на звук и вспышку. По- всякому стреляли, как только возможно. Каждый день, по двести-триста патронов за раз. Стволы, разумеется, долго не жили. Ну и хрен с ними. Государство на нас не экономило.

А сейчас я человек гражданский, и стреляю из того, что разрешено. Там, где запрещено. По нынешним временам можно только в специально оборудованных местах. Проще говоря - на платных стрельбищах и в тирах. Ещё чего! Обойдутся.

Появление чёрной «Волги» меня не радует. Настораживает. Не уж-то объект снова действует? Вот и человек в костюме с пассажирского места вылез и ко мне тащится. Костюм штатский - походка военная. Выправка. Узнаю его издали. А он на меня и не смотрит будто. Шагает, голову чуть задрав и правым глазом щурясь. Солнышку радуется, как бы. Но я-то знаю, что смотрит. Он всё и всегда под контролем держит. Всё замечает. Всё знает: кто, где, когда с кем был и что делал; кто волосы в носу подстриг, а кто газон на тёщиной даче; а порой, как в глаза заглянет участливо, так кажется, что о прыще на заднице и первой несчастной любви он тоже в курсе. Ну а на пустынном полигоне мимо его взора и мышь не проскочит. Ни в прямом смысле, ни в переносном.

Ко мне подходит. Говорит:

- Ну что ты всё стреляешь и стреляешь, не угомонишься никак. Ты же свободный человек, штатский.

Серьёзно так говорит, с упрёком. А после улыбается. Широко. Зубы неестественно белые и ровные. Наверное, вставные. Человек он с мутным прошлым, и подписок всяческих дал за свою жизнь немеряно. Может в плену был, там зубки и оставил. А может... да всё что угодно может быть. Как бы там ни было, правду знает только он, да ещё узкий круг лиц. А за «эти» зубы все его звали «Зубастиком». За глаза, конечно. Так прямо, в лоб, сказать ему такое никто бы не посмел. Побаивались. И он об этом знал. И всегда широко улыбался, словно специально нагоняя страху на оппонента. Но справедливости ради стоит заметить, что этим психологическим оружием (хотя, не исключаю, что в иных ситуациях не только психологическим) он давил не на всех. И я был в рядах этих счастливцев. За что такая честь - не знаю. Но сейчас его дружественно-приветственная улыбка меня не радует.

- Фёдорыч, ты же знаешь, что стрельба, как наркотик. И, в отличие от меня, не в теории знаешь, кто и как с этой «дури» соскакивает.

- Знаю. Но ты же не соскочил, и поэтому я здесь.

- Следите?

- Упаси Бог от такой милости. Контролируем.

- Ну да, «бывших» не бывает. Но чего бы вы от меня ни хотели - я не в форме. Да и желанием не горю опять с конторой связываться.

- Не с конторой. Я от генерала. Да не с приказом или предложением. С просьбой. Личной.

Я сразу всё понял. Внутри ёкнуло. Руки наполнились слабостью, и я повесил карабин на плечо. На левое плечо, стволом вниз. И спросил:

- Что с ней?

- Как догадался?

- Что с ней?!

- Пропала...

Мила... Папенькина дочка, но совсем не генеральская. Любовь моей академической юности. Самое необычное знакомство и приятное воспоминание. Удачный старт провальной военной карьеры и самое большое предательство.

- Где?

- В Абхазии.

- А что дочь генерала забыла среди этой разрухи? Я думал, что «такие» меньше чем на Мальдивы не соглашаются.

- Вот как раз таки в папе всё и дело. Сам понимаешь, каких «люлей» отхватили бы абхазы, если бы не помощь нашей Родины, силами генерала в том числе.

Я-то знаю, конечно. Вот только моего вопроса такой ответ не раскрывает. Ну да ладно. Знают, суки, что по больному бьют, что не откажу. Не понятно лишь, почему именно я понадобился.

- Я так понимаю, что должен её найти?

- Верно.

- Я-то здесь причём? Можно подумать, что у генерала больше людей нет.

- Люди есть. Только тучи сгущаются, и некоторые считают, что фуражка генералу жмёт. Так что о том, что Людмила пропала, знаем только мы втроём. Если, конечно, не протекло. А учитывая, что есть предположение о не случайности пропажи, то играем мы чёрными, и пешкой, которая будет прорываться в ферзи, должен стать ты.

Фёдорыч смотрит мне в глаза - пристально, не моргая. Испытывает на прочность, значит. Ведь сам учил в гляделки играть, сам же теперь экзаменует. Кроме него в этой незамысловатой игре меня ещё никто не побеждал. Но его мне не победить, и я это знаю. Раз за разом напрягаю глаза, сильно сощуриваюсь, затем снова широко раскрываю. Глаза слезятся, болят.

Но наш поединок прерывает подъехавший наряд патрульно-постовой службы. Говорят, что они часто сюда заезжают, чтобы поживиться - по закону-то штраф нынче нехилый полагается и административка. Но не в этот раз ребята, не в этот. Чтобы развернуть блюстителей порядка в обратном направлении, хватило бы удостоверения предъявленного водителем «Волги». Вопреки моим ожиданиям, из-за руля, вместо щуплого сержанта, вылез организм в чине капитана. Здоровый, к слову, организм. Высоченный, атлетичный. Сразу видно, что не прост мальчишечка, хотя, судя по лицу, молод не по званию. Но зуб даю - такой голыми руками скрутил бы сержанта и прапора полицейских в бараний рог при случае. И ничего бы ему за это не было.

Мы с Фёдорычем молча наблюдаем за этой сценкой. А я втайне радуюсь появлению «однополчан» здесь и сейчас. Так бывает, что ещё несколько минут назад не был рад и вдруг стал. И дело даже не в откупе от штрафа, хотя и лишних денег у меня нет. А в том, что я снова в деле, пусть и не в рядах. Пусть я четыре года проклинал их самыми сильными словами, которые знал. Пусть. Я всё равно рад, и радость эту пытаюсь не выказывать. Но Фёдорыч о ней знает. А я знаю, что он знает. Иначе и быть не может. Но покобениться, так, чисто для вида, надо.

- И как вы себе это представляете? Я, как минимум, не форме. Последние годы в офисе сижу, и даже не руковожу. В окружении только крысы и планктон. Оперативные способности заплесневели…

- Как-как... каком кверху! Поедешь, найдёшь, вернёшь. Всё.

- А если не получиться, меня самого-то потом найдут?

- Посольскую дочку из Африки вытащил, и с генеральской справишься.

Ох уж эти мне дочки! История с посольской миссией в Ливии была жаркой.

Юная Женя (по арабским меркам не такая уж и юная, всё-таки уже выпускница МГИМО) жила с родителями в Триполи. Жила не тужила, но о дипломатической карьере и не мечтала. А грезила путешествиями и писательством, хоть литературным талантом и не блистала. Ну и допутешествовалась. Отправилась в пустыню. На верблюдах, разумеется, для пущей романтики и сильных впечатлений, столь важных для написания очередного опуса. Поездка, по пустынным меркам, слабенькая планировалась - караван в тридцать верблюдов, и всего две недели в пути туда-обратно. А получилась целая эпопея.

Две недели прошло, а от дочки ни слуху, ни духу. И караван не вернулся, и ни кто из сопровождающих. Папа, естественно, бучу поднял. Мама в истерике. Всё посольство на голове ходит и стены дрожат. Суматоха. Паника. Звонки в Москву. Ситуация чрезвычайная, мягко говоря. Хотя, для тамошних мест, ничего из ряда вон. Если бы дочка была простушкой, конечно. А так - ЧП. Все на ушах.

Военные тем же вечером на вертушках по пути каравана полетели. Вернулись, говорят: стоит караван, голов так десятка три, на дальнем кочевье. Утром, до рассвета ещё, ливийские головорезы на трёх джипах с бензовозом в придачу помчались туда. Приехали, а там три старика погонщика. Разумеется, трясли их, как буратин. Да только толку - ноль. Обычные торгаши оказались. А нужный караван пропал, значит. Три дня «ветролёты» воздух колыхали, а результата с гулькин хрен. Словно вымерла пустыня. Никого. Ничего.

Папаша давай во все колокола звонить. Ну и дозвонился до нашего генерала, специалиста по арабии с сильными оперативными позициями в том регионе. А тот меня за шиворот, да к себе в кабинет. Говорит: полетишь в Ливию, тыры-пыры, дело такое, очень надо помочь. А я, на свою беду, жених дочери и от того особо приближённый, тоже арабист. По правде говоря, южный Кавказ тоже моя стихия и в ней я посильнее буду. Не хотелось мне бесславно в песках сгинуть, с лейтенантскими-то погонами на плечах. Я сразу здраво прикинул - дело гиблое. На этом и попытался настоять, не сильно так, но от души. А он мужик суровый, как залепит мне плюху, но сильно, и тоже от души. Поедешь, говорит, и точка.

Приказ есть приказ, и обсуждению не подлежит. Поехал. Точнее, полетел. В успех не верил даже минимальный: слишком много времени прошло, чтобы следы искать - в таких случаях дня три-четыре, и всё, амба. Может караванщики её отымели, пришибли и песочком присыпали. Может в гарем продали. А может лихие парни силой её отбили и тот же в гарем сдали - платят за славянских девушек щедро (за светленьких особенно) и в долларах. А бедуины народ такой, что за бумажку зелёную и говно собственное сожрут, и в жопу друг друга драть готовы. В общем - дело пахло кислой портянкой. А пока я с «нашими» людьми встречался, справки наводил да экспедицию готовил, тут и «арабская весна» началась. В городе шум, стрельба, мятежники. Пустыня, как улей растревоженный жужжит и кипит всякой швалью. «Тойоты»-пикапы с пулемётами в кузове туда-сюда носятся. Наших дипломатов эвакуировали. А мне куда деваться? У меня приказ. Не живой найти, так хотя бы мумию её доставить должен.

У меня на тот момент уже борода отросла, как у Миклухо-Маклая. И лицо от загара цветом стало почти как у местных. Ну я, значит, для пущей убедительности голову на лысо обрил, в тряпки бедуинские замотался, и погнал на встречу с Ибрагимом. Ему и верить и доверят можно. Во многих здешних вопросах он что-то вроде последней инстанции. Человек с большой буквы «Ч». Я бы даже сказал - ЧЕЛОВЕЧИЩЕ. А внешне и не скажешь: роста невысокого, плешка, бородёнка реденькая, лоб морщинистый, на крючковатом носу очёчки кругленькие - ни дать ни взять, учитель младших классов сельской школы первой половины прошлого века. Отец пятерых детей. А между тем послужной список о-го-го, и людей покромсал столько, что можно небольшое кладбище «заселить».

И вот помчали мы по пескам на такой же «Тойоте», как у всех аборигенов, только без пулемёта. Зато кузов был полностью забит разным стрелковым оружием. Его было столько, что можно целую роту до зубов вооружить. Я Ибрагима спрашиваю: «Зачем столько?». А он мне: «Надо». И всё, никаких пояснений. Едем. Молчим. Несколько раз подъезжали к каким-то селениям. Ибрагим велел мне из машины не вылазить, а сам брал из кузова автомат, гранаты или пару цинков с патронами, и уходил. Подолгу отсутствовал. А возвращался с парой канистр бензина. Так и ехали мы целый день, и всю ночь, и ещё полдня. Пустыня, она ведь только кажется мёртвой. А на самом деле и люди там живут, и путями-дорогами она испещрена изрядно. И не так уж страшна, как кажется.

Все мои экспедиционные планы к чертям полетели из-за этой чёртовой революции. Что делать я не знал, и полностью доверился старшему товарищу, мысленно так его и прозвав - Старшой. Ни о чём его не спрашивал, честно говоря, побаиваясь. А он так и продолжал молчать, лишь изредка подбадривая меня полуулыбкой и добрым взглядом.

Так, к середине второго дня, мы наконец таки въехали в крупное «село». Именно, что въехали, и остановились у здания, которое я назвал «исполкомом». Крупное по бедуинским меркам здание целиком, со стенами и крышей, было утыкано флагами. Старшой вошёл в «исполком». И тут же вышел - минуты не прошло. Вышел, да не один, а с двумя «нукерами». Здоровенные, бородатые, у одного лицо всё в шрамах. Глаза у обоих злющие, кобуры полуоткрытые на поясах, автоматы на плечах, «лифчики» древние, какие ещё в афгане носили. Старшой и говорит: «Поможешь им стволы выгрузить. Дальше с ними поедешь, а я обратно». Вот так поворот! Неизвестно с кем, непонятно куда. Конечно, при необходимости я их пристрелил бы, они и глазом моргнуть не успели. В этом я был уверен, как и в победе в случае ножевого боя. Но ножа у меня не было, а с голыми руками драться я бы не хотел. Это не кино. Это грубая жизнь, и пошлому киногеройству места в ней нет. Увы! Не буду скрывать, что это был страх, в подобной ситуации вполне уместный, я бы даже сказал - здоровый. Но Ибрагиму я доверял полностью, поэтому коленки не тряслись.

Разгрузили. Ибрагим протянул мне сухую руку, я свою в ответ, и при крепком рукопожатии я почувствовал, что он вложил мне что-то в ладонь. Затем он поклонился и по-русски добавил: «Не хочу прощаться. Держись. Надеюсь, ещё свидимся». Запрыгнул в «Тойоту» и резко сорвался с места. С тех пор мы больше не виделись.

«Братья бородачи» жестами пригласили меня пройти в «исполком», проводили до маленькой комнатки, и пожелали приятно отдохнуть пару часов до выезда. Оставшись один, я прочитал записку Ибрагима. Корявыми буквами, выражаясь фривольно, на обрывке газеты Старшой нацарапал: «Заграбастаешь чувиху - вали охламонов - дуй в черномазию». Слог, конечно, не очень-то изысканный, из чего я сделал вывод: «братья» по-русски понимают кое-что, но в России не жили и не учились, и если записка попадёт к ним, то ничего не поймут; до девушки меня всё-таки доставят, но основания не доверять «братьям» есть, и очень весомые; «черномазия» = Нигер, там спокойно, и есть наше посольство или консульство.

Дело оставалось за малым - убивать, чтобы выжить, и выжить, чтобы выполнить задание.

И я их убил. Чужой смерти я не боялся - приходилось уже людей на тот свет отправлять. Сложно было выбрать момент, решиться. Ведь я не знал куда мы едем, и сколько людей там окажется. Да к тому же Ибрагим не пояснил, валить ВСЕХ или только этих двух...

Девушка оказалась на одном из кочевий (так, по степному, я называю эти места, потому что, к стыду своему, не знаю, как они называются в пустыне), на стыке границ Ливии, Нигера и Алжира. Наверное, Ибрагим знал об этом и, отчасти, поэтому рекомендовал бежать в «черномазию». Ей повезло. Её действительно собирались продать, но из-за мятежей на севере чёрного континента, всполошились серьёзные люди и в соседних государствах. И канал поставки встал. Ей повезло дважды. Её могли бы просто поиметь и убить, и правильно бы сделали. Но жажда наживы сыграла против «синдиката». Её не били, не насиловали, а хорошо кормили и даже давали мыться, невесть откуда привозя по бочке воды в день. Они не теряли надежды поживиться, они надеялись неизвестно на что, и всячески пытались сохранить «товар» в надлежащем виде. Жадность фраера сгубила...

И не только фраера...

Глава 2

Я убил их всех. И троих кочевников и «бородатых братьев». Уж не знаю, что пообещал им Ибрагим, но держались они очень уж безалаберно. Убил. Положил, как в тире. Семь выстрелов - пять трупов. Фёдорыч, наверное, скорчил бы недовольную гримасу и покачал головой, узнав о моих проделках. Вопреки всем инструкциям, наставлениям и здравому смыслу, при скоротечном огневом контакте я решил оставить в живых самого потенциально опасного противника - бородача со шрамами. Это было глупо, но очень хотелось задать ему пару вопросов. И, чтобы обезвредить, я прострелил ему оба плеча. Три секунды - и все лежат. Чётко. Можно собой гордиться. Можно было бы, если бы не ка бы. Бородатый, бурча что-то невразумительное, и отказавшись отвечать на первый вопрос, плюнул мне в лицо, за что тут же получил рукоятью «Беретты» по зубам. Кровь заструилась по сильно сжатым губам и потекла в недра густой лицевой растительности. Я повторил вопрос. Он снова плюнул. Такой ответ мне опять не понравился. Я ткнул стволом в окровавленный рот, как мог душевнее взглянул допрашиваемому в глаза и надавил на спуск.

Смотря как раскалённый песок впитывает кроваво-мозговой коктейль, я вспомнил о девчонке. Когда её вывели на свет божий из-за стен глинобитных, выглядела она перепуганной, это понятно, но не подавленной. Проще говоря - присутствия духа не теряла. Теперь же, стояла соляным столбом и смотрела на то же, на что и я. Необычная реакция, чего уж и говорить: когда чужая смерть волнует больше своего незавидного будущего, а то и своей собственной, дело - труба.

- А ты кровожадная, как и я. Ишь как вперилась.

Никакого эффекта попытка заговорить не возымела. Что ж, бывает. Шок - это нормально. Есть добрый десяток терапевтических методов борьбы с ним.

Итак, первый не сработал, и я приступил ко второму. Подошёл к ней вплотную и поводил перед лицом пистолетом, чтобы увидела кровь перед носом и почуяла её непередаваемый запах в смеси с горелым порохом. Результат нулевой. Тогда я эффектно перебросил «Беретту» в левую руку, демонстративно вытер кровь о рукав, и тут же впечатал ей оглушительную пощёчину. Результат был, но слабый: девушка перевела-таки взгляд на меня. Ни вздохов, ни всхлипываний, только слёзы потекли по щекам из широко распахнутых зелёных глаз. Она смотрела на меня не моргая, и словно видела насквозь - полная бессмысленность взгляда. Надо было предпринять что-то более действенное, но стрелять над ухом или сильно бить в «солнышко» не хотелось. И я её поцеловал.

Глупый поцелуй, бесчувственный, безответный. Пришлось прикусить ей губу. Больно. До крови. Но это сработало.

Она дёрнулась. Отшатнулась. Потом сильно толкнула в грудь, и из прекрасных окровавленных уст посыпались такие выражения, которыми девушке из приличной семьи даже думать возбраняется, не то чтобы вслух произносить. Но я был этому рад, ведь иначе мне пришлось бы её трахнуть. А кроме стрельбы, битья и секса, иной встряски в сложившейся ситуации мне было не придумать. И если бы они не сработали, пришлось транспортировать «манекен». То ещё развлечение в моём загрантурне...

Я считал задание выполненным и был счастлив. Вот он - я. Вот она напротив стоит, руками машет, кричит что-то. А я не слышу. Улыбаюсь. Мы смотрим друг другу в глаза. Солнце печёт нещадно. Романтика. Между нами искра. Буря. Мне бы подойти к ней близко-близко, обнять крепко-крепко, снова целовать. И всё было бы, как в кино...

Впрочем, кино и так получилось. Но совсем другого жанра.

Над ближайшим барханом показалась крыша грузовичка привозившего воду и что-то ещё. Одним прыжком преодолев разделявшие нас метры, я сильно ударил свою спутницу в дых и повалил обмякшее и замолчавшее тело на горячий песок.

Зло прошипел:

- Тихо лежи! Не шевелись, а то обоих убьют...

Извиваясь, как ящерица, я пополз к ближайшему трупу - «калаш» с подствольником был как никогда кстати. Да и позиция рядом недурственная: дом, забор-лабиринт, батарея пустых бочек, кучи какого-то хлама (чурки, они и в Африке чурки - даже пустыню засрали). В общем, даже при самом худшем для меня раскладе, им всё равно не удалось бы сходу меня выкурить.

План был прост: проползти вдоль заборчика в нужную сторону, смотря, откуда будет заезжать грузовик, подпустить его метров на двадцать, высунуться и жахнуть с подствольника. И всё. Я много планов в жизни строил, и всегда всё шло через жопу. Причём, чем грандиознее план, тем извилистее этот путь и оглушительнее провал. Тот план был до неприличия прост, а провалился с завидным грохотом.

Едва задрипанный «Исузу» скатился с бархана, и, поддав газку, пердя сизым выхлопом, устремился прямиком по центральной «улице», эта чёртова сучка выскочила, завизжала, и побежала прочь. В никуда. В голую пустыню. А грузовик свернул ей наперерез.

Задача усложнилась до предела. Бежать за ней было нельзя - на открытом месте не повоюешь. Грузовик из подствольника не достать, разве что наудачу. Далеко, чёрт! Да и просто так не расстреляешь - если кто в кузове залёг, тогда завяжется бой с непонятным исходом. И я решил рискнуть всем. Точнее, девкой. Я просто-напросто позволил им догнать её.

Когда «Исузу», нагнав жертву, остановился, из него вылезли четверо. Двое из кабины и двое из кузова, как я и предполагал. Они громко смеялись и что-то кричали. Что именно, я не понимал. Стреляли в воздух и сжимали «кольцо» вокруг девчонки, истерично мечущейся в разные стороны.

Стрелять было нельзя - могло зацепить девчушку. А раненую, я бы её не довёз, ведь не было даже убогой аптечки с бинтами, не говоря уже об обезболивающих, антисептиках и, тем более, спецпрепаратах. В голове крутился извечный русский вопрос: «Что делать?». И тогда мне вспомнились слова Фёдорыча: «В бою надо быть хладнокровным или наглым. Наглость - второе счастье, и враг может принять её за безрассудство или отвагу. Первого остерегаются умные, второго - все остальные».

Приободрившись и не мудрствуя лукаво, я вышел из-за укрытия и направился к «цирку». Бородатого и замотанного в тряпки по всем пустынным правилам, отличить от своего на таком расстоянии (метров сто было) они не могли. Я это знал и, повесив автомат на плечо, неторопливыми, уверенными, широкими шагами пёр на супостатов. Это была та самая безрассудная наглость.

Поначалу они меня даже не замечали, и я успел пройти метров двадцать, прежде чем в мою сторону прозвучал первый шутливый вопрос:

- Что же она бежит от вас? Ебёте плохо?

И толпа будущих мертвецов взорвалась смехом. Я эту юморину поддержал, и тоже заржал, как мог натуральнее. Вступать в диалог было нельзя, меня сразу бы выдал акцент. За это я получил второй риторический вопрос-насмешку:

- Или вам запретили её трогать, и вы так усердно дрочите, что и бегства не заметили?

По пустыне прокатилась новая волна пошлого ржача. К слову, арабы, как и кавказцы, в любом приступе истеричности повизгивают. И я тогда очень несвоевременно подумал, что будь мы в саванне, подобная визготня вполне смогла бы приманить стаю гиен. Тем временем, я сократил ещё метров тридцать.

И всё-таки их что-то насторожило. Может быть моё затянувшееся молчание, а может смерть почуяли. Не знаю. И едва я успел сделать ещё десяток шагов, как все четверо, замолчав, уже смотрели на меня, и, как только ближайший начал наводить автомат в мою сторону, я крикнул по-русски:

- Ложись!

Но она осталась стоять. А я, в прыжке вскинув «калаш», полоснул длинной очередью по двум крайним боевикам. Опасно, конечно, поливать очередями в присутствии заложника, но в той ситуации другого выхода не было. Тем не менее, оба упали, а она осталась стоять. Я вскочил, и снова в кувырок. На одиночный переводить было некогда, и я снова секанул очередью. Третий упал.

И мы остались один на один. Я и он, глубоко несчастный человек, которому довелось пожить чуть дольше товарищей. А между нами она, вновь оцепеневшая от ужаса, и служащая хорошим прикрытием моему врагу. Он тоже немного растерялся, однако, в панику не впал. Умело и грамотно прикрывался девчонкой, но ответного огня не открывал. А я тем временем, таки скинув флажок предохранителя на одиночный, приближался. В рваном темпе, приставными шагами скакал то влево, то вправо, на ходу обстреливая противника с обеих сторон и не давая высунуться из-за «прикрышки». На рыхлом песке подобные манёвры удавались плохо, движения были медлительны и смазаны, но и этого хватило. Всё же, огромная разница в уровне подготовки давала о себе знать, и я надвигался на бедного араба, как сизая туча на «град Петров» душным июльским вечером. Неминуемо. Неотвратимо. Возможно, он даже почуял в жарком сухом воздухе запах безысходности. Ведь я, что та туча, собирался его «замочить».

Больше всего я боялся, что он вот-вот очухается и начнёт действовать грамотно: либо прижмётся к заложнице вплотную, либо, что ещё хуже, начнёт стрелять прямо через неё. В столь щекотливой ситуации, я поступил бы именно так. И когда между нами оставалось метров пятнадцать-двадцать, я снова закричал:

- Падай, сука! Падай!!!

Похоже, что мой разъярённый рык оказал более сильное давление, чем стрельба. Девка-то осталась стоять, а вот у бедуина нервы не выдержали. Вдруг он метнулся в сторону, собираясь не то бежать, не то кувыркнуться, но что-то пошло не так, и он упал. Упал, и тут же получил пулю, даже не успев приподнять от песка буйную головушку.

Всё закончилось, как и патроны в рожке моего автомата.

Я подошёл к причине моих трудностей и несчастий, и снова сильно ударил её в дых. Плюхнулся на песок рядом с обмякшим и упавшим на колени юным телом, погладил длинные шелковистые волосы и, как мог нежнее, спросил:

- Что же ты делаешь, тварь? Я кому сказал - «Лежать»! А?! Чего молчишь? Скажи что-нибудь...

Я прекрасно понимал, что после такого удара дышать невозможно, не то, что говорить, и продолжал гладить по загривку свою «ненаглядную». Я не испытывал злости. Не собирался выяснять истину и заниматься нравоучениями, воспитывать послушание или вселять страх. То была оправданная жестокость в общении, столь необходимая для нормализации психофизиологической деятельности моей «подзащитной». А когда она отдышалась и, наконец-таки, посмотрела на меня, я дрогнул. От жалости и умиления дрогнул. Такая детская беззащитность стояла в наполняющихся слезами глазах, такая покорность обстоятельствам и судьбе. И я нежно обнял её за плечи, прижал к себе, чтобы она почувствовала и поняла, что не одна. Что я буду с ней до конца. До конца этой истории, но никак ни жизни...

... До границы добрались быстро и без происшествий. Уж не знаю, как они вычислили место нашего появления, но нигерские пограничники нас уже ждали. Приняли радушно, вопросов лишних не задавали, до посольства (или это было консульство?) сопроводили. Сам посол (консул?) долго кудахтал и скакал вокруг нас молодым козлом, пытаясь во всём угодить. А выяснив потребности, незамедлительно поспешил доложить куда следует. Я же связался с генералом по закрытому спутниковому каналу, а он в ответ прямо таки расплылся в похвальбе. Так и сказал: «Молодец. Жду».

Утром, военным спецбортом нас перекинули на Мальту, где мы провели два дня и одну ночь. Неизвестно, к чему были эти сложности и задержки, но такой мини-отпуск пришёлся мне по душе. Да и слово «Мальта» всегда как-то по-особенному ласкало слух, но со старлейским жалованием и образом жизни офицера подразделения названия которого вслух произносить не рекомендуется, добраться до неё представлялось возможным лишь по выходу в запас, если не в отставку. Либо в медовый месяц, если жениться на Миле. Правда, этот вариант я оттягивал, как мог, и искренне надеялся на понимание генерала, а если очень повезёт, то и на его поддержку.

Так вот, вечером второго дня нас «депортировали» на Родину, прямым рейсом на Домодедово, где мы и расстались навсегда. Её прямо от трапа забрал «Мерседес» с дипломатическими номерами, а я ещё четыре часа просидел в аэропорту, ожидая рейса на Питер.

И всё было неплохо. Жизнь шла, служба продолжалась, женитьба тормозилась. И прошёл почти год, когда в свет вышла книга начинающей писательницы Евгении М....., в которой она удивительно красочно описала Ливию с её историей и традициями. И пустыню. И свои приключения среди песков. И нашу ночь на Мальте тоже не забыла. Мало того - сильно приукрасила, нескромно преувеличив мои сексуальные возможности.

И генерал об этой книжке, конечно же, узнал.

На том моя служба и закончилась...

А ту ночь на Мальте я, наверное, никогда не забуду. Да нет, точно никогда - вся жизнь поломалась. Но сейчас не о том.

Говорят, что там лучший в мире климат. Ну, хрен его знает - как по мне, так весной в средиземноморье везде хорошо. Конечно, номера в приличной гостинице да шикарной кровати, стоимостью в пять моих окладов, для романтики не хватало. Более того скажу - вообще её не было, романтики этой. Ну откуда ей взяться, на военной-то базе? А если верить тому, что Женька в книжице своей понаписала, то была, и очень даже. Территория за высоким белым забором с колючкой поверху, вышки с автоматчиками, часовые с собаками, да лучи прожекторов по периметру бродят, а мы в отдельном маленьком домике. Мы, и только мы.

Любой, кто хоть раз в карауле был, вам скажет: в п.зду все эти ночные бдения с разводом по форме и прочими уставными прелестями. Собаки то воют, то лают, то порываются куда-то; парни на вышках, те вообще спать обучились в любых положениях, а если не спят и не дрочат, то прожекторами играют, дискотеку устраивая; офицер, тем временем, спит или киношку смотрит; а ты ходишь, как дурачок, вдоль забора туда-сюда, и приплясываешь, словно на танцполе. Утрирую, конечно, но вместе или по отдельности, в той или иной степени, всё это имеет место быть в любой армии мира. А у нас романтика, видите ли: панцирная койка поскрипывает, и бегающие за окном лучи так красиво разбиваются натянутой на окне, типа тюля, сеткой. А я, тем временем, о парнях думаю, что на вышках сейчас: они ведь знают где мы, и смотрят сейчас с завистью на крышу нашего домика, и глаза у них, как рентгены, и фантазии буйные, и рука шевелится всё быстрее и быстрее.

А дальше в наших восприятиях реальности разница совсем уж жуткая. Передо мной девчонка-ровесница. Ну, почти ровесница - на два года младше, но я такую мелкую разницу не учитываю, и считаю её молодой, а себя уже стареющим. Такое положение дел мне откровенно льстит. Она недурна собой, помылась-причесалась, посвежела, и вообще в себя пришла окончательно. Перед зеркалом всё крутится и щебечет беззаботно, а глазки блестят, как маслины. А я у окна сижу на стуле убогом, плечом в стену упёрся, локоть на подоконнике, и то в окно смотрю, то на неё поглядываю. Ну, приятно, конечно, ничего не скажешь, когда такая деваха рядом, а у тебя никакой уж почти месяц не было. Мысли об одном только, и чувствую, что привстал у меня, но вида заинтересованного стараюсь не подавать. А с её слов выходит, что я совсем уж красавчик загорелый и моложавый, к тому же, несмотря на всё случившееся, скромный и робкий, но искоса глазами её пожирающий. И всего этого во мне так много, что ей, опытной роковой обольстительнице, аж до скрежета зубного охота обаяшку неопытного. И поскольку все верчения хвостом парнишку застенчивого так и не проняли, то самой пришлось взять быка за рога.

Ну да, взяла. А как не взять, когда силы не равны, и непонятно кто кого хочет сильнее, но условия диктуешь явно не ты? Я так прикинул: либо спать, либо переспать. Глупое и пошлое желание поборол, и выбрал вариант номер два. Она, значит, перед зеркалом сидит, и в который уж раз, невесть где добытой расчёской прихорашивается, то и дело на меня косясь. Ну, я к ней подхожу, со стулом вместе на пол-оборота разворачиваю, а она взвизгивает, озорно так, и спрашивает кокетливо:

- Ты что?

- Я то же, что и ты.

Глупость сказал, конечно, но какие ещё могут быть слова, когда перед лицом девчачьим штаны бугрятся?

- Не-е-е-т, - улыбаясь, чуть отвернув голову, мычит Женька.

- Ну конечно нет, - говорю я, схватив её руку и положив на бугорок. - Я ни о чём таком и не думаю даже.

Ясен хер, что не думаю - поздно думать, коли действие уже пошло. Тут, что гладь, что не гладь, а больше уже станет, да и мне невмоготу больше ждать да терпеть. В общем, понеслось.

Женька, я скажу, девчонка нескромная оказалась. К делу подошла с энтузиазмом: слюнки, причмокивания, безуспешные попытки взять поглубже. Очень мило, мне приятно, но по технике - на троечку. Но и это не беда, если взять управление на себя, что я, собственно, и сделал.

И вот стою перед ней, левой рукой за челюсть придерживаю, голову ей запрокидывая, а правой себя за конец, и с каждым движением туда-сюда шкурку гоняю. Движения мои медленные, я бы даже сказал, что заботливые. А она руками мне в бёдра упёрлась, и чуть сопротивляется, что меня весьма и весьма заводит. И ресничками своими, от природы пушистыми, так и хлопает. А уж те ощущения, когда она слюнки сглатывает, и в этот момент язычок так напрягается, и зубки её чувствую - словами не передать. Стою я, значит, бабу е.у, жвачку жую. И в момент очередного сглатывания мне так хорошо стало, что я «жову» свою проглотил и поперхнулся. Ну, конечно, кашлянул рефлекторно. Да мощно так, что меня аж чуть пополам не перегнуло. Естественно, что я её как за челюсть держал, так за собой и потянул, чтобы хер изо рта не выпал. Она, наверное, испугалась - так глаза её налились страхом и недоумением. А я работу продолжаю и спешу её успокоить:

- Ничего, - говорю. - Просто приятно так, что я жвачку сглотнул.

И, как мог ласковее, в глаза ей смотрю. А она как заржёт, да как фыркнет, что, видимо, слюнки носом пошли. А ты видел когда-нибудь смеющуюся бабу с хуем во рту? А это, доложу, не только мило и забавно, но ещё и очень кайфово, как зрительно, так и осязательно. В общем, меня это так подстегнуло, что я почти сразу и кончил. Разумеется, в рот. Разумеется, не предупредив. А «там» «добра» о-го-го сколько скопилось! Она отстраниться попыталась, но только пальцы у меня цепкие, да и дальше стула не убежишь. Чуть не подавилась, бедняжка. Хорошо, хоть не блеванула. Чтобы глоточный рефлекс побороть, тут практика нужна, а в МГИМО такой науки не преподают. Зато преподают в нашей академии, с другой, правда, целью - заставить супостата проглотить нужную нам таблетку. Так вот, если знать куда и как надавить на горле, то с человеком можно многое проделать. Но тогда, конечно, обошлось без этого. И её глаза обиженного ребёнка, и такая в них наивность беззащитная, и... я аж расчувствовался, и в первый и последний раз в жизни поцеловал в губы после «этого».

А вот читатели её опуса, те узнали о спускающихся всё ниже и ниже по её телу бесконечных поцелуях, и как сильно заводят обсохшие на ветру и солнце грубые губы молодого парня; о том, что испытывает женщина, когда сильные руки, чистые, но пахнущие ружейный маслом, неловко, и от того чуть грубо, «гуляют» по её груди; как здорово щекочет борода, когда поцелуи опускаются «туда», и губы сменяются языком, который по неопытности, вместо стимуляции клитора, порывается внутрь, а она руководит процессом, вцепившись пальцами в жёсткие короткостриженые волосы. Узнали и о том, что перевозбуждённый юнец кончил, едва успев в неё войти, отчего вид имел весьма сконфуженный. Но жёсткими оральными ласками вновь приведённый в боевую готовность, тут же набросился на неё, как дикий зверь. И всё это повторялось столько раз, что она, бедная, даже сбилась со счёта. А какое это возбуждающее явление, когда беспощадный убийца, спаситель, оказывается таким неопытным, и так тщательно пытается это скрыть, старается...

Ну кто в такое поверит, скажи мне? Хорошо, хоть не на белых простынях. Я, конечно, не охренеть какой опытный был и, разумеется, не такой уж долгий, но на второй раз и в самом деле пошёл без перерыва. Ну, почти - перекурил в окошко (затянулся раза три-четыре, всё ж паскудные сигаретки у них), поставил даму раком, да вдул безо всяких там прелюдий. Быстро. Грубо. Откровенно. И, конечно, снова целовал после. Не скрою, целовать хотелось, ведь губки у неё сочные такие, чуть пухленькие, не то, что у моей Милки.

Да-а-а... Я бы многое отдал, чтобы снова повидать её. Просто повидать. Хотя бы...