Ничего личного

Глава 1

Пролог

Все меняется в этом мире — и люди не исключение. Годы несут меня, словно хрупкую щепку, швыряя от берега к берегу в бурном, неукротимом потоке реки, имя которой — жизнь. Порой течение становится обманчиво спокойным: вода гладка, горизонт чист, и кажется, будто эта тишина будет длиться вечно, укрывая от бурь и тревог. Но стоит лишь поверить в эту иллюзию, как река делает резкий поворот, обнажая впереди грозный порог. И вот уже волна накрывает с головой, вокруг — лишь темнота и ледяная сырость, воздух исчезает, и нет ни малейшей возможности всплыть, чтобы увидеть над собой безмятежное синее небо. В такие мгновения кажется, что это конец, что поток наконец‑то поглотил тебя без остатка.

Но всякий раз, когда надежда готова угаснуть, чья‑то невидимая рука вновь выталкивает на поверхность, едва давая глотнуть воздуха, и этим молчаливым жестом словно говорит: твой путь ещё не окончен. Кто этот неведомый спаситель? Кто правит течением этой реки, то окуная меня в пучину испытаний, то бережно выносив к свету? Стоит ли искать ответ на этот вопрос, пытаться разглядеть в вихре событий чью‑то высшую волю? Или, быть может, этим «кем‑то» оказывается сам человек — его упрямое сердце, не желающее сдаваться, его память о тех, кто верил в него, его крохотная, но упрямая искра надежды, которая не гаснет даже в самой непроглядной тьме?

Идёт третье тысячелетие — век стремительной компьютеризации, стремительных скоростей и, увы, порой тяжёлых, изломанных нравов. Мир словно раскололся на части: с одной стороны — невероятные достижения разума, с другой — тревожная пустота там, где прежде жили простые, но прочные моральные опоры. Разговор о таких понятиях, как совесть и честь, стал не просто немодным — он будто бы утратил свою ценность, превратился в нечто лишнее, почти неуместное в ритме бесконечной гонки за успехом и выгодой.

Там, где поселились жестокость и циничный расчёт, где повседневность порой подменяет истинные ценности громкими лозунгами и показными образами, особенно остро ощущается нехватка света. Там, где матери в отчаянии бросают новорождённых детей на произвол судьбы, где сомнительные фигуры, окружённые ореолом скандальной славы, невольно становятся для кого‑то «народными героями», словно растворяется сама потребность в сострадании, в нежности, в искренней доброте и чистоте чувств. И от этого становится по‑настоящему страшно — не за себя, а за саму способность людей оставаться людьми.

Но я всё же верю, что мы сможем вынырнуть из очередного жизненного водоворота. Верю, что в каждом из нас ещё достаточно сил, чтобы разглядеть впереди не только бурю, но и просвет, чтобы протянуть руку тому, кто тонет рядом, чтобы снова научиться видеть красоту в простом и ценить тишину между словами. Пусть это будет нелегко, пусть путь к свету окажется долгим и извилистым — но если мы сделаем этот шаг вместе, если каждый в отдельности приложит к этому своё желание, свои силы и свою любовь, то однажды над нами вновь раскинется ясное, безоблачное небо. Не откажи нам в этой силе, Господи… Пусть она будет в наших сердцах и в наших делах, день за днём, шаг за шагом.

Деловой разговор

Банкетный зал одного из роскошных ресторанов Москвы искрился разноцветными гирляндами огней — они рассыпались по стенам дрожащими бликами, отражаясь в полированных поверхностях и хрустальных подвесках люстр. В воздухе витал густой, пряный аромат: смесь запахов дорогих духов, жареного мяса и цитрусовых, едва уловимо перебивавшая тяжёлый дух праздника. Между круглыми столиками, занятыми важными гостями в дорогих костюмах и вечерних платьях, угодливо носились официанты с серебряными подносами в руках. Подносы были сплошь заставлены бутылками — дорогими винами, водкой, коньяками, — а рядом, на фарфоровых тарелках, теснились изысканные закуски: ломтики стерляди и осетра, тонко нарезанные, с лимонными дольками и каперсами, и, конечно, мясные блюда, источавшие соблазнительный, почти вызывающий аромат.

На сцене громко гремела музыка — ритмичная, напористая, с тяжёлым басом, который вибрировал где‑то под рёбрами и невольно заставлял кивать в такт даже тех, кто не любил этот жанр. Она настраивала гостей на праздничный лад, создавала ту самую иллюзию беззаботности, за которой так охотно прятались люди, привыкшие держать лицо. И в этой атмосфере показной безмятежности, будто нарочно оттеняя её, за крайним столиком у окна, завешанного тёмными бархатными шторами, сидел угрюмого вида здоровенный детина. Он что‑то хмуро доказывал своей красивой спутнице, вальяжно развалившейся в мягком кресле напротив него. Её поза казалась расслабленной, почти ленивой, но в глазах, полуприкрытых длинными ресницами, читалась насторожённость — словно она одновременно и слушала, и сканировала зал, отмечая каждое движение, каждый косой взгляд.

Из их тихого, почти вкрадчивого разговора можно было уловить лишь обрывки фраз, но и этого хватило бы любому дотошному зеваке, чтобы понять: за этим столиком идёт вовсе не светская беседа. Важность разговора ощущалась в самой интонации — в паузах, в том, как мужчина стискивал кулаки, а девушка едва заметно приподнимала бровь, будто удерживая его от крика.

— Я не собираюсь быть у него на побегушках! — зло бросил мужчина, закусывая нарезкой импортную водку. Его пальцы крепко сжимали стопку. — Мне до смерти надоело смотреть на его харю и слушать блатные базары о халявных бабках. Почему я беру на себя всю чёрную работу, а получаю за неё мелкие подачки?

Девушка бросила на спутника равнодушный, почти ледяной взгляд — и в этом взгляде проскользнуло что‑то усталое, будто она тысячу раз слышала эти слова и знала, что они не изменят ничего.

— Не кричи! Нас могут услышать! — тихо, но твёрдо вымолвила она. Её голос прозвучал как щелчок, мгновенно сбивая его ярость. — Ты думаешь, мне легче? Однако я не скулю об этом.

После этих слов она взяла со стола хрустальный фужер, наполненный густым красным вином, и, едва пригубив, вернула на прежнее место. Приложив белоснежную салфетку к накрашенным губам, она небрежно бросила её на стол, чуть сдвинув тарелку с закуской — этот жест был нарочито небрежным, словно ей хотелось показать, что еда и напитки здесь вообще не имеют значения. Вернувшись к разговору, она продолжила уже спокойнее, будто давая ему время остыть:

— Потерпи немного! Мне нужно для дела подобрать подходящего человека. С этим промахнуться нельзя. На кону огромные деньги и наша с тобой жизнь.

— Знаю! — коротко оборвал её собеседник. Он мотнул стриженой головой, словно бык, которого дёргают за верёвку, и промычал: — Ладно! Как только найдёшь лоха, сразу дай знать мне! Я пошёл! Устал как собака!

Девушка скривила губы в усмешке — в этой усмешке было что‑то хищное, но не злое, а скорее привычное, будто она давно привыкла к его вспышкам и умела их использовать.

— Ступай, кобелёк! — язвительно заметила она. — А я хочу оторваться по полной. Сегодня Миша Шуфутинский поёт. Мне нравится, как он исполняет шансон.

От таких слов парень громко, почти грубо рассмеялся, и этот смех, резкий и неожиданный, привлёк к себе внимание компании за соседним столиком. Несколько мужчин в костюмах на мгновение повернули головы, скользнули взглядами по паре у окна и тут же отвернулись, будто решив, что это не их дело. Однако это ничуть не смутило парня: он, не менее язвительно, произнёс, глядя прямо в глаза спутнице:

— В тебе всегда присутствовала блатная жилка. На зоне будешь пользоваться авторитетом!

— Тьфу! Тьфу! Не накаркай! — заплевалась девушка вслед уходящему собеседнику, будто пытаясь сбросить с себя дурное предзнаменование. И тут же переключила внимание на эстраду, где как раз настраивали инструменты, а софиты метались по залу, выхватывая из полумрака то чью‑то улыбку, то блеск бокала, то тяжёлый бархат штор, скрывавший за собой тёмную московскую ночь.

Идея

Шла очередная осень девяностых — та самая, когда воздух уже пах не просто прелой листвой и дождём, а чем‑то большим: неопределённостью, тревогой, горьким привкусом перемен. Листья, ещё недавно пышные и зелёные, теперь висели на ветках вяло, будто устали держаться, а ветер срывал их и гнал по пустынным тротуарам, кружа в беспорядочном танце.

Андрей вышел из проходной завода, на котором отбарабанил не один год. В руке он нёс сумку, тяжёлую не столько весом, сколько смыслом: в ней лежали два эмалированных чайника и три термоса — всё, что выдали вместо зарплаты. В боковом кармане куртки, словно единственное тёплое пятно в этом холодном дне, грела сердце трудовая книжка с лаконичной, почти равнодушной записью: «Уволен по собственному желанию». Слова эти царапали изнутри, будто кто‑то провёл по душе наждачной бумагой.

Перед ним, как обычно бывает в такие переломные минуты, встал тот самый риторический вопрос, который не требует ответа, но всё равно жжёт: куда идти? Что делать? И тишина вокруг, нарушаемая лишь скрипом ржавых ворот и далёким гулом машин, будто специально подчёркивала всю нелепость и тяжесть этого момента.

Дома его ждали. Там, в тесной однокомнатной квартире, которую отец когда‑то получил по льготам, сейчас находились самые дорогие ему люди: Людмила, его жена, находившаяся в декретном отпуске, и маленький сын Степан, которому ещё не исполнилось и двух лет. Андрею и Людмиле было всего по двадцать пять — возраст, когда впереди должно быть столько возможностей, столько планов… А вместо этого — пустой карман и тяжёлый узел неопределённости.

«Да ну и дела!» — раздражённо подумал он, сжимая пальцы на ручке сумки. Мысль колола, как заноза: «Работал, работал, а в кармане — ни шиша!»

Заводская площадь, ещё недавно казавшаяся частью привычного мира, теперь выглядела чужой и даже враждебной. Прямо с автомобилей шла бойкая торговля: кооператоры, словно грибы после дождя, плодились чаще, чем тараканы на кухне. Только вот производили они мало, а продавали всё подряд — от сигарет и «палёной» водки, которой сегодня было в изобилии, до одноразовых, будто созданных на один день, телевизоров и магнитофонов. В воздухе витал запах не столько товара, сколько отчаяния и попыток удержаться на плаву.

Андрей подошёл к одному из таких прилавков. Хозяйкой оказалась пожилая женщина. Её причёска сидела на голове, как каракулевая шапка на джигите, — жёсткая, аккуратная, будто она сама не позволяла себе рассыпаться, несмотря ни на что. Во рту она перекатывала из угла в угол дорогую сигарету, а взгляд её был презрительным, но не злым — скорее усталым, будто она видела слишком много людей, цеплявшихся за любую возможность, и давно перестала удивляться. Перед ней на раскладном столике лежали фарфоровые тарелки и кружки, поблёскивавшие в тусклом свете уличного фонаря.

— Слышь, мать! — не здороваясь, начал Андрей, чувствуя, как в груди поднимается неловкость, смешанная с отчаянной решимостью. — У меня к тебе коммерческое предложение.

Женщина посмотрела на него с прищуром, в котором читалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Какое? — спросила она коротко, будто заранее подозревала подвох.

— Отойдём на минутку?

— Ну, если на минутку, можно, — согласилась она, а потом крикнула водителю, сидевшему в кабине грузовика: — Вась! Присмотри здесь!

Они отошли в сторонку, туда, где шум рынка становился чуть тише, а воздух казался чуть чище. Андрей достал из сумки чайники и термосы, положил их на край ящика, стоявшего рядом, и неловко поправил рукав куртки.

— Вот… Вместо расчёта выдали. Отдам за сущие гроши.

Бизнес‑леди покрутила в руках один из чайников, провела пальцем по эмалированному боку, будто проверяя не товар, а саму историю, в нём спрятанную. Потом посмотрела на Андрея — и вдруг выражение её лица смягчилось, будто прорвалась сквозь броню усталости человеческая теплота.

— Что, попёрли? — тихо спросила она, имея в виду завод.

Андрей только кивнул, не в силах выдавить ни слова.

— До каких же пор они над людьми издеваться будут? Господи, нет на них креста! — пробормотала она, качая головой. Потом вздохнула и неожиданно мягко сказала: — Возьму, сынок.

И, не торгуясь, отдала деньги.

Наконец‑то в руках у Андрея зашелестели купюры — какие‑никакие, а рубли. Он постоял немного, прислушиваясь к этому шороху, словно к чему‑то давно забытому, а потом походил между рядами. Но покупать ничего не стал, решив доверить эту миссию жене: пусть она сама выберет то, что нужно для дома, для сына. В голове назойливо крутилась одна и та же мысль: «А что дальше?»

Обращаться к отцу было неудобно. Слава богу, у родителей было пятнадцать семей пчёл — мёд сейчас ценился дорого, и они, конечно, не откажут. Но всему есть предел: нельзя бесконечно тянуть из семьи, когда сам должен быть опорой.

Андрей остановился у машины, нагруженной яблоками. Плоды выглядели так аппетитно, что возникало почти непреодолимое желание купить хотя бы килограмм, просто чтобы почувствовать, что жизнь ещё может быть нормальной, простой и доброй. Красные и зелёные, с лёгким румянцем, они манили своей сочностью.

«Нет, не буду», — остановил он себя, стиснув зубы. И, сунув руки в карманы, отправился домой.

Квартира находилась в пятиэтажке рядом с заводом. Легко взбежав по ступенькам на четвёртый этаж, Андрей ключом открыл дверь и вошёл. В комнате на кроватке мирно спал маленький Стёпка — его тёмные ресницы чуть подрагивали, будто он видел какой‑то важный, только ему понятный сон. На кухне тихо беседовали Людмила и мать Андрея, пришедшая навестить внука. Голоса их звучали спокойно, будто в этой комнате время текло иначе, медленнее и добрее.

— Лапуль! Я свободный теперь, как ветер. Принимай расчёт! — доставая из кармана деньги, вырученные за чайники, с порога заявил он. Голос его звучал нарочито бодро, но в глазах мелькнуло что‑то другое — усталость и надежда одновременно.

Потом, уже обращаясь к матери, добавил:

— Привет, мам. Как дела? Чем отец занимается?

— Да где ему быть… Ковыряется с пчёлами. Уехал опять на пасеку, — ответила бабушка, глядя на сына с той особой материнской внимательностью, которая замечает всё: и деньги в руке, и тень в глазах.

Андрей поцеловал женщин, подошёл к плите и заглянул в кастрюлю. Запах щей, тёплый и родной, на мгновение вернул его в детство, когда все беды казались временными, а дом — самым надёжным местом на свете.

— Есть будем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Людмила поднялась со стула и загремела посудой в шкафу, разыскивая любимую тарелку мужа. Налив в неё щи до краёв, она молча села на прежнее место, но в её молчании чувствовалось напряжение — она ждала, что он скажет дальше.

После недолгого молчания мать решилась задать тот самый вопрос, который висел в воздухе:

— Как дальше думаешь жить?

Андрей замер с ложкой в руке. Ему хотелось сказать, что‑то уверенное, твёрдое, чтобы успокоить их, чтобы самому поверить в свои слова. И он выпалил, пытаясь пошутить, но шутка прозвучала слишком горько:

— А никак. Пойду на рынок за порядком смотреть. Зря, что ли, боксом занимался? Меня давно «блатные» зовут к себе.

От этих слов женщины ошалело вскочили со своих мест и наперебой запричитали:

— Да ты что, сынок? Обалдел, что ли? Ребёнка сиротой оставить хочешь?

— А меня вдовой! — вскрикнула Людмила, и в её голосе прозвучал такой страх, что Андрей сам испугался того, что натворил.

— Ладно, ладно, не тарахтите, как куры на насесте. «Я пошутил», —поспешно сказал он, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Что‑нибудь придумаем. Городок у нас маленький, глядишь, мыслишку кто и подкинет. Кстати, куда отец в этом году пчёл вывозил?

Он вопросительно взглянул на мать, и та, немного успокоившись, ответила:

— Как куда? На гречишные поля, как и в прошлом году. Помните заброшенную деревню? Какие там яблоки… Не штрифель, а красавец!

— Знаете, мои дорогие, о чём я думаю? — таинственно заговорил Андрей, чувствуя, как внутри начинает шевелиться идея, сначала робкая, а потом всё более уверенная. — Не заняться ли нам торговлей? А что? Найду авто, поедем в этот сад и набьём до отказа яблоками. Сколько они на базаре стоят?

Сощурив глаза, он лукаво посмотрел на женщин, будто уже видел этот план осуществлённым. Не дождавшись ответа, расплывчато произнёс:

— В том‑то и дело, дорого.

— А что? Давай попробуем, — поддержала супруга, и в её голосе прозвучала та самая решимость, которая появляется, когда другого выхода просто нет.

— Ищи машину! — одобрительно кивнула свекровь, будто благословляя эту авантюру.

Решение было найдено. Оставалось дело за малым — претворить план в жизнь.

На следующее утро Андрей спешил на первую деловую встречу, окрылённый идеей, но с тем внутренним трепетом, который бывает перед любым серьёзным шагом. По телефону он сообщил своему старому приятелю Никите, или Лиходею, как все его называли, о некотором коммерческом предложении. Тот тоже был не у дел, но, в отличие от Андрея, имел автомобиль — зелёный «Москвич», который был полностью собран руками умельца, и в этом чувствовалась какая‑то особая гордость: машина жила, потому что её любили и берегли.

С первых слов выяснилось, что они оба нуждаются друг в друге: у одного была идея, как не оказаться лишним на этом празднике жизни, у другого — необходимый инструмент для достижения цели. Оставалось только обговорить детали.

Увидев у дома, зелёный «Москвич», Андрей почувствовал, как внутри радостно кольнуло: «Может, всё‑таки, есть Бог на свете? Выберемся из этой постоянно гнетущей нужды и страха перед завтрашним днём…»

Стучать и звонить долго не пришлось. Дверь открыла жена Никиты, Светлана — женщина очень скандальная, переходящая на крик по любому поводу, а иногда и без него. Глядя на неё, было совсем непонятно, как они с Никитой могли ужиться вместе и при этом завести чудесного парня. Лиходей, хоть и выглядел всегда спокойным, тоже был не подарок: человек с золотыми руками, он мог из ничего сделать конфетку, но при этом любил шумные компании и не отказывал себе в общении с красивыми женщинами.

— Проходи! — недобро сказала Светлана. — Может, ты растолкаешь этого лежебоку? Только жрать да спать. Что есть мужик в доме, что нет.

На диване, действительно, при включённом телевизоре отдыхал Никита.

— Здорово, Обломов! Подъём! Страна на подвиги зовёт. Спишь, что ли? — вошёл в комнату Андрей, прикрыв за собой дверь.

Лиходей приоткрыл один глаз и лениво промямлил:

— Ага! Ты не пробовал под гул отбойного молотка спать?

Увидев отрицательный ответ, написанный на лице приятеля, он продолжил:

— Ясно! Ты в экстремальных условиях не живёшь. У тебя жена — ангел. Поэтому не можешь оценить по достоинству тишину в доме. Короче, что там у тебя? Когда и куда едем? Я, несмотря на невыносимые условия, в которых современному Левше приходится жить, готов прямо сейчас хоть на крайний Север. Правда, хочу уточнить: с толком.

Андрей, улыбнувшись, подробно, в деталях изложил весь план действий, добавив, что помощи придётся просить у жён — одним будет тяжеловато.

— Это славно! Пусть потрудится, — Никита кивнул в сторону кухни, где громыхала посудой его половина. — А то я жру, а она трапезничает. Вот пусть не только языком, но и руками подвигает.

На том и решили. Через два часа назначили выезд. Заправку авто взял на себя водитель, с возвратом денег из общего котла, а остальные расходы оплачивает организатор — на тех же условиях.

«Ну что ж, — думал про себя новоявленный коммерсант, — как говорил Горбачёв, разваливая державу, процесс пошёл».

Сборы были недолгими. Позвонив маме и пригласив её в качестве няньки для внука, Людмила на скорую руку завернула в дорогу еду. Неизвестно, сколько времени могло потребоваться на это мероприятие, а трудиться на голодный желудок никого не прельщало. Андрей в это время отыскал ненужные покрывала и скатерти — чтобы перестелить груз, который мог в пути от тряски испортиться.

Не успели они закончить приготовления, как за окном раздался протяжный сигнал. Бабушка выглянула в окно, приоткрыла его и крикнула:

— Уже выходят! Подождите две минуты!

— Ну всё, лапуль, пора, — поторопил жену Андрей, который как раз наливал чай в термос.

Супруги, поцеловав мать, оделись и вышли к подъезду. В автомобиле их ждали Светлана и Никита, которые, как всегда, о чём‑то громко спорили. Устроившись на заднем сиденье, Андрей поинтересовался, в чём дело, но те сразу замолчали. И, не дождавшись ответа, переспрашивать никто не стал.

«Москвич», рыкнув, помчался навстречу неизвестности. Доехали быстро и без приключений — благо, дождей не было давно, и просёлочная дорога оказалась сухой. Подъезжая к саду, Лиходей обратил на это особое внимание: под колёсами машины хрустел чернозём.

— Если хоть чуть‑чуть капнет с неба, считайте, ночёвка нам обеспечена, — заметил он, и в его голосе прозвучало не столько беспокойство, сколько привычное ожидание неприятностей.

Такая перспектива никого не устраивала.

— Будем надеяться на лучшее, — ответила за всех Людмила.

Но то, что они увидели в заброшенной деревне, отодвинуло их опасения на задний план. Сад встретил гостей по‑царски. Ветви на яблонях, отяжелевшие от плодов, склонялись до самой земли и светились на солнце красно‑зелёным цветом, будто сами излучали тепло. От изумления все вытаращили глаза и смотрели на это изобилие, как на картину известного художника. Но даже она не смогла бы произвести такое впечатление: перед ними было не искусство, а сама жизнь, щедрая и почти забытая.

Глядя на этот рай, Андрей смог только выговорить:

— Ну ни хрена себе…

Остальные молча любовались неповторимой красотой, будто боялись спугнуть это мгновение. Наконец первые впечатления улеглись, и коммерсанты, решив не сильно нарушать эту идиллию, принялись аккуратно срывать яблоки с ближних от дороги деревьев, укладывая их в багажник автомобиля.

— Здесь, наверно, на три КамАЗа будет? — вслух размышлял Никита, спрашивая у всех и одновременно отвечая себе. — Вот если бы сразу всё вывести… Сколько бабла заработать можно?

— Ничего, мы потихонечку на «Москвиче» постараемся вытащить всё отсюда, — не отрываясь от дела, поддержал его друг.

— Помнишь, как в пословице говорится: «Курочка по зёрнышку клюёт», — добавил Андрей нараспев.

— Да, я знаю, что жадный платит дважды, но хочется всего много и сразу, — так же раскатисто ответил Лиходей.

— Так не бывает.

— Почему? Вон посмотри, как Ёжик поднялся. Давно ли рубль на пиво спрашивал, а теперь на иномарке по городу рассекает.

Не унимался Никита.

— Не завидуй. Зависть — плохой советчик, — попытался остановить разыгравшуюся фантазию товарища Андрей.

Но в разговор вмешалась Светлана, которая до сих пор странным образом слушала мужчин молча.

— Правильно, Ники, — ласково, в хорошем настроении, назвала она мужа. — Чем мы хуже других? Руки есть, голова тоже на месте. Нам бы только грузовую машину…

Тут на неё посмотрел супруг, и она резко оборвала своё выступление. Людмила, дабы не доводить разговор до ссоры, тотчас сменила тему:

— Ребят! Багажник полный, представляете — с трёх яблонь!

— Ну что ж, давайте отвезём и попробуем продать сначала это. Потом дело будет видно, — предложил Андрей, и все согласились, потому что грузить больше было некуда. Да и «Москвич» от нагруженных яблок просел почти до земли, даже без пассажиров.

Компаньоны привели себя в порядок: отряхнулись, помыли руки в холодной воде из фляги. Под одной из яблонь женщины организовали импровизированный стол, разложив продукты на чистой скатерти. Дождь, судя по тучам в небе, не предвиделся, и все спокойно уселись на траву, решив перекусить перед обратной дорогой.

— А вы с кем парня своего оставили? — поинтересовался у приятеля Андрей.

— К бате в деревню отвёз. Ему там даже интересней, чем дома. Уроки делать не надо. Свобода! — ответил Никита.

— Ага, будет шляться по деревне, как беспризорник. Деду очень нужно смотреть за ним. Вырастет шалтай‑болтай, как отец, — добавила Света.

Никита не стал с ней спорить и продолжил:

— Моему пацану восемь лет, а он более приспособленный к жизни, чем я. Вчера проколол колесо на велосипеде, так что выдумал, чтоб не делать его: выменял такое же колесо у соседа на пластмассовый пистолет. Крику было на всю улицу. Представляете: сосед выходит, а у ребёнка на велике колёса — тю‑тю. Спрашивает у него, где колесо, а тот показывает пластмассу в ответ. Надо же, коммерсант хренов! Наша мать ругалась с соседкой часа два.

— А что? Он не отнимал силой. Дети ровесники. А они хай подняли на всю улицу. Что я, должна молчать? — снова заговорила Светлана, и все засмеялись, сбрасывая напряжение.

— Наш тоже с бабушкой остался. Шкадной такой становится изо дня в день, — начала Людмила, но муж не дал ей продолжить.

День неумолимо близился к концу, и, сколько ни сиди, а пора было собираться в обратный путь. Солнце уже клонилось к горизонту, вытягивая длинные тени от яблонь, и в воздухе повисла та особенная тишина, какая бывает перед сумерками — будто сам сад затаил дыхание.

— Пошли, на дорожку в кусты сходим, — предложил Андрей Никите, и товарищи, оставив девушек одних, углубились в сад, за деревья.

Справив нужду, идейный руководитель снова заговорил, понизив голос, будто не хотел, чтобы даже яблони подслушали его планы:

— Я, знаешь, что думаю, Лиходей? Не рвануть ли нам с грузом до Москвы? Здесь яблоками рынок завален, народ берёт неохотно, цены падают. А в столице народу тьма, значит, есть шанс продать их быстрее и дороже. Да и за один раз можно выручить столько, что хоть на пару месяцев вздохнём спокойно.

Приятель нахмурил брови, с минуту подумал, покусывая губу, потом одобрительно кашлянул, полностью соглашаясь с доводами друга.

— Девчонкам о нашем решении скажем дома, — добавил Никита, чуть понизив голос. — Поедем вдвоём. Пусть с детьми остаются, да и надоедать своим базаром не будут.

Андрей кивнул. В этом решении ему виделась не просто деловая хитрость, а какая‑то отчаянная смелость: будто они с Никитой наконец-то берут судьбу в свои руки, не ждут милости от завода или начальства, а сами прокладывают себе дорогу.

— Будь, по-твоему, — согласился он.

Мужчины вернулись к своим половинам. Женщины уже всё собрали и упаковали в машину: скатерти аккуратно свернули, остатки еды уложили в сумку, термос плотно закрутили. Никто не хотел ничего оставлять — в те годы даже крошка казалась ценной.

Сходить за деревья больше никто не хотел, и, усевшись в автомобиль, компаньоны отправились в обратный путь. Гружёный «Москвич» на ухабах тяжело скрипел, переваливаясь с боку на бок, будто ворчал на своих седоков за то, что его перегрузили. Но он упрямо полз по грунтовке, цепляясь колёсами за сухую землю, не желая сдаваться.

Через некоторое время они выехали на асфальтированную дорогу. Никита поддал газу, и мотор, надрывно взвыв, наконец-то выровнял ритм. Машина затряслась, но поехала бодрее, словно обрадовалась твёрдому покрытию.

Добрались без особых происшествий, если не считать того, что машина пару раз глохла прямо на ходу, будто показывая всем своим видом, как ей тяжело. Водитель открывал капот, что-то подкручивал, щёлкал контактами, матерился вполголоса, и «Москвич», громко рыкнув, снова трогался с места. Каждый такой эпизод заставлял пассажиров замирать на мгновение, а потом облегчённо выдыхать.

Никита подвёз друзей к подъезду. Недолго прощаясь, он назначил время отъезда:

— Завтра в пять утра будь готов. Раньше не получится — надо успеть проскочить, пока на дорогах пусто. Да и в Москве лучше появиться, когда рынок только открывается. Там свои законы, свои люди, свои очереди.

— Почему так рано? — спросила Людмила, в голосе её прозвучала тревога, будто она уже чувствовала, что эта поездка может всё изменить.

— Муж объяснит, а мне нужно отоспаться. Впереди короткая ночь и дальняя дорога, — коротко ответил Никита и, махнув рукой, пошёл к машине. Светлана уже сидела за рулём, постукивая пальцами по рулю, будто ей не терпелось скорее уехать.

— Пойдём, лапуль! Разъясню всё дома, — Андрей взял жену за руку, и они вместе подняли головы. В окне на четвёртом этаже виднелся силуэт бабушки с маленьким Стёпкой. Мальчик бился ладошкой по стеклу, улыбался и что-то кричал, хотя сквозь стекло не было слышно ни звука. Казалось, он звал их, торопил, хотел скорее обнять.

— Нас уже ждут, — тихо сказал Андрей, и в груди у него что-то сжалось от нежности и вины одновременно: он уезжал, пусть и ненадолго, а для сына даже час разлуки — целая вечность.

— Ты домой набрал яблок? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Спрашиваешь какую-то глупость. А как же, — ответила Люда, крепче сжимая сумку. В её словах была привычная, домашняя уверенность: она всегда знала, что нужно сделать для семьи, даже если никто об этом не просил.

Супруги направились в подъезд. В тесном коридоре пахло варёной картошкой и старыми обоями — запах, который Андрей знал с детства и который сейчас казался ему самым надёжным в мире. Дома, поцеловав сына, счастливого от встречи с родителями, они первым делом по очереди приняли ванну. Тёплая вода смывала дорожную пыль, усталость, а заодно и какое-то смутное беспокойство, будто вместе с грязью уходило и предчувствие беды.

Потом, сидя на диване у телевизора за кружкой горячего чая, они долго беседовали о жизни. Смотрели, как Стёпка, смеясь, носится по квартире, заигрывая то с отцом, то с мамой, то с бабушкой. В эти минуты казалось, что все трудности отступают, растворяются в детском смехе и в тихом уюте комнаты. Они мечтали вслух: о том, что, наконец-то, может быть, их финансовые проблемы закончатся, и они, счастливые, махнут отдыхать на море или, в крайнем случае, купят хороший автомобиль. Эти мечты были простыми, почти стыдными в своей обыденности, но именно поэтому они казались самыми настоящими.

Засыпая, Андрей очень хотел увидеть во сне что-то хорошее: море, песок, смех сына на берегу. Но ему приснилось совсем другое. Кто-то жёстко бил его в лицо и живот, он отчаянно сопротивлялся, уклонялся и наносил ответные удары, но руки не достигали цели, будто вязли в густом воздухе. В ярости и бессильной злобе он кусал себе губы, чувствуя, как внутри поднимается паника. И главное, что ему приснилось, — это необычайно красивая женщина, которая его успокаивала. Андрей прижимался к ней, ртом искал её губы, одновременно стыдясь того, что Люда всё видит: она тоже была в этой комнате, где-то рядом, смотрела на него с болью и непониманием. Он хотел ей что-то объяснить, попросить прощения, но слова не шли, застревали в горле. И в этот момент он проснулся.

— Андрюша, Андрюша, что с тобой? — жена ласково гладила мужа по голове, её пальцы были тёплыми и твёрдыми, как якорь, который не даёт уплыть в кошмар. — Ты весь горишь. Заболел? Скорее всего, в деревне просквозило.

Андрей, спросонья, не до конца понимал, что с ним происходит. В голове напрочь смешались сон и явь, и несколько мгновений он не мог отличить одно от другого. Постепенно он пришёл в себя.

— Я ругался? — спросил он хрипло, будто голос ещё не вернулся из сна.

— Ещё как! Такого от тебя я никогда не слышала. Андрюш, я очень испугалась, как будто тебя подменили во сне, — призналась Людмила, и в её глазах стояли слёзы, которые она старалась не показывать.

— Всё будет нормально, — успокоил жену супруг, сам не до конца веря в свои слова. Потом спросил: — Сколько времени?

Людмила посмотрела на часы. Они показывали половину третьего.

— Нужно вставать! Лиходей подъедет, а я не собран, — Андрей попытался подняться, но жена крепко прижала его к себе, не хотела отпускать.

— У меня такое чувство, что мы расстаёмся надолго, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.

— Не пори чушь. Завтра утром буду дома, — ответил Андрей, но у самого на душе было гадко, как будто он солгал. Он и сам не знал, почему эти слова прозвучали так фальшиво, но чувствовал: впереди их ждёт что-то важное, что уже нельзя будет отменить или переиграть.

Он осторожно высвободился из объятий жены, накинул куртку прямо поверх майки, вышел на кухню и налил себе стакан холодной воды. Руки слегка дрожали, и он старался не замечать этого. Потом подошёл к окну и посмотрел вниз. На пустынной улице тускло горели редкие фонари, отбрасывая неровные пятна света на асфальт. Где-то вдали проехала одинокая машина, её фары на мгновение вспыхнули и пропали. Город спал, но Андрею казалось, что он слышит, как этот сон трещит по швам, как где-то на окраине уже начинается новая жизнь — шумная, жёсткая, безжалостная, но дающая шанс тем, кто не боится рисковать.

«Ладно, — подумал он, сжимая стакан. — Мы не из тех, кто сдаётся».

Вернувшись в комнату, он тихо, чтобы не разбудить сына, собрал в сумку самое необходимое: сменные носки, бритву, пачку сигарет, которую купил ещё неделю назад и не открывал, потому что экономил. Потом присел на край кровати и долго смотрел на спящую Людмилу и на Стёпку, свернувшегося калачиком рядом с бабушкой. Их дыхание было ровным и спокойным, и от этого спокойствия Андрею становилось ещё тяжелее: он понимал, что берёт на себя ответственность не только за себя, но и за них.

Когда за окном начало сереть, он накинул куртку, поцеловал жену в висок, погладил сына по голове и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. На лестничной площадке пахло сыростью и пылью, но Андрей шёл уверенно, будто каждый шаг возвращал ему силы.

У подъезда его уже ждал зелёный «Москвич». Никита сидел за рулём, курил и смотрел вперёд, не оборачиваясь. Когда Андрей подошёл, он коротко кивнул:

— Садись. Поехали.

Машина рыкнула, затряслась и медленно тронулась с места. Первые лучи солнца скользнули по крышам домов, окрашивая их в бледно‑золотистый цвет, и Андрею вдруг показалось, что этот рассвет — начало чего-то большого, пусть и пугающего. Впереди лежала дорога, а за ней — Москва, рынок, чужие люди и, возможно, тот самый шанс, о котором он боялся даже мечтать.