Ни шагу назад!

Глава 1

Лето. Жаркое лето 1944 года. Советские войска, ведя ожесточённые бои за Белоруссию, пытаются отбросить захватчиков своей земли, укрепившихся за естественной преградой – рекой. Советским войскам удалось отбить небольшой участок территории на той стороне реки, которая ещё занята врагом. В этом месте высокий берег обнимала петлёй сильная, полноводная, не очень широкая река.

Крупное производственное двухэтажное здание, стоящее в некотором отдалении на более высоком берегу реки, имеет важное стратегическое положение, открывая обзор на этот участок фронта, давая возможность прицельного огня для артиллерии. У части здания нет крыши. По обе стороны от него расположены небольшие кирпичные хозяйственные постройки.

С одной стороны здание пытаются захватить и оборонять советские солдаты, а с другой стороны атакуют гитлеровские войска, пытаясь скинуть защитников плацдарма в реку.

Противоположный низкий лесистый берег, освобождённый советскими войсками, изранен воронками авиабомб и ударами артиллерии.

***

Солдаты с напряжением смотрели на другой берег реки, на дом, ставший главной точкой отсчёта в наступлении через реку.

Все видели ежедневный бой, все ждали или победы в этом бою, или отступления к реке, что означало полное истребление бойцов плацдарма у берега и на воде.

- К орудиям! Приготовиться!

- В случае отступления наших – отсекать огнём, подавлять пулемётные точки врага!

Рассвет. С началом дня птицы не стали петь свои песни о всепобеждающей силе жизни, замолкли сверчки, не слышно было редкого жужжания пчёл. Всё спряталось и замерло. Даже река смирила свои тёмные косы, стала тихой и скорбной. Всё живое ждало начала пиршества смерти.

Так же и люди смотрели и ждали. Каждый гадал, сможет ли выжить сегодня, там, в страшном бою, сможет ли не отступить, сможет ли победить, вглядываясь вперёд до рези в глазах, сжимая оружие до онемения рук.

Все ждали начала атаки немцев на здание. На наблюдательном пункте находились командир дивизии и несколько офицеров, оценивающих в бинокли и стереотрубу положение плацдарма на противоположном берегу реки. «Высокий обрывистый берег… с наскоку взяли… хороший выступ и обзор… два батальона проскочило на тот берег… а сколько осталось…» – то и дело доносились обрывочные замечания.

- Так плацдарм долго не выдержит, в день по несколько атак, – мрачно глядя на противоположный берег, сказал командир дивизии. – Нужна поддержка живой силой и боекомплектом. А как переправить? Берег наш как на ладони…

Стоявший рядом офицер ответил:

- Николай Иванович, тут начразведки такую мысль высказал: выше по течению, с километр, наверное, есть речная заводь; можно пустить по течению мусор, всякий хлам, который долго не тонет, деревья, солому – всё, что есть. Вот это богатство, спускаясь по течению, набьёт заводь, там пехоту и можно спрятать. За полночь зайдут в заводь, посидят в водичке, подготовятся, а перед рассветом потихоньку сплавятся под прикрытием топляка на плацдарм.

- Это откуда такие наблюдения? – заинтересованно спросил полковник.

- Фашисты сбрасывают в реку погибших местных жителей. Многих туда прибивает. Каждую ночь наши солдатики, рискуя жизнью под снайперским огнём, их подымают и хоронят.

- Давай, замполит, звони соседям, пускай организуют сплав на заводь. Объясни, что к чему, чтобы всё натурально было. Ну а мы подготовим силы для артудара.

По траншее подбежал связной с докладом:

- Прибыла пехота прорыва! В двух километрах разгружается батальон. Просят дать коридор к реке, для переправы.

- Ждать пока там, – пробормотал, глядя в бинокль, полковник, а потом, повернувшись к связному, скомандовал: – Комбата ко мне!

Посыльный под взглядом полковника резко выпрямился, отчего его каска опустилась на переносицу, повторил приказ: «Есть, комбата!» – отдал честь и убежал.

С противоположного берега донеслись звуки взрывов ручных гранат и стрекот пулемётов. «Началось!» – пронеслось по траншеям. Офицеры приникли к биноклям. Бой длился не более получаса, но сколько жизней русских солдат он забрал…

***

Командир дивизии полковник Шугаев шёл вдоль строя прибывшего батальона. Его сопровождал комбат. Пройдя до конца строя, комдив повернул к центру построения, где стояли другие офицеры. Остановился, не поднимая наклонённой головы, негромко спросил:

- Одна молодёжь. Откуда солдаты?

- Из учебного лагеря. Всех, кто был, собрали, – так же негромко ответил майор и добавил: – В основном призыв из морского училища, из «тюльки».

- Из тюльки? – переспросил комдив.

- Мореходное училище рыбного флота, – доложил майор. – Остальные из беженцев и местных жителей.

- Комбат, ты понимаешь, что на плацдарме будет встречный бой, рукопашная? – пристально глядя на майора, спросил комдив. – Всех физически слабых оставишь здесь!

- Товарищ полковник, у меня и так некомплект по штату, – по-прежнему негромко отозвался майор. – В ротах по семьдесят-восемьдесят человек. С кем я оборону держать буду?

- А если они побегут и опрокинут остальных? – жёстко проговорил комдив. – Весь плацдарм к черту! Столько крови там пролито!

Немного подумав, повернулся к начштабу и сказал:

- С артдивизиона, по количеству оставленных, подберёте солдат из подносчиков снарядов. В дивизионную разведку обратитесь. Там мужики рисковые, объясните ситуацию – поймут. Брать только добровольцев.

Подняв перед собой руку со сжатым кулаком, он погрозил кому-то невидимому, короткий, с горбинкой, нос и лицо исказила гримаса ледяной ненависти.

- Эх! Пару танков бы туда! – Потом повернулся опять к начштабу. – Вот что. Выделите два крупнокалиберных пулемёта и БК к ним.

Комдив ещё раз долго оглядел строй молодых солдат. Его тонкие властные губы были плотно сжаты, а бесцветные глаза зорко смотрели на каждого в строю. Со стороны казалось, что он хочет запомнить лица ребят, юношей, сохранить их в памяти, определить свою вину перед ними. Уже не оборачиваясь к офицерам, сказал:

- Начштаба, начразведки объясните комбату место и схему форсирования реки. – И так же не глядя на комбата: – Готовьтесь, в ночь уходите.

И, устремив взгляд куда-то вперёд, мимо комбата и строя солдат, командир дивизии пошёл к машине. За ним побежали ординарцы и охрана.

- Продолжим в штабе, – с усталым выдохом сказал начштаба, обращаясь к комбату. – Жду вас там через полчаса.

Оставшиеся офицеры направились в сторону штаба, давая время комбату на последние распоряжения.

- Командиры рот, ко мне! – закричал тот и, дождавшись подбежавших офицеров, продолжил: – Осмотреть роты. Всех больных, слабосильных оставить здесь. Списки сразу мне. Старшинам получить сухое довольствие на трое суток, проверить вещмешки на сторонние предметы. Ничего лишнего, максимально облегчить! Личные документы сдать в штаб.

Большая приземистая изба, одной стороной покосившаяся к земле, была накрыта большими лапами елей, выросшими и состарившимися одновременно с ней. Именно там располагался штаб дивизии. В горнице на самодельные, наскоро сколоченные козлы были положены доски и накрыты простой солдатской простынёй из санбата. Вокруг импровизированного стола стояло с десяток стульев – вот и всё имущество для оперативной оценки боевой обстановки и решения судеб тысяч людей. Дополняли картину горшки с геранью на подоконниках и иконы в углу с неподкупными и строгими взглядами святых. В первой половине избы находились телефонисты и напоминали о себе позывными и докладами о соединении вызова.

- Переправляться будете двумя группами. Разделите батальон так, чтобы БК и состав оказался разделен примерно поровну. Заводь не такая большая, чтобы весь батальон получилось спрятать, – глядя на карту, сказал начштаба. – Первая группа отправится после полуночи и под утро начнёт переправу, за ней заходит вторая и сразу начинает движение.

- А если немец заметит переправу первой группы? – задумчиво проговорил комбат, ведя взглядом по руслу реки на карте. – И начнёт массированный артобстрел. Часть первой погибнет, а вторая точно не пройдёт.

- Выхода другого нет. Соседи уже два дня пускают по реке мусор, и днём, и ночью, – спокойно заметил начштаба. – Враг уже привык к нему. Лишь бы не было демаскировки при выходе из воды. Тут нужна выдержка, даже если начнётся проверочный пулемётный обстрел.

- Предлагаю вам переправляться со второй группой, – продолжил начштаба. – Отследите ошибки первой группы и исправите их у себя. К тому же, если начнётся артобстрел, присутствие командира морально поддержит солдат и поможет сохранить дисциплину.

- Ещё такой момент, – обратил на себя внимание начальник дивизионной разведки. – Возьмёте только стволы ДШК, с колёсной станиной не переправите. Ствол больше двух пудов весит, а со станиной десять.

- Здесь в километре есть низинка заболоченная, – подойдя к окну, начразведки указал направление. – Глубина – метра два. Возьмите машину, пустые деревянные бочки и ствол ДШК, на воде проверите необходимое количество бочек для нужного подтопления ствола.

Начразведки был невысокого роста, с густыми, как у кота, волосами и немигающим взглядом серых глаз. Голова была коротко острижена и испещрена бесчисленным количеством шрамов. Он резко повернулся к рослому комбату.

- Больше двух не дам, – глядя снизу вверх, предупредил того, имея в виду своих разведчиков.

- Добровольцы же… – растерялся от неожиданного перехода на другую тему комбат.

- Им волю дай, они сейчас и в Берлин десантируются, – начразведки продемонстрировал улыбку на каменном лице, больше похожую на оскал. – Картошки дров поджарить …

- Комбат, в овраге связисты расположены – получите коды связи, – подал голос начштаба и добавил: – Четыре.

- Три, – неотрывно глядя на комбата, продолжил торговаться начальник разведки. – Я с ними от Бреста.

- Четыре. – Начштаба поставил карандаш в гранёный стакан.

- Их дело на цыпочках по головам врага ходить! – не сдавалась разведка, выкладывая последний козырь. – А там мясорубка будет! Спецов потеряем.

- Всё! – ставя точку в разговоре, начштаба перевернул на столе карту рубашкой наверх.

Начразведки медленно поводил головой на короткой мощной шее, как бы заставляя себя согласиться с решением начштаба, подошёл к окну, оторвал ветку герани из горшка, повертел в руке и выкинул в открытую форточку. Потом опёрся руками на подоконник и стоял некоторое время молча, глядя в окно. Комбату пришлось рассматривать крепкую, налитую кровью шею и сложный узор из шрамов на затылке разведчика. Наконец начразведки поправил китель под ремнями портупеи, развернулся и молча двинулся к выходу из горницы. Уже у двери он произнёс: «Пошли, комбат».

***

- Родились в воде, росли на земле, закалились в огне, – начразведки не мигая смотрел на комбата. – Могут всё.

Перед комбатом стояли четыре солдата без знаков различия, обычной внешности, среднего возраста. У каждого на ремне висела кобура с личным оружием. Комбат смотрел им в глаза, пытаясь понять характер каждого. Троим было около сорока лет, а четвертому, самому молодому, не исполнилось и тридцати. Все стояли спокойно, расслабленно, смотрели, не отводя глаз, не заискивая, не изображая перед старшим офицером ненужную дурацкую молодцеватость.

Начразведки взял табурет и поставил его к стенке блиндажа. Сел и устало откинулся на стену из тонких берёзовых стволов.

- Могут всё. Смотри, – повторил он, достал ТТ, взвел курок и бросил его, рукояткой вперёд, в сторону солдат. – Семён. Каюсь.

Семёном оказался самый молодой из солдат. Он выхватил своё оружие, взвёл курок, на лету поймал ТТ начразведки и открыл огонь из двух пистолетов, обстреливая стену вокруг головы своего начальника. Пули ложились в трех-четырёх сантиметрах от головы офицера. Расстреляв обоймы, Семён опустил руки с оружием, спокойно глядя на своего начальника.

- Молодец, хорошая работа. – Начразведки не мигая смотрел на своего подчинённого, сидя в нимбе из дырок от пуль. – Отпустил мне грехи…

Он встал, отряхнул с кителя земляную пыль, мелкие щепочки от расколотых пулями древесных стволов и подошёл к солдатам. Долго смотрел на каждого, словно прощаясь.

- Двое первой группой, двое второй. Поделитесь сами, кто когда. – Ещё раз посмотрел на них и повернулся к комбату. – Пойдём, комбат, одно слово к тебе есть.

Они вышли из блиндажа и медленно направились в сторону оврага, к связистам. За всю дорогу они не проронили не слова, и только перед палаткой связистов начразведки повернулся к майору. Он остановился, снял фуражку и, глядя снизу вверх на комбата, сказал:

- Вернёшь четверых, до конца моих дней первый тост будет за тебя.

- Война… – комбат посмотрел на носки своих сапог, потом поднял голову и показал рукой в сторону своего батальона. – А за тех ребят кто тост поднимет? Кто встретит живых, кто похоронит мёртвых? Война всё переломала… Половина из них сиротами воюет, не зная об этом.

- Война, – согласился разведчик. – Только мои парни мне как сыновья.

- Сейчас нужна только победа, раны потом считать будем. – Майор протянул руку для рукопожатия. – Будем побеждать – будем жить!

- Будем жить! – разведчик ответил крепким рукопожатием.

Надев фуражку, начразведки молча отдал честь и пошёл в сторону штаба. Комбат проводил его взглядом, постоял ещё минуту, как бы прислушиваясь к только что сказанным словам «Будем жить!», и пробрался в палатку.

***

- Слышь, пацан? И кто такие «лодочки» на тебя надел? – со смехом спросил у стоящего к нему спиной солдата загорелый высокий парень, тоже солдат.

Зрелище действительно было забавным. Невысокий ростом, плотный, широкий в кости солдат был обут в сапоги маленького размера, распоротые сзади, в голенищах, до середины, так как толщина голени не позволяла надеть их полностью. Крест-накрест его спину пересекали лямки от сумок.

Солдат повернулся к говорившему. К животу он прижимал большую санитарную сумку, вторая, поменьше, висела на боку. Широкоскулое лицо, маленький рот и нос, широко расставленные строгие глаза. На белой коже горел яркий румянец.

- О, санитарка! Полундра! Запомните, после повара это второй по важности человек для солдата, – по-флотски обращаясь к товарищам, громко произнёс привыкший к вниманию загорелый парень. Многие повернулись и стали с интересом ждать развития событий, чтобы хоть как-то скоротать время под палящем солнцем.

- Санинструктор, – спокойно и уверенно поправила девушка. – Направили в ваш батальон. Где командир?

- Братва, среди нас дама, прошу застегнуть воротнички, утереть пот и сопли, – сказал загорелый. – То-то я смотрю, фигура у вас не солдатская, ширина плеч меньше кормы.

Некрасивое лицо девушки осталось совершенно спокойным. Подстрижена она была под полубокс, пилотка открывала голый затылок и маленькие прижатые уши. Видно было, что она привыкла к таким шуточкам и вообще в жизни рассчитывала только на себя и свои силы.

- Пардон, мадам, как же вы будете спасать героев? Я таки вижу вас полностью сверху. – Парень иронично улыбался белозубой улыбкой.

Он был высокого роста, худой, со светлыми слегка вьющимися волосами и нагловатыми голубыми глазами.

- Если надо будет, я тебя к себе нагну, – глядя вверх, твёрдо ответила девушка. – Не сомневайся.

Подошел на шум старшина Вашкевич. Это был старый человек родом из Беларуси, с усталым лицом и натруженными руками. Пальцы с короткими растрескавшимися ногтями были бугристыми от тяжёлого труда и черными от солнца. Он держал опущенные руки как-то отдельно от тела, заведя их немного за спину, отчего слегка походил на старого боевого петуха с разведёнными крыльями.

- А ну, кончай балаган! – устало и строго сказал старшина. – Замойский, у тебя на жаре пар изо рта идет от болтовни!

- И що я могу сделать? Папа подарил мне горячее сердце, таки пара хватит на всех!

- Будзеш мне ў бані мыцца халоднай вадой!(Будешь у меня в бане мытца холодной водой!) – с угрозой сказал старшина, переходя на белорусский язык. – Без мыла!

- Вы забыли про мою мамочку?! – с деланным удивлением возразил высокий солдат. – От неё мне достались холодные ноги! Таки для них нужно два ведра кипятка, а остальное можно хол…

- Цыц, балаболка! – В гневе старшина немного присел, еще больше завёл ладони за спину и вытянул шею. – А ну, цыц! Загадваю – вядзі санінструктара да камандзіра батальону.(Приказываю - веди санинструктора к командиру батальона)

- Есть! – солдат браво отдал честь. – Пошли, медицина. Вон туда, в овраг.

Они пошли, парень впереди, девушка сзади. Он обернулся с улыбкой.

- Давай, сумку понесу, – уже мирно предложил он. – Где твой вещмешок?

- Сумку не дам, – спокойно ответила она. – А какие вещи у солдата? Ложка, кружка, рубашка – все со мной.

- Как зовут, медицина? Меня – Георгий. Жора, – опять стараясь начать игру словами, сказал парень. – Таки мама меня очень любила.

- Лида, – глядя в сторону, ответила девушка. – Лидия Лопатина.

- Боже, какие знакомые буквы! – весело воскликнул солдат. – Мы за месяц в учебке два Беломорканала нашей ротой вырыли. Только лопатами.

Жора улыбался белозубой улыбкой, глядя вперёд. Можно было подумать, что ему очень нравилось копать землю.

- Я таки стал думать, что мы сроднимся с лопатами – корни пустим в черенки, – продолжал болтать Жора, озорно поглядывая на Лиду. – А вы не родственница тем лопатам?

- Все мои родные в Сибири. – Лида ожгла стальным взглядом. – Вот действительно – балаболка!

- Не обижайся! – не утратив прежней весёлости и ослепительно улыбаясь, сказал Жора. – То такое. Давай спускаться.

Они пошли через редкую берёзовую рощицу, потом по натоптанной тропинке вниз, в широкий неглубокий овраг. Спустились по покатой стороне оврага, прошли мимо штабелей ящиков с боеприпасами, мимо палаток связи с суетящимися связистами, подошли к палатке штаба.

- Доложи командиру шестого стрелкового батальона майору Самойлову, рядовой Замойский доставил назначенного в батальон санинструктора, – обратился Жора к караульному.

Тот нырнул в палатку и тут же вышел обратно.

- Сказали: «Ожидать», – негромко сообщил курносый безбровый солдатик. Было видно, что на службе он недавно и не испорчен городской жизнью. Деревня дала этому невысокому парню хорошее здоровье и три класса приходской школы.

Жора сел прямо на землю, там, где стоял. Оперся на отставленную за спину руку, а вторую положил на согнутую в колене ногу. Прищурившись, стал смотреть на просвечивающие на солнце оттопыренные уши солдата.

- Послушайте, так вы, получается, тоже командир над рядовым составом? – задумчиво спросил Жора, наклонив голову так, чтобы солнце светило сквозь правое облупленное ухо солдатика, делая его малиново-красным.

- Оно может… В охране мы, – застенчиво ответил постовой, и было видно, что такое сравнение необычно и приятно для него. Особенно непривычным было для него обращение на «вы». Застенчивая улыбка обнажила редко растущие нечищеные зубы.

- Ну а как вы, к примеру, обращаетесь с простым солдатом? – начал пытливо спрашивать Жора. – Для поднятия боевого духа? Тут тоже нужна своя дорожка к душе солдата.

- Завсегда на посту мы, – не понимая, к чему клонит Жора, продолжал улыбаться постовой.

- Вот когда происходят самые задушевные разговоры у солдата? – веско говорил Жора. – Правильно. После приема пищи и на перекуре.

- Дак… Завсегда на посту мы, – не зная, что и ответить, уже без улыбки повторил постовой.

- Тебя как звать то? – бросив ломать комедию, напрямую спросил Жора.

- Антоха. Антоха Фролов. – Постовой опять заулыбался.

- Антоха… – передразнил Жора и уверенно продолжил: – Вот что, Антоний, давай закурить простому солдату, и я тебе расскажу, за що садится солнце.

Антон полез в карман солдатских галифе, достал полотно набитый кисет и отдал его Жоре. Жора не торопясь открыл его, посмотрел вовнутрь и поднял глаза на постового.

- Що ж вы делаете, Антоний? – строго спросил Жора, продолжая произносить имя постового в римском стиле. – Табак есть, а бумаги нет. Ты и до ветра без неё ходишь? Сейчас не царские времена, бумага завсегда нужна – «куму» написать, самокрутку выкурить.

- Дак не курим мы… – растерянно ответил постовой. – Нету привычки такой… Вот бумагу и не держим. Да и кума нету – бездетные мы.

- Ты еще и не куришь… – Жора посмотрел на Антона, как на совсем пропащего человека. – И «кума» у тебя нет. А табак зачем держишь?

- Выдают… – простецки ответил Антон.

- Выдают, – опять передразнил его Жора. – Придётся бумагу из солдатских запасов брать.

Жора полез в нагрудный карман гимнастерки и достал оттуда «Боевой листок». В заголовке листка крупными буквами было написано «Ни шагу назад!» Жора примерился и ловко оторвал снизу четверть листка.

- А за что садится солнце? – опять простецки спросил Антон, и в широко открытых глазах его не было ни тени лукавства.

- Солнце «садится» из-за прищура товарища Ста… – начал было рассказывать прибаутку Жора и осёкся. – Вот что, Антоний, табак я у вас конфискую, а то на задушевных беседах кто-нибудь себе или вам на «три «Петра» табака накрошит». Будете потом солнце вручную закатывать.

- Берите, нам не жалко, – добродушно согласился Антон. Ему нравился весёлый парень Жора и его непонятные слова. – А кисет я сам сделал. Берите на память.

Жора ловко скрутил тонкую самокрутку, послюнявил край бумаги и склеил. Посмотрел на постового, думая пошутить по поводу отсутствия у того спичек, но махнул рукой и полез в карман. Чиркнул спичкой об коробок, глубоко затянулся, прикуривая, и улыбнулся.

- Солдатский табак, – веско заметил Жора, показывая дымящуюся самокрутку Антону и Лиде. – В холод – согреет, в голод – накормит.

Лида стояла не по-девичьи, немного расставив ноги в смешных разрезанных сзади сапогах и молчала. Смотрела на пожилого, невысокого роста солдата, в отдалении перетаскивавшего какие-то ящики к палатке связистов. Было видно, что ему тяжело, и Лиде хотелось помочь, молча взяться с другой стороны за ящик, поймать взгляд служивого и без лишних слов разделить труд. Для неё это было привычно – спокойная молчаливая помощь в работе, так было принято в её семье, в её деревне.Суровый край приучал к малословию, готовности бескорыстно помочь и не ждать взамен благодарности – это было нормой.

Вышел командир батальона. Жора бросил почти докуренную самокрутку и встал.

- Товарищ командир, рядовой Замойский доставил назначенного в батальон санинструктора, – негромко доложил Жора и добавил: – Девушка.

- Санинструктор Лопатина, – представилась Лида.

- Как зовут? – спросил майор, внимательно посмотрев на девушку сверху вниз. – Почему одну прислали на батальон?

- Лида. Состава не хватает, товарищ майор, – ответила она.

- Вот что, подойдёте к старшине первой роты, пускай выделит двух бойцов на обучение, – подумав, распорядился капитан. – Проведёте краткие курсы, будут у вас в подчинении.

- Замойский, к старшине, отправить сюда взвод на получение боекомплекта, – обращаясь уже к Жоре, приказал майор.

- Так у нас этого добра полно… – начал говорить Жора.

- А тем, кто за рекой, он не нужен? – спокойно спросил командир батальона и, сверкнув глазами, жёстко добавил: – Бегом!

- Есть, – вместе ответили Жора и Лида, развернулись и побежали к выходу из оврага.

Не успели они пробежать и десяти шагов, как Жора обернулся к Лиде.

- Меньше часа в роте, а уже командир! – смеясь на бегу, отметил он. – Вот кому-то счастье улыбнётся быть в подчинении! Не отставайте, товарищ командир! И смотрите под ноги!

Лида, спотыкаясь, молча спешила за Жорой, смешно хлюпая разрезанными голенищами сапог. От бега румянец на щеках стал ещё ярче, а кожа белее, но Лида не сдавалась и бежала, прижимая большую сумку к животу.

- Воздух!!! – закричали где-то сзади.

- Воздух! Воздух! – подхватили со всех сторон другие голоса. – В укрытия!

Первая бомба упала далеко сзади, потом сразу две – ближе, четвёртая ударила прямо за спиной. Так показалось Жоре, потому что он вдруг перестал хоть что-либо слышать, и сильный воздушный удар кинул его на землю. Он хотел встать и побежать налево к деревьям, но тело не слушалось, жёлтый огонь в глазах не давал рассмотреть окружающее. В полном напряжении сил ему удалось оторвать голову от земли и посмотреть вперёд. Жора увидел подымающиеся огромные земляные столбы. Земля вздымалась вверх, в совершенно, как ему казалось, чёрное небо, абсолютно беззвучно. В этот момент на него обрушилась поднятая сзади взрывом земля, и он потерял сознание.

Сознание к Жоре вернулось через несколько минут. Он с трудом сел и стал шатко оглядываться вокруг. Земля, песок и мелкие камешки, упавшие ему на голову, посыпались за воротник гимнастёрки. Жора согнул ноги и медленно, покачиваясь, встал. Ему хотелось опереться на что-нибудь, земля плыла под ногами. Взмахивая руками в тщетной попытке отыскать в воздухе опору, повернулся назад. Он увидел воронку от взрыва в десяти метрах от себя, следующая воронка была возле штабной палатки. Палатка горела. Солдаты, вооружившись лопатами, закидывали пламя землёй, пытаясь его сбить.

Жора обошёл ближайшую воронку и устремился к горящей палатке, ища глазами Лиду. При ходьбе его клонило вперёд. Пытаясь удержать равновесие, Жора выставил руки в стороны и балансировал ими. Пройти удалось всего около десятка шагов, потом земля стала стремительно приближаться к лицу и больно ударила по лбу, груди и коленям. Жора сразу попытался подняться, но получилось опять только сесть. На земле, прямо перед глазами, оказалась человеческая нога, обутая в сапог, срезанная осколком чуть ниже колена. Срез был чистым, бескровным, не замарал даже нательное бельё и солдатское галифе. Из сапога почти полностью вылезла алюминиевая ложка с выбитыми на ней буквами «А.Ф.»

Жора посмотрел на выбитые буквы, потом на воронку от взрыва около палатки, и догадка, кому принадлежала нога с ложкой, стала уверенностью. Он стал снова оглядываться, ища Лиду. Взгляд плавал, не мог сосредоточится на чём-то одном. Но Лиды не было видно среди бегающих, перетаскивающих боекомплект и тушащих пожары солдат.

Подбежал майор. Он схватил одной рукой под локоть, второй за ремень, поднимая Жору с земли. Жора стоял, шатаясь, и смотрел на комбата, пытаясь понять, что тот ему кричит. Майор указал рукой в сторону расположения прибывшего пехотного батальона. Жора кивнул и, пошатываясь, двинулся к тропинке, тянущейся из оврага.

***

Лида после криков «Воздух!» успела повернуть к правой стороне оврага, чтобы укрыться под более крутым склоном, но смогла сделать только три-четыре неуверенных шага. Она споткнулась и упала перед самым взрывом авиабомбы. Осколки, как огромные раскалённые пчёлы, прожужжали над головой и ушли в разные стороны, неся смерть. Лида полежала, отслеживая взглядом направление взрывов, потом вскочила и побежала на ближайший крик раненого.

Солдат крутился лёжа на спине, рыча и стараясь зажать правой рукой рану на внутренней стороне левого бедра, задрав к небу левую руку без пальцев. Лида, подбежав, упала всем весом, надавила коленом на его живот. Солдат от неожиданности и перебитого дыхания замер, глядя снизу на Лиду.

- Лежи смирно! – властно крикнула она.

Расстегнув ремень солдата и вырвав его из под тела, ловко перетянула им ногу выше ранения. Одним движением разорвала штанину, обнажив рану. Открыв сумку, достала пакет со стерильной накладкой, прикрыла рану, разорвала зубами упаковку бинта и приступила к перевязке.

- А я думал, что молотком по руке вдарили! – начал бормотать солдат, наблюдая, как из руки течёт кровь. – Глядь, а пальцев нету… и из ноги хлещет. Нога-то левая поранена, а рука целая правая.

- Лежи, лежи, – спокойно приговаривала Лида, ловко бинтуя ногу в окружающем хаосе. – Сейчас и руку перевяжу. Подыми вверх её.

- Отвоевался я… – прохрипел солдат. – Кто ж за мальца отомстит… Ни одного фрица…

- Не горюй, все долги отдадим гадам! – Лида быстро бинтовала ногу. – Хорошо, не в живот попало.

- На этом уровне не живот, – прохрипел солдат, закинув голову от подступающей боли.

- Ну вот, шутить начал – жить будешь! – бодро констатировала Лида. – Давай руку.

Перевязав руку, помогла солдату встать и, подставив плечо для опоры, повела его к тропинке, ведущей из оврага. Мимо них пробегали солдаты, перетаскивая ящики с боеприпасами от очагов пожаров. Лида бережно усадила раненого около тропинки и сказала: «Сейчас медсанбат пришлёт санитаров, и тебя заберут. Потерпи».

Лида вернулась обратно в овраг, в место бомбового удара, отыскивая глазами раненных. Первым, кого она заметила, был тот самый пожилой солдат, которого она недавно видела возле палатки связистов. Лида побежала к нему. Он лежал ссутулившись, лицом вниз, придавив обе руки своим телом. Земля под его головой была залита кровью. Осколок срезал часть щеки и ухо и оторвал небольшую часть кости черепа, открыв мозговое вещество. Кость белела под надорванным скальпом. Накрыв рану стерильной марлей, Лида осторожно подула, чтобы убрать кусочки сухой листвы и песок. Поняв, что одна не сможет аккуратно перевязать раненого, заозиралась, высматривая кого-нибудь в помощь, продолжая держать марлевый тампон.

- Солдат, ко мне! – крикнула Лида, увидев пробегающего рядом солдата. – Помоги!

Но тот не слыша или не понимая, что кричат ему продолжил бежать к понятной, только ему, цели.

- Помогите! Ко мне! – уже изо всех сил стала кричать Лида, но в общей суматохе никто не обращал внимания.

Ещё один солдат оказавшийся почти рядом спешил бегом к горевшим складам и повернув голову на крик увидел девушку.

Солдат услышал и замедлил бег, потом остановился, посмотрел на Лиду и раненого, потом в ту сторону, куда спешил, и двинулся к девушке. Подошёл, наклонился к ним и, тяжело дыша, спросил: «Что, сестричка?»

- Помогай, родненький! Держи только голову, я одна не справлюсь, – попросила Лида. – «Тяжёлый» он – ранение в голову.

Солдат обтёр руки об себя и сел около головы раненного.

- Как держать то? – посмотрел на Лиду.

- Держи так, как будто чашу со своей жизнью держишь, – твердо сказала Лида. – Чтоб ни капли не пролилось.

Солдат ещё раз вытер руки об себя, примерился и потянулся было, чтобы взяться за голову раненного, но остановился от властного голоса девушки.

- Вот здесь и здесь берись, – указала Лида. – Держи твердо, не урони, для него это смерть.

Солдат медленно приложил руки к указанным местам головы раненного и взявшись приподнял её.

- Держи, миленький, держи… – уже ласково приговаривала Лида, накладывая повязку. – У меня руки быстрые – вмиг управлюсь.

Затянув узел повязки, встала. Строго сказала: «Подержи еще, я сейчас». Побежала, хлюпая голенищами сапог, подобрала оторванную крышку от снарядного ящика и вернулась к раненому. Подгребла земли и просунула крышку под голову пострадавшего, подложив ещё разорванную пилотку бойца, чтобы повыше было. Кивнула помощнику, чтобы клал голову раненого на крышку, сама в это время внимательно следила за её положением.

- Ну вот, первое сделали, – Лида легко придавила шейную вену, считая пульс раненого.

- Спасибо тебе, сестренка, за солдата! – солдат поднялся на ноги. – Вот меня бы такая спасала!

- Ты до победы без царапины дойдешь! – ободряюще улыбнулась Лида. – У меня глаз верный.

Солдат, прощально махнув рукой, побежал вверх по оврагу, перетаскивать боеприпасы. Бухая сапогами по сухой земле, появились санитары с носилками. Лида указала им рукой в сторону тропинки: «Там со сквозным ранением бедра, сильное кровотечение!». Подошёл врач, посмотрел на лежащего раненого.

- Кость цела? – сухо спросил он.

- Нет, – доложила Лида.

- Пульс? Кровопотеря? – врач уже смотрел в глубь оврага и отправлял санитаров, указывая рукой направление.

- Пульс сорок, нитевидный, кровопотеря средняя. – Лида не сводила глаз с врача.

- Пусть пока лежит здесь. – Врач, резко повернувшись, двинулся в глубь оврага.

- Почему? – Лида побежала следом.

- Не донесём, – отрезал врач. – Заберём последним, критическое состояние. Нужно спасать тех, кто имеет шанс. Всё! Работать!

Через два часа перевязок и кладки шин измотанная Лида вернулась к этому раненому солдату и первым делом проверила пульс. Он еле прощупывался, и Лида насчитала только тридцать два удара – казалось, солдат умирает. Подошли два пожилых санитара с носилками, встали рядом, закурили. Лида слышала, как они негромко, по-стариковски переговаривались: «Вот судьба… Зато на своей земле… Еще один сгинул… Смертушка и молодых, и старых…»

- Ну что, дочка, понесём? – спросил пожилой санитар, расправив жёлтые от табака усы. – Растрясём ведь, помрёт…

Лида молча смотрела на лежащего седоватого раненого солдата. Села рядом с ним, ещё раз проверила пульс и решила не сдаваться, спасать до конца, до последней возможности. Твердо решила стряхнув усталость и стала действовать.

Первым делом требовался укол кофеина подкожно. Достала из сумки садовый нож, отпорола верх рукава, а потом и отрезала кусок, чтобы не мешал. Обработала спиртом плечо, взяла из сумки стальную коробочку со стерильным шприцом, ампулу кофеина и сделала укол. Убрала всё в сумку и, положив руку на шею, стала ждать. Почувствовав ускорение пульса, решилась действовать дальше.

- Вот что, соколики… – Лида снизу, с земли посмотрела на санитаров. – Подержите голову, чтоб не качнулась, и ведите меня до самого медсанбата.

Она легла рядом с солдатом на землю, повернулась к нему спиной и положила одну его руку себе через плечо. «Соколики» с удивлением смотрели на девушку.

- Ну, что замерли?! – сквозь зубы произнесла Лида, сжигая взглядом остолбеневших санитаров.

- Дочка, до санбата две версты… – подал голос один из санитаров. – Да и весит он больше четырёх пудов…

- Что ж вы его права на жизнь лишаете?! – крикнула Лида. – Держи голову!

Санитары кинулись помогать Лиде взвалить на себя раненого. Один держал голову, второй помогал подняться. Выбрались вверх по тропинке из оврага и уже по свеженакатанной дороге пошли в медсанбат. Лида ничего не видела вокруг, только падающие под ноги с лица и шеи прозрачные капельки пота. Шла и смотрела на мелкие камешки и песок дороги, да изредка бросала взгляд исподлобья на сапоги идущего впереди санитара.

Впереди ступал санитар с носилками, показывая дорогу, второй шла Лида, неся на спине раненого, замыкал процессию второй санитар, который держал на весу стянутые ремнём ноги раненого, чтобы не волочились по земле. Вот такую троицу нагнал Жора, когда выходил с солдатами после тушения пожаров на складе боеприпасов в овраге. Он какое-то время шёл рядом, уговаривая переложить раненого на него. Лида шагала молча, не отвечая, не глядя на Жору, бухая своей неуставной обувью. Жора, поняв, что не дождётся ответа от девушки, остановился, проводил взглядом удаляющуюся троицу, а потом повернул и устало двинулся к месту расположения батальона.

Придя в батальон, Жора молча обвёл взглядом солдат. Кто отмывал копоть с лица и рук, кто ел из котелков, кто зашивал порванную форму – шла обычная солдатская жизнь. Его мутило, ноги предательски дрожали, голова кружилась от полученной контузии. Жора забрал пустой котелок с ложкой у мордатого солдата, первым управившегося с кашей. Жора постучал по котелку ложкой, остальные повернули к нему головы.

- Вот что, братва! – Жора медленно обвёл взглядом смотревших на него солдат. – Кто обидит санинструктора, тому буду делать «боже мой»!

С этими словами он сунул котелок обратно мордатому и отправился мыться.

***

Уже вечером, перед ужином, привели пополнение из артдивизиона. Они пришли строем, всего человек тридцать, и ротные начали их разбирать, выкрикивая фамилии. Это были мужики за сорок лет, молчаливые и хмурые. Даже разойдясь по ротам, они потом собрались кружком и молча курили, сидя на траве. Было видно, что это бывалые солдаты, что не первый год в сапогах и бывали в разных передрягах. Разговаривали между собой мало и коротко.

Потом приехали на грузовике разведчики. Привезли два пулемета ДШК с боекомплектом. Машина еще не остановилась, а один из них уже ловко выпрыгнул на ходу. Приземлившись с прыжка на обе ноги, он не потеряв равновесия выпрямился и спросил: «Посылку заказывали? Выгружай».

Солдаты, подбежав к машине, откинули борт с боковой стороны и принялись громко обсуждать лежащие на брезенте крупнокалиберные пулеметы. Слышалось: «Вот это пушечки!.. В масле еще… Тяжеленные!.. Как же их переправлять?.. По дну пойдешь!.. Типун тебе…»

Ближе всех у борта стоял высокий мордатый солдат, тот самый, у которого Жора забирал пустой котелок. Маленькая голова соединялась с неширокими плечами мощной шеей, дальше выпирала грудь, а потом живот. Он был широкотаз и имел бедра размера молодой лошади, ноги от коленей расходились под небольшим углом наружу. Яркий румянец не сходил с его щёк, а подбородок тонул в толстой шее. Маленькие, выпуклые близкопосаженные глазки часто морали, а небольшой пухлый рот постоянно улыбался.

- Вот это «накал»! – Жора кивнул на огненный румянец здоровяка. – От такого прикуривать можно.

Все засмеялись, а Жора обошёл его вокруг на полусогнутых ногах, подчёркивая рост солдата. Здоровяк повернулся лицом к машине, и все увидели, как под гимнастёркой зашевелились пласты крупных мышц. Он взял одной рукой пулемёт и снял его с кузова машины.

- Могёшь! – утвердительно сказал Жора в наступившей тишине и добавил: – А шо ещё могёшь?

Солдат, чуть расставив ноги, перекрестился одной рукой, держа в ней пулемёт.

- Не, ну вы видели! – в азарте закричал Жора. – Давай ещё раз!

Солдат, довольный всеобщим вниманием, повторно перекрестился, и вечный румянец ещё ярче загорелся на его щеках.

- А с двумя смогёшь? – голосом сурового экзаменатора спросил Жора, показывая на второй пулемет.

Солдат взял второй пулемёт в другую руку и простоял «крестом», расставив в стороны выпрямленные руки, почти минуту. Внешне казалось, будто пулемёты не имеют никакого веса, так легко, без всякого напряжения держал их солдат, только улыбка на влажных пухлых губах не сходила с его лица.

Разведчик сдёрнул с кузова машины брезент и постелил его на траву: «Клади!» – указал он здоровяку. Солдат бережно положил пулемёты на брезент.

- И на чем можно приобрести такое здоровье? – не унимался Жора. Он сжал перед своим лицом кулак и напряг бицепс, показывая этим силу. – Какой продукт, так сказать?

- Я кукурузу с молоком люблю… и сало, – тихонько хохотнув и опустив маленькие глазки, сказал здоровяк.

- А-а, ну на сале и я смогу! – протянул Жора и, подтянув сползшие солдатские галифе, гордо выгнув спину направился прочь. Он шёл, растопырив колесом руки, как это делали борцы на старых фотографиях.

Разведчик с улыбкой проводил его взглядом, а потом, осмотрев оставшихся, громко произнёс: «Кого назначили в пулеметчики? Ко мне! Будем разбираться с техникой».

Первым вышел крепкий молодой парень, вторым худой невысокий солдат азиатской внешности. Приложив руку к пилотке, он представился: «Рядовой Асанов».

- Вот что, Асанов… – разведчик скептически оглядел тонкую фигуру солдата, хотел что-то сказать, но передумал. – Стрелять будете, лёжа на спине, ствол между ног. Сам пулемет на подложке установить, да смотрите, справа затвор и рычаг подачи патронов, может ногу до кости стереть. Дури в пулемете, что в Змее Горыныче. Целиться не нужно и не получится, удерживайте только горизонталь огня, чтоб ни одна пуля в небо не ушла. Длинных очередей не давайте. Теперь зарядка пулемётной ленты…

Разведчик долго всё показывал, рассказывал о технических характеристиках и устройстве пулемёта, объяснял, как ложиться на спину и зажимать ногами ствол, как при подготовке позиции к стрельбе делать подкладку под него, заставлял с закрытыми глазами заряжать и менять ленту.

- Вопросы есть? – разведчик внимательно посмотрел на новоиспечённых пулемётчиков.

- Есть, – неуверенно отозвался Асанов.

- Давай. – Разведчик опять придвинулся к грозному оружию.

- Про змею… – Асанов не знал, как продолжить.

- Какую еще змею? – нахмурился разведчик.

- Дурь… в змее… – пробормотал Асанов.

- А! Дури, как в Змее Горыныче! – засмеялся разведчик. – Жеребца дикого видел? Видел, сколько в нем силы? Так вот, в этом пулемёте три таких жеребца сидит, и их удержать нужно!

Асанов закивал и заулыбался, ведь он вырос в киргизских степях. Разведчик подмигнул ему и легонько хлопнул по плечу.

- Потому как крупнокалиберный он, 12,7 мм! Уважать надо! – разведчик легко поднялся на ноги. – Протереть лишнюю смазку, подготовить к переправе.

Когда начало темнеть, в расположение батальона из санбата вернулась Лида. Она была в свежей гимнастёрке, умытая и причесанная.

- Товарищ старшина, разрешите обратиться. – Лида подошла к старшине Вашкевичу.

- Видал, видал… – старшина внимательно посмотрел на санинструктора, – как ты солдатика на спине понесла. Вот война-лихоманка! Пока в бою не была, а надорваться можешь сейчас.

- Привычная я… – потупив голову, ответила Лида.

Старшина поднял вверх короткий и кривой указательный палец – мол, сейчас решим.

- Марченко! Гуляев! – негромко крикнул он. – Ко мне!

- Товарищ старшина, нужно получить перевязочный материал и медикаменты в санбате, – заторопилась Лида. – Времени нет, нужно сбегать.

- Ты сегодня уже норму по бегу выполнила. – Старшина смотрел на подходящих к ним солдат.

Подошли двое рослых крепких парней. Один из них тот самый, что крестился пулемётом, и второй такой же.

- Вот эти двое в твоё подчинение, – старшина хитро улыбнулся. – Ты перевязывай, а они носить будут. Ну и покажи-расскажи по медицине, чтоб тоже знали.

Солдаты представились: «Рядовой Марченко. Рядовой Гуляев».

- Нужно получить… – снова начала Лида, обращаясь к старшине.

- Бегом в санбат, получить, что положено! – перебил старшина, отдавая команду солдатам, и повернулся к Лиде. – А ты снимай сапоги, чинить будем.

- Да-к там инструмент сапожника нужен, – махнула рукой Лида. – Я обрезать хотела. У вас сапожный нож есть?

- У бывалого солдата в вещмешке всё есть. Обрезать проще всего, – по-отцовски вдумчиво ответил старшина. – Обувь аккуратность любит, подогнём, подошьём. Снимай.

Старшина взял в руки Лидины сапоги и стал рассматривать разрез голенищ. Недовольный кривым разрезом, он махнул рукой – мол, иди к костру, сделаю. Лида посмотрела на удаляющегося старшину, еще немного постояла и направилась к костру, где сидели и пели старые солдаты. К молодым ей было неудобно и стыдно подсаживаться. Лида присела немного в стороне, поджала босые ноги под себя и стала слушать пение.

- Есть хочешь? – почти сразу услышала она голос позади.

Лида повернулась и увидела наклонившегося к ней Жору. Она отрицательно покачала головой и отвернулась к костру, к поющим солдатам.

- А я тебе суп оставил и кашу. – Жора шагнул вбок и подсел рядом.

- Меня в медсанбате покормили, – не глядя на Жору, ответила Лида. – Слушай, как поют.

Мужики пели низкими голосами и только один более высоко выводил начало строки, которую подхватывали остальные. Получалось очень красиво и грустно.

Чёрный ворон, друг ты мой залётный Ой где ж летал так далеко.

Ты принёс мне, а ты, чёрный ворон,

Руку белую с кольцом.

Все слушали затаив дыхание. Никто из молодых солдат не знал этой песни и не умел так петь. Песня закончилась и наступило молчание. Всем ещё слышались переливы голосов, витало в воздухе ощущение силы и грусти.

- Таки есть хорошие песни! – разорвав молчание, сказал Жора. – Смотрела фильм «Два бойца»? Я сто раз его смотрел!

- Женё́к! Принеси гитару! – Жора беспокойно вскочил и махнул кому-то рукой.

Лида поняла, что скоро большинство молодых солдат переберётся к этому костру, и постаралась спрятать, подогнуть под себя босые ноги с болтающимися от солдатских галифе подвязками. Подошел невысокий лопоухий парень, передал гитару Жоре и сел рядом на корточки. Жора покашлял, перебирая пальцами струны на пробитой маленьким осколком гитаре.

- Таки беспокойный день. Маэстро не в голосе, так что терпите… – улыбнулся Жора и запел.

Тёмная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.

У Жоры был не сильный, но красивый голос, и на гитаре он играл неплохо. Всем подошедшим солдатам понравилась песня и исполнение. Кто-то сказал: «Это из фильма. Аркадий Дзюбин поёт».

- Марк Бернес! – Жора повернулся на говорящего. – Марк Бернес поёт эту песню. Таки запомните это имя, молодой человек.

Все засмеялись, по интонации было понятно, что Жору понесло.

- Никто не сможет исполнить эту песню лучше него! – горячо продолжил Жора. – Ну, кроме меня, конечно…- и под дружный хохот солдат закончил. - Таки Марк Бернес и я!

Жора набрал воздуха, чтобы развить мысль дальше, но в этот момент Лида встала и ушла. Жора проводил её взглядом, встал и стал смотреть, искать надёжного человека, кому можно доверить гитару, а потом, уже не желая терять время, сунул её кому-то в руки.

- Не мните струны – ей больно! – крутя головой в поисках Лиды и не глядя на солдата, взявшего гитару, погрозил он пальцем и поспешил вдогонку.

Девушка успела уже довольно далеко отойти и даже села около дерева. Она надеялась, что парень её не заметит в наступающей летней ночи. Она видела, как он двинулся от костра, прошёл немного и остановился, осматриваясь, потом всё-таки заметил её и уверенно направился прямиком в её сторону. Парень беззвучно подошёл, сел с другой стороны дерева и облокотился на него плечом.

- Ты в первой группе переправляешься? – Жора оторвал травинку и сунул её в рот.

- Во второй. – Девушка подогнула под себя босые ноги.

- И я во второй! Вместе поплывём! – обрадовался Жора. – Воды не боишься?

- Я ничего не боюсь, – холодно ответила девушка. – Где ты успел гитару найти?

- У связистов. Хозяина покалечило бомбёжкой, вот и выпросил на время. – Жора откусил кончик травинки и выплюнул. – Скоро отдам…

Девушка не ответила и стала смотреть в другую сторону.

Разговор не клеился. Парню казалось, что девушка холодно к нему относится и даже злится на него – наверное, это из-за того, что он шутил над ней, когда в первый раз увидел среди солдат. Девушке было не привычно находиться одной в обществе молодого парня. Ей было стыдно за свои босые ноги и волочащиеся по земле подвязки от галифе. Лиде хотелось, чтобы он поскорее ушёл, и она осталась одна. Всю её сознательную жизнь рядом был только один мужчина – её отец-инвалид. Мама говорила, что был еще старший брат, первенец в семье, любимец отца, но она его не знала. Он утонул, когда она еще не родилась. В её деревне жили только старики и старухи, молодёжь уехала в города или большие посёлки, где есть магазины и кино. Молодых парней она видела только там, и они всегда подшучивали и смеялись над ней.

Ловким щелчком парень сбил с шеи девушки овода. Она резко повернулась и посмотрела на него.

- Овод! – Жора округлил в ужасе глаза, показывая руками размер насекомого. – Вот такой! Честное слово!

- Паут, – Лида засмеялась и потрогала свою шею. – У нас так называют.

- Честное благородное слово – вот такой! – Жора обрадовался новому повороту в разговоре и решил шутить дальше. – Я уж думал бежать за винтовкой. Не дай боже́!

- Я когда в эти края попала, всё думала, чего-то не хватает, – улыбаясь, сказала Лида. – Потом поняла – комаров и мошкары. Вы не понимаете, как вы хорошо живете без них.

- Есть комары, точно есть, – Жора утвердительно повёл плечами.

- Два. Один сел на руку и куснуть боится, полетел дальше! – Лида продолжала улыбаться. – Медсестры в медсанбате в шутку даже имена им придумали – Толик и Валера. Мол, не обижай наших кавалеров, пускай в гости прилетают. Ты бы вот так у нас на Оби в лесу посидел.

Лида показала пальцем на расстёгнутый воротник гимнастёрки и непокрытую голову Жоры.

- Таки съели бы? – улыбнулся Жора.

- Одни сапоги остались бы! – уверенно кивнула Лида.

- А твои сапоги комары утащили? Толик и Валера? – Жора решил развить шутку про комаров и сапоги, но, посмотрев в глаза девушки, осёкся.

- Вам бы только всё на смех перевести! – Лида отвернулась. – Всё обсмеять! Клоуны!

- Не обижайся, с шутками жить легче! – Жора потянул пуговку на манжете рукава гимнастерки Лиды, но тут же отдернул руку под взглядом резко повернувшейся к нему девушки. – То такое…

Жора замолчал, глядя прямо перед собой, потом решительно выкинул травинку в темноту и заговорил:

- Я знаешь, что хотел сказать? – Парень смотрел на черные контуры деревьев под темнеющим небом. – Я ведь сегодня первый раз был под бомбежкой… Так, чтоб на меня бомбы падали… Честно скажу – страшно стало. Беспомощность свою чувствуешь перед такой силой...

- Сильнее нас никого нет, – твердо сказала девушка. – Как каждый из нас решит, так и будет.

- А про тебя ребята говорят, что ты сегодня десять жизней спасла… – парень говорил негромко, как бы в себя. – Как ты этого мужика несла, себя не жалела…

- И ты спасай! Своих родных спасай! – так же негромко, но твердо продолжила девушка. – В бою спасай их! Для фашистов мы не люди. Для них мы дешевле комаров.

- Мой отец – военный моряк, грек. Он погиб, – прошептал парень. – А мама русская, поэтому у меня голова светлая, а брови черные. Я понимаю…

- И я понимаю. Понимаю, что все мы жить хотим, но выбор жизнь дала нам другой. – Девушка тоже смотрела на черные силуэты деревьев, а потом повернулась к Жоре. – Сейчас дороже нашей земли и свободы ничего нет. Гнать этих гадов, не жалея себя!

Твёрдость и уверенность девушки не сочеталась с её внешностью, маленькой и полноватой, слабой и сильной одновременно, мальчуковой, но именно сейчас, в этот момент, эта истина была незыблема из уст Лиды. Спокойная убеждённость её звучала в тиши наступающей ночи и передавалась Жоре.

- Я понимаю, я знаю это. – Жора смотрел прямо в глаза девушки.

- Меня этому научил мой отец. Не словами, а поступками. – Девушка не отводила взгляд, а тоже смотрела парню в глаза. – Он на германскую войну ушел, жену с малолетним сыном оставил. Там в плен к немцам попал и чудом выжил, только обе ноги потерял. А в деревню, домой возвращаться не стал – маму мою хотел освободить от инвалида, но к родным краям ближе поехал. Мужики наши деревенские рыбу в Тобольск зимой возили торговать и видели его, как он там милостыней и подаянием жил. Рассказали ему, что сын его утонул, пока он германском плену был, а жена одна живет. Так он отказался ехать в деревню к ней, сказал, что свободна она.

- Что же дальше было? – парень смотрел на замолчавшую девушку.

- Деревня наша на слиянии рек, Оби и Иртыша. Слышал о таких? – негромко спросила девушка. – Это в Сибири.

- Слышал про Обь, а про Иртыш нет. А ты про Севастополь слышала? – ответил парень также негромко. – Большая у нас страна.

- Большая, – согласилась девушка и продолжила: – Её прадеды строили, жизни отдавали. А нам её сохранять от чужого сапога.

- Знаю… – буркнул парень.

- А я только в одном городе бывала, в Тобольске. В Севастополе не была, знаю, что там геройские моряки живут, – девушка говорила задумчиво, вспоминая образы прошлого. – Только что же это получается? Таёжная девчонка славного севастопольца учит, что делать, как Родину защищать.

- Что такое честь, в Севастополе быстро учат. – Парень выпрямился и твердо посмотрел на девушку. – Я ни перед кем кланяться не буду, тем более перед врагом! Где не силой, там хитростью возьму.

Они замолчали.

- Скоро ребята на переправу пойдут… – девушка накрыла ладонями пальцы остывших босых ног.

- К полночи пойдут. Ещё часа четыре. – Жора снял с себя гимнастёрку и протянул девушке. – Накрой ноги.

Лиду опять смутило напоминание о голых ногах, но она взяла гимнастерку с благодарностью и укутала их. Потом опустила голову, вспоминая дом и родных.

- Что дальше было? – повторил вопрос парень.

- Что было? Мама за отцом отправилась, две недели по зимнику ехала с рыбным обозом. Там пятьсот верст до Тобольска. Мама рассказывала, что не хотел он возвращаться, жалел её. Но ничего, уговорила. Отец счетоводом в рыбацком колхозе работал, а мама домашнее хозяйство вела. И в деревне отца сильно уважали, так как испытал много горя в плену у немцев, но не послаб духом. А потом и я появилась. Меня отец всему учил: и сети плести, и стрелять, и капкан ставить, мед собирать, шишку «бить»… – задумчиво рассказывала девушка.

- Шишку бить? Обычно наоборот, вначале бьют, а потом шишка, – поднял брови парень и улыбнулся.

- Кедровую шишку. – Девушка даже в наступающей темноте видела его белозубую улыбку. – Деревянным молотом бьют по стволу, по кедрачу, она и падает. Не пробовал её?

- Не. Она сытная? – парень продолжал улыбаться, в его голубых глазах мелькнули искорки придуманной шутки.

- Говорят, староверы в тайге, кормясь только кедровой шишкой, могли зиму пережить.

- Таки знатная шишка! – парень хотел пошутить, что хорошо бы засеять той шишкой степи Крыма, но, посмотрев на девушку, не стал. – Что же дальше было, рассказывай.

- Мама с отцом ладно жили, жалели друг друга. Как дожди и распутица, в деревне тротуаров нет, и мама носила на спине отца в контору и из конторы. Шутила даже, что шофером работает, начальника возит, только машины нет. После моего рождения мама болеть стала, я ведь последыш – в сорок лет меня родила. Отец переживал сильно за неё. После восьмилетки я решила на фельдшера учиться, чтобы за мамой ухаживать. Я тогда уже подросла и сама отца могла донести от конторы домой. Мама говорила, что вот и я на шофера выучилась, а мы смеялись…

- Вот почему ты того раненого сама понесла! – парень еще раз удивился твердости характера девушки.

- Да, привычная я. А потом война началась, и в медучилище стали готовить только санинструкторов по короткой программе, – девушка продолжала говорить, уже не слыша парня, вспоминая события своей короткой жизни. – Стала замечать, что отец на меня пристально смотрит. Однажды подозвал меня и говорит, что от нашей семьи должен кто-то идти Родину защищать, и что я одна осталась, кто может. Спросила, как же они без меня жить будут, а отец говорит, мол, ничего, среди людей живем – помогут. Вот я и отучилась на санинструктора. Только в военкомате мне отказали.

- Как отказали?! – удивился парень.

- Сказали, отец – инвалид, мать больная, не работает. Вот и работай в госпитале, в действующую армию не возьмем. Пока больная в доме, её содержать надо. Мне отец потом сказал, что правильно, негоже матери знать, пока жива, что мне на фронт ехать.

- Как же ты здесь оказалась?

- Я из Тобольска, когда на лодке, когда по зимнику на санях в деревню приезжала на побывку, маму проведать и с отцом поговорить, продукты привезти, по хозяйству помочь. Мы с отцом друг на друга смотрим, а об этом не говорим. А мама всё жила. Страшно получалось, будто я жду, когда мама умрет, чтобы уехать. Вот так три года войны прошло, и мама умерла. Похоронили её. Отец весь черный стал, уйдет на речку и там сидит молча. Однажды пошла туда стирать, а он и говорит: «Иди в военкомат». Я только кивнула. Сама хотела уже идти, ждала, когда отец в себя придёт. В госпитале такого горя насмотрелась, что в груди жгло от ненависти к фашистам, от каждой минуты, что не на фронте.

- Что же мы, без женщин не справимся? – возразил Жора.

- Вы своё дело делайте, а мы своё, – ответила спокойно Лида. – На Руси такого не бывало, чтоб женщины в стороне были, когда свою землю защищать надо. Мы одно целое, всё делить пополам будем – и жизнь, и смерть.

- Не, я помирать не собираюсь! – Жора улыбался. – Я их до Берлина гнать буду!

- И я не собираюсь. – Лида сняла с ног гимнастёрку и протянула Жоре. – Надо поспать намного. Скоро переправа.

- Пошли к нашему костру! – Жора вскочил на ноги, готовый показывать путь.

- А где старшина Вашкевич обосновался? – спросила Лида, не вставая.

- Вон, около дороги, где палатка стоит, – Жора мотнул головой.

- Иди спать, – девушка продолжала сидеть.

Жора стоял, не двигаясь.

- Иди, – твердо повторила Лида.

Жора закинул гимнастёрку на спину, держа её за рукава, и не торопясь пошёл к кострам. Пройдя с десяток шагов остановился, посмотрел назад и даже сделал шаг обратно к дереву, где сидела девушка, но остановился, тряхнул головой и уже быстрее двинулся к солдатскому расположению.

***

Комбат стоял перед строем первой половины батальона, готовой к переправе, в полной темноте, скрытый листвой деревьев от света Луны. Свет его фонарика падал только на карту. Проведя взглядом по едва угадывающемуся строю солдат, приказал: «Товарищи офицеры, ко мне!»

- Еще раз напоминаю – после пересечения реки собраться в воде, под обрывистым берегом, где стоит лесопилка, подать световой сигнал фонариком «два включения – пауза – три включения». Начнется артудар. Только после этого марш-броском подниматься на берег. Немец простреливает пулеметным огнем подозрительный мусор на реке. Не выдавать себя! Терпеть! Иначе гибель всем! С богом!

Офицеры побежали в строй. Комбат, выдержав паузу, скомандовал: «Нале-во! Шагом марш!» Строй солдат неторопливым шагом двинулся из тени деревьев под свет Луны. Казалось, что лес рождает воинов, отпуская их из себя на ратное дело. Когда прошла последняя шеренга солдат, за ними пристроились оставшиеся офицеры и комбат. Батальону предстояло миновать несколько километров до заводи реки, скрытно войти в заводь и начать сплав к месту выхода на плацдарм.

Проводив первую часть батальона, комбат и оставшиеся офицеры поднялись в наблюдательный пункт. Ждали сообщения о движении, молча сидели, изредка перебрасываясь короткими словами, много курили.

- Товарищ майор, передают, что начали выход из заводи. Пока тихо, – наконец связной доложил о начале переправы.

- Товарищи офицеры, отслеживаем каждую группу. – Комбат осмотрел всех находящихся в наблюдательном пункте офицеров. – Первыми пойдут пулемёты ДШК, боекомплект с сопровождением, потом бойцы. Отслеживаем ошибки.

Вошёл начразведки дивизии. Увидев комбата, приблизился и тихо спросил: «Мои где?»

- Первыми идут, с ДШК. – Комбат кивнул разведчику. – У них опыта побольше, значит, и терпения тоже больше. Первые реку точно без проблем пройдут, а вот ждать остальных, тут выдержка нужна. У последних на воде может демаскировка произойти, зато сразу подъем на берег, без ожидания.

Начразведки ничего не ответил, молча кивнул и прошёл к проёму узкого окна наблюдательного пункта. Взяв бинокль, стал внимательно просматривать рубежи немецкой обороны на той стороне реки. Там была тишина, изредка пускали осветительные ракеты на реку и слышались редкие выстрелы постов охраны. По реке медленно плыли измочаленные взрывами кроны деревьев и оторванные с мелководья ударами авиабомб кусты прибрежных растений. Время текло томительно, ожидание внезапного кинжального вражеского огня по реке, по переплывавшим реку солдатам, ожидание раскрытия самой переправы сдавливало натянутые до предела нервы наблюдающих. Определить в плывущих обломках деревьев или кустов переправляющихся было невозможно, если только они сами не обнаружат себя неосторожным движением.

Вот один из плывущих обломков дерева с кроной прибило к обрывистому берегу. Он клонил пока зелёные ветки с листочками по течению, стараясь оторваться ото дна. Взлетела осветительная ракета, и после долгой паузы ударил короткой очередью пулемёт. Крону затрясло от града пуль, но дерево осталось на месте. Вражеский пост наблюдения подождал следующей осветительной ракеты и снова постарался сбить десятком пуль зацепившийся за дно обломок древесного ствола. Тот остался на месте, только просел, больше погрузившись под воду и развернувшись другой стороной по течению. Неожиданно среди наклонённых веток показался ствол пулемёта. Он встал вертикально вверх, торча из веток, как телеграфный столб. Благодаря пламегасителю его контур невозможно было перепутать ни с чем другим. Это был ствол ДШК.

- Вызывай огонь! – начразведки повернулся к комбату. – Там мои погибают…

- Рано! Терпеть! – чуть повысив голос, ответил комбат. – Остальные не подплыли.

Одна за другой взлетели три ракеты, начал стрелять по кусту немецкий пулемет. К одному присоединился второй. Они методично загоняли в прибитый обломок и торчащий из него ствол десятки пуль, заодно прореживая вокруг воду реки. Наконец он медленно поплыл по течению вниз, унося и ствол ДШК.

Вражеские пулемёты продолжали простреливать каждый заметный объект, плывущий по реке, не давая прибиться к берегу. Осветительные ракеты стали пускать чаще, к двум пулемётам присоединился ещё один. Время будто остановилось. Прошедшие два часа казались бесконечными. Появился предрассветный туман, позволяя почувствовать прохладу воздуха и тепло нагретой за летний день воды, заволок пеленой поверхность реки.

- Под таким огнем никто не выживет… – коротко переговаривались офицеры батальона. – Неверно прикреплен груз… Почувствовал дно ногами – режь верёвки поплавков…

- Сигнал! Есть сигнал! – все разом заметили моргание фонарика под крутым противоположным берегом реки.

- Ну вот и моя очередь переправы настала... - комбат встал и одел фуражку. - Ждите второй сигнал. Сразу - огонь!

***

Вторая часть батальона сидела в заводи среди притопленного речного и лесного мусора из разбитых кустов, поломанных тонких стволов с ветками. Солдаты разделили переправляемый боекомплект и добавили к нему свой, уложив в вещмешки паёк из сухарей. Все понимали сложность переправы. Ещё когда готовились, крепили груз к поплавкам из пустых бочек, снимали сапоги и прилаживали поудобнее личное оружие, слышались разговоры: «Тут бы самому не утонуть… такой груз переправить по воде!.. братцы, главное, не кучей плыть… на тот свет всегда по одиночке уходят…» Чувствовалось общее напряжение, но боевой дух был хорошим. Всем хотелось показать себя в первом деле, в первом бою.

Комбат решил переправлять пулемёт сам. Сам крепил, сам выбрал маскировку из разбитого ивового куста, прикрепив его к бочкам. Сам выбрал двух солдат из пополнения в свою группу для переправки ДШК. После первой части батальона, когда первый пулемёт не был доставлен, комбат решил переправляться последним, чтобы сходу начать подъём из воды на плацдарм. Ещё было решено не ждать подплытия всей группы, а подавать сигнал о начале артудара уже когда большая часть скопится под обрывом.

Жора не лез на глаза Лиде, но постарался в воде держаться ближе к ней. Он не успел даже переговорить с ней перед выходом в реку. Целый день прошел в хлопотах и подготовке к переправе. Он только видел издалека, как она командовала двумя здоровяками, закрепляя свой санитарный груз и боекомплект. Уже в строю, заходя в воду, он заметил, что она не сняла свои короткие сапожки, только засунула под ремень пилотку и держала перед собой, как самое дорогое, санитарную сумку. Она была рядом с теми двумя солдатами, что и на берегу.

Сидя в воде, все испытывали тревогу, всматривались в темноту, в противоположный берег и ожидали приказа. Напряжённые лица ребят, выглядывавшие из воды, казались одинаковыми. Жора смотрел на них, и ему хотелось подбодрить, сказать что-нибудь весёлое этим ребятам, ставшими в эту минуту перед испытанием почему-то ближе и роднее. Он был уверен, что эта тёмная вода не заберёт его, что он обязан помочь тому, кто сомневается в себе.

Берег врага постоянно освещался ракетами, слышались короткие пулемётные очереди и одиночные ружейные выстрелы. Свой берег, наоборот, оставался абсолютно темным, неживым. Время тянулось бесконечно, ночь казалась Жоре длинной, как год. Он уже мысленно несколько раз переплыл эту реку, несколько раз выбегал из воды, прокладывая каждый раз другой, более безопасный, как ему казалось, маршрут между выступами берега и камнями, бежал, задыхаясь, по уклону берега, стреляя на ходу и убивая врагов. Он представлял, что все его ребята так же, как он, бегут, стреляют. Он не мог подумать, не мог даже предположить, что эта ночь для кого-то будет последней. Днём были разговоры, что первая часть батальона переправилась хорошо, почти без потерь. Вот и сейчас, всматриваясь в лица тех, кто находился рядом, он верил – все будут живы.

- Женё́к, що-то водичка стала теплее, – не удержался Жора. – У тебя там из соседей никто не пустил своей? Желтенькой… Держать, держать всё в себе!

Рядом в темноте кто-то хохотнул.

- А ты на какой градусник мерил? – послышался шёпот в ответ.

- На тот самый… – начал отвечать Жора.

- Разговоры! Вы ещё курить начните! – послышался скрипучий шёпот старшины.

Время опять потянулось бесконечно – ждали сигнала начинать переправу. Жора опять посмотрел, много ли набрали воды крепко стянутые кирзовые сапоги, проверил верёвочные узлы – на берегу всем показывали, как завязать, чтобы потом развязать одним движением. Его в учебке учили, что можно повысить плавучесть на воде, туго связав голенища сапог или набив сухой травой плащ-палатку. Сейчас это всё проверялось жизнью, делом – сапоги протекали, но ещё как-то держались на воде, а вот плащ-палатка бы точно не помогла, расползлась и утонула бы.

«Пошли!.. Пошли…» – услышал он шёпот впереди и сразу упёрся босыми ногами в дно, приготовившись толкать притопленный груз. Он смотрел вбок, вглядывался в кусты на берег – именно оттуда должны были подать световой скрытый сигнал для его ряда. Время понеслось стремительно, забирая секунды и минуты, в голове гремело: «Всё! Переправа! В бой!». Он видел, как дальний ряд вышел из заводи, потом ещё ряд, ещё, ещё, и вот уже впереди стоящие солдаты начали выталкивать груз в течение реки. А вот и короткое моргание фонарика на берегу для его ряда. Началось! Сердце заколотилось в груди неудержимо, отдавая пульсацией в виски. Работая ногами, он успевал посматривать на соседних ребят, как они, успевают ли или наоборот, он отстаёт, мешая заднему ряду. Жора говорил себе: «Спокойно… спокойно… не торопись…», но ноги сами собой всё сильнее и сильнее упирались в дно, проталкивая груз к выходу из заводи. Наконец он престал доставать ногами до дна. И сразу успокоился. Спрятал голову в посаженный на бочку небольшой куст и поплыл, умело отталкиваясь от воды ногами.

Жора решил немного притормозить, не прибавлять к скорости течения скорость плавания, подгребая только в сторону противоположного берега. Он оборачивался, чтобы увидеть комбата, ведь у того был самый большой груз. С первого взгляда невозможно было определить, что переправляется около трехсот человек – видны были только какие-то обломки, ветки, притопленные травяные кочки. Он не мог уже определить, где комбат, и стал грести сильнее, чтобы приблизиться к обрывистой части берега. Теперь он смотрел на берег под этим обрывом, именно оттуда ожидался сигнал на начало артудара.

Приближаясь к вражескому берегу, Жора стал видеть короткие всплески от пулемётных очередей, простреливающих плывущий по реке мусор. Середина реки была всё ближе и ближе.

Один из немецких пулемётов особенно рьяно простреливал видимые предметы на воде, даже те, которые проплывали мимо дальше вниз по течению. Вот он стал крошить еле виднеющийся из воды, но, наверное, более заметный сверху тонкий ствол расщеплённой берёзы. От пуль ствол разворачивало то поперёк течения, то, наоборот, обломанной кроной вперёд против течения. Отпустив искрошенный ствол, он переключил своё внимание на только ему видимую цель. Короткими и длинными очередями без передышки бил и бил в какую-то цель ближе к берегу.

Он уже давно проплыл середину, оставалось около трети ширины реки. И тут Жора увидел то, от чего просто оцепенел. Он увидел, как из воды, поднявшись в полный рост и таща на себе ящики и мешки, выскочил солдат и побежал под обрыв, спасаясь от смертельного пулемётного огня. Поднимая фонтаны брызг, освещённый ракетами, он бежал под позициями немцев, не выдержав близких губительных выстрелов, спасая себя и предавая всех тех, кто был в реке.

Жора не смог увидеть, остался ли живым тот солдат, добежал ли до безопасного места. Он оглянулся назад, опять пытаясь увидеть комбата. Не прошло и двух минут, как в воду упали первые мины. В ночном небе висело около десятка осветительных ракет, делая видимость такой же, как днём. На этом коротком участке берега стреляло больше пяти пулемётов – Жора не мог определить точно, но вода кипела от пуль.

К миномётному обстрелу реки подключилась немецкая артиллерия – была слышна близкая орудийная канонада. Столбы воды от взрывов вздымались всё чаще. Они перемалывали всё, находящееся в воде. В ночное небо взрывами поднимался искрошенный речной мусор вперемешку с останками людей и снаряжения. Крики умирающих тонули в грохоте разрывающихся снарядов и мин.

Комбат плыл крайним справа в тройке толкающих самый большой груз – к двум связанным бочкам был привязан ДШК, в петлях крепились ящики с патронами и вещмешки солдат. Майор скомандовал плыть максимально тихо и незаметно, отстав от всех. Задача была ускориться, только когда начнётся артудар, скрывающий переправу. Они плыли последними, ожидая сигнала. Его должен был подать капитан из первой роты или старшина этой же роты, как запасной вариант. Всё было сравнительно тихо, обыденно постреливали пулемёты немецких постов охраны. Майор всматривался в противоположный берег, ожидая сигнала на начало артудара.

Начало миномётного обстрела стало для него полной неожиданностью. Что-то пошло не так, как запланировали. Он видел, как ожили пулемётные гнезда немцев, а в ночное небо стали одна за другой взлетать осветительные ракеты. Нужно было срочно подавать сигнал на подавление огневой силы врага, иначе переправа будет разбита.

- Быстрее к берегу! – скомандовал он. Солдаты навалились на груз, изо всех сил отталкиваясь ногами от воды.

У комбата имелся тоже фонарик и, развернувшись лицом к своему берегу, продолжая толкать груз, он начал подавать сигнал. Но его не видели. Свет от фонаря падал на уровне воды. Если не отойти на достаточное расстояние, его невозможно было увидеть с берега, который на своей стороне был низким. К тому же наблюдатели смотрели на противоположную от воды сторону.

К миномётному обстрелу добавился артиллерийский. Буквально первый же снаряд попал в их груз. Огромный водяной столб поднял вверх разорванные взрывом тела двух солдат. Комбат получил ранения в левую сторону тела и правую руку. Останки погибших вместе с водой обрушились ему на голову. Он почувствовал, как поднялись из воды бочки, потерявшие груз, и стали расплываться в стороны. Комбат намотал на правую раненую руку веревку, держащую пулемёт, а второй ухватился за одну из бочек. Взрывом выбило фонарик из руки, и он понимал, что сигнал могут подать только те, кто на берегу.

- Сигнал! Подайте, сигнал! – кричал майор. – Сигнал!

Комбат чувствовал, что верёвка, привязанная к пулемёту, сползает с раненой руки, и он не может сжать её, чтобы удержать. Не желая отпускать его, майор намотал верёвку уже на ногу, а конец верёвки сжал в зубах. Силы кончились, и он разжал зубы, отпустил верёвку. Закрутившись в петлю, она поползала по ноге и затянулась намертво на ступне. Собрав последние силы, сбрасывая с лица набегающие волны и вытянувшись всем телом, чтобы поднять лицо над водой, комбат крикнул: «Сигнал!» Рука отпустила бочку и он пропал в толще воды, утянутый пулемётом.

Жора нырял под воду и там старался протолкнуть груз к берегу. Оставаться долго под водой не было сил, на это короткое время он словно глох, пропадали все эти страшные звуки. Под водой только виднелись пузырьковые дорожки, оставленные пулями и осколками. Жора находился под водой, когда рядом взорвалась мина, оторвала часть груза и выкинула его из воды. Когда он, оглушённый, снова плюхнулся в реку, оторванный груз, принявший на себя часть осколков, пошёл ко дну, а притопленная бочка освободившись от груза, наоборот, показалась над водой, став отличной светлой мишенью для пулемётов. Часть осколков попала и в бочку, проделав в её боку колющиеся щепой дыры, пропускающие речную воду. Жора понял, что эта бочка – его смерть, надо освобождаться от неё. Он нырнул, схватился за бочку, не чувствуя, как загоняет в ладонь занозы, развернул её, чтобы увидеть морской узел крепления остатков груза, дёрнул за конец верёвки освобождая. Там же под водой оттолкнул бочку босой ногой, стараясь создать между ней и собой как можно большее расстояние. Вынырнул и сразу увидел комбата. Тот был, как показалось Жоре, только на середине реки, ниже по течению и что-то кричал. Среди взрывов и трескотни пулемётов невозможно было расслышать, что именно кричит комбат. Через короткое время он исчез в воде.

Жоре опять пришлось нырнуть, спасаясь в воде от пулемёта, заметившего бочку и вспенивавшего пулями воду вокруг неё. Он заслуженно считался хорошим пловцом, мог часами находиться в воде, но сейчас, с грузом, под обстрелом, было очень тяжело. Он старался тянуть груз под водой, выныривая, только чтобы вздохнуть. На губах он чувствовал солёный привкус крови, крови тех, кто погиб на переправе, разорванный взрывами и пулями.

Вынырнув в очередной раз, он услышал грохот, перекрывающий взрывы на воде, и обернулся. За гранью своего темного берега пылала зарница от залпов орудий. Там, за несколько километров от берега, проснулась страшная сила – артиллерия. На чёрном небе её работа отражалась светлыми всполохами, неся смерть на другой, вражеский берег. Через мгновение на небе появились короткие световые полосы и к канонаде добавился ревущий звук реактивных установок. Вал взрывов на немецкой обороне стёр пулемётную стрельбу, а через минуту и артиллерийский обстрел.

Немцы называли реактивные установки русских «орган Сталина», но Жора не знал этого. Он просто кричал, плывя к брегу, придуманное народом название: «Катюши!.. Катюши! А-а-а-а-а!.. Смерть гадам! Катюши!». Уже не пряча голову в воду, открыто взмахивая одной, свободной от груза, рукой, он плыл к берегу. Жора видел, как из воды стали выходить оставшиеся в живых. Они вытаскивали свой груз и возвращались в реку, чтобы вытащить притопленный груз погибших товарищей. Немцы уже не запускали осветительные ракеты, и последние стали гаснуть, погружая всё в темноту. На их позициях бушевал огненный шторм.

Нужно было успеть вытащить всё, что уцелело, и подняться на берег в свою линию обороны, в свои траншеи. Закинув винтовку за спину, Жора выскочил на берег и потащил свой мешок, подхватив еще два ящика, лежавших в линии прибоя. Всё было не так, как представлял себе молодой солдат в начале переправы. Не было лихой атаки, не было криков «Вперёд! За Родину!», не было рядом многих товарищей. Всё было по-другому. Он тащил на себе непомерный груз в темноте, спотыкаясь и падая, роняя и опять подымая рассыпавшиеся ящики и мешки. Срывая ногти, он снова и снова собирал всё за верёвки и лямки и бежал наверх.

- Замойский! Бросай всё сюда! – услышал он голос старшины. – Беги вниз ещё!

Крик старшины, его голос и то, что его узнали, подбодрило Жору, и он, бросив мешки и ящики, кинулся обратно вниз, прыгая босыми ногами с камня на камень. Уже внизу он споткнулся и полетел кубарем в реку. Выскочив из воды, он подобрал несколько ящиков, взяв в каждую руку по несколько верёвочных ручек и, задыхаясь, побежал наверх. Рядом с ним бежали другие солдаты, сипло дыша и спотыкаясь, таща на себе всё, что удалось найти на берегу и в воде.

Обстрел кончился. Буквально сразу же взлетела первая осветительная ракета, за ней вторая, послышались ружейные выстрелы, но пулемёты и артиллерия врага молчали.

Ввалившись в траншею, насквозь мокрый, босой, Жора повалился на землю, хватая ртом воздух. Ещё несколько минут назад он мог погибнуть, утонуть в реке, а теперь он думал о воде. Он хотел пить. Пролежав так немного, он пополз к тому месту, где сбросил свои вещи. Винтовку он отыскал сразу, потом вещмешок, а сапоги никак. Старшина организовал перетаскивание ящиков с боекомплектом, и Жоре пришлось бегать по траншее босиком. Очень мешали занозы на ладонях и ступнях. Он не помнил, откуда они взялись. Растащив боекомплект по всей линии обороны, оставшиеся в живых солдаты разошлись по ротам ждать полного рассвета.

Солнце уже показало свой край над горизонтом, окрасив длинную тонкую полосу неба в бордово-кровавый цвет. Утренний туман слабо цеплялся за камни, но быстро отступал, побеждённый наступающим теплом.

Солдаты негромко переговаривались в траншее, кто-то пытался курить мокрый табак, не зло ругаясь на него, кто-то пристраивал свои пожитки на просушку. По траншее пронеслось: «Капитан!.. Капитан идёт!». Это был офицер дивизии из первого прорыва по захвату плацдарма, капитан Корнеев.

Фуражка капитана мелькнула над поворотом траншеи, и вот уже показался он сам. Он шёл пригнувшись, переступая через сидящих солдат, что-то говорил им и двигался дальше. После его слов солдаты поднимались на ноги, надевая на себя сырую одежду.

Подойдя к группе, где сидел Жора, капитан сказал:

- Начинайте углублять траншею в полный рост, времени нет! Каждый на своём месте. Чтобы через час было готово! Вся траншея! Снайперы врага никого не пожалеют. Идёт постоянная охота на наши головы.

- Ещё вопрос, – капитан смотрел на солдат. – Кто видел комбата?

Солдаты молчали, каждый вспоминал страшный обстрел переправы.

- Я видел, – Жора приподнял руку.

- Где? – спросил капитан с надеждой в голосе. – Можешь место показать?

- Нет, точно не скажу, – солдат отрицательно покачал головой и протянул руку в направлении берега русской обороны. – На середине… Вроде как ближе к той стороне…

- Почему босой? – оглядев парня, спросил капитан. – Где сапоги?

- Не могу найти. В темноте бросил их, по свету буду искать, – Жора виновато отвел глаза.

- А если сейчас в бой? Что может сделать босой боец? Ищи! – капитан сердито усмехнулся и добавил: – Если не найдёшь, иди в лазарет – там подберут.

Офицер отвернулся и отправился дальше по траншее. Он ступал пригибаясь, останавливаясь около солдат, говорил и спрашивал одно и то же и шёл дальше. Жора проводил его взглядом и в сердцах плюнул на землю. В своей жизни до войны он всегда старался быть первым во всём. Он не любил, когда его отчитывали, и всегда старался едко ответить, но здесь ему хотелось быть ловким и опытным солдатом, которого командиры ставят в пример другим. Взяв винтовку, он пошел к тому участку траншеи, где два часа назад сбросил свои вещи.

Выглянув из-за камня, он уже хотел вылезти на склон, ведущий к берегу, но его остановил окрик.

- Куда?! – окликнул его усталый, потрёпанный боями солдат. – Куда лезешь, дура?

Солдат сидел на корточках и курил. Рядом с ним сидели другие солдаты с ночной переправы. Было видно, что он пришел разжиться табаком у вновь прибывших. Окружающие молча смотрели на него, говорить было не о чем. По разорванной, окровавленной одежде, грязной и запылённой голове, по трясущимся от усталости рукам было и так всё понятно.

- Куда тебя несёт, парень? – ещё раз спросил солдат замершего Жору.

- Сапоги потерял… ночью бросил, а сейчас не найду, – объяснил Жора. – Капитан говорит, если не найду, в лазарете взять.

- Босому не выбирать… Там с раненых или, того хуже, с умерших сапоги получишь… – солдат в упор посмотрел на парня. – Плохая примета.

- Да глупости всё это! – стараясь сохранить уверенность, с улыбкой ответил Жора. – Предрассудки.

- Ну да… поноси-ка их, если до того они на треть полные человеческой крови были… – грустно сказал солдат и сел на землю, вытянув затёкшие ноги. – И не отмыть, и не очистить. От них, браток, смертью пахнет…

Солнце, поднимаясь всё выше, начало припекать. Оно било прямо в лицо Жоры, и он щурился, не видя толком глаза солдата, не понимая, шутит тот или говорит серьёзно. Жора тоже сел на землю и сосредоточился на том, чтобы вытащить зубами застрявшие в ладони занозы. Он вполуха слышал, как солдат стал прощаться и просить «долю малую табачку, сколько не жалко для братишек моих», а сам в это время думал, что есть хороший повод сходить в лазарет и повидаться с Лидой. Но, с другой стороны, прийти к ней не бравым солдатом, а босоногим просителем было не в его натуре. Нужно было добыть сапоги.

Солдаты углубляли траншею, а Жора, решив любой ценой найти свои сапоги, мешал им, переходя от одного участка к другому и осторожно выглядывая из-за бруствера. Наконец он выбрал такое место, где рельеф позволял ему скрытно вылезти из траншеи и даже немного спустится по склону к реке. Жора прополз к небольшому камню и долго лежал за ним, слушая стрельбу немцев, но огонь был не прицельным, в основном по выбрасываемой из траншеи земле. Немцы видели, что русские укрепляют позиции, что они не собираются сдаваться.

Жора переполз длинный высохший корень и удобно прилег в небольшую вымытую весенними дождями складочку почвы. И тут он увидел в трёх метрах вывернутое белое «ухо» голенища сапога. Оно выглядывало совсем немного, сантиметров на десять, и лежало повёрнутым в сторону Жоры, призывно показывая открытую тряпичную петлю. Самого сапога не было видно, да и второго тоже, а ведь они были крепко связаны перед переправой. Голенище торчало между камней и не было никакой возможности подползти к нему, не показавшись на открытом пространстве. Жора подумал, что винтовкой он бы точно достал – мушкой зацепил и вытащил. Он осмотрелся и увидел, что его босая нога лежит на высохшем корне. Извиваясь, цепляясь руками за землю, он пополз ногами вперед. Добравшись до середины корня, осторожно потащил – ни в какую! Корень был высушен солнцем настолько, что оказался твёрд, как железо.

Пришлось опять ползти ногами вперёд к тому месту в земле, откуда торчал высохший корень. Взявшись обеими руками, Жора попытался прокрутить корень в одну сторону, потом в другую. Он делал так много раз, напрягая все свои силы, но корень не поддавался.

Утреннее солнце уже поднялось довольно высоко, когда Жора услышал звуки первой на сегодня атаки немцев. Трескотня немецких автоматов и взрывы ручных гранат сменили короткие перестуки ручных пулемётов русских. Атака, быстро начавшись, так же быстро закончилась. При первых выстрелах автоматов Жора вцепился в корень, думая, что и его отделению придётся выдвигаться на линию обороны, а он не сможет выйти со всеми. Все силы, какие у него были, и ещё немного он вложил в это движение. И корень сдался. Он лопнул длинным витым сколом, сухо щёлкнув где-то там под землёй. Жора ошалело вытащил его из земли, сразу не понимая, что победил.

Он тут же перевернулся на живот и быстро подполз на прежнее место. Подтащив корень, взял его двумя руками, как кий, и стал медленно подводить к «уху» голенища.

Он попал в него с первого раза и, окрылённый таким быстрым успехом, сразу потащил сапоги к себе. Кончик «кия» хоть и был витым и неровным, но отшлифовался временем и солнцем, поэтому так же легко вышел из тряпочной петли, как и зашёл. Жора опешил. Торопясь и разозлившись, он шептал, разговаривая с сапогами, как с дворовыми пацанами: «Ребята, таки вы узнаете, кто из нас главный!» Снова медленно подведя свою удочку, вставил в петлю и, просунув еще глубже, стал вращать «кий» до тех пор, пока петля не перекрутилась, намертво сжав корень.

Пот заливал глаза, но Жора удовлетворенно подумал: «Ну що? Нагулялись? Идите к папочке» – и медленно потянул сапоги к себе. Сапоги немного посопротивлялись, но всё-таки показались из-за камней и, ведомые Жорой, поползли к нему. Жора чувствовал непонятную тяжесть сапог и только взяв их в руки понял – в них была вода.

Опять ногами вперёд, он с большим трудом вернулся в траншею, держа в зубах тряпочное «ухо» связанных сапог. Уже сидя на дне траншеи, начал с большой осторожностью развязывать туго затянутый шнур. Сапоги были стянуты в основании голенищ. Жора помнил, как, готовясь к переправе, старался максимально туго стянуть кирзу, чтобы вода не попала внутрь. Но та всё равно набралась, и сапоги уже тянули ко дну со всем другим солдатским имуществом, когда Жора был в реке. Он просто не замечал этого отдельно, стараясь выгрести на берег, сохранить весь груз.

Осторожно, зубами, ослабил стянутый узел, поставил сапоги на землю и уже там аккуратно распустил шнур. Вдавил поустойчивей в землю сапоги и посмотрел на сидящих вдоль траншеи солдат.

- Братва, у кого котелок пустой есть? – громко спросил Жора.

- Котелок – есть, а у тебя каша есть? – вяло ответил кто-то.

- Каши нет, вода есть! – бодро сказал Жора.

Тут же поднялись двое солдат и направились в сторону Жоры, за ними потянулись другие. Вокруг сидящего Жоры и его сапог собралось больше десятка товарищей. Один из них протянул котелок.

- Вот что, братва, вся вода в лазарет. – Жора сразу решил отнести воду Лиде. – Чей котелок, тому пару глотков.

Жора вдавил котелок в землю и собрался уже сливать воду, но остановился, снял с себя запылённую пилотку, посмотрел на неё, вытер пот. Надел обратно.

- Дайте у кого почище, процедить, – попросил он.

Тут же протянулось с десяток рук с сорванными с голов пилотками. Придирчиво выбрав почище, Жора похлопал ею по руке и надел на котелок. Бережно наклонил один сапог, и струйка воды побежала в пилотку. Вылив всё, потряс, сгоняя последние капли. Так же и со вторым сапогом. Приподняв пилотку, Жора посмотрел в котелок – вода была мутноватая, но набралось больше половины.

- Настоящая, солдатская! – охарактеризовал воду Жора и вернул пилотку.

Все посмотрели на счастливчика, который вначале высосал оставшуюся воду из ткани, а потом протёр губы и лицо прохладной, влажной пилоткой.

- Ну що? Пить будешь? Может и пропоносить… – сурово спросил владельца котелка Жора. Тот с готовностью подсел ближе. Жора тоже придвинулся и своими руками поднёс котелок к губам солдата. – Два глотка, да смотри не тяни, как конь из ведра.

Солдат кивнул, открыл рот и запрокинул голову. Отмерив один глоток, потом второй, Жора поставил котелок и накрыл своей пилоткой.

- Всё, братва, расход. – Жора сел рядом с котелком и полез в мешок за портянками. – Водопой закончен.

Портянки были сырыми, и Жора с удовольствием протёр ими смуглую кожу лица и шеи, стриженые светлые волосы. Намотав сырые портянки и надев сапоги, Жора с удовольствием притопнул, довольный тем, что сейчас полностью обмундирован и готов к бою. Закинул винтовку на ремне за спину, осторожно взял котелок и пошёл по траншее. Проходя мимо солдата, давшего котелок, ловко натянул ему пилотку на глаза.

- Покрепче зад сжимай, чтобы вода не вышла! – смеясь, сказал Жора, напоминая бойцу про выпитую воду, хотя самому очень хотелось пить. – Старшина будет искать, я в лазарет воду понёс.

Поплутав по траншеям и поговорив со встреченными знакомыми бойцами батальона, Жора вышел к открытому участку, ведущему к лазарету. Он видел пилотку Лиды и даже крикнул ей: «Привет! Я воду принёс!» Лида обернулась на его голос, посмотрела на что-то, лежащее у её ног, и отрицательно замахала рукой: «Стой! Не ходи сюда», но Жора упорно решил лично передать котелок с водой.

Поставив на край траншеи котелок, поудобней устроил винтовку за спиной и уже собрался вылезать, как услышал голос старшины:

- Куда собрался, Замойский?

Жора выдохнул и, не оборачиваясь, пробурчал себе под нос: «Шо-то не везёт мне с этими траншеями, только соберусь вылазить, так обязательно кто-то…» И, уже повернувшись к старшине, доложил:

- Доставляю воду, добытую по случаю. Вот, – Жора кивнул на стоящий котелок. – В лазарет.

- Вода – это хорошо, – старшина строго исподлобья смотрел на парня. – Только тебе там делать нечего. Молодой ещё – психика слабая.

- Да я отнести толь… – начал Жора.

- Есть кому доставить! – отрезал старшина. – Вот что – получай суточное питание и двигай на пост в первую траншею. Будешь стоять до смены, как пришлю.

***

После первого дня боев на плацдарме у вновь прибывших царило общее нервное возбуждение, первая уверенность в своих силах. Там и тут слышался истеричный смех, громкие выкрики, даже свист. Особенно сильные взрывы хохота доносились с той стороны, где стоял невысокий худой парень. Был он родом из Калинина и отличался оттопыренными круглыми ушами и нервным, упёртым характером. Он стоял и рассказывал что-то, размахивая руками. Воротник на его гимнастёрке был полностью оторван, из него торчала тонкая шея, и от этого оттопыренные уши солдата казались ещё больше. Показывая одной рукой волну, он возбужденно рассказывал:

- Воротник у фрица остался! А я нырь ему между ног – и свалил! И сразу штыком - на!…

- Внимание! – послышался крик с передовой линии обороны. – С белым флагом идут!

- Это что за новости? – молодой лейтенант выхватил из кобуры пистолет, напряжённо глядя в сторону недавнего места боя. – Всем приготовиться!

- Спокойно, лейтенант. Это каждый вечер похоронщики приходят.

Бывалый солдат, если не был ранен, сразу после боя перематывал портянки, приводил в порядок оружие. Вот и этот, сидя прямо на камнях и битом кирпиче и бережно положив автомат на ноги, перематывал портянки. Ответил он лейтенанту, не поднимая головы и не отрываясь от важного дела.

- У немца так заведено – день воюют, вечером хоронят. – Переобувшись, солдат хлопнул ладонью по коленке и с чувством добавил. – Эх! Сейчас бы по ведру воды на брата!

- Да-к река рядом! – отозвался кто-то из вновь прибывших.

- Вот и спробуй – набери, коли смелый такой, – негромко ответил солдат и принялся чистить оружие. – Наши водоносы уже никогда из воды не выйдут… головы сложили там.

- Привести себя в порядок, чистить оружие! – послышался голос капитана Корнеева. – Раненые – сюда!

Жора уже три часа стоял на посту. Постом оказался небольшой закуток-ответвление от основной траншеи, удобно устроенный для наблюдения за врагом. Жора с интересом смотрел на подходящих с другой стороны здания немцев. Они шли медленно, размахивая белым флагом. Жора взял на прицел винтовки каждого и пересчитал. Получилось шесть. Они стояли уже перед широким проёмом когда-то висевших там ворот. Стояли неподвижно, только один из них продолжал махать флагом – ждали разрешения начать вынос убитых.

- Санитары, ко мне! – скомандовал капитан. – Выдвигаетесь вперед! Лопатина, осмотреть на наличие живых. Если таковых нет, сразу назад. У нас здесь раненых хватает.

- Марченко, Гуляев, выносите убитых. Хоронить будем вон в той воронке, – продолжил капитан и указал рукой в сторону похоронной команды немцев. – Дайте им отмашку белым флагом, пускай начинают.

Жора смотрел, как Лида обходила место утреннего боя и дневной рукопашной, в которой не привелось ему участвовать. Жора, как все вышедшие из переправы в ночь, был на огневом рубеже, ведя огонь по атакующим немцам. Во встречную атаку пошли только остатки прежнего состава плацдарма и часть бойцов первой ночной переправы. Вся рукопашная потонула в пелене пыли, тем страшнее она была, потому что он мысленно представлял, что там происходит, слыша дикие крики и русский мат. Рукопашный бой был очень короткий, сил не оставалось и у немцев после последнего артудара, и у русских после двух бессонных ночей и дневных напряжённых перестрелок. Немцы быстро отступили.

Жора увидел, как Лида энергично замахала рукой, подзывая своих санитаров. Он привстал, стараясь рассмотреть везунчика, который пролежал весь день раненый и остался жив. Его подхватил на руки легко, как ребёнка, и бегом понёс Марченко. Суетливые движения и нарочитое показное старание Марченко выдавали его желание загладить вину за срыв скрытной переправы через реку и показать свою нужность и полезность. Это он не выдержал и побежал на берег, спасая себя под обрывом. Ещё утром лейтенант требовал расстрелять его, но капитан, подумав, оставил Марченко в живых, сказав, что вину он будет искупать кровью, в бою.

Рядом с Жорой устало повалился на землю солдат, стянул с головы пилотку и ей вытер с лица пот. Был он без знаков различия, с финским ножом на поясе, и обут не в сапоги, а в солдатские ботинки. Он тоже посмотрел на Марченко, с грустью хмыкнул, видя суету санитара, потом поудобней навалился плечом на стену траншеи, устроил рядом автомат, опустил пилотку на глаза, закрываясь от солнца, и замер.

Парень с удивлением смотрел на бойца, не мог поверить, что тот мгновенно и беззвучно уснул. Потом он стал опять наблюдать за немцами. Он поймал себя на мысли, что зрительно фиксирует те положения немецких солдат, когда они относительно неподвижны и стоят спиной или грудью. Он отмечал, что можно в этот момент сделать точный смертельный выстрел. Жора примерялся к ним, к врагам, и к своим действиям против них, в решимости быстро прицелиться и нажать на спусковой крючок винтовки.

Немцы всё ещё таскали убитых.

Молодой солдат стал рассматривать здание, которое они обороняли, мальчишеское любопытство толкало его всё понять и исследовать. Это было добротное кирпичное здание старой дореволюционной постройки. Оно было таким старым, что даже поросло травой – небольшие травяные кустики виднелись на выступах кирпичной кладки по углам и под крышей. В длину оно насчитывало около двухсот метров, а в ширину – метров тридцать. Высота первого этажа достигала больше шести метров, как показалось Жоре; потолок опирался на два ряда редких металлических опор с толстыми старинными клёпками. С двух сторон двухэтажного здания располагались широкие ворота. Раньше здесь была лесопилка, об этом говорили толстый слой щепы и коры, вбитой в землю вокруг здания, узкоколейные рельсы, уложенные от одних ворот к другим. На бетонном полу ещё виднелись следы от оборудования пилорамы и станков.

Рамы больших окон в толстых стенах были поломаны, стёкла выбиты. С наружной стороны стены, где находилась линия обороны русских, сохранилась металлическая лестница, ведущая в дверной проём второго этажа, но она простреливалась немецкими снайперами со следующего изгиба берега. Об этом говорила испещрённая пулями стена и торцы дверного проёма. Но была ещё одна металлическая лестница на второй этаж, внутри задания, с правой стороны у стены, покорёженная взрывом и без первого пролёта. Она располагалась ближе к воротам с немецкой стороны, и Жора подумал, что, если хорошо разбежаться, то можно в прыжке зацепиться за металлический прут, торчащий из стены, а с него уже, подтянувшись, забраться на оставшиеся ступени лестницы. Жора еще раз мысленно примерился к разбегу и прыжку и подумал: «Не, лучше вдвоём… Высоковато… Да и разбежаться не дадут…»

Жора посмотрел на спящего рядом солдата – короткий нос, тонкие губы, широкие скулы. Это всё, что можно было видеть из-под пилотки. Жора выдавил носком сапога сгнивший, абсолютно чёрный кусочек коры, подобрал его двумя пальцами, счел длину подходящей, потряс от налипшей земли и медленно положил на верхнюю губу спящего солдата. Полюбовавшись получившейся картиной, Жора присмотрелся и прошептал: «Климент Ефремыч. Ворошилов. Вылитый». Портрет полководца висел в коридоре учебки, прямо напротив тумбочки дневального по роте, и Жоре много раз приходилось рассматривать это лицо.

«Ус» полководца немного наклонился, портя симметрию общего портретного сходства. Жора решил поправить положение древесной коры и медленно протянул к верхней губе спящего выставленный вперёд указательный палец правой руки. Он уже практически дотянулся до лица спящего, когда тот резко и сильно заломил выставленный палец, отчего Жора рухнул вниз и упёрся лицом в ноги солдата. Потом он почувствовал острие ножа около горла.

- Ты художник? – спросил «Ворошилов».

- Таки скульптор… – Жора кряхтел от боли. – А ещё я пою и танцую…

- Ну давай потанцуем! – усмехнулся солдат и резко завернул руку Жоры за спину.

От боли Жора задохнулся и не смог даже крикнуть, только застучал ногами по земле. Жора растянулся в траншее, а солдат уселся сверху на него, прижал коленями к его туловищу одну выпрямленную и вторую заломленную руки.

- Действительно, хорошо танцуешь! – посмеивался «Ворошилов», убирая нож в поясные ножны. – Будем дальше танцевать?

- Не, не! Таки спасибо. – Жора смог набрать в лёгкие воздух. – Дама пытается вести кавалера в танце…

- Я смотрю, ты не угомонился, скульптор! – солдат немного дальше завёл локоть с заломленным пальцем за спину.

- Всё, сдаюсь! – Жора опять начал сучить ногами по земле.

Солдат встал и, схватив Жору за поясной ремень, поставил его на колени. Пока Жора потирал растянутую в локте руку, он нагнулся и подобрал пилотку. Отряхнув её, надел на голову, лихо сдвинув на затылок.

- Семён, – солдат протянул руку. – Познакомимся, браток!

- Георгий, – Жора тоже протянул руку, но одновременно кинулся в ноги солдата, обхватив их, стараясь повалить. Он не желал остаться проигравшим в шутливой схватке.

Разведчик, падая на спину под напором парня, перехватил это движение, своими ногами упёрся в живот Жоры и перекинул его через себя, снова оказавшись сверху.

- Ловкий, чертяка! – лёжа внизу и отплёвываясь от поднятой пыли, сказал Жора. – Научишь?

- Этому долго учиться надо, – отозвался Семён, помогая Жоре встать.

- Жора! – парень протянул открытую ладонь и для солидности добавил: – Батальон прорыва.

- Семён! – ответил крепким рукопожатием солдат. – Разведка.

Солдаты привалились к брустверу и стали смотреть за таскавшими трупы немцами. Те медленно перекладывали на носилки тела и выносили из здания, тяжело шли за ближайшие небольшие постройки перед линией окопов немцев. Наверное, там тела забирали другие и уносили уже вглубь обороны хоронить.

- Это ещё на час делов! – веско сказал Семён и посмотрел на Жору. – Вещмешок есть?

- Есть, в последней траншее. Спросишь там у ребят – подскажут. – Жора тоже посмотрел на Семёна. – А зачем тебе?

- Я тут метров тридцать телефонного провода добыл. Хорошего, немецкого, – улыбнулся Сёма. – На рыбалку сходить хочу.

- Рыбу мешком ловить будешь? – чувствуя подвох, Жора хитро посмотрел на Семёна.

- Воду ловить буду, – улыбнулся Семён.

- Вода – это хорошо! – Жора повторил слова старшины, подражая его голосу. – А всё-таки как?

- Кладёшь в мешок камень, перевязываешь, потом открытую фляжку, чтоб вертикально стояла, снова перевязываешь, к мешку провод – и рыбачишь! – объяснил Семён. – Всё просто.

- Здорово придумал! Ты этой ночью переправлялся? – Жора пристально посмотрел на Семёна. – Приходи, поговорим.

Семён кивнул, как бы подтверждая, что этой ночью и что они ещё поговорят, взял автомат и, пригнувшись, ушёл.

***

- Надо бы траншею прокопать, – капитан Корнеев показал рукой от второй линии обороны в сторону низинки перед обрывом берега, где содержались раненые бойцы. – Да враг времени не даёт обустроиться, то обстрел, то бомбёжка, то атака. Приходится эти двадцать метров раненых под огнём протаскивать.

- Само собой, – старшина кивнул головой. – Ночью начнём.

- Вот ещё что… Там высокий обрыв, но и самый короткий путь к реке, – капитан подбирал слова к этому приказу. – Нужны добровольцы для доставки воды. Раненые умирают под солнцем от жажды, да и солдатам хотя бы по глотку необходимо.

- Сам посмотрю. Будем думать, – Вашкевич опять кивнул.

- Думать некогда. Сегодня же организовать доставку воды, – негромко сказал капитан, понимая смертельную опасность приказа.

- Есть организовать добровольцев! – старшина отдал честь, по-стариковски перелез через бруствер и пополз к лазарету в низинке, к обрыву берега.

Вашкевич полз осторожно, время от времени осматривая показавшуюся линию немецких окопов. Никто не стрелял, соблюдая временное перемирие. Спустившись в открытый лазарет, он увидел сидящего Марченко, привалившегося к земляному скату. Марченко строгал ножом небольшой колышек.

- Где Лида? – спросил старшина.

- Туточки, – Марченко указал остриём колышка на другую сторону небольшой низинки.

Пригнувшись, старшина миновал стороной раненых, над головами которых на вбитых колышках были натянуты тряпки и, смотря против садящегося солнца, увидел лежащую на боку, поджавшую колени к животу Лиду.

- Что с тобой, Лопатина? – подойдя и наклонившись к девушке, спросил старшина. – Живот болит? Наверное, наглоталась грязной воды при переправе?

- Нет, – девушка отвела глаза.

- Разрешаю принять пятьдесят грамм спирту из медицинских запасов, – старшина смотрел на отвернувшуюся девушку.

- Нет, – девушка взглянула на старшину и опять отвернулась.

- Что значит «Нет»? А если под приказом? – старшина пытливо смотрел на согнувшуюся девушку. – Вот оно что… Солдат, который до ветру не сходил, то не солдат, а инвалид.

- Марченко, лежать! – всё поняв, крикнул старшина, а потом тихо добавил: – Как оправишься – шумни.

Старшина таким же путем, обходя раненых, вернулся к Марченко.

- Марченко, лицом вниз, уши закрыть! – старшина сердито отчитывал здоровяка. – Чаго ты тут трэшся, не бачыш, дзяўчыне адной трэба пабыць? Аслеп?

- Так санитар я. С ранеными нахожусь, – пробурчал Марченко, закрывая уши.

Старшина лёг рядом, продолжая невнятно отчитывать уже ничего не слышащего Марченко: «…санітар знайшоўся… прафесар!»

Через некоторое время Вашкевич почувствовал, как его трогают за сапог. Он повернулся и увидел сидящую на коленях Лиду.

- Товарищ старшина, разрешите доложить, – было неловко, девушка пока не могла заставить себя смотреть прямо в глаза старшине. – Воды совсем мало. Нужно много воды.

- Знаю. Затем и пришёл, – старшина грустно кивнул. – Ночью будем добывать, а пока потерпеть нужно… Сколько раненых?

- Четырнадцать. Все тяжелые, – девушка пристально посмотрела на старшину. – Умирают.

Вашкевич и Лида смотрели друг на друга, объединённые одной тревогой и болью. Вашкевич нахмурился, и его кустистые брови опустились вниз, собрав вертикальные морщины на лбу. Он опять подумал о судьбе этой девушки, оказавшейся среди мучений и смерти этой проклятой войны. Её беззащитность и полная самоотверженность, отрешённость от любых удобств, и в то же время девичий стыд и скромность вызывали в нём отцовскую заботу и отцовское горе от невозможности защитить её от всего и спасти – она была солдатом, здесь, в аду войны.

- Гора і пакута… дачушка… – Вашкевич еще ниже опустил брови. – Будет вода. Сам полезу.

Старшина перевёл взгляд на продолжавшего лежать на животе Марченко. Подобрав брошенный колышек, старшина хлестанул им по ягодице солдата. Марченко резко перевернулся и сел.

- Слушай боевой приказ, – старшина с каждым словом тыкал коротким выгнутым пальцем в землю. – С соседней траншеи начинаешь копать проход сюда. К утру чтоб пять метров было. Вперед.

Марченко встал на ноги и осторожно выглянул на открытый участок, потом, подойдя к подъёму из овражка, ползком двинулся ко второй траншее. А старшина, пригнувшись, приблизился к обрыву, лёг на землю и выглянул за край вертикально уходящей к воде земли.

Река лениво текла в поворот, сверкая тёмными волнами под солнцем. На следующем выступе, в повороте реки были немцы. Хорошо просматривались их позиции, заходившие практически в тыл русским.

Старшина посмотрел вниз, в обрыв. Высота была метров двенадцать-пятнадцать, внизу виднелся узкий берег с торчащими крупными камнями. Было видно, что река набирает глубину практически сразу, с двух метров. Хорошо бы спустится и укрыться за камнями, подумал Вашкевич, оттуда и набирать воду. Только как спуститься вниз и подняться обратно? Он знал, что раньше предпринимались попытки набирать воду по покатому спуску, который находился дальше по берегу. Там часть пути была безопасной из-за изгиба, но выход на воду простреливался полностью.

Старшина услышал, что кто-то ползёт рядом. Повернув голову, он узнал полкового разведчика и с горечью подумал: «Один из разведки остался… Перемолола людей переправа…»

- Привет разведке, – поприветствовал старшина. – Ты чего здесь? Что это у тебя?

- Привет пехоте, – ответил сержант. – Да вот раздобыл телефонный провод немецкий и решил водички набрать. Привяжу к вещмешку и в воду, а в мешке фляжка открытая закреплена.

- Где ж ты его взял? – еще больше удивился старшина.

- Когда наш артобстрел на немцев начался, а мы из реки стали подниматься, все сразу в траншеи залегли, а я по привычке дальше к немцам двинул. Это самое хорошее время подержать их за «вымя», – спокойно рассказывал разведчик. – Заглянул в блиндаж. Они там как суслики на полу лежали, мордой в землю, режь – не хочу.

- Знатная привычка! Это не наши тюти с пушком под носом, – согласился старшина. – И дальше что? Зачем тебе провод понадобился?

- Не знаю… Интуитивно, – пожал плечами разведчик. – Диверсия. Да и брать там было больше нечего. Тяну провод и думаю, дай, боже, столько, сколько мне надо – вот тридцать метров и намотал, да и им восстанавливать связь придётся.

- А под своим обстрелом не страшно? Снаряд не выбирает, где свой, где чужой, накроет и готово!

- Нет, не страшно, его для врага готовили, – ответил разведчик. – Мы частенько под своим обстрелом линию фронта переходили… А ребята хорошие в батальоне. Пару дней – и орлами станут.

- То-то и оно, что «пару дней»! Сколько их поляжет за это время… – с горечью произнёс старшина. – А за воду тебе спасибо. Великое дело сделал! Оставляй свою конструкцию здесь, ночью начнём.

Семён снял с плеча намотанный провод и, отойдя от края, положил на землю. За ним поднялся и старшина. Они, стараясь не шуметь, обошли стороной раненых и остановились у начала подъёма на открытое пространство. Сержант махнул приветственно рукой Лиде, сидящей около раненого, и пополз к траншее. Выждав, когда сержант скроется в траншее, пополз и старшина.

Лида вернулась к работе. Она начала обход, осматривая солдат и разговаривая с теми, кто был в сознании. Кому-то меняла повязку, кого-то пыталась устроить поудобней, шепча слова поддержки. Раны были ужасны, чаще огнестрельные, реже – колото-резаные и взрывные. Пулевые ранения конечностей давали шанс на выживание где-нибудь в госпитале, но не здесь, под палящим солнцем, без медикаментов и воды. Ужасней были раны после рукопашных боёв, проникающие в лёгкие, оторванные от взрывов конечности, разрезанные внутренности.

Девушка сидела около майора Рудакова, меняла повязку. Она не знала его, никогда не разговаривала с ним раньше. Увидела только сегодня утром, уже здесь, уже умирающим. В области его грудной клетки зияла резаная рана, в которую при входе с шумом засасывался, а во время выдоха со свистом и хлюпаньем выходил воздух вместе с пенящейся алой сукровицей. Ища облегчения, он инстинктивно стремился прикрыть рану рукой. Он всё время пытался повернуться на проколотое лёгкое, но сил не осталось, и все попытки заканчивались слабым, еле заметным шевелением ног. Сильная кровопотеря от других ранений только усугубляла тяжесть состояния майора. Он задыхался от пневмоторакса лёгкого и умирал от жажды.

Лида накрыла рану прорезиненной упаковкой от бинта и туго перетянула грудь, смочила тряпочку водой из фляжки и протёрла ему лицо. На сегодня это была последняя фляжка на всех раненных. Больше воды не было.

- Воды… – еле слышно требовал Рудаков. – Дайте… пить…

Так она обошла всех раненных. Некоторые лежали неподвижно, не реагируя на манипуляции Лиды, не прося ничего. Находясь без сознания они сохраняли толику жизни, но смерть уже стояла рядом, отсчитывая им последние часы.

Солнце наконец село, и Лида, решившись на что-то, поползла в сторону темнеющего здания.

***

- Спасибо, сержант! – Вашкевич неуклюже, негнущейся рукой пытался обнять Семёна. – Великое дело сделал, открыл таки дорогу к воде!

Они сидели в траншее, привалившись к стенке. Было уже совершенно темно, только самокрутка старшины при затяжке выхватывала из мрака часть очертания сидевшего рядом Семёна, да растущая луна вырезала тени на неровностях изрытой лопатами и взрывами земли. С темнотой боролся и немец, выпуская осветительные ракеты на разные участки траншей и реки.

- С одной фляжкой за ночь пять-шесть вёдер набрать можно, а этого мало. – Семён возился с патроном, вынимая из него пулю. – Вот сейчас выправим фляжек и будем заряжать в мешок по три. Жалко, что провод только один. У немца тоже глаза есть, рано или поздно заметит, что с берега что-то кидают - будет минами накрывать.

Семён встал, зарядил холостой патрон в винтовку, долго устанавливал мятую алюминиевую фляжку, наполовину прикопав её в землю.

- Старшина, отодвиньтесь, она может и подпрыгнуть. – Сержант приложил ствол винтовки к горлышку фляжки. – Попадёт в лицо, нехороший синяк будет, как перед солдатами появитесь…

Старшина отодвинулся и прикрыл лицо выставленным локтем. Прозвучал холостой выстрел.

- Вот это арбузик! – засмеялся сержант, подбирая раздутую фляжку. – Не знаю, правда или нет, не приходилось мерить, но говорят, что в нашу армейскую фляжку ровно бутылка шампанского помещалась.

- А сейчас и весь литр! – примерился взглядом старшина. – Поставлю на дежурство ребят, пускай всю ночь, по два часа смена, набирают водичку.

Старшина потянул за рукав сержанта, приглашая присесть. Сержант наклонился, а потом и привалился рядом. Мимо по траншее, в сторону передовой линии, прошли два солдата, на вопросительный взгляд старшины один ответил: «В наряд».

- Слушай, Семён… Просьба у меня есть личная… – старшина выкинул в сторону выкуренную до пальцев самокрутку и опять полез в карман за табаком. – Закуривай, Семён… Хороший табак.

Семён взял бумагу и табак, сладил самокрутку, закурил. Некоторое время оба молчали.

- Говорите дело, – Семён спокойно посмотрел на старшину.

- Девчонка страдает наша. Одна она у нас, – старшина в темноте скручивал папироску. – Кругом солдаты, не укрыться от них, а ей нужен уголок свой… справы свае жаночыя зрабіць, па патрэбе… сам разумееш…(дела свои, женские сделать, по возможности... сам понимаешь...)

Просыпав табак из самокрутки, сунул бумагу обратно в кисет, досадливо отряхнув от табака галифе, затем повернулся к сидящему рядом Семёну.

- Што незразумелага?(Что непонятного?) – продолжил старшина. – Кругом пятьсот мужиков, а она одна. Туалет нужен! Это нам спустил портки и готово, а девушке сокровенность нужна.

- Может, выкопать закуток в траншее? – предложил Семён.

- Ага, и пост рядом поставить, – мотнул головой старшина. – В полуметре мужики сидеть будут, а она в закутке… Не то! Нужно добыть материал какой на штору или доски на загородку и выкопать уголок ей там, где раненые. Там она одна будет.

- Где же взять? – спросил Семён.

- Вот и оно! Здесь нет ничего такого, окромя рубах нательных да гимнастёрок, – согласно кивнул головой старшина и проводил взглядом поднявшуюся осветительную ракету. – Вот для этого разведка и нужна.

- Что ж разведывать? И где? К немцу слазить? – Семён внимательно смотрел на старшину.

- Дело, конечно, смертельное… – старшина кашлянул и наклонил голову ближе. – Но просить, кроме тебя, некого.

В обратную сторону двигался солдат, молча протянул руку к самокрутке Семёна, прося сделать одну-две затяжки, тот отдал её и махнул рукой – мол, докуривай. Солдат благодарно кивнул и скрылся за поворотом траншеи.

- Что же делать? – спросил Семён.

- Подняться на второй этаж, – старшина указал кривым пальцем на темнеющий силуэт здания. – Там наверняка есть что-то подходящее, не всё же вывезли при отступлении.

- По лестнице? Здесь не получится, – разведчик отрицательно качнул головой. – Только сунься – убьют, на виду всё. Надо думать.

- Вот и думай, ночь впереди, – согласился старшина. – А помочь нужно, она одна у нас.

Они замолчали, слушая редкие винтовочные выстрелы, доносящиеся с немецких постов. Старшина опять полез в карман за табаком, решив за дымком обдумать ещё раз это дело. Будто услышав разговор солдат, по торцу здания, где была лестница, полоснул немецкий пулемёт. Выстрелы были не прицельные, беспокоящие, напоминающие, что «охота» идет круглосуточно. Молчание прервал голос:

- Я знаю, как!

Старшина и Семён повернули головы на голос.

- Ты что, подслушивал, Замойский? – узнав по голосу, строго спросил старшина.

Из-за поворота траншеи, пригнувшись, вышел солдат подошёл и сел рядом.

- Товарищ старшина, рядовой Замойский сменился с поста. Убываю на отдых, – солдат браво отдал честь. – Разрешите принять ва-н-ну и выпить кружку грузинского… чаю?

Слово «ва-н-ну» он произнес с мягким южным говором, копируя соседа Фиму, когда от него особо сильно пахло аммиаком, а он утверждал, что только что освежился в ванне.

- Вот балаболка! – всплеснул руками старшина. – Что б ты всю жизнь в битом кирпиче купался. Какой толк от тебя?

- Честно благородное! – Жора округлил глаза, прижав руку к груди. – Я таки знаю, как!

- Что ты придумал? – Семён испытующе посмотрел на Жору.

- Я таки ждал вас на аудиенции. Там бы вы узнали мой шикарный план, – Жора заулыбался. – Ваш поезд опаздывает.

- На рыбалке был! – Семён хлопнул парня по плечу. – Выкладывай!

- Вы знаете, что я был первым в школе по прыжкам в высоту? – доверительно начал Жора.

- На языке прыгал? – хмыкнул старшина.

- Так вот, в здании есть вторая лестница без первого пролёта! – не обращая внимания на слова старшины, триумфально объявил Жора и стал двумя пальцами руки демонстрировать процесс исполнения. – Я разгоняюсь, прыгаю и…

- А немцы табе пляскаюць і віншуюць! – перебил его старшина.

- Пошли, старшина, посмотрим, что этот мо́лодец предлагает, – Семён кивнул на молодого солдата.

Жора радостно закивал головой и с готовностью встал с колен. Семён помог подняться скептически мотавшему головой старшине, который всем своим видом показывал, что из этого ничего путного не выйдет, кроме пустых разговоров.

Придя на пост, где стоял Жора, они опять сели на корточки и привалились к стене. Стоявший там солдат выделялся темным контуром, видны были только часть спины и затылок, освещенные почти полной луной.

- Она там! – Жора уверенно показал направление.

- Ничего не видно! Где там лестница…? – старшина осторожно выглянул из-за бруствера. – Надо у старожилов поспрашивать…

Стоявший на посту солдат повернул голову.

- Есть там лестница… – прозвучал скрипучий голос постового. – Высоко, не допрыгнуть…

- А вдвоём? – попытался спасти положение Жора. – Вдвоём?!

- Лучше втроём… – обладатель скрипучего голоса смотрел на здание лесопилки.

- Понятно, что ничего не понятно, – резюмировал Семен. – Нужно смотреть на месте.

- Точно! – воскликнул Жора. – Можно прямо сейчас!

- Что скажешь, старшина? – Семён повернулся к Вашкевичу.

- Доложу капитану, что будет проводится разведка. – Старшина встал. – Посмотрим, что командир скажет про эту лестницу…

Старшина ушёл, а Жора опять начал горячо рассказывать, как можно забраться на второй этаж. Семён откинулся спиной на стенку траншеи, поудобней устроил согнутые ноги и наконец сжал руку Жоры, призывая его к тишине.

- Ц-с-с-с… поспи, – Семён приложил палец к губам.

- Как можно заснуть сейчас! – воскликнул Жора.

- Учись, молодой… – сказал негромко разведчик и, действительно, уже через полминуты спал. Спал он абсолютно беззвучно.

- Во даёт! Тут, можно сказать, дело в шляпе, а он дрыхнет! – Жора ткнул прикладом винтовки в землю.

Ждать пришлось довольно долго. От скуки Жора насчитал больше двадцати осветительных немецких ракет за время отсутствия старшины. Но тот вернулся не один, а с капитаном.

Дежуривший на посту солдат доложил:

- Тихо, товарищ капитан. Токма ракетами светят и беспокоящий огонь.

- Готовятся, – капитан кивнул постовому и посмотрел на старшину. – Кого в разведку планируете?

- Вот. Полковая разведка и наш, рядовой Замойский, – старшина кивнул на тёмные силуэты в траншее.

- Молодцы, хорошо придумали! – похвалил капитан. – Я эту лестницу сам ещё утром приметил. Как думаете подниматься?

- Я на плечи ему встану, оттуда на лестницу, а потом и его затащу, – Жора вздрогнул от неожиданности, когда заговорил разведчик. Его опять поразило умение разведчика мгновенно засыпать и просыпаться.

- Вот что, разведка, быть максимально незаметными, не выдать своё присутствие на втором этаже. Осмотреть позиции противника, особенно вниз по течению реки, – офицер негромко определял задачу. – Противнику нужно это здание для корректировки огня на наш берег, так бы давно стёр всё к чертовой бабушке бомбовым ударом. Мы ему как кость в горле мешаем.

Наступило молчание. Корнеев посмотрел на ручные часы с фосфорными стрелками и точками на циферблате.

- Готовы? – после паузы спросил капитан.

- Готовы! – бодро заявил Жора, гордый тем, что он тоже принимает участие в опасном и нужном деле.

- Ну и отлично. А сейчас спать – пойдёте перед рассветом, – подытожил капитан.

Он снял с себя бинокль и отдал Семёну.

- Просмотрите позиции немцев, хорошо бы зарисовать это, – продолжил капитан и спросил Семёна. – Карандаш есть?

- Карандаш есть! – опять вмешался Жора, желая участвовать в обсуждении операции, но никакого карандаша у него не имелось. Ему очень хотелось показать себя как опытного, серьёзного бойца. Он даже постарался сделать голос немного погрубее, добавляя басовитые нотки. Корнеев ничего на это не ответил, только внимательно посмотрел на Жору.

- Вот еще что, разведка… посмотрите на реку сверху, вниз по течению… – капитан понизил голос. – Может увидите место затопления второго, комбатовского ДШК. Первый-то уплыл… Привязанные бочки-поплавки разбило, он на дно лёг, а по ним или по верёвкам от них видно будет примерное место затопления. А то боекомплект есть, а пулемёта нет. Не хватает нам мощи… Враг это почувствует и будет давить живой силой.

- Есть посмотреть, – просто ответил Семён.

- Спу́ститесь обратно после первой атаки, под прикрытием пыли, – сказал капитан и после паузы добавил: – Возвращайтесь живыми…

Капитан повернулся к старшине и стоявшему рядом Жоре. Поднявшаяся осветительная ракета показала уставшее, почерневшее лицо офицера. Подумав, он вытащил свой пистолет и отдал его Жоре:

- Винтовку оставишь здесь. Пошли, старшина, проверим посты.

Они поднялись и двинулись по траншее.

Жора стал рассматривать пистолет. Выпрямил руку, как перед выстрелом, долго прицеливался, а потом качнул им, имитируя выстрел. Засунул его за ремень, всем видом показывая, какой он бравый солдат. Постовой, до этого времени не проронивший ни слова, негромко сказал: «Смотри не потеряй, вояка…»

- Ну ты видел, Сёма? Доверяют Георгию Замойскому! – Жора расправил плечи, намекая на полученный пистолет. – В разведку фраера не ходят. Слушай, а как им пользоваться?

- Всё просто. Пистолет системы ТТ, если патрон в патроннике для первого выстрела взводится курок, потом автоматическая стрельба, – спокойно, не торопясь, как урок рассказывал разведчик. – Если нужно остановить стрельбу, медленно, безударно опускается курок, отдельного предохранителя нет.

- А где этот курок? – глядя на пистолет капитана, спросил Жора.

- Фраера в разведку не ходят, – со вздохом повторил слова парня Семён и продолжил: – Сзади видишь ребристый выступ? Это курок. Содержи в чистоте – пистолет боится песка и мусора.

- Так то ж неизвестная система для рядового солдата! – оправдал себя Жора. – А теперь известная.

Семён не ответил. Он определил, сколько ему нужно спать, и как бы завёл внутренний будильник. Эта привычка появилась в разведке – спать при любом удобном случае, хоть десять минут, но поспать. Привалившись к стене траншеи, он сразу начал засыпать. Последнее, что он услышал, это как Жора обратился к постовому: «Дядя, карандаш есть?»

Глава 2

Внутренние часы разбудили Семёна около четырёх часов утра. Звезды только начали меркнуть, освобождая путь новому дню. Новому дню войны. Сержант посмотрел на свой автомат, словно проверял его наличие, потом, не вставая, потёр двумя руками лицо, выпрямил ноги и несколько раз напряг их. Он встал, посмотрел на нового молодого постового и молча кивнул ему, тот ответил тоже кивком. Рядом он увидел спящего в обнимку с винтовкой длинноногого Жору. Отойдя на несколько шагов, разгрёб ботинком землю, помочился. Перестегнул ремень, поправил гимнастёрку, заправил бинокль за пазуху, взял автомат и направился в сторону обрыва, где лежали раненные.

Подойдя к открытому простреливаемому участку, он увидел спящего Марченко. Тот лежал в начатой траншее к лазарету в полный рост, раскинув ноги в огромных сапогах. Разведчик присел рядом, рассматривая грязное лицо спящего. В уголке губ он заметил прилипшие крошки сухаря, подумал: «Жрет по ночам личные запасы». Он встал, еще раз посмотрел на Марченко. Беззвучно пройдя рядом с ним и не разбудив солдата, он осторожно выглянул из траншеи. Было тихо. Прижимаясь к земле, быстро прополз открытый участок. Уже спускаясь в низину, он еще раз осмотрел немецкие позиции. Встал и уверенно зашагал к краю обрыва, к тому месту, где лежали добытчики воды.

- Ну как рыбалка? – тихо спросил он, подойдя.

- Добре! – послышалось в ответ. – Сколько дней мучились, а теперь грамм по пятьсот на брата.

- На вас надежда, славяне… – подбодрил Семён. – Аккуратно, не наглейте, а то немец закроет эту лавочку.

Повернувшись, он двинулся к Лиде. Семён издали осмотрел её, стараясь понять, спит она или нет – ему нужно было взять фляжку воды. Лида полулежала, полусидела, накрыв плечи солдатской гимнастеркой. Прижав руки к животу, она оперла их на поджатые ноги, и казалось, будто она рассматривает что-то интересное, лежащее на коленях. Прядь светлых волос из челки шевелил легкий, еле заметный ветерок. Девичья хрупкость была особенно заметна, как и человеческая хрупкость вообще, когда рядом лежали израненные, изуродованные мужские тела. Одно мгновение могло изменить, разрушить, перевернуть всё, превратить человека в искалеченный кусок плоти, сжимаемый и одновременно разрываемый болью.

Он беззвучно подсел рядом, несколько минут рассматривал девушку. Как она изменилась! Он запомнил её перед переправой, хоть и видел мельком, лишь одну или две минуты. Прошло всего двое суток, а она уже была в изорванной, покрытой засохшими пятнами крови форменной одежде. Пот и пыль выделили и подчеркнули морщинки на лбу, в уголках глаз. Удивительно чистыми были только её руки с коротко обрезанными ногтями. Семён даже подумал, что не может сейчас точно определить её возраст. Казалось, что она стала старше на двадцать, а может, и на тридцать лет.

Разведчик услышал сзади шаги. Повернувшись, он поднёс палец к губам: «Ц-с!» – и тут же услышал голос Лиды.

- Я не сплю… – и уже обращаясь к подошедшему солдату с фляжками: – Ставьте сюда. Здесь не обработанные.

- Лидочка, прости, – Семён приложил руку к груди. – Мне только фляжку воды выдай. Собрался я с одним танцором погулять, так вот воды с собой надо…

Лида встала и подошла к рядку закрытых фляжек, выстроенных бок о бок вертикально с туго затянутыми крышками, чтобы не пролилась даже случайно ни одна капля. Взяла одну, взболтала и, вернувшись, отдала Семёну.

- Вот эта с марганцовкой, и экспозиция хорошая, – потом, осознав что-то, спросила: – Танцором? А танцора не Георгием зовут?

- Так точно! Известная личность у вас? – улыбнулся Семён. – Хороший парень, только весёлый очень.

- Куда вы идёте? – с тревогой спросила Лида.

- Здесь рядом.

- Мне и дать вам нечего. Ни бинтов нет, ни ваты, за два дня всё, что было, извела… – виновато сказала Лида, прямо глядя своими серыми глазами на разведчика. – Осталась только марганцовка, йод и спирт…

- А нам и не надо, мы помирать не собираемся, – весело ответил разведчик. – Жди, будем после первой атаки!

Семён встал, посмотрел на грустную Лиду, подмигнул ей и торопливо пошёл к началу подъёма из ложбинки. Перебравшись в начатую траншею, он не увидел там Марченко. На земле осталась лежать только его сапёрная лопатка и вещмешок.

Разведчик побежал в траншею первой линии обороны. Время было самое подходящее для незаметного захода в здание.

Жора уже не спал, когда пришел Семён. Сидя на земле, он перематывал портянки.

- Ну где вы ходите? Таки можно всё пропустить! – Жора показал пальцем на небо, намекая на наступающий рассвет.

- На, глоток воды перед началом, – Семён протянул фляжку. – Сказали, выдержка, как у коньяка.

Парень живо протянул руку к фляжке. Открыл и, сделав глоток, сморщился. Потом понюхал и ещё больше сморщился.

- Что вы наговариваете на этот напиток! – Жора встал и затряс головой. – Это не коньяк, это настоящие лечебные минеральные воды. И пахнут так же…

- Скажи спасибо и за это!

- Ничего вкуснее я не пил! – парень посмотрел на разведчика своим самым честным взглядом, подкрепив его белозубой улыбкой.

Разведчик махнул рукой, подзывая его подойти к брустверу траншеи. Когда они вдвоём осторожно выглянули из-за битого кирпича, разведчик заговорил:

- Ну, хватит шуток – дело серьёзное. Ждем ближайшую ракету, как только гаснет – вылезаем … ползём … и в правый угол ворот, дальше ползком по стенке до лестницы. Там встаешь спиной к стенке, руки в замок… вот так… да вперед не нагибайся, а наоборот, выгнись… рот закрой, а не то ненароком ботинком задену – язык откусишь. Дальше стоя ждешь… я опущу за ремень автомат… аккуратно берёшься посередине за автомат и… ногами не дрыгать, висишь как груша… поднимаю до первой ступеньки, там перехватываешься за ступеньку и просто висишь, чтоб никакого движения… потом я тебя за ремень подниму на ступеньки, сидишь там неподвижно, пока я не позову. Пистолет в карман! Нужду справил? Готов?

- Так точно, товарищ командир! – Жора уже не шутил, предчувствуя опасность.

Ему не было страшно, но волнение от предстоящего дела всё-таки будоражило кровь. Он впервые выходил в разведку, впервые будет ближе к врагу, и теперь пули будут направлены именного в него, именно он станет мишенью. Он не мог представить, что его могут убить. Ну разве что ранят – не больше, и он вернётся с перевязанной головой или рукой, как герой. Враг казался ему не страшным, глупым, каким он видел в кино. Но веселья не было, как не было и страха. Кровь в висках била и пульсировала от ожидания события, ожидания успеха, он не мог даже подумать, что возможен провал или гибель. Это просто пустяк для него – проползти сто пятьдесят метров и встать у стены. Он вспомнил, как в детстве висел вниз головой на ветке дерева, чтобы украсть у сторожа фруктового сада кусок сыра и хлеб. Тогда он находился в полуметре от сторожа и даже чувствовал терпкий запах пота и табака, но оставался абсолютно не виден и не слышен. Тогда было даже страшнее, ведь сторожу стоило только повернуться, чтобы увидеть висящего вниз головой мальчишку.

Взлетела ракета, освещая торец лесопилки, и уже клонилась, чтобы упасть и потухнуть, как тут же взлетела ещё одна, потом ещё, ещё и ещё.

- Они что там… ждут нас?! – чертыхнулся разведчик. – Зачастили…

Ракета упала, и на мгновение они погрузились, казалось, в угольную темноту ночи. Ноги разведчика мгновенно распрямились, беззвучно вытолкнув его из траншеи на открытое пространство перед зияющим проёмом ворот. Пока не прошла временная слепота от химического света, он успел сделать несколько движений ползком и замер, пережидая взлетевшую ракету. Сзади никого не было. Жора не успел выскочить из траншеи и остался там. Дождавшись, когда погасла следующая ракета, он продвинулся еще на несколько метров. Так он прополз больше половины пути до здания, когда почувствовал наконец сзади движение. Жора полз практически бесшумно. Нырнув в тень внутренности задания, Семён стал наблюдать за молодым солдатом и мысленно похвалил за аккуратные, без лишней суеты движения, позволяющие ползти без шума и не поднимая кирпичной пыли.

Наконец и Жора добрался в тень от осветительных ракет. Семён коротко махнул ладонью, и они поползли к лестнице. Им удалось остаться незамеченными. Семён, лежа на спине, долго рассматривал путь наверх, потом кивнул Жоре, мол, готовься. Перевернулся на живот, еще раз кивнул. Жора, прижимаясь к стене, встал, собрал руки в замок, приготовился, кивнул. В ту же секунду разведчик быстро приподнялся и опёрся ногой в подставленные ладони, легко, пружинисто шагнул дальше наверх. Жора только почувствовал, как он следующим шагом больно оттолкнулся ботинком от его головы и исчез в темноте лестницы.

Парень продолжал стоять, прижавшись к стене. Через некоторое время он услышал поскрипывание песка под обувью разведчика и поднял голову вверх. Из темноты вниз опускался автомат. Жора поднял руки, но до автомата не достал. Он тянулся изо всех сил, встав на носки сапог. Он почувствовал автомат кончиками пальцев, но ещё не мог надёжно ухватить его. Нужно немного ниже, ещё хотя бы на пять сантиметров. Борьба с высотой продолжалась уже минуту, больше нельзя было рисковать. Жоре всё-таки удалось повиснуть на согнутых первых фалангах пальцев и, уже поднимаясь наверх, как на лебёдке, он поклялся себе, что если сейчас на его ногах повиснут немцы, он не разогнёт пальцы. Потом он увидел металлическую гнутую ступеньку и перехватился за неё ближе к стене. Тут же его подхватили за ремень и поставили на колени уже на ступеньку. Оба тяжело дышали.

- Со стороны посмотришь – дылда, а тут двух сантиметров не хватает, – прошептал разведчик.

- Таки мама говорила, що я продолжаю расти… – ответил, сглатывая пересохшее горло, парень. – Давайте через год еще раз попробуем… я вас уверя…

- Сиди здесь! – оборвал его шёпотом разведчик. – И не двигайся!

Жора кивнул, а разведчик бесшумно поднялся выше. Он стал рассматривать открывшийся сверху, в наступающем рассвете, вид лесопилки. Отсюда ему не было видно своей линии обороны, только провалы в полу, раскиданный ломаный кирпич, какие-то тряпки, даже несколько русских и немецких касок. Именно на этом полу, именно здесь лилась кровь и десятками умирали солдаты. Об этом говорили большие бурые пятна на бетонном полу, покрытые коркой осевшей пыли.

«П-с», – услышал сверху Жора и стал медленно, на четвереньках подниматься по ступенькам. Поднявшись на этаж, он хотел выпрямиться, но разведчик прижал его к полу.

- Ложись, где сидишь – ждём солнца, – прошептал Семён. – Можно спать минут сорок-пятьдесят.

- Сема, а когда тебе труднее всего было заснуть? – начал шептать Жора, вытянув ноги.

- У меня совесть чистая – всегда хорошо, – не задумываясь, ответил разведчик.

- На морозе? – спросил парень.

- Нет.

- Под дождём?

- Нет. Спи.

- На ветру? – предположил Жора и тут же поправился: – Не, не то…

- И в воде, и стоя, и на ветру… и под дождем приходилось… – тихо перечислил разведчик, но все же задумался. – Голодным не так чтобы сразу…

- Вот! Это же ясно, как божий день! – загорячился шёпотом молодой солдат. – Сёма, теперь понятно, почему я плохо засыпаю!

Семён полез в карман и достал оттуда чёрный сухарь, потряс, подул на него и протянул Жоре.

- На. Покушай, братик, – голос разведчика был абсолютно серьёзным.

Жора взял замусоленный сухарь и с аппетитом принялся грызть его. Он смотрел через выбитые окна на светлеющее небо, на редкие облачка с подбелёнными боками с восточной стороны. Сейчас он был совершенно спокоен и уверен, что разведка пройдёт успешно – рядом был опытный разведчик, ловкий солдат, да и он сам парень не промах. Жора повернулся к разведчику, чтобы поделиться дальнейшими грандиозными планами, но тот уже спал.

Догрызя сухарь, Жора полез в карман, достал пистолет и продул его от пыли, хотел проверить, как взводится курок, но остановил себя, побоявшись неосторожного выстрела. Проверил, на месте ли выпрошенный карандаш, нащупав его в нагрудном кармане. Полежав на боку, неожиданно для себя, уснул.

Проснулся он от осторожного потряхивания за плечо. Открыв глаза, он увидел Семёна, прижавшего палец к губам и показавшего на ближайшие к ним окна. Солнце уже встало и красило в нежно-розовый цвет стены и проёмы окон. Стены были оштукатурены и когда-то побелены известью. Кое-где штукатурка отпала от стен и обнажала крепкую кирпичную кладку.

Из окон доносилась немецкая речь, команды, звуки окопной жизни: шуршала пила, стучал топор, где-то коротко пиликнула губная гармошка.

- Рядом они, завтракать готовятся. – Семён сидел на коленях. – Ты полежи здесь, я проверю, может, растяжки стоят.

Семён уполз, а Жора развернулся головой в сторону окна, чтобы лучше было слышно врага, пока неизвестного и не понятного для него врага. Он слышал обрывки непонятных слов и фраз. Хотелось доползти до окна и посмотреть на них, но он терпеливо лежал на месте, ожидая разведчика.

Рядом с ногой упал маленький смолистый сучок и, отскочив от пола, прокатился некоторое расстояние, а потом замер, увязнув в слое пыли. Жора посмотрел на разведчика – тот лежал около огромного шкафа и призывно махал ладонью. Когда Жора направился к нему, разведчик показал рукой , чтобы полз по оставленному в пыли следу.

Жора полз и рассматривал помещение. Это тоже была большая производственная территория, уставленная столярными верстаками, виднелись места, где когда-то стояли станки и ленточные пилы. Они немного возвышались над деревянным полом и были залиты бетоном. Проползая мимо, Жора видел поржавевшие металлические уголки, ограждающие бетонную стяжку. Пол был засыпан мелкой щепой и стружкой. В одном из промежутков между столами лежали половинки гробов, сломанные тонкие доски и короткие бруски. Жора пополз дальше и расцарапал ладонь о застрявший между досками пола гвоздь. Чертыхнувшись, он двинулся вперёд мимо маленькой конторки, сколоченной из вагонки, с разбитыми стёклами окон. Он вытянул шею, чтобы заглянуть в распахнутую дверь. Увидел на полу ворох бумаг и газет, два стола с вывернутыми ящиками, на стене на одном гвозде висела полка.

Он засмотрелся на конторку – хотелось заползти туда и всё рассмотреть, разведать там. В этот момент ему в висок ударил маленький кусочек дерева. Жора повернулся, Семён призывно махнул рукой, мол, давай быстрее.

- Сёма, вы видели эти деревянные макинтоши? – подползая, шёпотом спросил Жора. – Таки хорошая вещь, нужно сосватать их эти гадам.

Парень хотел продолжить, что немцев даже не нужно глубоко закапывать в таких красивых гробах, пускай ноги убитых немного выглядывают из земли.

- Смотри сюда! – разведчик показывал на запыленные спутанные верёвки перед дверцами шкафа.

- Семен, это сильно даже для меня! Вы хотите вначале повесить убитых гадов, а уже потом закапывать? – парень протянул руку к верёвкам.

Разведчик придавил её к полу и отрицательно поводил указательным пальцем перед лицом солдата.

- Не, браток. Это трогать нельзя, – шёпотом сказал он. – Я такое уже видел. Сам делал так, ставил.

Семён осторожно сдул лежащий сверху слой пыли. Потом достал нож и аккуратно приподнял верёвочную путанку. Под ней оказалась тонкая деревянная коробка. Протянув руку снизу, прижал скобу, удерживающую взрыватель. Уже потом отложил в сторону нож и взялся второй рукой за коробку.

- Наша. Очень чувствительная, – с любовью прошептал разведчик. – Может даже от падающего снега сработать. Чуть накопится снежок на крышке – и готово! Взрыв.

- Сема, таки вредно держать рядом с лицом такую штуку, – Жора с опаской смотрел на мину. – Может разболеться голова.

- Значит, не было здесь немцев, и никого не было. Значит, опасно здесь, – Семён посмотрел на парня. – Перемещаться только там, где были. Могли и под пол мину поставить, на скрытое действие.

- Это как?

- Мину под доски пола, взрыватель к гвоздю, гвоздь торчит между досок, – разведчик шёпотом обыденно рассказывал знакомый приём. – Кто-нибудь заденет гвоздь, тот потянет взрыватель и… всё! Это как здесь со шкафом. Чтобы открыть дверь шкафа, нужно наступить на верёвки или отодвинуть.

- Вот!… – Жора с широко раскрытыми глазами показал расцарапанную ладонь, а потом ткнул пальцем в сторону конторки. – Таки там…

Семён молча уполз смотреть. Быстро обнаружил место с торчащим гвоздём и так же быстро вернулся.

- На, на память. – Семён сунул в руку парню гвоздь. – Хорошо, что солнышко подымается, видно всё, так бы дольше ковырялся, осторожничал. Нет там мины, просто когда-то гвозди просыпали…

Разведчик пополз дальше к проёму двери на торце здания, выходящему на линию обороны красноармейцев. Уже оттуда он позвал и парня. Жора осторожно пополз к нему, осматривая каждый непонятный, подозрительный мусор на полу. Добравшись к разведчику, привалился к стене. Ему хотелось выглянуть в проём двери, посмотреть на линию обороны, траншеи и, конечно, на открытый лазарет, где были раненные и Лида. Он хотел увидеть её отсюда, чтобы потом рассказать об этом самой Лиде.

- Сёма, разрешите посмотреть, как там поживает старшина Вашкевич, – парень потянулся к проёму. – Не поверите. Даже немного соскучился…

- Нет! Сейчас твой номер – второй. Лежи отдыхай, – строго одёрнул сержант солдата. – Ждать. Воды хочешь?

- Хочу. Давай, – солдат кивнул головой и тут же добавил: – Товарищ командир, разрешите мне на тот край здания, буду наблюдать за противником.

Разведчик отстегнул фляжку и протянул парню. Стал смотреть, как он пьёт воду, как размазывает оставшуюся влагу с губ по лицу, как бы умываясь.

- Похож ты на моего братишку, – грустно сказал Семён. – Такой же был… беспокойный…

- Я, товарищ командир, с вашего разрешения, а не просто так, самовольно, – Жора хитро посмотрел на сержанта и вернул открытую фляжку. – Вот вы кадровый или мобилизованный?

- Кадровый, орловский, – сержант опустил глаза. – Уговорили после срочной остаться. У матери трое нас было и все пацаны. Ротный уговорил, нам такие сержанты в РККА нужны, и матери выплата будет на сыновей, до совершеннолетия. Вот и остался. А через год и война началась.

- В Орле служили?

- В Белоруссии... – задумчиво ответил сержант.

- Как же вы здесь оказались? Из Белоруссии в Белоруссию? – солдат расширил глаза в удивлении. – Там же немец с первых дней!

- Долго рассказывать, – сержант встряхнулся, словно сбрасывая с себя воспоминания, отпил воды и закрыл фляжку. – Слушай боевой приказ. Вести наблюдение за противником на другой стороне здания. Наблюдение вести скрытно. Любая демаскировка будет считаться предательством.

- Есть, скрытно, – ответил солдат и достал из кармана карандаш. – Вот, для фиксации.

- Возьми воду с собой, – в ответ сержант протянул фляжку.

Парень улыбнулся белозубой улыбкой и отрицательно выставил ладонь. Развернувшись на спине в сторону движения и перевернувшись обратно на живот, он пополз в противоположный угол здания.

Семён провожал его взглядом, пока тот не добрался до крайнего простенка между окнами. Уже оттуда Жора посмотрел на сержанта и коротко махнул рукой. Семён кивнул и отвернулся к своему проёму, достал из-за пазухи гимнастёрки бинокль, протёр линзы и устроился для длительного наблюдения.

Солнце неумолимо поднималось, нагревая камни и землю. Оно уже выжгло маленькие ночные облачка, освободив голубое небо. Семён посмотрел на небесный простор, надеясь отыскать хоть какую-то защиту от палящего светила. «Хоть бы гроза прошла… сколько дней – ни капли…» – подумал он.

Бинокль, направляемый Семёном, медленно двигался вдоль вражеской линии обороны. Были видны стволы орудий, миномётные площадки, пулемётные гнёзда – всё это Семён заносил в небольшой мятый листочек обозначениями, которые любой офицер поймёт даже без объяснений. В случае его гибели будет достаточно доставить капитану или на тот берег, что бы всё стало ясно. На сколько хватило взгляду его шестикратному биноклю всё было записано.

Семён стал рассматривать реку вниз по течению и почти сразу заметил светлое пятно под водой, около середины реки, но всё же ближе к этому берегу. Он долго изучал его и всё больше убеждался, что это человек. Что-то удерживало утопленника на одном месте. Глубина там должна быть достаточно большой, а держать утопленника у поверхности воды могла только верёвка с грузом на конце. Грузом мог быть только боекомплект или пулемёт. Все патроны находились в деревянных ящиках, которые связывались за верёвочные ручки простым продеванием верёвки сквозь них, а значит, коротким отрезком можно было связать много ящиков и в случае затопления длины соединяющей путы не хватит, чтобы достать до поверхности воды. Длинными верёвками крепили к поплавкам только пулемёт. Это был второй пулемёт ДШК и, скорее всего, тем светлым пятном под поверхностью воды был комбат или кто-то из солдат, плывших с ним.

Разведчик с горечью вспомнил разгром второй переправы, ужасный миномётный обстрел с беспощадным ливнем пуль, обрушившимся на них. Семён помнил, как абсолютная тишина, когда он уходил под воду, сменялась грохотом взрывов и треском пулемётов, когда он вновь показывался над поверхностью воды. Обида провала гнала вперёд, к берегу, скорее выйти под обрыв, скрыться от пуль и мин, не дать убить себя, и он, загребая речную воду изо всех сил, кричал себе: «Быстрей!.. Быстрей!»

Но надо дальше жить, надо дальше воевать, надо побеждать. Семён задумался о солдатской судьбе на войне. Разве думал комбат, уходя на переправу, что станет маяком и этим, только этим сможет помочь в битве с врагом здесь, на маленьком кусочке русской земли. Если бы ему рассказали, что он погибнет на этой переправе, что он станет точкой, указателем и только этим сможет внести маленький вклад в победу, наверное, он и на это согласился бы, даже на эту цену, даже на эту роль. Ведь победа была одна для всех, а значит, и для него тоже. Семён подумал о себе, если бы ему пришлось стать маяком, и решил: «Пусть будет так! Я бы дал силу другим, спас другие жизни! Пускай и такой ценой».

***

В крайнем окне, в углу, там, где был когда-то подоконник, верхнюю кладку кирпича выбило снарядом, из-за чего образовалась удобная горизонтальная щель, как нельзя лучше подходящая для наблюдения. Взрыв заклинил в неестественном положении оконную раму. На ней ещё держались, прижатые штапиком, закопчённые непрозрачные осколки стекла. Жора пристроился к щели, стараясь выглядывать только одним глазом из самого угла щели.

От здания лесопилки до первой линии немецкой обороны насчитывалось больше ста метров и стояло небольшое одноэтажное полуразрушенное задание. Ничего интересного пока не происходило, немцы изредка пробегали или проходили по траншее. Солдаты в пулемётных гнёздах курили, присев на корточки или на металлические ящики с патронными лентами. Видны были только их каски и лёгкий голубоватый дымок от сигарет. «О чем они говорят? Своих фрау вспоминают?» – подумал Жора.

Он сел, привалившись к стене, достал пистолет и стал рассматривать его. Все линии оружия дышали мощью и силой, вызывая у парня уважение.

- Вот така машинка! – прошептал он, укорачивая слово «такая».

Жора подумал, что хорошо бы сейчас попробовать взвести курок, почувствовать его пружину, ведь в случае срочной необходимости это надо знать. Он стал ругать себя за то, что не попробовал это сделать там в траншее, ночью, перед выходом. Потрогал ребристый курок, но не стал взводить. Острая досада за такую беспечность жгла совесть.

- Вот вояка… да тебя взяли в разведку, как стремянку, чтобы только залезть на этаж! – продолжал распекать себя Жора. – Толку – ноль!

Поклявшись себе, что когда вернётся сто раз разберёт и соберёт пистолет и хотя бы пару раз выстрелит на точность, успокоился.

Оставшись один, он вспомнил, как уходил из родного города, как его провожала мама. Мама, мама, где ты теперь? Наверное, работаешь на восстановлении Севастополя, копаешь землю или расчищаешь улицы. Прогнали фашистов из Севастополя, прогоним и со всей нашей земли… Воспоминания вернули его в день отъезда из города.

Он видел её. Она стояла во втором ряду, в платке, сразу за мелким пацаном в коротких штанах на одной лямке. Мальчишка то подпрыгивал на одной ноге, то начинал маршировать, смешно размахивая тонкими ручками. Босыми поцарапанными ножками он поднимал дорожную пыль и толкал локотками соседних мальчишек. Они тоже кричали, прыгали и размахивали руками. Толпа провожающих выкрикивала имена стоящих в строю, давала советы, когда доесть пироги, как следить за ногами и портянками, просила не забывать писать письма. Одновременно играло несколько гармошек и пелись разные песни. Кто-то пел строевые бодрые марши про скорую победу и быстрое возвращение домой, кто-то, наоборот, заводил протяжные грустные песни про верное ожидание и уверенность в том, что ничего не случиться. Все эти крики, музыка, песни сливались в один тревожный особый прощальный шум, когда разделяются семьи и рушится привычный мир.

Она положила одну руку мальчишке на плечо и непрерывно плакала. Ей нужна была эта опора, чтобы не упасть. Она плакала, опустив голову, не чувствуя текущих слёз. Она не смотрела на него и вообще на них, на их строй. Две шеренги молодых ребят из морского училища отправляли в учебную часть. Меньше ста человек стояли в строю и ждали приказа на погрузку в машины. Жора молился, чтобы им сразу приказали грузиться в машины, чтобы не подходить к ней, а просто помахать рукой с борта и крикнуть, что всё будет хорошо. Он не мог себе представить, что нужно говорить в такие минуты, как успокоить её, ведь он видел, что она плачет.

Наконец усталой походкой вышел офицер учебной войсковой части. Наступила гробовая тишина, все замерли и смотрели на него. Расправив под ремнём запылённую форму, определив привычное место потёртой кобуре пистолета, он достал из нагрудного кармана листок со списком фамилий.

- Товарищи курсанты! – офицер обвёл красными от бессонницы глазами шеренги молодых ребят. – Сейчас вы отбываете по месту службы. Пять минут на прощание, потом построение и перекличка. Разойдись!

Тишина разорвалась женским воем и криками мужчин. Толпа кинулась к шеренге. Последние минуты, когда можно ещё раз обнять близкого человека, что-то сказать, запомнить его таким.

Она осталась стоять на месте, а он медленно побрёл к ней. Подойдя, остановился в шаге от неё. Он был выше на две головы. Она была одета в старое серое платье, потерявшую цвет когда-то розовую кофту и белый платок. Он смотрел на нижнюю белую пуговицу кофты. Все пуговицы были перламутрово-розовыми и только одна, нижняя, выделялась белым цветом. Это он когда-то давно, по верному совету дворовых ребят, тайно отрезал блестящую перламутровую пуговицу, чтобы вплавить в неё рыболовный крючок. Он помнил, как она расстроилась, когда заметила, что не хватает пуговицы, и говорила: «Я потеряла пуговицу! Что же я пришью, ведь у меня нет такой же». А он уверял, что ничего страшного, подумаешь, другая пуговица, зато скоро он с ребятами наловит сто тысяч рыбин и не надо будет расстраиваться. Он почему-то захотел сейчас признаться ей в этом, но оставил эту мысль. Всё это казалось мелким и глупым перед тем, что он уезжает, а она остаётся здесь, в эвакуации, совсем одна.

Она подняла голову, поправила платок, опустила руку, соединив её со второй под грудью. Она уже не плакала. Слёзы высохли, и она смотрела на него в немой скорби, понимая, что больше никогда не увидит. Он смотрел на её тонкий нос и тонкие губы, на скорбные вертикальные морщинки на переносице и в уголках рта.

- Ну что ты, мам… – Жора не знал, что сказать. – Ну что ты, мам… Всё будет хорошо!

Она молча протянула руку к нему, чтобы дотронуться, но не донесла и опять вернула на место.

- Нас сейчас уже позовут… – Жора даже отступил одной ногой назад и зачем-то выпалил. – Прогоним врага и вернёмся!

Жора не мог представить себе, что с ним может что-то случиться. Жора считал себя заговоренным, ведь он в свои неполные девятнадцать лет уже тонул, падал со скал, имел ранения от самопалов, не считая сотен драк с пацанами других районов и других полукриминальных приключений, присущих для южного приморского города.

Она поняла, что он никогда больше не вернётся, никогда больше весело не крикнет: «Мам, я схожу за водой», никогда больше не будет пугать её, неожиданно выскочив из-за угла, а она больше не будет деланно пугаться и ахать. Больше никогда она не пройдёт с ним под руку по улице, на глазах соседей – смотрите, какой у меня умный и красивый сын, смотрите на мою гордость, на моего сына. Он останется только в её памяти, в памяти знакомых и друзей. Он уйдёт навсегда.

Минуты тянулись бесконечно, он торопил их, чтобы остаться мужественным солдатом, встать в строй и уйти защищать её, свой город и вообще всех, кого знал и не знал. Он только не знал, как сейчас себя вести, среди этих прощальных криков и шума голосов, как проститься, как поддержать её словом.

- Становись! – раздалась команда; крики и плач женщин ещё больше усилились.

- Мам… – Жора наклонился и обнял её. – Я вернусь!

Он побежал в строй. Толпа провожающих раздвинулась, освобождая место перед машинами для построения. Началась перекличка. Офицер выкрикивал фамилии, сквозь плач женщин. Закончив список, крикнул: «По машинам!» – и курсанты полезли на борта машин ГАЗ-М.

- Я вернусь! – Жора кричал и махал рукой из кузова. Рядом с ним кричали и махали другие ребята. Машины тронулась, и все провожающие побежали за ними.

Она прощально подняла руку и медленно пошла за машиной, всё больше отставая и шепча: «…мой Георгий… мой Георгий…»

***

Солнце поднималось из-за спин немцев и било прямо в окна на стороне, где сидел на полу солдат, просушивая и так абсолютно сухую пыль. В воздухе летали мелкие невесомые частички пыли, поднятые теплом. Хотелось пить, солдат посмотрел на другую сторону здания, где находился его сержант. «Ничего, потерпим», – подумал он.

Подобрав осколок оконного стекла, он выдавил на нетронутом участке пыли звезду, а потом букву Л.

Солдат сидел на полу и слушал окопную жизнь врага, иногда выглядывая в щель. Так прошло больше двух часов. В какой-то момент он понял, что звуки изменились, послышались резкие выкрики команд, топот сапог. Он выглянул и увидел, что из первой траншеи небольшими группами немцы пробегают через открытое пространство и накапливаются за стенкой одноэтажного здания. Там стояло и сидело уже около тридцати немецких солдат. Он видел их напряжённые лица, видел офицера, энергично и зло махавшего рукой на бегущих к этому месту солдат, требуя от них быстроты.

Жора подтянул к себе согнутую ногу, готовясь ползти.

- Платком махнула у ворот моя любимая… – тихонько пропел он, глядя на размахивающего руками немецкого офицера, и добавил: – Готовятся, гады!

Солдат лёг на пол и быстро пополз к своему напарнику. Он преодолел больше половины пути, когда увидел, что тот двигается навстречу. Они сошлись около верстака, где лежали гробы.

- Сёма, началось! – прошептал Жора, облизывая пересохшие губы. – Таки немец кучкуется!

- Ребята хорошие у нас, отобьются! Одну задачу выполнили, есть еще одна… – ответил разведчик с улыбкой, глаза его горели боевым азартом и решимостью, которая встречается только у опытных бойцов. – Братишка, есть у меня одна идея!

- Сёма, я за любой кипиш! – парень тоже улыбнулся. – Лишь бы у Гитлера голова болела!

- Сейчас берём гроб, внутрь верёвки, вон то ведро со столярным клеем, вяжем и, когда начнётся атака, выкидываем в сторону наших позиций, – твердо и убедительно изложил план сержант.

- Сёма, Гитлер в ту сторону… гроб туда надо… – Жора с удивлением посмотрел на разведчика, опираясь на локти и показывая ладонью в сторону немецких позиций.

- Потом объясню, – заторопился Семён. – Нужно ещё гвозди собрать, хоть немного!

- Гвозди?! – Жора уже с подозрением взглянул на разведчика, пытаясь понять товарища.

- А ещё надо выкинуть в окно этот шкаф! – решившись на что-то, добавил Семён.

- Шкаф?! Шкаф точно – нет, – удивлённо прошипел Жора и с тем же подозрением продолжил. – Мы его не подымем. Это же не шкаф, это дом! В нём жить можно. Такие шкафы делали ещё при царском режиме.

- Надо, – разведчик опустил глаза, но это не сказалось на твёрдости решения. – Больше ничего подходящего здесь не вижу. Старшина попросил.

- Зачем старшине шкаф? Будет там сапоги хранить? - воскликнул парень.

- Времени нет, скоро атака! – отрезал разведчик. – Ищем гвозди, готовим гроб!

Они стали ползать по полу вокруг гробов, ощупывая каждую щель. Удалось набрать меньше двух десятков гвоздей. Сложили в гроб верёвки, закопчённое мятое ведро с застывшим клеем, обвязали верёвками в нескольких местах и подтащили к дверному проёму, выходящему на русские позиции. Атаки немцев всё не было.

- Жора, шкаф будем тащить, когда поднимется пыль… – начал Семён и осёкся.

Внизу, на первом этаже послышалось: «Vorwärts! Angriff! Starten Sie Schießen! (Вперед! Атака! Начните стрелять!)»

Не сговариваясь, они поползли к проёму лестницы, чтобы видеть атаку немцев. Враг наступал не торопясь, непрерывно стреляя из автоматов, не давая возможности русским вести ответный огонь. Плотность автоматного огня по линии обороны была очень большой. Пули ложились сплошным потоком на бруствер траншеи, кроша кирпич.

Разведчики уже видели спины атакующих немцев, так как они прошли дальше середины здания, когда в ответ ударили ручные пулемёты русских. Это подломило атаку, спутав ряды наступающих. Убитые немцы падали под ноги задних рядов, тормозя и мешая.

«Sturmgranaten!.. Feuer!(Гранаты!.. Огонь!)» Подчиняясь приказу, немцы дружно кинули гранаты. Прогремели взрывы на позициях обороняющихся. Красноармейцы ответили пулемётным и винтовочным огнём.

Послышалось грозное «Ура-а-а!» Русские поднялись на встречную атаку.

Жора увидел бежавшего в первых рядах старшину Вашкевича. Сверху старшина казался ещё меньше ростом и тщедушней. Он бежал, выставив вперед винтовку со штыком, с перекошенным в крике ртом. Первые ряды сшиблись, и Жора заметил, как старшину, после выпада штыком вперёд, сразу сбили с ног, и он покатился по бетонному полу, утонув в пыли. «Убили!» – подумал Жора. Он не заметил, поражённый зрелищем атаки, что Семен уползал и вернулся, держа в руках мину уже без верхней деревянной крышки. Спины атакующих немцев начали тонуть в пыли, крики и стрельба слились в общий рёв.

- Ловите, черти! – крикнул Семён и кинул мину в гущу немцев. Раздался взрыв, поднявший более густую пелену пыли, какой-то немецкий солдат завизжал, катаясь по полу и поджимая к груди ноги без ступней.

- Жора, огонь! – скомандовал разведчик. – Огонь вести прицельно! Им сейчас не до нас, сейчас немец смотрит только вперёд.

Жора немного растерялся, не ожидав такого приказа. Вытащив пистолет, он осторожно взвёл курок и, уперев рукоятку в край проёма лестницы, стал стрелять в еле виднеющиеся спины немцев, лёжа на животе и стараясь плавно нажимать на спусковой крючок. Он не успел расстрелять всю обойму, когда пыль заполнила проём лестницы и начала подниматься вверх. Уже не целясь, он выстрелил вниз последние два патрона и сел на колени. Вой и крики рукопашной достигли предела.

- Пора! – спокойно сказал разведчик. Он встал в полный рост, не скрываясь, уверенный, что невидим в поднявшейся пыли, поднял автомат и пошёл по еле заметной в наступившей мгле дорожке, которую они проторили, ползая.

- Гроб и шкаф будем сбрасывать в ту сторону, куда пыль тянет. – Семён взялся за один край гроба. – Давай! Потащили!

Пыль плыла не в направлении дверного проёма, где лежал гроб, а в сторону реки, на правую сторону здания. Они подтащили гроб к ближайшему к линии обороны оконному проёму и положили поперёк подоконника.

- Держи меня! Надо аккуратно, чтобы не разбить! – крикнул Семён. Он просунул руку в неплотно прижатые половинки гроба и опрокинул его в проем, а потом, хрипя от натуги, раскачал и бросил вдоль стены. Жора висел на Семёне, удерживая его. – Теперь шкаф!

Они подбежали к шкафу, навалились, но с первой попытки не смогли его сдвинуть с места. Семён перебежал на сторону Жоры и только так, вдвоём, они смогли протащить один край.

- Быстрей! – Семён хлопнул Жору по плечу. – Будем двигать зигзагом, сторонами!

- Сёма, это же Дом Советов, а не шкаф! – задыхаясь и обливаясь потом, хрипел Жора.

- Быстрей! – натужно сипел Семён.

Наконец им удалось пододвинуть шкаф к проёму окна и опрокинуть вниз. Оба повалились на пол без сил. Этажом ниже продолжался бой, шла рукопашная схватка.

- Вот… пускай у тебя будет, – Семён протянул скрученный в трубочку кусочек бумаги.

Жора взял бумагу и засунул в нагрудный карман, застегнул пуговицу.

- Пей и прыгай… – разведчик протянул Жоре фляжку. – Задача – дотащить гроб целым до наших позиций.

- А ты куда? – Жора, перестав пить воду, с удивление посмотрел на разведчика.

- Повоюю маленько… подсоблю ребятам… – разведчик взял фляжку, жадно глотнул, потом плеснул себе на лицо. – Скажешь капитану, что я знаю, где ДШК. Этот гроб важнее наших жизней! Доставь целым! Приказ!

Семён сунул в руки парня фляжку, подобрал автомат и пустился бегом к лестничному проёму. Уже невидимый из-за стены пыли, он крикнул: «Действуй! Приказ!»

Парень поднялся на ноги. Его качало от усталости и напряжения. Он перелез через подоконник и уселся на него, свесив ноги. Он не помнил, какая поверхность земли под этим окном, есть ли там обломки крыши или кирпичной кладки, или какие-то камни. Ничего не было видно, а высота достигала более семи метров. Он наклонился к краю проёма, зацепился за него и соскользнул, повиснув на руках. Повисев немного, он разжал хватку и полетел вниз. Ступни приняли удар об обломки; он опрокинулся на спину, головой от здания. Всю силу падения приняла голова, ударившаяся об куски сорванной части крыши. Жора ненадолго потерял сознание.

Очнувшись, он поднялся на четвереньки и медленно пополз вдоль стены. Вначале он наткнулся на шкаф, кое-как перелез через него. Его мутило, кружилась голова, не было сил даже поднять голову и посмотреть вперёд. Рядом, за стеной здания, кипел бой, и его могли увидеть в любой момент. Из окон летели пули, осколки ручных гранат, части разорванных взрывами людей. Рядом умирали солдаты, умирали его друзья, а его задача была незаметно проползти мимо и дотащить гроб до своих позиций. Зачем он был нужен, солдат не знал, но был готов отдать жизнь, только чтобы выполнить приказ разведчика.

Ему казалось, что он очень давно ползёт вдоль бесконечной стенки, ничего не видя, оглушённый криками и ослепленный пылью. На гроб он наткнулся головой, неожиданно для себя. Тот лежал на боку, застряв между стенкой и торчащим из земли бетонным обломком. У Жоры не было сил, чтобы вытащить его оттуда. Он упёрся плечом в гроб и стал толкать. Так удалось продвинуться где-то на метр, дальше ничего не получалось. Он прополз вперёд и лёг рядом с гробом. Не хватало сил ухватиться за намотанные веревки. Боец уцепился за верёвку зубами и, затянув половину гроба на себя, пополз на спине, отталкиваясь от земли локтями и пятками. Так он подполз к первой линии обороны, и его затащили в траншею.

- Быстрее… там шкаф… затащить нужно, – Жора попытался встать на четвереньки.

- Какой такой шкаф? – солдат придавил парня, пытавшегося выбраться из траншеи, к земле. – Тебя что, контузило?

- Где гроб?! – всполошился Жора, обводя блуждающим взглядом стреляющих бойцов.

- Вот он! Да что с тобой?! – один из солдат тряхнул парня за ворот гимнастерки. – Соберись! Бой идёт!

Жора, не ответив, подполз к гробу, лёг на него и накрыл своим телом, обхватив руками.

Через два часа его растолкали старшина и разведчик. Жора сел на гроб и, качаясь, посмотрел на них.

- Сёма!.. Я так рад… – парень попытался улыбнуться. – Товарищ старшина… вы живой…

- Дарагі мой сыночак, гэта я радый, што ты жывы! – старшина прижался колючей щекой к шее парня. – П… прабач мяне…(дорогой мой сыночек, это я рад, что ты живой! П... прости меня...)

- Товарищ старшина… за что вас прощать? – Жора слабо улыбнулся.

- Што ў цяжкі час дзяцей пасылаю паміраць…(Что в тяжкий час детей посылаю умирать...) – старшина пристально смотрел на парня.

- Нет… Я – солдат, – отрицательно покачал головой Жора.

Старшина не ответил, только опустил голову и сложил натруженные руки на коленях. Он был без пилотки, штанина на одной коленке порвалась; лёгкий ветерок, тянувшийся к реке, шевелил на темени редкие запылённые седые волосы, пыль и грязь на лице только подчёркивали получившуюся скорбную маску, изменяя черты его лица.

Напротив него в траншее на земле сидел Семён. Он устало привалился к неровной осыпающейся стене и молча улыбался, глядя на Георгия. Грязное, почерневшее от солнца и усталости лицо было спокойным, только вздувшиеся вены на висках говорили о физическом и моральном перенапряжении. Семён несколько минут сидел молча, даже вытянул поперёк траншеи одну ногу, но потом, решив что-то, закинул автомат за спину и тяжело поднялся, опёршись вначале на руки, затем подтянув одну, а потом уже вторую, вытянутую, ногу. Она плохо слушалась его в движении, не сразу согнулась для подъёма тела. Уже поднявшись, Семён старался держать вес на правой ноге, и это было сразу заметно.

- Старшина, надо капитану доложиться, – разведчик протянул руку старшине, предлагая помощь, чтобы встать.

- Да, конечно… – старшина медленно разогнулся и встал, опираясь на руку разведчика.

- Пошли, братишка, – улыбнулся Семён, помогая подняться и Жоре.

Парня шатало, и он навалился на разведчика, потеряв равновесие. Сержант подхватил его.

- О… где же ты так по затылку отхватил? – сержант посмотрел на засохшую широкую дорожку крови, сбегавшую с головы на шею парня.

- Как прыгнул из окна, дальше ничего не помню… – Жора старался выпрямиться и потрогать рукой затылок. – Зато записку твою сохранил и гроб доставил.

- Записка для страховки была, если я не вернусь. Война есть война, – сказал разведчик, хромая и поддерживая Жору. – Я в голове всё до мелочи помню.

Они шли по траншее, пропуская встречных солдат, обходя сидящих на земле, проходя мимо тех, кто укреплял свои позиции для следующего боя.

В одном из ответвлений ходов обороны, почти в центре, скрытом накатом из обломков досок и брусьев, засыпанных битым кирпичом и землёй, был оборудован основной склад для боекомплекта и командный пункт. Но там оставшиеся два офицера бывали редко. Капитан и лейтенант обычно находились в первых линиях траншей обороны. Это место было оборудовано ещё майором Рудаковым и считалось его, пока он оставался жив.

Старшина, привалившись к стене траншеи, обратился к постовому:

- Доложи капитану – разведка вернулась.

Тот, кивнув, побежал искать капитана.

Семён по-хозяйски зашёл внутрь, уселся на ящик и, морщась от боли, вытянул левую ногу. Он не помнил, когда и как получил удар по ноге в последнем бою. Всё слилось в один долгий страшный миг, когда ужас шевелит волосы на голове и ненависть сжигает тело изнутри, а помять сохраняет только какие-то короткие картинки, стирая всё остальное и оставляя в душе лишь пепел.

- Александр Григорьевич, заходи, – уважительно позвал старшину разведчик. – Тут место есть.

Вашкевич заглянул и, увидев ещё одно удобное место для сидения, вошёл. Устроился на патронном ящике и тут же из-под воротника гимнастёрки достал приколотую нитку с иголкой. Поскоблил ногтем засохшую кровь на ткани, отряхнул и, завязав узелок на конце нитки, стал зашивать разорванную на колене штанину. Разведчик молча наблюдал за занятием старшины отдыхая. Старшина посмотрел на него и устало, без улыбки, подмигнул – мол, привык всё в порядке держать. Продев последний стежок, умело сделал узелок на конце нитки и затянул. Держа иголку в руке, похлопал по карманам, ища складной ножик.

- Нашли мы для Лиды укромный уголок. – Разведчик ловко, под корень, отрезал нитку своим, неожиданно появившимся в его руке, ножом. – Только лежит он под стеной – нужно затащить. Шкаф.

- Спасибо, герои, вспомогли девушке, – старшина кивнул головой. – Затащим ночью.

Снаружи послышался голос капитана Корнеева, он разговаривал с Жорой. Потом вошёл в командный пункт, держа в руках свой пистолет.

- Сидите. Смотрю, пригодился! – заметил капитан, вытаскивая пустую обойму из пистолета и меняя её на полную. – Докладывай, сержант.

- Сделаны заметки по огневым точкам, батареям немцев на всю видимость с пункта наблюдения, - негромко доложил разведчик. – Основные силы сосредоточены против нас. Копают площадки ниже по течению под миномётную батарею. Всё на нас.

- Это хорошо. Значит, мучим мы их нестерпимо, – капитан посмотрел на старшину. – Значит, попрут они скоро на нас всей силушкой. Еще день-два – и крупный калибр миномётов будет на нас. Старшина, немедленно начать копать щели укрытия в полный профиль, времени мало. Возле каждой огневой точки.

Офицер достал из голенища сапога сложенную карту и разложил на верхнем ящике стопки. Увидев, как разведчик пытается встать, махнул рукой, мол, сиди, я подойду сам.

- Сейчас перенеси всё на эту карту и подготовь на отдельном листке. – Капитан положил карту на колени разведчику.

- Отдельно уже готово, – сообщил сержант и крикнул в проем двери: – Жора, давай свой свёртыш!

В проёме показалась голова Жоры, сидевшего прямо на земле. Он приподнялся на одном колене и протянул капитану скатанный листок бумаги, а потом повалился обратно.

- Отлично. Старшина, найти лучшего пловца и отправить его этой ночью на тот берег. – Капитан развернул листок, рассматривая условные обозначения. – Понятно… понятно…

- Товарищ капитан, там за пристройками, сбоку от здания лесопилки, немец перед атакой собирается, – подал голос Жора. – Очень удобно ему там.

- Эт верно. Если убрать их, будем видеть и бить прямой наводкой по живой силе, – согласился старшина. – Немцу тогда по открытому полю бегать придётся до стен.

- Согласен. Дорисуем, и на словах передать надо, – поддержал капитан. – А это что за крестик на середине реки?

- По моему мнению, товарищ капитан, возможно, это погибший комбат. – Семён перестал делать пометки на карте и поднял глаза на капитана. – Точно вы подметили, что только ДШК был закреплён на длинных верёвках и что только его будет видно по запутавшимся остаткам поплавков-бочек, что будут они как маяки. Только этим маяком стал кто-то из наших.

Все посмотрели на разведчика, понимая ужасную гибель майора, утопленного тяжёлым оружием.

- Любой из нас мог там оказаться, – сказал Корнеев. – Вечная память защитнику! Теперь надо решить, как достать пулемёт со дна реки.

- Я смогу, – опять негромко проговорил разведчик.

- Как? – капитан удивлённо посмотрел на сержанта. – Как это возможно?

- На втором этаже лесопилки столярный цех. Делали всякие мелкие изделия, но также и гробы, – негромко сообщил Семён.

- Понял. Гроб как поплавок, – догадался офицер. – Вы гроб притащили?

- Так точно. Вот он, – разведчик кивнул в сторону Жоры. – Под носом у немцев.

- Это дело геройское, достойно медали, – серьёзно произнёс капитан. – Запишу ваши фамилии к награде. Сегодня ночью сможете?

- Нет, его готовить нужно, – отрицательно мотнул головой Семён. – Сбить, проконопатить, верёвку нужной длины собрать.

- Про это не думай, сделаем, – заверил старшина. – К следующей ночи подготовим.

- На сколько метров вниз по течению лежит пулемёт? – задумался капитан, глядя на карту. – Метров двести?

- Так точно, – коротко согласился разведчик.

- Для этого дела нужно три-четыре человека… – рассуждал офицер. – Найти, закрепить на поплавке, проплыть против течения, поднять по склону. И всё это на глазах у врага…

- Троих-четверых сразу заметят. Вдвоем. Для того и верёвка нужна, – коротко озвучил свои мысли разведчик. – Я всё продумал.

- Слушаю. – Корнеев снял фуражку и положил её на ящик.

- Внешне грузим поплавок, топим в реке. Проводим разведку места затопления ДШК. Кладем поплавок рядом, крепим пулемёт, убираем часть груза, так, чтобы полностью не всплыл, но и по дну не тёрся. – Разведчик прикрыл глаза и откинулся на стенку. – Наш обрывистый берег не простреливается, и крупный камень внизу позволит спрятаться. Вот здесь и нужна верёвка – один удерживает на плаву, другой тянет к берегу. Выходим там, потом поднимаемся по склону.

- Склон простреливается, – сухо сказал капитан. – Артудар я вызвать не могу, чтобы прикрыть подъём.

- Эффект неожиданности, – разведчик открыл глаза и пристально посмотрел в глаза капитану. – Выскочим – и в гору. Один точно пробежит…

- Другого выхода нет. Ищи напарника, но только хорошего пловца, и подымайте пулемёт, – подытожил капитан. – Старшина, усиленное довольствие водой и сухарями. Сегодня и завтра.

- Есть, усиленное, – ответил старшина.

Капитан выпрямился, попытался свести лопатки, чтобы снять напряжение и усталость, потом наклонил голову и потёр двумя ладонями лицо, надел фуражку и пошёл к выходу. Уже выйдя из блиндажа в траншею, повернулся обратно и отдал честь, благодаря солдат за сделанное.

- И я пойду, – старшина встал, сутуля спину и по своей привычке отведя ладони на прямых руках немного за спину. – Спасибо за службу, сынки. Если пулемёт добудете, много жизней спасёте.

Старшина зашаркал сапогами к выходу. Жора проводил взглядом уходившего старшину и сразу повернулся к Семёну.

- Сёма, я с тобой! Только я! – парень мотал слипшимися от крови волосами. – Я на море вырос. Я как рыба плаваю!

Семён молча улыбался, глядя на Жору. Потом взял свой автомат, отстегнул магазин и, убедившись, что там нет ни одного патрона, расстроено цыкнул зубами.

В проём заглянул постовой: «Братцы, старшина сказал, чтоб вы здесь оставались. Воду и сухари сюда пришлёт. Отдыхайте».

Жора вытянулся в полный рост на полу блиндажа, долго искал безболезненное положение для головы, устраивая её на валявшейся на полу отломанной дощечке от ящика.

- Сёма, вы представляете, что́ после моего долгого рассказа про мою первую медаль будут помнить мои соседи? Только одно, что я получил её за гроб. Они будут говорить: «В армии что-то не так. Таки там стали давать награды за гробы! В наше время награды давали за подвиги» – Жора поднял голову, чтобы посмотреть на разведчика. – Сёма?

Разведчик неподвижно сидел, откинувшись спиной на стену и положив руки на автомат, покоившийся на коленях. Он спал.

Через час принесли сухари и воду. Воды достался целый котелок, и это было удивительно и странно для строгого режима экономии. Семён и Жора смотрели на мутноватую жидкость.

- Да тут почти литр воды! – с восторгом сказал Жора. – На это богатство невозможно смотреть!

- Пей, сколько хочешь, – согласился Семён и, взглянув на парня, добавил: – А где фляжка? Где мы эту воду хранить будем, братишка?

- Лямка есть, фляжки нету… – Жора потрогал поясной ремень и, нащупав оборванную лямку от фляжки, посмотрел на Семёна. – Сам не знаю, куда делась… не помню.

- Вот что, братишка, половину выпьем, а половину неси к Лиде, пускай тебе затылок в порядок приведёт, – решил разведчик. – Всё равно в котелке не сохраним.

- Да на мне как на собаке всё заживает! – парень резко повернулся затылком к разведчику и тут же сморщился от боли в голове и шее. – Схожу проверю, как поживает наш санинструктор. То такое… Визит вежливости.

- Сходи-сходи, – улыбнулся разведчик. – Визит вежливости.

***

Они молча смотрели, как опускается за горизонт солнце. Закат был кровавый. Казалось, он набрал такой цвет не по законам физики, а по законам войны, по количеству пролитой солдатской крови.

Девушка немного повернула голову к парню и, искоса взглянув на него, сказала:

- Завтра погода будет хорошая.

- Нехай в Берлине будет плохая, – с усталой улыбкой сказал парень. – Нехай Гитлер ноги намочит и заболеет, а нам врага нужно видеть хорошо. Для этого солнышко нужно.

Девушка не ответила, продолжая пытливо смотреть на лежащего парня. Она сидела боком к нему, подогнув под себя ноги.

- Если я попрошу тебя сделать что-то, ты сделаешь? – наконец спросила она.

- Всё, что хочешь! – опять с улыбкой ответил он и предположил: – Взять в плен Гитлера?

Потупив глаза, она взяла мятый алюминиевый котелок и протянула ему.

- Пей, – тихо предложила она и твердо продолжила: – Я, честное слово, не хочу!

- О-о-о, – протянул он. – Вот этого я сделать не могу. Легче Гитлера в плен взять.

Он сел, взял её вторую руку и положил на котелок.

- Товарищ солдат, надо выполнять приказы командиров, – с деланной строгостью сказал парень. – Получили водное довольствие – пейте! А не то старшине пожалуюсь.

Она бережно поставила котелок, а потом резко встала и ушла. Парень проводил её взглядом. Вскоре она вернулась, села с ним рядом и протянула маленький сверток из чистой белой материи.

- Что это? И где ты взяла такую чистую тряпочку? – с интересом спросил он. – Поразительное зрелище!

Девушка опустила голову, и, положив ладони на колени согнутых ног, не ответила.

- Что это? – еще раз спросил он. Наклонив голову и не глядя на него, она упорно молчала.

Не дождавшись ответа, парень стал разворачивать маленький сверток. Внутри оказалась ягодка земляники на веточке. Он смотрел на ягодку в лучах кровавого заката, и от этого освещения она казалась особенно красной, спелой.

- Откуда такое чудо? – подняв взгляд на девушку, спросил он.

- Я её ещё вчера заметила… – не поднимая головы, ответила девушка. – Ешь, она мытая.

- Мытая!.. – поразился он, обводя взглядом кучи ломаного кирпича и бетона, искорёженный металл и древесную щепу, перемешенную с землёй и песком. – Где же ты её нашла? Скажи мне.

Он долго смотрел на неё в обоюдном молчании, поняв, что она ответит, только когда сама решит. Парень бережно положил тряпочку с ягодой на крупный обломок стены, привстал, осторожно выглядывая над бруствером на открытое, простреливаемое пространство, на корточках перешёл на другую сторону выступа и увидел по внешней стороне стены, метрах в стапятидесяти от них, среди обломков разбитой, рухнувшей крыши кустики лесной земляники. Он понял, что это просто чудо – проползти туда и обратно и остаться живой, что увидеть отсюда ягоду невозможно, что нужно ползти для этого туда.

- Майор Рудаков умирал, мучился, а воды ни глоточка ему нельзя… – наконец заговорила девушка. – А ягодки кисленькие, всё бы ему легче…

- Стало бы ему легче, если бы снайпер тебя… – негромко ответил он. Парню стало мучительно стыдно, что эта девушка рискует жизнью здесь, сейчас, ради мужиков, чтобы сделать их судьбу на войне чуть легче.

- Да чтоб мне быть последним фраером! – горячо крикнул он. – Да чтоб меня в родной город не пустили!

Потом, помолчав, тихо добавил:

- Мужики на то и рождены, чтоб на войне умирать, а ты куда…

Он смотрел на неё с жалостью и бессилием от невозможности защитить, с чувством вины за это. Долго молчали, сидя рядом. Это молчание ещё больше сближало. Он опустил взгляд на свои грязные, исцарапанные руки, налитые усталостью, как после тяжёлой работы без отдыха.

- Я тебя прошу. Съешь, пожалуйста, – опять не глядя на него, тихим, чистым голосом сказала девушка. Она повернулась к нему, взяла ягодку за веточку и поднесла к сухим, потрескавшимся губам солдата. Она долго держала её, шепча одними губами: «…прошу тебя…» Не поднимая на неё глаз, он откусил ягоду. Она не смела посмотреть на него, и он не смотрел на неё. Так они сидели молча друг пред другом, на коленях, пока закат не сгинул в черноте летней ночи.

- Тебе поспать нужно… – сказала девушка. – У тебя сильное сотрясение. Может и гематома в голове…

Парень молча кивнул, повернувшись в сторону, лёг на бок прямо на землю. Девушка сняла с себя пилотку и подложила ему под голову. Парень благодарно кивнул и улыбнулся ей. Ему очень хотелось спать, даже больше чем пить, ничего не могло помешать – ни головная боль, ни звуки выстрелов. Он очень устал, и сон сразу победил его. Луна освещала его лицо, правильные черты лица, нос с лёгкой горбинкой, тонкие губы, густые чёрные брови и длинные ресницы.

Девушка долго сидела и смотрела на его лицо. Во сне оно было совсем юным, совсем мальчишеским. Девушка подсознательно чувствовала себя матерью и смотрела на него отчасти как и на сына, опираясь на свой жизненный опыт и интуитивную женскую мудрость. «Господи, сохрани его…» – прошептала она. Через некоторое время она легла за спиной парня, осторожно обняв его за плечо и уткнувшись лицом в шею. Она никогда бы не посмела сделать это, если бы он не спал, если бы он смотрел на неё. Сквозь острый запах пороха и кислый – сработавшей взрывчатки, она чувствовала мягкий юношеский запах его тела.

Эта чистая деревенская девушка впервые в своей короткой девичьей жизни лежала рядом с молодым парнем. Никто и никогда не целовал её и, возможно, никогда этого не будет, но сейчас он был рядом, этот парень, который тревожил и волновал. Он спал, уткнувшись виском в ткань солдатской пилотки. Ничто не омрачало целомудренность их близости. Ничто – ни ночь, ни война. Девушка поняла, что она счастлива, здесь и сейчас, ночью под открытым небом, лёжа на земле под звуки редких выстрелов и осветительные ракеты, среди обломков, среди войны, среди смерти. Она посмотрела на небо, на сверкающие звезды в чёрном пространстве небосвода. Девушка подумала: «Мамочка… мамочка, посмотри на меня… я счастлива».

Ночь, не торопись, дай им подольше быть рядом, дай им хоть немного покоя и недолгое счастье.

Она лежала рядом, обняв солдата, понимая, что это может быть последний раз в жизни – смерть может забрать её или его в любое мгновение, растерзать, искалечить их тела.

Она заплакала, слёзы текли из глаз. Печаль и жалость к себе тревожили, мучили вопросами, на которые был один ответ – такое время, такой выбор, такая судьба. «Уходи…» – прошептала девушка сама себе, села и стала смотреть на спящего парня. Она протянула руку, чтобы потрогать его волосы, ещё раз коснуться его плеча. Потом долго смотрела на освещенное луной лицо парня и говорила себе, беззвучно, одними губами: «Уходи… пора… уходи…» Девушка вытерла слёзы, решительно встала и тихо пошла в сторону открытого лазарета, к раненым.

***

- Ночью приплыл связной с плацдарма, – полковник разговаривал по телефону, находясь на наблюдательном пункте дивизии. – Противник готовит миномётные батареи крупного калибра у плацдарма, идут ожесточённые атаки живой силы. Так точно, стягивают силы сюда. Докладывают, комбата среди переправившихся нет. Майор Рудаков погиб. Командует обороной плацдарма капитан Корнеев . Есть поддержать плацдарм. Слушаюсь, товарищ первый, проверить ещё раз.

Командир дивизии вышел из НП и стал смотреть в стереотрубу на противоположный берег реки, на плацдарм.

- Начальника артдивизиона ко мне! – приказал связному комдив. И, не отрывая взгляда от окуляров стереотрубы, не глядя на прибежавшего вызванного офицера, но обращаясь к нему, требовательно заговорил:

- Смотри в бинокль! Видишь, у главного корпуса, справа и слева строения – там фрицы каждый раз сосредотачивают живую силу перед атакой, – полковник Шугаев обрисовывал видимую местность, указывая рукой командиру артдивизиона. – Бери лучших наводчиков, сам становись к орудиям, но чтоб через час там было гладенько, как у деда на голове – ни волосинки! И чтоб наших только ветерком обдувало от разрывов!

- Товарищ полковник, разлёт осколков сто пятьдесят метров! – с тревогой уточнил капитан. – Могу зацепить своих!

- Там не дураки – прилягут! – энергично отмёл возражения комдив. – Клади снаряды каждые два метра. Ещё накроешь площадки миномётных батарей справа, на следующем выступе берега, координаты в штабе. Действуй, Бог войны!

Отойдя от стереотрубы, комдив достал платок, вытер лицо и, подняв фуражку, лоб. Махнув рукой, позвал начальника разведки за собой и снова прошёл на НП.

- Живёт плацдарм! Держится! – полковник скомкал платок и засунул его в карман галифе. – Молодцы – связного пловца прислали! Хорошие данные собрали! Немец поверил и стягивает сюда силы. Этой же ночью отправить двух бойцов с рацией взамен утопленной.

Пройдясь по наблюдательному пункту, остановился, посмотрел на вражеский берег, опять принялся нервно ходить из угла в угол.

- Какие у вас данные? – повернувшись, спросил у начальника дивизионной разведки.

- «Языки» говорят, что ждут здесь прорыва, – спокойно и уверенно ответил начразведки.

- Может, немец хитрит? – напряжённо спросил полковник. – Кто знает врага, тот побеждает! Добыть ещё «языков»! Нужно подтвердить данные.

- Есть добыть, – кивнул начразведки.

- Связь со штабом, – комдив протянул руку за телефонной трубкой и начал наговаривать свои решения. – Артудары повторять каждый день по полученным координатам, независимо от того, будет ли радиосвязь с плацдармом! Группы пехоты и танков днём демонстративно подводить на рубежи оперативной концентрации, а ночью скрытно отводить. Действовать так ближайшие трое суток.

***

- Семён, зачем тебе гроб? – спросили из темноты. Потом сказали ещё что-то совсем неслышно, и те, кто был рядом с говорящим, негромко рассмеялись.

- Не видишь? Топиться иду, – спокойно ответил Семён, неторопливо снимая сапоги и гимнастёрку.

- А гроб то зачем? – опять задали вопрос из темноты.

- Я из приличной семьи, а не какой-то босяк, как ты, – притворно сердясь, ответил Семён. – Найдут меня потом, а я сразу в гробике, весь прибранный, аккуратный.

В темноте засмеялись.

- Понимать надо – культура прежде всего, – продолжал отчитывать невидимого собеседника разведчик. – И что за состав у вас в роте?! Стыд один, бескультурье! Вот потребую у старшины Вашкевича прочитать вам лекцию о культуре зачатия людей и их похорон.

- Жора, хватит камней, а то мы и вправду с апостолом Петром поздороваемся, – Семён обратился к молодому солдату, крепившему верёвками камни к гробу. – Ложись, поползли.

Жора, по пояс голый, лёг с левой стороны гроба. Семён проверил последний узел и лёг с другой стороны. Они стали потихоньку проталкивать его к реке. Луна ещё не поднялась высоко и давала длинные плотные тени от остовов зданий и неровностей почвы. К реке земля шла вначале с небольшим уклоном, а потом обрывалась длинным крутым скатом метров на сто пятьдесят, с вымытыми дождями большими валунами и булыжниками помельче.

Незамеченные противником, проползли половину спуска к реке.

- Ну всё, швартуемся здесь, – прошептал Жора. – Дальше – балет на воде.

- Смотри, луна даёт тень от кручи берега, – показал головой Семён на реку. – Устанешь, туда плыви отдыхать. Верёвку туда скинул? Найдём?

- Не волнуйся, найдём. Сёма, танцуем парами, – сверкая и в темноте белозубой улыбкой, прошептал Жора. – Нож на месте? Не потеряй.

- Согласен, Жора, вон до того камня, а от него в темпе вальса в воду! – прошептал Семён. – Погнали!

Бойцы быстро поползли, волоча гроб, по направлению к небольшому камню. От него до воды оставалось открытое пространство около тридцати метров. Они не доползли еще до намеченного камня, когда первая винтовочная пуля попала в гроб. Сразу же рядом, в песок, ударила вторая.

- Это посты – фраера! Сейчас наведут снайпера, вот тогда хана!

- Сэмен, танцуем бегом!

Солдаты вскочили и бегом рванули к воде, волоча гроб между собой. Бежали к реке, пропустив между собой тот самый примеченный небольшой камень. Гроб ударился волокущейся частью об него, подпрыгнул, поднимая пыль и гремя привязанными камнями. Вокруг поднимались фонтанчики пыли от ударявших пуль. Проснулся пулемёт. Ударил впереди, по воде, примеряясь накрыть очередью набегавших солдат.

Оба коротким прыжком кинулись в воду, увлекая за собой гроб, и больше уже не появились на поверхности в видимой немцам прибрежной полосе. Пулемёт ещё несколько минут яростно резал воду, но потом устал и затих.

Над обрывом берега лениво постреливали пулемёты немецких постов, проверяя пулями плывущий по реке мусор. После недавнего разгрома переправы немец был уверен, что русские не повторят еще одну такую попытку. Осветительные ракеты подымались в основном над зданием, удерживаемым русскими и лишь некоторые направляли над рекой. Жора прикрепил верёвку к береговому камню от гроба, притопленного на дне в нескольких десятках метров от них. Вязать верёвку к гробу и посмотреть положение пулемёта плавал Семён. Солдаты сидели в воде, на речном песке, показав над поверхностью реки только головы.

- Он там… – выплёвывая воду, прохрипел Семён.

- Молоток! А я уж думал, не найдем! – радостным шёпотом ответил Жора.

- Во… – Семён вытащил руку из воды. В руке был пистолет ТТ.

- Сёма, зачем вам пистолет? – Жора ладонью смахнул воду со своего лица. – Вы мелко берёте, нам нужен другой калибр!

- Он там… Комбат! Там… – Семён посмотрел на Жору и показал пальцем на тёмную воду реки. – Его пистолет… Наградной.

- Так с пулемётом и утонул под обстрелом, – продолжил Семён. – Помнишь?

- Помню, – ответил Жора. – Кричал что-то, я не расслышал…

- Он там, – Семён опять посмотрел на Жору. – А пулемёт на дне… Комбат запутался в верёвках… Я на него почти сразу наткнулся. Пистолет с кобуры вытащил – и сюда.

- Надо торопиться – «поплавок» воду набирает! – стал горячиться Жора. – Глубоко там?

- Метра четыре-пять будет. – Семён вытащил магазин из пистолета и выдавил патрон из него. Магазин вставил обратно, а патрон засунул в рот; подержав пистолет в руке, отпустил его в воду. Сверкнув металлической пластиной на рукоятке «За боевые заслуги м-ру…», пистолет ушёл на неглубокое дно.

- Сёма, я тоже голоден, но не настолько… – Жора с удивлением смотрел на товарища.

- Дула, плоштлел в глобу зашкну, – не выговаривая буквы, затряс головой Сема. – Подтащим глоб к комбату и плицепим пулемёт. Давай!

- Там же насквозь - две дырки! Давай и мне!

- Надо толко замедлит…

Семён первый беззвучно поплыл, оттолкнувшись от дна, а за ним, выдержав большое расстояние, Жора. Доплыв до края тени, которую давала луна от обрыва берега на воду, нырнул первый, чтобы отплыть как можно дальше от берега, а за ним второй.

Семён, подождав товарища над местом, где на дне реки лежал гроб, показав пальцем направление, куда нужно тащить, набрал воздуха и нырнул. За ним последовал Жора. Нащупав гроб, они вынырнули, активно подгребая руками, потащили его к месту затопления пулемёта. Течение реки тащило их в нужном направлении, помогая экономить силы. Доплыв до места, Семён прошептал: «Где-то здесь, не отпускай гроб – ныряем!» Жора, набрав воздуха, погрузился до самого дна. Он держал одной рукой гроб, а второй рукой и ногами отталкивался от дна. На глубине было абсолютно темно и ничего не видно. Когда кончилось дыхание, он отпустил гроб и стал медленно всплывать, продолжая двигаться по течению. Ближе к поверхности воды лунный свет пробивал её, и стал виден проплывающий лесной мусор. И тут под водой он увидел комбата. Его глаза были прикрыты, голова задрана вверх. До поверхности ему, вернее, вытянутой вверх руке, не хватало около метра. Казалось, что широко раскрытый рот продолжал что-то кричать. Жора всплыл, вздохнул и тут же погрузился обратно. Борясь с течением, он подплыл к комбату и нырнул глубже. Ему было неприятно и немного страшно дотрагиваться до него. Гребя руками вниз, он натолкнулся на всплывающего Семёна и от неожиданности выпустил из лёгких весь воздух. Пришлось всплывать вместе с ним. Семен на поверхности сразу спросил:

- Где глоб?

- Метра три-четыре до комбата не дотащил, – Жора, борясь с течением, смотрел на Семёна.

- Тащим, слазу клепим, – казалось, Семён стоял на дне реки, а не усиленно грёб против течения, настолько он был неподвижен. – У комбата петля на ноге от веевки, наметво, буду езать. Пошли.

Набрав воздуха, Семён нырнул, за ним последовал Жора. Подтащив гроб, они ещё несколько раз всплывали, чтобы дышать, когда крепили пулемёт к гробу. Когда всё было готово, Семён полоснул ножом по верёвке, крепко стянувшей босую ступню комбата, разрезая её и плоть утонувшего. Тело комбата, освобождённое от груза, медленно поплыло вверх к поверхности воды, к лунному свету и осветительным ракетам немцев, и, ускоряясь, устремилось по течению реки.

Семён ещё раз нырнул и отрезал несколько привязанных камней, так, чтобы гроб не всплыл, но и не тащился по дну. Гроб перекосило в воде широкой частью наверх, и Семён увидел струйку пузырьков от прострела. Воткнув туда пистолетный патрон, он подплыл к Жоре: «Плыви к берегу, ложись за камнями и тащи за верёвку, а я буду выравнивать, чтоб к берегу течением не прибило».

Жора уплыл, а Семён старался удержать груз на притопленном «поплавке», двигаясь против течения, или хотя бы оставаться на месте, не приближаясь к берегу. Гроб продолжал набирать воду, а продвигаться против течения получалось очень медленно. Силы были на исходе, когда, наконец, он почувствовал натяжение верёвки и стал сильнее грести, помогая Жоре. Когда он увидел, что находится напротив участка берега, где тянул путу Жора, звезды начали меркнуть. Приближался рассвет. Река начала парить, отдавая тепло в прохладный рассветный воздух.

Семён нырнул и понял, что глубина не более трёх метров, а сил бороться с течением уже не осталось, проталкивая «поплавок» с грузом. Нужно было успеть, пока предрассветный сумрак и лёгкий туман позволял незаметно выбраться на берег. Вытащив нож, он глубоко вздохнул и погрузился, обрезал верёвки, крепившие оружие к гробу. Тут же Семён, увлекаемый весом металла, пошёл на дно. Чувствуя натяжение верёвки и держа пулемёт в руках, он двинулся по дну, насколько хватило дыхания. Затем, отпустив оружие, но продолжая держать в руках верёвку, он всплыл, только чтобы вздохнуть, и тут же погрузился обратно. Так, выныривая и снова погружаясь, он помогал Жоре тащить груз к берегу, идя по дну и держа пулемёт в руках, натыкаясь на крупные камни и обломки стволов и веток топляка. Сил не хватало, он просто тонул, глотая воду, чтобы сдержать хоть на полмгновения поток воды, рвущийся в лёгкие, и успеть всплыть на поверхность. Когда глубина уменьшилась до двух метров, он уже отталкивался от дна вместе с пулеметом, чтобы перехватить воздуха. Продвигаясь такими прыжками, продвинулся до уровня воды по горло и только там отпустил пулемёт из рук, повалившись без сил. Вода потащила его вниз по течению. Какое-то время он безвольно плыл, не сопротивляясь силе реки, но всё же собрав силы, постарался грести к берегу. Дрожа всем телом от долгого пребывания в воде, упал коленями на дно и долго стоял так, не в силах подняться и добрести под кручу берега. Остатки утреннего тумана ещё скрывали его опущенную от безмерной усталости голову. Наконец он поднялся на ноги и, шатаясь, разгоняя туман и поднимая веера брызг ногами, побрёл к круче берега.

Семён настолько устал, что не мог ускорить шаг и был готов умереть от пулемётной очереди немецкого сторожевого поста. Дойдя к крупным валунам, он упал за них на колени. Его била крупная дрожь и начало рвать речной водой.

- Сёма, он у меня! – с нескольких метров сзади послышался радостный шёпот Георгия.

Семён, не поворачиваясь назад, молча показал открытую ладонь, мол, дай еще пару минут. Но тут же почувствовал прикосновение друга. Жора подполз сзади и стал растирать ему дрожащую спину.

- Я, наверное… бидон воды… проглотил, – повалился на бок Семён.

- Сёма, нельзя же столько жидкости на ночь, это вредно для здоровья! – Жора продолжал растирать уже ноги Семёна. – Мама всегда так говорила. Сёма, таки нужно беречь себя.

- Неси пулемет… я полежу здесь, – прохрипел Семён. – Отойду малость…

- Семэн, о чем вы? – горячо начал шептать Жора. – Таки я вас обоих на руках!

- Приказ!.. Неси пулемёт. – Семён сжал ледяной рукой плечо Жоры. – Жги!

- Я сразу вернусь! – Жора показал указательным пальцем на уходящий туман.

- Нет, я сам… сразу за тобой… Честно… – Семёна опять начало рвать. – Давай быстрее!

Жора уполз за пулеметом. Потом послышался его почти беззвучный быстрый бег на подъёме берега. Всё прошло незаметно для немцев, и Семён почувствовал облегчение на душе от того, что это важное задание выполнено и грозное оружие доставлено. Он пополз, прячась за валунами, стараясь незамеченным подобраться как можно ближе к подъёму берега, чтобы бежать по открытому участку пришлось как можно меньше. Собравшись, подтянул ноги под себя, вскочил и шатко, тяжело побежал по простреливаемому пространству. Тут же ударил пулемёт. Очередь пришлась правее, осыпав его каменной крошкой. Семён успел скрыться за изгибом подъёма берега, почувствовав на щеке резкую боль от ударивших острых осколков камней, раскрошенных пулями.

Неожиданно проснулся берег советской обороны. Немного отдалённо погрохотав, как бы набирая силу, он ударил через несколько секунд страшными разрывами рядом со зданием, сметая всё, что находилось там. Исчезли одноэтажные строения с обеих сторон лесопилки. Взлетев высоко в небо с огромными столбами земли, они рассыпа́лись и падали вниз, открывая прямую видимость немецких окопов.

Огонь крупного калибра передвинулся правее, уничтожая миномётные площадки немцев. Пропахав немецкую оборону полчаса, артиллерийский удар стих.

***

- Вставай! Застрелю! Вперед! – лейтенант пинал сапогом в бок стоявшего на четвереньках Марченко. – Застрелю!

Лицо Марченко было зеленоватого цвета, лицо и лоб покрывали крупные капли пота, его рвало, глаза блуждали, как у пьяного. Он потерял своё оружие, сбежав из атаки. Расталкивая, опрокидывая атакующих, он побежал назад и наткнулся на лейтенанта. Это был ротный, второй из оставшихся в живых офицеров, молодой худой парень, только закончивший училище и попавший в батальон прорыва случайно, из-за нехватки комсостава. Лейтенант ударил его рукояткой пистолета в лицо, повалив на тела убитых. Впереди кипел рукопашный бой, каждый боец был дорог там. Лейтенант смотрел то на полулежащего Марченко, то туда, теряя терпение. Пытаясь заставить солдата идти в бой, он терял время и не помогал своим бойцам. Крики, выстрелы боя бушевали совсем рядом, нужно было спешить на помощь.

- Застрелю! – лейтенант направил пистолет для выстрела на Марченко и сам упал от попавшей ему в голову случайной, шальной пули. Марченко вскочил и, наступив сапогом на убитого офицера, побежал к советской линии обороны. Марченко бежал крупными прыжками через тела убитых и провалы пола и появился из пелены пыли за двадцать метров до траншей обороны.

- Марченко, что там? – закричал капитан, увидев бегущего к ним солдата, и сразу всё понял. – Стой, трус! Назад!

Марченко, не отвечая, продолжал бежать. Перепрыгнув траншею, он помчался в сторону открытого лазарета, туда, где лежали раненые. Он бежал открыто, стараясь скорее попасть в непростреливаемую часть позиций. Пулемёты врага начали стрелять с опозданием, позволив ему пробежать, скрыться от пуль в низине участка.

- Не стрелять! – махнул рукой капитан солдатам в окопах. – Я сам!

С позиций было видно, как Марченко, уже на четвереньках, в животном страхе, не обращая внимания на стоны раненых, переползал через них, двигаясь прямо к обрыву, стараясь уйти как можно дальше от боя, от рукопашной, от смерти.

Капитан, достав пистолет, пробежал по извилистой траншее, выбрался из неё и пополз через открытый участок. Добравшись до безопасного места, он сел, привалился спиной к камню и посмотрел на сидящего у обрыва Марченко.

- За трусость! – от первых слов в горле капитана запершило, как будто само слово «трусость» вызвало краткое удушье, он сделал паузу и снова начал произносить слова, уже твёрдо и отрывисто. – За трусость в бою! За потерю выдержки и бегство с поля боя, за предательство своих товарищей!

Некоторые раненые поднимали головы и не понимая, что происходит смотрели на офицера и солдата. Капитан поднял пистолет, нацелив его на Марченко, и взвёл курок. Марченко тоже сидел на коленях, опустив вниз голову, тяжело дыша и поскуливая. Он загнал себя в угол и не имел дальнейшего пути бегства. Он скулил и раскачивался всем телом вперед-назад, понимая, что его ждёт.

- Согласно приказу № 227 «Ни шагу назад!» Наркома обороны СССР… как командир боевого отряда Красной Армии… – громко, делая паузы, выговаривал капитан. – Приговариваю рядового Марченко к расстрелу на месте…

В это момент Марченко издал нечленораздельный крик и кинулся с обрыва вниз, надеясь на чудо спасения от расстрела. Он упал на камни, но не разбился насмерть, а сломал себе кости таза и позвоночник, потеряв возможность двигаться, стал громко кричать. Кричал долго, но потом затих.

В сумерках, когда раненых по одному перетаскивали из траншеи в лазарет, стали снова слышны крики Марченко, но теперь они больше походили на вой. Под обрывом его не могли застрелить ни немцы, ни русские. Он выл, понимая свой конец.

Весть о предательстве и бегстве из боя Марченко быстро разнеслась среди солдат. Все слышали и понимали, кто это воет внизу, у воды. Жора подсел к Семёну, который чистил свой автомат.

- Сёма, дайте мне гранату! – горячился Жора. – Таки невозможно слушать этот концерт! Это вредно для нервной системы!

- Если бы мог, я бы ему рупор дал для громкости, – спокойно занимаясь своим оружием и не глядя на Жору, ответил Семён. – Психическая атака. Пускай немцы послушают.

- Но там же раненые! Для выздоровления нужен крепкий глубокий сон, – подумав, Жора выложил последний козырь. – Его же слышно на том берегу, шо о нас подумают приличные люди! Это же кошмар!

- А где я возьму другую гранату? – Семён повернулся к Жоре. – Они не появляются ни от сырости, ни от криков, ни от сухости. Попроси у немцев, на это они дадут даже ящик гранат, лишь бы этот гад заткнулся.

Жора внимательно смотрел на Семёна, соображая, как про это думает разведчик, потом провёл ладонью по голове от макушки до лба и махнул рукой дальше вниз.

- Не-е. Вы меня убедили. Атака, так атака! – Жора заулыбался и кивнул головой в сторону немецких позиций. – Нехай эти ребята послушают, как в Красной Армии страдают предатели.

- Это что у тебя из кармана торчит? – разведчик кивнул на выглядывающую рукоятку пистолета.

- Не удержался, подобрал… – Жора достал из кармана ТТ. – Комбатовский. Пускай со мной повоюет. Комбат не против был бы.

- Верно, – просто ответил Семён.

- Лучше он в бою будет, чем в реке пропадёт.

- Ты лучше костерок собери. Я тут воды добыл. – Семён потряс немецкой фляжкой около уха. – Стакана два будет. Супчик сварганим из сухарей. Собирай щепки скорей, уже почти стемнело!

- Есть костерок! Знаю одно место, там щепок шо песка! – парень живо поднялся на ноги и, увидев кого-то, замахал рукой. – Товарищ старшина, садитесь к нам, сейчас борщом и котлетами угощать будем!

Старшина подслеповато повернул на голос, узнал Семёна и сел рядом. Сидели молча, смотрели на суетящегося с костерком Жору. Подошли ещё солдаты, сели кругом. Кто-то добавил воды до полного котелка, кто-то сухаря, а кто и просто с десяток молодых травинок. Первой в закипевшую воду закинули порезанную траву, дали покипеть, и уж потом добавили сухари. Разболтав всё в однородную смесь, сняли котелок с огня. Слышны были негромкие переговоры: «…пущай потомится маленько… эх, вот у меня маманя борщ варит!.. всем борщам… жалко, соли нема… жалко, жинки рядом нема, а соль ерунда…»

Стали есть. Каждый черпал по очереди, что поймает ложкой в котелке. Ели молча, каждый был погружен в свои мысли. Суп быстро кончился, и солдаты, облизав ложки, попрятали их в сапоги. Стали устраиваться у костерка, кто как мог. Кто лёг, подперев голову рукой, кто прислонился к ноге товарища. Молчали.

- Как изменились они… – старшина смотрел на бойцов, сидящих и лежащих у маленького костерка. – Как изменились они…

- Товарищ старшина, о чём вы? – спросили из темноты.

- Бывало за матерки ваши ругал вас, а сейчас… – ответил негромко старшина. – А сейчас…

- Что сейчас?

- Ни одного бранного слова не слышу от вас меж собою. Стали вы как одно целое, как молодое яблоко, и нет там никакой червоточины или грязи, – тихо сказал старшина и твердо добавил: – Короткая жизнь наша солдатская ставит всё на свои места.

Достал кисет и закурил. Долго раскуривал самокрутку, обдумывая что-то.

- Вот что, сынки мои... – снова заговорил он и, сделав паузу, продолжил: – Дерётесь вы так, что отцам вашим и дедам за вас не стыдно. В бою гнев ваш в каждой пуле, на каждом штыке, в каждом слове вашем! И не жалейте в ненависти вашей к врагам никаких слов, никаких дел ратных! И мне, старику, в гордость лечь рядом с вами.

И, как всегда в минуты волнения, перешёл на родной белорусский язык:

- Сядзім мы брудныя ды нямытыя, але душой чысцей хлопцаў малых,(Сидим тиы тут грязные и немытые, но душой чище детей малых) – тихо продолжал он. – Ўся шалупіна, уся курава жыцьцёвая з нас спала, як прах, засталася толькі вера ў правае дзела наша(И вся грязь, весь мусор жизненный с нас спала, как прах, осталось только вера в правое дело наше).

Старшина замолчал, склонив голову, курил. Никто не проронил ни слова, все смотрели на него, кто сидя, кто лежа.

Старшина негромко продолжил:

- Может так статься, что видитесь вы последнюю ноченьку, последний час. Берегите друг друга, потому как стали вы братьями, и никакой грязи в эти последние часы меж вами не нужно.

Молчание продолжилось, каждый думал о своём, каждый в этот миг был где-то далеко, вспоминал родных и любимых.

Кто-то запел старую казацкую песню, её подхватили. Потом спели ещё одну, но нервное истощение от боёв и усталость брали верх, и солдаты засыпали там, где сидели или лежали.

- Григорич, а на бумаге можно? – раздался негромкий голос в темноте.

- Что можно? – не поняв вопроса, уточнил старшина так же негромко.

- Непотребные слова использовать, – не унимался кто-то в темноте.

- Это кому ты матом писать собрался, Замойский? – узнав по голосу Жору, спросил старшина.

- Черчиллю! – с деланной горячностью ответил Жора. – Таки надо узнать, почему не открывают второй фронт!

- Когда мы в логово Гитлера придём, тогда и откроют, а сейчас смотрят, кто кого отпевать начнёт, тому и помогать будут, – уверенно сказал старшина. – Когда ж ты этих слов нахватался при твоей короткой биографии?

- Когда наш сосед, дядя Фима, приходил домой пьяный, а его жена, тётя Софа, шарила в его пустых карманах, эти слова слышал весь наш дом, – сонным голосом пояснил Жора. – Столько редких слов сохранилось в моей памяти – не знаю, куда их деть…

- Пиши! Черчиллю – можно, – подумав, веско ответил старшина и уже совсем тихо добавил: – Спи… Спи, герой мой.

Но Жора не ответил. Невидимый в темноте, он уже спал. Костерок потрескивал малиновыми угольками, выхватывая из темноты лица старшины и разведчика.

- Смотрю, с Замойским сдружились… Весёлый парень, да война невеселая, – старшина посмотрел на разведчика.

- Хороший парень. На моего братика характером похож, – разведчик грустно улыбнулся. – Такой же беспокойный… был.

- Был? – замер старшина, а потом кивнул. – Понятно. А какую семью горе минуло? Все в слезах…

Разведчик задумчиво запрокинул голову, молчал вспоминая дни спокойной довоенной жизни. Еле заметная улыбка не изменила изрезанное скорбными морщинами лицо.

- Когда приезжал на побывку, всё шутил со мной… с нами… – разведчик вспоминал былое. – Наденет мою гимнастёрку с портупеей и кричит: «Рота, подъём!» – утром, когда мы ещё спим. Я гимнастёрку у него заберу, а в кармане лягушонок подложенный… шутки ради... Мы потом его все вместе на речку несём выпускать… Так весело было.

- Табе горка, а якое маці… Так-то вот, – старшина тяжело вздохнул.

- У матери я старший был, он средний, и самый младший братишка. Мама себя казнит, что не смогла его уберечь, когда под оккупацией были… – разведчик опустил голову.

- А як пацаноў ўтрымаць, калі ў самае пекла лезуць…(А как пацанов удержать, если в самое пекло лезут...) – возразил старшина. – Ніяк…

- Вот и я ей… а она… – проговорил разведчик. – Мама всё тот день вспоминает. Писала мне, вечером дело было: только отвернулась, а его нет. Сама бегом на станцию, знала, что он в буксы колес вагонов песок насыпал. Он так с другими пацанами с фашистами воевал, пролезут под забором – и к вагонам. Однажды поймали… в тот вечер… убили на месте. Мама просила тело отдать, умоляла… Станцию полицаи охраняли… из уголовников да обиженных советской властью. Нести мальчонку от вагонов к проходной станции никто не стал, посмеялись только: «…москалику і так гарно…» Сожгли в топке паровоза…

- Горе... горе в наши дома… – кивнул старшина. – Предатели в каждом народе есть. Найдём каждого и судить будем.

- Был мальчишка… и не стало, ни следочка на земле не осталось… – Семён посмотрел на старшину.

- Э, нет! А мы? А они? – старшина мотнул головой в сторону спавших солдат. – Наша память крепче времени. Всех будем помнить! Всех до одного… И детям своим передадим.

- Смотрю на Георгия и своего братика вижу, – признался разведчик. – Может, ему помогу выжить.

- Хватит. Всё горе не выговоришь. А ну давай отдыхать! – старшина сгрёб ладонью песок и засыпал тлеющие малиновые угли костерка. – Нам ещё гадов бить, воевать сколько!

***

Ночь. В осветительных ракетах видны очертания здания. Сначала негромко, а потом сильнее, в несколько голосов, слышна русская песня.

Ой, как вспомним это время, когда вёл нас генерал

Чрез высокий и холодный, через вражий перевал.

В песне слышна грусть и твёрдость, прощание и решимость.

В немецких окопах разговаривают несколько солдат:

- Они поют каждую ночь…

- Когда я слышу их песню, у меня кровь стынет в жилах! Я готов вскочить и бежать, не оглядываясь… от неё, от них…

- Мне тоже страшно… О чем они поют?!

- Я не знаю русского, но лейтенант сказал, что так русские прощаются с жизнью. Он слышал их песни еще в Первую мировую.

Молчание…

- После таких песен… после таких… русских песен…

- Что? Что?!! Что после таких песен?!! – в истерике закричал один из солдат.

- Мы все умрём…

- Заткнись, нытик! Я первый выстрелю тебе в затылок, если ты побежишь!

- Если выживешь после русских…

- Заткнись!

- Хватит кричать Ганс, побереги силы. Они нам еще понадобятся, – негромко, усталым голосом сказал один из солдат.

Молчание…

***

- И не думай! Запрещаю! – капитан сверкнул глазами. – Запрещаю выходить во время атаки! Фашист – жестокий враг, убьёт и не посмотрит, что девушка…

- У раненых большая кровопотеря, они не могут ждать вечера! – Лида, глядя исподлобья, говорила твёрдым тихим голосом. – Немцы ведь придут забирать убитых и раненых вечером. Они же понимают, что мы можем запретить им это делать.

- Сегодня забирают, а завтра бросят своих гнить рядом с нами, – капитан устало прикрыл ладонью красные от недосыпа глаза. – Сделать нашу оборону невыносимой, даже таким способом.

- Товарищ капитан, так мы спасём много жизней! – не отступала Лида. – За несколько часов ожидания они там умирают!

- А ты спроси каждого, готов он спасти свою жизнь, отдав твою? – капитан посмотрел на девушку. – Был один такой, да весь вышел. Запрещаю! Всё! Иди.

Девушка упрямо отвернулась и пошла к раненным. Сегодня вечером с поля боя удалось вытащить живым только одного. Она осматривала каждого убитого перед захоронением и понимала, что некоторых можно было спасти, наложив жгут, перекрыв кровотечение. На бетонном полу здания растеклись лужи крови, давнишние выгоревшие от жары и свежие сегодняшние. Корка старых потёков потрескалась и хрустела под сапогами, а свежая липла. Это была не просто биологическая жидкость, это были сгустки отданных там жизней. Лида считала несправедливым оставлять солдат лежать и ждать вечера, когда придут похоронные команды. При больших проникающих ранениях счёт шёл на минуты, а им приходилось ждать часами, некоторым – целый день. Ждать и умирать.

Вечерние часы были для Лиды самыми важными. Вечером она делала извлечения осколков, застрявших пуль, обрабатывала и зашивала раны. Уговаривала потерпеть, уговаривала тех, кто был в сознании. Резала и зашивала, хорошо, что был опыт работы в госпитале операционной сестрой. Только перевязывать было нечем. В ход шло нижнее солдатское бельё, но полноценной перевязки не было, скорее тампонное накрытие. Но самое важное – не было санитарной операционной чистоты. Лида сама не умывалась, не пила воду, если знала, что больше нет, оставляла её для рук, вычищала и вымывала каждый ноготь, каждую складку кожи пальцев. Ведь после операционной работы следующим шагом в спасении солдатской жизни была чистота. Уберечь раны от заражения, от гнойного сепсиса. Она делала всё, что могла, но ещё очень важно было ускорить начало врачебных кровоостанавливающих действий.

У Лиды было чувство вины перед солдатами. Ей казалось, они знают, что ей нужно делать, знают, что она не выполняет полностью свой долг перед ними.

Она осталась одна с ранеными: Гуляев погиб на переправе, Марченко сгинул, как предатель. Лида плакала от бессилия, видя мучения раненых солдат в открытом лазарете под палящем солнцем. Она могла только просить: «…потерпи… потерпи, родной…» Но сколько терпеть? До какого часа, до какого времени, до какого предела? Она не знала, она могла только просить. Просить их терпеть.

Сегодня вечером Лида решила идти вслед за атакой, идти со своими бойцами, быть там, чтобы начать спасать сразу на поле боя. Она долго готовила сумку, долго перебирала подготовленные тампоны, видя свой бедный арсенал для спасения жизней.

Пройдёт ночь, пройдёт всего одна ночь и завтра утром, с атакой, она идёт со всеми. Она будет рядом со своими ребятами, со своими мужчинами. Она сделает всё, что сможет, всё, что в её силах.

***

– Ребята, там, где верхняя кромка траншеи осыпалась – укрепляйте, пускай фашист гранаты кидает – нас не зацепит, встречать огнём сподручнее будет. – Это уже голос капитана Корнеева, последнего офицера плацдарма.

Ночью приплыли два солдата с нашего берега, доставили рацию и устный приказ «Ни шагу назад! Плацдарм нужен». Радиостанция РБМ-1 после нахождения в воде отказалась работать, и наладить её ночью не получилось, но радист клялся, что днём точно наладит.

– Что со связью? – мрачно спросил капитан. – Наладил?

– Связи нет! – ответил радист и, словно извиняясь, повторил: – Нет связи…

Наступило утро, молчаливое, сияющее горячим солнцем. Солдаты ждали привычного миномётного обстрела перед атакой врага, но его не было. Тишина была томительной, подчёркивала наступающее время смертельного боя. Казалось, враг, как лесной дикий вепрь перед атакой, набирает в лёгкие воздух, чтобы издать страшный рёв и кинуться убивать.

Они появились молча, двумя колоннами, забегая в просвет ворот с двух сторон. Слышен был только топот коротких сапог и крики фельдфебелей и лейтенантов: «Schneller! Lauf! (Быстрее! Бегом!)». Волна серо-зелёных мундиров растянулась по всей ширине здания.

- Стрелять прицельно! – закричал капитан. – Огонь!

Линия обороны ожила, стрекотом пулемётов и винтовочным огнём выкашивая передние ряды атакующих. Убитые, падая, пропадали в поднимающейся пыли. Было понятно, что немцы решили предпринять решительный штурм, используя численное превосходство.

Ряды атакующих быстро приближались, медлить было нельзя.

- За Родину! Вперёд! – закричал капитан и первым выскочил из траншеи. Красноармейцы поднялись и решительно побежали навстречу врагу. Русский атакующий клич загремел в стенах здания. Две массы людей, бегущих убивать друг друга, сближались. Одни бежали защищать свою Родину, другие стремились победить, чтобы сделать первых рабами.

Наконец они сшиблись в рукопашном, смертельном бое. Красноармейцам удалось опрокинуть первые ряды немцев, внести замешательство, страх. Помог огонь ручных пулемётов, взятых из траншеи. Один солдат, стоя среди дерущихся, из пулемёта в упор убивал врагов, пока сам не упал, простреленный. Его пулемёт несколько раз поднимали другие бойцы, чтобы открыть огонь, но тут же погибали в сутолоке боя.

Никто из дерущихся не видел, как из траншеи выбралась девушка с сумкой, на которой был красный крест. Она побежала в самую гущу боя.

Постепенно бой выровнялся, и немцы почувствовали какое-то превосходство, подавляя числом бойцов.

Немецкий солдат, расстреляв патроны в автомате, взялся за ствол обеими руками и бил им, как железной дубиной. Обрушивая на головы советских солдат своё оружие, он вкладывал в удар все силы, задыхаясь от страха и пыли. Ему казалось, что от каждого удара зависит следующая секунда его жизни. Он знал – из тех, кто входил в это здание, в эту пыль, возвращались единицы. И он был прав – вокруг него витала смерть. Её образы были разными: в схватке рвущих друг друга людей, в криках убивающих и хрипах умирающих. Он сам кричал, сам издавал нечеловеческие звуки, но не слышал их. Ему казалось, что рядом кричит кто-то другой, пугая его, но не он сам. Крик вырывался из горла сам собой, бесконтрольно – это кричал его страх. Широко открытые, выпученные в ужасе глаза, не моргая, блуждали по очертаниям людей, ища спасения от смерти. Он боялся даже моргнуть, пропустить в этот миг свою смерть среди кучи сплетённых, борющихся за свою жизнь тел. Его взгляд упал на лежащего еле живого русского, которому пыталась остановить сильное кровотечение девушка. Их взгляды встретились. Немец знал, что здесь любой живой, даже сильно раненый, русский, это его смерть. В ужасе глядя в глаза русскому солдату, он сделал шаг к ним, поднимая над головой автомат для удара.

Девушка не видела этот смертельный замах. Она неожиданно увидела, как из-за её спины нанесли удар по голове раненого. Рукоятка автомата скользнула по черепу солдата, срывая кожу. Удар был очень силён, но не точен – вложенная в удар сила вырвала автомат из рук и повалила немца. Он упал сверху на девушку, придавил её к русскому солдату. Его руки стали хаотично наносить удары по всему, до чего могли дотянуться. Он искал глаза противника, чтобы выдавить их, он искал его горло, чтобы душить – страх смерти заставлял его действовать, наносить любые повреждения врагу, чтобы выжить.

Русский смог согнуть только левую руку, в которой держал сапёрную лопатку, пытаясь нанести удар. С правой стороны тела из нескольких ран обильно текла кровь. Немец вырвал лопатку из ослабевшей руки и стал наносить удары по подставленной в защите руке, чтобы добраться до головы. Ему удалось нанести несколько страшных ран и при этом срубить несколько пальцев на этой руке, когда вмешалась девушка. Она подтянулась наверх и накрыла голову солдата собой, подставив под удары свои плечи и спину.

Немец опёрся на свои колени и стоя на них, продолжил бить лопаткой, как топором, уже по спине девушки. После первого удара она вскрикнула, а потом все удары принимала безропотно молча. Сапёрная лопатка, как секач, легко входила в тело девушки, срубая рёбра, натыкаясь на кости позвоночника. Кровь волной хлынула из ран, заливая спину и ноги. Немец ухватился левой рукой за поясной ремень девушки и потащил на себя, стараясь скинуть её с солдата. Пытаясь удержаться, девушка обхватила согнутыми руками голову солдата, открывая под удары свой коротко стриженый затылок и шею.

Прежде чем упасть с простреленной головой, немец успел дважды ударить лопаткой по её беззащитной шее.

Эта атака немцев была самой сильной, самой упорной, самой злобной. Навал рукопашной неумолимо откатывался к позициям русских солдат. Не в силах сдержать напор атакующих, падая ранеными, умирая, они продолжали цепляться за ноги, за сапоги убивающих их врагов, стараясь сдержать хоть на миг наступление.

Свалка из тел убитых и ещё живых стала препятствием на пути атакующих. Этот пласт из человеческих тел, лежащих в несколько слоёв, был уже совсем близко от позиций обороняющихся, в тридцати или сорока метрах. Убивающие друг друга стояли на телах мёртвых и раненых, спотыкались, падали и снова вскакивали, чтобы упасть уже навсегда.

Капитан, видя критическое положение, стал поддерживать дух солдат призывами:

- Ни шагу назад! Вперёд! – на пределе сил кричал он, продолжая сражаться в рукопашной.

Немцы оттеснили обороняющихся к краю вала из человеческих тел, и атаковали уже сверху, получив в этом преимущество.

- Огонь, пулемёты! Огонь! – закричал Корнеев, понимая, что немцы, имея численный перевес, оттеснят их и захватят позиции обороны. После захвата позиций будет неминуемая бойня отступающих к реке солдат и раненых в лазарете.

Справа тоже раздался крик «Огонь!», потом за спиной, и сразу же – рядом. Солдаты, понимая невозможность отступления, вызывали огонь своих пулемётов на себя. Не желая сдаваться врагу, понимая возможную смерть от своих, солдаты кричали «Огонь!»

- Пулемёты! Огонь! – задыхаясь от пыли и напряжения, кричал ротный.

- Огонь! – хрипели умирающие под ногами.

Бас крупнокалиберного пулемета ДШК накрыл всё, заглушив все остальные звуки. Мощь пулемётного удара была потрясающей. Пробивая насквозь всё скопище людей, живых и мёртвых, пули выкрашивали кирпич на противоположной стене здания. Крики и вой разорванных пулями людей тонули в гуле стреляющего пулемёта.

Одной из первых пуль капитану оторвало правую руку выше локтя. Рука, сжимающая пистолет, упала рядом с ним. Он повалился на неё, сразу не почувствовав боли.

- Огонь, Асанов! – лёжа на спине и заливая себя кровью, кричал капитан не видимому никому бойцу. – Молодец, Асанов! Огонь!

- Молодец! Молодец! Дай им жару! – не в силах совладать с голосом, давая «петуха» от наступающей боли, не замолкал он.

Проработав всего около минуты, пулемёт замолк.

- Гранаты к бою! – видя залёгших не убитых немцев, криком приказал ротный.

- Гранаты, огонь! Не дать им уйти! – уже плача от боли, неверным писклявым голосом скомандовал офицер. – Убивайте их!

Взрывы гранат подняли уцелевших немцев, обратив в бегство. Опять загрохотал крупнокалиберный пулемет, перемалывая убегающих. Из наступавших двухсот-трехсот немцев никто не ушёл живым, никто, но и у оборонявшихся потери тоже были огромными.

Капитана выносили вдвоём, держа за ремень и помогая ему переступать ослабевшими непослушными ногами, завели на позиции. Положив его на обломок доски, солдаты нагнулись, чтобы отнести в ту часть обороны, где располагался угол с ранеными.

Капитан поднял голову и спросил:

- Стойте… Где Асанов? Позовите… его.

Капитана окружили бойцы. Они стояли, опустив головы, смотрели на израненного, закрывшего глаза командира.

- Здесь я, товарищ капитан, – послышалось за спинами солдат.

Они расступились, пропуская пулемётчика. Худой невысокий парень в мокрых солдатских галифе шагнул к лежащему офицеру. Он стоял ссутулившись, опустив голову, не глядя ни на кого. Он ожидал какого-то осуждения, какого-то справедливого, как ему казалось, наказания.

- Как зовут тебя? – не открывая глаз, спросил капитан.

- Турат… – прошептал солдат.

- Почему сразу не открыл огонь? – с последним усилием капитан посмотрел на солдата.

- Обмочился я… Время потерял… – солдат ниже наклонил голову. – По своим не могу стрелять… не могу.

- Спас ты нас всех… Объявляю благодарность… от всего плацдарма… – капитан протянул вверх целую руку. – Наклонись ко мне… Дай обниму тебя, Турат!

Окружавшие их солдаты оживились. Некоторые принялись похлопывать парня по плечам со словами «Молодец, браток!», «Спасибо, браток!» Асанов встал на колени рядом с лежащим капитаном, наклонил голову под единственную руку офицера. Капитан, положив ладонь на голову солдата, что-то прошептал ему. Потом солдаты подняли и унесли раненного офицера.

- Дай и я тебя обниму! – услышал Асанов голос Семёна. – Будешь живой, скажи отцу спасибо за такого героя.

- Какой же я герой?.. – опять опустил голову Асанов.

- Самый настоящий. Если бы не ты, крошили бы сейчас нас немцы в реке автоматами. – Семён обнял парня и негромко проговорил ему на ухо: – Это война, браток. Ты хоть «обделайся», но дело делай – воюй до последнего! А будешь воевать, не жалея себя, сама смерть побежит от тебя.

- Воздух! В укрытия! – закричали рядом.

- Немец ответку за твой пулемёт прислал! – улыбнулся Семён и, сжав плечо Турата, потащил его в щель укрытия. – Держись, браток, нам такие герои нужны!

Первые бомбы упали в реку, слишком маленькая для точного попадания была цель – линия обороны плацдарма. Самолёты зашли на второй круг и стали сбрасывать свой смертоносный груз заранее, начиная с открытого участка перед зданием. Слабо качнуло крошку кирпича, потом сильнее, потом закачались уже и стены выкопанной щели укрытия.

- Спасай пулемёт, помогай! Орозо жасоо! (Делай быстрей!) – закричал Турат, выскочив обратно из укрытия. Семён последовал за ним. Затащив оружие в укрытие, Семен и Турат накрыли его собой.

Бомбы уже падали на само здание, пробивая крышу и чердачный потолок, перекрытия между первым и вторым этажом. Взрывы большой силы обрушили торцевую стену здания с металлической лестницей, ведущей на второй этаж. Одна из бомб попала в трубу вентиляции на крыше и взорвалась там, выбросив часть крыши на землю.

Бомбы рвались в открытом лазарете, убивая одних и создавая укрытия для других. Бомбовый удар погубил большинство раненых, лежавших на склоне, в небольшой складке земли, позволявшей укрыться от губительного огня врага.

Бомбёжка продолжалась с небольшими перерывами до вечера. Пока самолёты грузились бомбами, небольшой обороняемый кусок земли обстреливали миномёты.

И впервые за всю оборону не пришла немецкая похоронная команда, оставив разлагаться сотни трупов своих солдат. Красноармейцам пришлось ночью, под снайперским огнём, верёвками вытаскивать своих погибших товарищей. Некоторых так и не нашли в темноте и свалке рукопашной.

***

- Вось гэта добра! Трэба Гітлеру падзяку аб'явіць(Вот это хорошо. Нужно Гитлеру благодарность объявить). – Лёжа в воронке от бомбы, старшина осматривал обрушенную стену. – Теперь больше свету будет, да и пыль ветерком вытянет.

Вашкевич повернул голову в сторону засыпанных кирпичом от упавшей стены позиций и виднеющихся из щелей укрытия солдатских касок. Осмотрев линию обороны, покачал головой.

- Слушай команду! – негромко крикнул он. – Крупные куски перекатить на правую сторону, меж ними закидать кирпичом – закрыть обзор для снайперов. Времени мало, ребята, немец может в любой момент полезть. Давай разом!

Послышался кашель, негромкие разговоры, солдаты потянулись к обломкам стены, на которых кое-где, между кирпичей, проросла молодая трава.

- А ну не вылазь! – старшина прикрикнул на поднявшегося солдата. – Не давай шанса врагу! Всё перекатывать лежа. И обломки катить перед собой.

Старшину покачивало от недосыпа, обезвоживания и усталости. Он стоял, немного наклонившись и держась за стенку траншеи.

- Кто не перекатывает, рыть в полный профиль траншею! – старшина хрипло проговорил приказ всем оставшимся в живых на первой линии обороны. Дело пошло, и старшина стал рассматривать плотницкую работу на развороченной крыше здания.

- Загляденье, брус к брусу, без одного гвоздя, – похвалил он неизвестного плотника, глядя в пробоину на потолке второго этажа. – Ваше поколение ничего не может, только языком болтать.

- Смотри, студент, какие мастера крышу делали! – старшина обратился к копавшему рядом траншею молодому солдату.

- Разве сейчас об этом время думать? Война идёт… – солдат, задыхаясь от пыли, выбрасывал кирпичную крошку на бруствер. – Так у нас другие задачи.

- О хорошей работе всегда время есть подумать. Это как музыку слушать, – старшина с подозрением посмотрел на солдата, ожидая подвоха. – Это какие же у вас «другие» задачи?

- Подняться выше неба! – скребя с ожесточением лопаткой, ответил парень. – Про стратостат слышали?

- Как можно подняться выше неба? – старшина ставил точку в несерьёзном, как ему казалось, разговоре. – Наука, она тоже предел имеет. Крышу своего дома сначала возведи, а потом про небо думай.

Старшина нагнулся к упавшему в траншею куску стены, решив выкинуть его на бруствер. Обломок не был большим и старшина легко поднял бы его ещё четыре дня назад. Но сейчас сил не хватало, и старшина примеривался слабыми руками, берясь то с одной стороны, то с другой. Он возился с обломком, уже не глядя на молодого солдата.

Тот закашлялся, пытаясь избавиться от попавшей в горло пыли. В горле першило, мешая дыханию, нечем было сплюнуть надоевшую мешающую пыль. Он нагнулся, пытаясь восстановить дыхание. Долго так стоял, хватая ртом горячий воздух. Наконец выпрямился и навалился грудью и локтями на бруствер. Слёзы текли из глаз, воздух постепенно стал попадать в лёгкие, и тут его взгляд упал на большой обломок стены в четырёх метрах от траншеи – на замшелом кирпиче выросло несколько молодых побегов травы. Листочки шевелил лёгкий ветерок, призывно показывая сочные ярко-зелёные побеги. Солдат, зачарованный этим, стал медленно выбираться из траншеи. Подобравшись, он сорвал листья и сразу засунул в рот один из них. Почувствовав во рту горьковатый сок листочка, развернулся и пополз обратно.

Первая пуля попала ему в бок, раздробив кости таза. Ноги сразу стали безвольными, резкая боль сковала тело. Он неподвижно лежал, чувствуя, как кровь затекает под него, заполняя галифе и низ гимнастёрки.

- Что ж ты наделал! – ему казалось, голос старшины доносится откуда-то сверху, и солдат с блуждающим от шока взглядом пытался поднять голову вверх. – Сейчас ремень от винтовки сниму и кину, цепляйся!

Старшина кидал ремень несколько раз, но его длины не хватало. Он определил, с какой стороны прилетела в солдата снайперская пуля, и выбрасывал ремень, прячась от этого направления.

Старшина Вашкевич умер мгновенно, ничего не почувствовав и ничего не поняв. Второму снайперу хватило мгновения, когда русский открылся с другого направления. Пуля попала всего на два сантиметра ниже макушки, проделав маленькую входящую дырочку и вырвав из затылка большое кровавое яблоко.

- Старшину убили! – пронеслось по траншее.

Немецкий снайпер не торопился, ожидая, что ещё кто-то попытается спасти раненого и попадёт под второго снайпера. Он видел, как из траншеи вылетают куски кирпичной кладки, отсекая перспективу для выстрела второму снайперу, прошептал: «Es ist Zeit… Jetzt! (Пришло время… Сейчас!)» – и нажал на спусковой крючок.

Второй пулей снайпер добил солдата, всё ещё сжимавшего в кулаке побеги молодой травки.

Как бы в отместку за смерть старшины начался утренний артиллерийский обстрел немецких позиций. Начнись он на десять минут раньше, оба солдата остались бы живы. Эти артудары вносили сумятицу в оборону немцев, и утренние атаки прекратились, а все другие уже были видны заранее красноармейцам, и их встречали огнём ещё до захода в здание лесопилки.

Осматривая место гибели старшины, Семён сразу всё понял и даже зрительно представил, как это было.

- Как по учебнику раскатали, гады, – сидя в самом углу траншеи за вновь насыпанном бруствером и глядя на убитого молодого бойца, сокрушался он. – Снайперы в парах работают, с разных углов обзора. Один наводит, второй – стреляет, и наоборот. Сделают подранка и ждут, когда его полезут спасать, чтоб не одного убить, а нескольких.

- Как с парнем быть? – спросил пожилой сержант, глядя на убитого солдата, лежащего на открытом участке.

- Как стемнеет, затащим… – разведчик решился спросить сержанта. – Слушай, тут такое дело: санинструктора нашего найти надо. Пропала девочка. Ты да я, еще пару добровольцев надо. Поговори со своими. Возьмёшься?

- Святое дело, – кивнул сержант.

- Только по-тихому переговори, молодому Жоре ни-ни, – тяжело вздохнув, добавил разведчик.

- Добре… – согласился сержант.

- Пойду капитану доложусь, – вытирая пилоткой лицо, Семён направился в командный пункт.

Подойдя ко входу в командный пункт, Семён присел на корточки и, бесшумно вытянувшись вперёд, заглянул в проём двери. В глубине блиндажа, из-за ящиков, виднелись только залитые высохшей кровью сапоги и галифе офицера. Разведчик шагнул внутрь, приблизился, опять присел на корточки. Капитан был неподвижен, только очень тихо стонал. Измождённое муками лицо было бледным, и от этого ещё больше выделялись чёрные круги под глазами. Культя, оставшаяся от руки, была замотана обрывками солдатской рубахи. Ротный прижимал её к груди, другая рука бессильно лежала вдоль тела. Он всю ночь пролежал один на полу командного пункта.

- Товарищ капитан… Товарищ капитан, старшина Вашкевич погиб, – глаза капитана начали подрагивать под веками, поэтому Семён решился подать голос. – Лазарет почти весь погиб под бомбами…

- Сколько нас осталось? – слабо проговорил офицер. – Лопатина жива?

- Осталось человек сорок-пятьдесят, – ответил разведчик. – А Лиды нигде нет, ни среди убитых, ни среди раненных. Пропала. Наверное, со всеми в атаку пошла… Там лежит… в здании...

- Найдите её, негоже среди врагов… – капитан открыл глаза. – Не послушалась меня. Наши жизни спасала... Смелая.

- Найдём. – Просунув руку под голову офицера, Семён поднёс к его рту немецкую фляжку. – Попейте водички, для вас берёг.

Осторожно приподняв голову капитана, дал воды. Ротный не мог пить, болевые спазмы от раны не давали сглотнуть воду, поэтому большая часть пролилась на грудь. Вода попала в лёгкие, и он начал мучительно кашлять, отворачиваясь и тревожа содроганием тела культю. Наконец, прокашлявшись, повернулся к разведчику.

- Помоги мне встать… – тяжело дыша, капитан сам начал поворачиваться на целую руку. – Веди меня… на первую линию…

Дав офицеру навалиться на себя, Семён подхватил его обоими руками за пояс. Ротный дрожал всем телом, ноги не слушались его, заплетаясь друг за друга. Так прошли несколько метров. Семён понял, что не сможет довести капитана, что нужна помощь, но продолжал тащить. Капитан не мог держаться целой рукой. Она безвольно висела, закинутая на шею разведчика.

- Меня здесь… Посади… – капитан понял сам, что они вдвоём не смогут дойти.

Они повалились на стенку траншеи, а потом сползли вниз, на землю. Капитан завалился на бок, не пытаясь подняться. Семён усадил его.

- Все боеприпасы на первую линию… – Бледное лицо ротного было покрыто испариной. – Не давайте врагу… закрепиться около здания… Иначе смерть.

- Понял! – разведчик вытер лицо рукавом. – Мы скоро за вами…

- Выполняй… – капитан наклонил голову на грудь. – Потом за мной…

Разведчик ушёл. Начали частью красноармейцев перетаскивать оставшиеся боеприпасы, которых оказалось не так много, разделять по всей линии обороны. На это потрачен весь день – пришлось отразить две короткие атаки немцев и даже выйти в контратаку, выбивая их от противоположной стены лесопилки.

Капитану стало совсем плохо. Его устроили в одном из ответвлений первой траншеи. Он полусидел, полулежал там, не мог говорить, терял сознание. Проходя мимо, солдаты старались не смотреть на страдания офицера, понимая, что и их может ждать такая же участь.

Старшину Вашкевича и ещё шестерых похоронили в опустевшем от ящиков блиндаже. Каждый из выживших принёс по камню заложив проём двери укрытия, говоря короткие слова прощания своим товарищам - земля пухом… героям русским… как и хотел, рядом лечь… вместе мы до конца…

Когда начало темнеть, сержант пробрался с добровольцами к Семёну. Немного посидели молча и уже перед выходом договорились, кто на какую сторону ползёт искать. Выйти незаметно не получилось, и к снайперам подключились два пулемёта. Сразу ранило одного бойца, и он остался лежать в ожидании, привалившись к стене внутри здания и перевязав себе рану на бедре. Пулемёты остервенело крошили проёмы окон и стены, но больше не найдя цели, затихли.

Тело Лиды искали долго. В каше сплетённых мёртвых тел, в наступающих сумерках это было сделать очень трудно. Висящее зловоние разлагающихся трупов делало задачу еще сложнее.

Её опознали по коротким маленьким сапожкам. Один из них выглядывал из навала тел. Медленно растаскивали трупы гитлеровцев, переваливая их в сторону, замирая от попавшего в окно света ракеты. Вначале нашли тело красноармейца, но не смогли опознать его, лицо потемнело, а тело распухло, и в карманах тоже ничего не обнаружилось.

Наконец добрались до тела Лиды. Оно было придавлено к полу огромным гитлеровцем под семь пудов весом. С трупов натекла на пол липкая жидкость, и одежда Лиды пропиталась ею.

- Семён, нельзя её так тащить, – прошептал сержант. – Шея подрублена, на одном горле и коже голова держится. Что делать будем?

- Не знаю… не хочу повредить её после смерти, – разведчик посмотрел на обезображенное тело девушки.

- Может, с нашего нательную рубаху снимем да на голову девчоночки наденем? – предложил сержант. – Всё крепче… А наш солдатик не в обиде будет, так он и после смерти помощь окажет.

- Ну что же… – согласился Семён. – Давай снимать. Выбрать только почище...

- Да где ж тут почище выберешь... смерть гуляла! Вот, верхнего возьмём.

Тело, лежащего сверху, солдата окоченело и не гнулось, пришлось разрезать одну сторону рубахи вместе с рукавом. Она на половину пропиталась кровью, теперь уже высохшей, и тихонько похрустывала, когда её снимали.

- А ежели немецкую одёжу? Вон у этого китель чистый… – предложил один солдат, показывая на лежащего рядом немецкого лейтенанта.

- Нет, – отрезал сержант. – В своём будет! Пускай не чистое, зато родное, не от врага.

Надели на голову погибшей девушки гимнастёрку, а рукава пропустили под мышки и туго затянули, связав их друг с другом. Начали подтаскивать к выходу из лесопилки. Семён почувствовал, что Лида словно стала меньше и легче, будто сжалась, уменьшилась после гибели, отдав свою жизнь.

Перед открытым участком кинули в траншею камешек, а в ответ прилетел конец верёвки. Обратно вернуться получилось по-тихому, без обстрела.

Положив трупы в траншее на землю, стали решать, где хоронить.

- Лиду надо в лазарете. Там и воронка есть подходящая, – сказал разведчик.

- Точно, – согласился сержант. – В последней траншее есть место. Пойду капитану доложусь.

Сержант взял автомат и направился в закуток, где лежал офицер. Он быстро вернулся.

- Двоих хоронить будем, – подсев, сообщил он. – Капитан умер.

Девушку решили хоронить всё-таки не в лазарете, а в недокопанном проходе к нему. Долго копали, сменяя друг друга, кирпичную крошку, углубляя проход. Сержант приказал натаскать сопревшего когда-то и высохшего теперь древесного обзола, местами выступавшего слоями в земле: «Всё девочке мягче будет…» Уложили тело, разведчик принёс свой вещмешок и достал оттуда чистую нательную рубаху, долго укладывал руки и голову девушки.

- Дайте воды, – Семён повернулся к сидящим рядом солдатам.

- Воды нет… Откуда…

- Там, в закутке, где капитан был… должна быть фляжка, – кивнул в сторону траншеи разведчик. – Я оставлял ему…

Принесли и Семён тщательно, до чистоты, оттёр влажным рукавом лицо и волосы Лиды. Наконец он вылез из неглубокой могилы.

- Ну вот, теперь и Жору позвать можно… - смотря на погибшую девушку произнёс разведчик. – Как смогли в порядок привели…

Парень шёл по траншее неуклюже, опустив голову и плечи. В темноте было сложно разглядеть его лицо. Остановился не подходя в плотную к могиле. Солдаты немного расступились давая дорогу, но он остался стоять на месте.

Семён сам шагнул к парню и обняв за спину подвинул его к могиле. Жора, как мальчишка к матери упёрся лбом в шею товарища.

- Давайте прощаться… – опустив голову, позвал всех разведчик.

Под осветительными ракетами обескровленное лицо Лиды казалось особенно белым по сравнению с потемневшими кистями рук, связанными верёвочкой под грудью.

Глаза Лиды были закрыты, лицо выглядело спокойным и печальным; появились скорбные вертикальные морщинки на переносице. Она не казалась старше из-за них, скорее, выглядела мученицей.

- Отдала девочка невинная свою жизнь за нас… – подал голос один из солдат. – Со стыда сгореть только осталось…

- Нет, не за нас. За Родину, – негромко отозвался Жора выпрямляясь. – Говорила мне, что наши жизни под сапогом врага ничего не стоят. Что будет стоять рядом с нами в любом бою.

- И за Родину, и за нас… Правильную девочку отец воспитал, – сказал сержант. – Долг платежом красен… теперь мы должны за всех других девочек и мальчиков, за всех других… Ну что же, прощай, дочурка!

Семён наклонился над могилой и накрыл лицо Лиды чистой рубахой. Стали закладывать битым кирпичом и засыпать землёй.

- Не смотри туда… – Семён положил руку на плечо Георгию.

Через полчаса похоронили в одной могиле капитана и неизвестного солдата. Семён и сержант дали траурный салют по одному патрону, как и положено по погибшему в бою офицеру.

- Ну вот и до должности комбата дорос… – вздохнув, сказал сержант и достал тощий кисет. – Закуривай, ребята. Достойный офицер был, гордость батальона.

***

В наступающем рассвете, в первых лучах солнца, на искрошенном красном кирпиче лежал неопределённого возраста человек с почерневшим лицом. Солдатская форма была порвана и испачкана красной кирпичной пылью, копотью и засохшей кровью, поясного ремня не было. Он лежал на спине, широко раскинув ноги и руки. В обеих руках он сжимал по пистолету ТТ. Немигающий взгляд был устремлён на светлеющее небо. Казалось, что он ждёт сигнала, чтобы встать и идти, когда уйдут меркнущие звезды.

– Укрепляем позиции, готовимся! – зазвучала рядом негромкая речь. – Скоро полезут.

Солнце неумолимо, как казнь, поднялось над горизонтом. Ещё несколько минут, и начнётся пир смерти.

Первым после ночного затишья был одиночный разрыв мины. Потом они стали падать чаще и чаще. Под этот грохот зазвучал сильный, прерывистый перестук пулемётов.

Солдат прошептал: «Причесывают… Потом брить начнут». Он перевернулся на живот, подполз в небольшую ямку, лёг в неё и накрыл грязный стриженый затылок левой рукой с пистолетом. Он лежал лицом вниз, вдыхая кирпичную пыль, и смотрел, как маленький паучок пробежал по его согнутой к лицу правой руке, по кулаку, сжимавшему пистолет, по пистолету и остановился перед дульным срезом, словно решая спрятаться там.

- Не-не, братишка, там тебе будет неспокойно, я таки буду стрелять. Беги дальше.

Паучок, как будто поняв солдата, спрыгнул с пистолета и исчез среди битого кирпича.

Долгий минный обстрел внезапно закончился. Только пулеметы продолжали стрелять короткими очередями, выискивая цели в поднявшейся пыли. От разрывов крупнокалиберных мин в здании поднялась бело-красная пыль от кирпича и обваленной штукатурки. Она была плотной, елепроглядной, и могла скрыть до локтей стоящего человека.

- Vorwärts! Vorwärts!( Вперед! Вперед!)

Солдат приподнял голову и посмотрел внутрь здания – волны поднятой пыли переливались под лучами встающего солнца, бившими в проёмы окон. В дальнем конце этого пыльного моря, в ста-стадвадцати метрах, пыльные волны зашевелились, стали видны головы и плечи солдат, идущих в атаку. Немцы шли в атаку не быстро, продолжая стрелять короткими очередями из автоматов. Пол был изрыт взрывами ручных гранат и не виден под пеленой пыли. Некоторые проваливались и исчезали в пыли полностью, потом оттуда выбирались, чем ещё больше поднимали пыль, скрывая задние ряды атакующих. Пелена пыли напоминала огромную морскую волну, приближающуюся от дальнего конца здания к другому, выходящему к реке. Волна пыли приближалась, поглощала атакующих, будто забирая их из мира живых.

– Огонь! – закричал сержант.

Ударили ручные пулемёты и винтовки. Перевязанные грязными окровавленными бинтами и тряпками бойцы, выбравшись из укрытий, стреляли в видневшиеся головы немцев, стараясь точностью стрельбы уравнять баланс сил оборонявшихся с атакующими.

Солдат опять перевернулся на спину, обстучал о грудь оба пистолета, подул на них и взвёл курки. В правом сапоге хранился нож – вот и всё его вооружение. Это были его шестые сутки на плацдарме. Всё, что произошло с ним на той стороне реки, казалось ему увиденным со стороны, как будто это кто-то другой побывал там, а не он. Всё, что постигло его за последние дни, оказалось важнее, чем предыдущие двадцать лет его жизни. Он лежал и ждал. Ждал приказа: «Вперед! В атаку!», ждал крика: «Ура!» Ждал, когда каждый из солдат, ставших для него дороже его самого, встанет и побежит туда, за стену пыли.

- Батальон! В атаку! Вперёд!

Раздался крик «Ура!», сливающийся в протяжное длинное «а-а-а!», солдат перевернулся на живот, подтянул ноги и встал, выставив вперёд руки с пистолетами, спотыкаясь, тяжело побежал за своими товарищами, отыскивая взглядом цель для выстрела.

***

Солнце садилось, давая возможность сумраку вступить в свои права. Ещё были опасны снайперы, стрелявшие на любое движение в проёмах больших окон. До позиций немцев от здания насчитывалось не больше двухсот метров.

Разведчик полз среди трупов немецких солдат, прячась от выстрела и рассматривая убитых. После каждого боя делали перекличку по взводам, оценивая потери. Вот тогда выяснилось, что нет многих солдат, в том числе и Замойского Георгия. Он дополз до противоположной стены, так и не найдя своего товарища. Он полежал, осторожно глядя из самого угла окна на позиции врага. Оттуда доносился запах полевой кухни и звуки работающей автомашины. «Мы не уйдем! Мы придём к вам!» – подумал он. Сел, откинувшись спиной к стене, и стал ждать, когда солнце окончательно скроется за горизонтом. Он хотел поискать патроны и воду у убитых немцев, а это можно сделать только в полной темноте, наощупь. Он видел, что кроме него ищут добычу ещё двое солдат.

Солдат старался запомнить маршрут, по которому ему придётся возвращаться, чтобы осмотреть как можно большую территорию в поисках трофеев. Главное было найти воду. Без воды, мучаясь от ран, страдали и умирали его раненые товарищи. Усталость, нервное истощение от боев, жаркое лето – всё это требовало много воды.

Солдат закрыл глаза, давая себе несколько минут отдыха. В голове стоял гул от взрывов, от недосыпа и физического изнурения. Перед глазами стали мелькать яркие картинки последних боев, то ужасы рукопашной, то молоденькая соседка с ковшом воды в руках, то взрывы мин. Он вздрогнул и сел, оторвав спину от стены.

- Никак уснул… – устало прошептал он, осматривая совсем стемневшее помещение. – Пора назад.

Определив намеченный заранее маршрут, он пополз обратно. Ему в этом помогали немцы, почти непрерывно запускавшие осветительные ракеты, свет от которых попадал в окна. Ощупывая убитых, он нащупал вначале одну фляжку с водой, потом вторую. Магазины найденных автоматов почти все оказались пусты, и на трупах тоже не было боекомплекта. Получилось повытаскивать десятка два патронов, плюс к одному полному магазину, да еще ручную гранату.

- Боже мой… Ну никакой культуры, – услышал он слабый голос где-то рядом.

- Жора, ты! – почти закричал солдат. – Как я рад! Где ты?

- Ты испортишь мне прическу… Твои ноги… у меня на голове… – так же тихо сказал Жора.

Семён живо перевернулся, ощупывая друга.

- Я так рад, что нашёл тебя! – горячо и громко от волнения закричал Семен.

- Я уже полчаса слышу, как ты тут суетишься… как воробей в кормушке…

- Дай я тебя поцелую! – опять громко сказал Семен.

- Если ты будешь кричать… тебе придется поцеловать… еще… пулю снайпера, – ответил Жора и застонал. – Полегче… От твоей любви мне таки больно… А ну проверь этого борова… от него шнапсом прёт… наверное, фляжку пробило.

Семен обшарил лежащего рядом убитого и обнаружил фляжку с немецкой водкой.

- Грамм сто есть. Ты куда ранен? – сказал Семен, пытаясь приподнять Жору. – Мне нечем перевязать тебя…

- Ноги и… досталось мне... – ответил Жора. – Ты помнишь того лопоухого калининского, из первой роты? Живой он?

- Живой, живой он, – зашептал Семен, стараясь поудобней положить друга.

- Увидишь Женька́… – с ударением на последнюю букву в имени проговорил Жора. – Передай ему благодарность… спас меня.

Помолчав, Жора продолжил:

- Двое навалились… резали меня… так он гранату в нас кинул, – тихо рассказал он. – Одной гранатой этих гадов убил…

- Так сам и скажешь! – ответил Семен. – Сейчас назад поползём, я помогу.

- Мне той гранатой… ступни и ноги порвало, – тихо произнёс Жора. – Я уже смотрел… пока светло было.

Оба замолчали. В темноте было слышно только дыхание обоих. Жора пошевелился.

- Гранаты есть? – спросил он.

- Две, – прошептал Семен. – Одна наша, одна немецкая.

- Слушай, Сёма, я всегда хлопаю дверью… если мне кто-то не нравится… и я ухожу… давай хлопнем дверью… дай мне гранаты, и как эти… гады полезут, я «хлопну дверью»… они мне очень не нравятся…

Жора надолго замолчал. Потом продолжил, коротко дыша:

- …только вот что… я тут очень удобно устроился, могу к утру и «уснуть»… ты б с утра меня проведал… на всякий случай… Гранаты заберешь… если шо.

- Жора, о чем ты? Уснуть? Нет! – решительно сказал другой солдат. – Я донесу тебя! Там перевяжем!

Оба произносили слово «уснуть», понимая, что сейчас оно означает – умереть.

- И що я там буду делать? Слышать, как вы… и просто лежать? А потом я всё равно… я таки – нет… я таки – здесь!

Они опять замолчали. Молчали долго, один не хотел уходить, другой берег силы.

- Иди… – попросил Жора.

- Ты же весь пораненный! – заторопился Семен. – Я оставлю тебе воду и шнапс!

- Нет! Извини, что подвел тебя… вот так…

Опять наступило молчание, было слышно только частое дыхание обоих.

- Тю… да ты плачешь? – прошептал один солдат. – Моряк не плачет…

- Я не… – тоже шёпотом, запинаясь, ответил другой. – Я не… не… моряк…

- Иди! – уже зло, сквозь зубы, повторил первый. А потом тихо добавил: – Живой будешь, положи меня рядом с Лидой… И ни шагу назад!

Семён, лёжа, обнял Жору. Он слышал тяжелое свистящее дыхание друга, почувствовал под руками засохшую кровавую корку гимнастерки. Семён резко оторвался и пополз к своим позициям.

- Я приду утром! – прозвучал голос отползшего, уже невидимого, Семёна.

***

К рассвету пыль плотным белым одеялом покрыла всё внутри здания и часть земли снаружи. Часть пути приходилось ползти по трупам, часть – по изрытому взрывами бетонному полу. Лица убитых из-за слоя бело-красной пыли напоминали маски манекенов. Даже раскрытые рты трупов изнутри покрывала пыль, отчего они казались искусственными по своей природе. Семён полз, стараясь не поднимать пыли, быть максимально незаметным для немецких снайперов. Он надеялся застать Георгия живым и утащить его на свои позиции.

- Стой!.. – Семён услышал слабый голос Жоры. – Не подходи…я… живой…

- Жора, как ты? – Семён приподнял голову, пытаясь разглядеть товарища в наступающем рассвете.

- Не подходи… Назад… – опять послышался слабый голос. – Не искушай… меня…

- Жора!

- Помни… о чём… просил… тебя…

Было ещё достаточно темно, и Семён не мог рассмотреть друга среди тел убитых. Он даже не слышал его дыхания, только ощущал ту грань между жизнью и смертью, где находился Георгий. Он чувствовал, что друг, находясь в пограничном состоянии сознания между светом и вечной темнотой, держится на одной силе желания и воли, что можно подползти, забрать гранаты и утащить его на свои позиции без сопротивления.

- Уходи… – будто угадав его мысли, прошептал Жора. – Или я… сейчас…

Семён тянул время, не желая бросать друга, пытаясь хотя бы рассмотреть его среди трупов, в последний раз.

- Иди… назад… – прозвучало еле слышно.

- Прощай! – в полный голос крикнул Семён.

- Прощай… – тихим эхом отозвался Георгий.

Семёну хотелось встать в полный рост, выпрямиться, прокричать что-то злое, матерное, разрядить магазин автомата в немецкую сторону. Ярость и бессилие душили его, он разорвал ворот своей гимнастёрки, хватая зловонный воздух ртом. Ярость была рождена ненавистью к врагу, а бессилие – невозможностью спасти друга.

***

Всю ночь немецкий миномёт выстреливал через равные промежутки времени крупнокалиберные мины, не давая покоя оставшимся в живых, выматывая последние силы обороняющихся. Под мерцающий свет осветительных ракет в тишине ночи раздавался миномётный выстрел, хлопок, потом следовал нарастающий свист и беспощадный разрыв мины. Куда она упадёт, никто не знал, и все тревожно прислушиваясь, ждали хлопка выстрела. Без воды, без еды, задыхаясь от смрада разлагающихся трупов, солдаты лишились короткого сна. Миномётные удары прекратились только перед самой атакой немцев. Красноармейцы встретили нестройные ряды наступающих немцев редким ружейным огнём на открытом пространстве пред зданием.

Немецкие солдаты всё приближались, уже зашли в здание лесопилки. Семён примерно определил, где лежит Жора, и смотрел туда неотрывно.

Он ждал взрыва гранат, глядя на приближающихся в атаке немцев. Он ждал взрыва там, где лежал Георгий, тот самый весёлый загорелый парень, тот самый высокий и худой, ставший родным и близким, как брат, тот самый, с кем он рисковал жизнью, тот самый, с кем он делил всё, что у него было. Немцы приблизились к тому месту, обходя или переступая трупы, но взрыва не последовало. Семён тянулся всем телом, чтобы лучше рассмотреть то место, не обращая внимания на свистящие кругом пули. Он не замечал их, не слышал. Они не существовали для него, не могли никак помешать, изменить что-то, потому что он был там, рядом с Жорой. Он видел его закрытые глаза, лицо, покрытое слоем пыли, израненное тело, лежащее на боку, и прижатые к нему две гранаты. Может быть, он не смог выдернуть кольцо, может, у него на это просто не осталось сил, может быть, он уже умер, не дотерпев до начала атаки.

Короткими очередями застрекотали пулемёты, делая прорехи в наступающих рядах немцев. Бухали одиночными выстрелами винтовки. В ответ лился свинцовый поток из автоматов.

Немцам всё же пришлось залечь, прячась за трупами убитых и приближаясь постепенно, подползая на бросок гранаты. Выйти во встречную атаку красноармейцы не могли – не хватало сил, не хватало численного состава – немцев было больше, и в открытом рукопашном бою они бы не выдержали.

И вот гранаты начали рваться в первой траншее, не давая подняться для ведения огня.

- Отходим на вторую линию! – послышался голос сержанта. – Забирай боеприпасы!

Земля на войне, как солдат. Она или защитит, или убьёт, даст укрытие или похоронит, засыпав с головой, забив собой глаза, рот и нос, надавив на тело многопудовой тяжестью, расплющив его. И нет такой силы у человека, что может победить землю. Земля может уступить только воде, спрятаться под её толщей, утонуть в ней. Человеку на войне остаётся только приспособиться к земле, использовать её для своей защиты или умереть от неё.

Обстрел артиллерией начался неожиданно, именно в тот момент, когда красноармейцы не выдержали и отошли на вторую линию обороны, когда начались взаимные контратаки уже в траншеях, обмениваясь гранатными бросками и короткими рукопашными. Земля зашевелилась, содрогнулась, стала подпрыгивать, сотрясаясь от страшной силы взрывов, но всегда возвращалась обратно, насыпая бугры из себя и человеческих останков. Она воевала – спасая одних и убивая других.

- Ближе к обстрелу! – кричал Семён. – Ползите ближе к обстрелу!

Грохот взрывов разделял его слова, и разведчик, приподнимаясь над землёй, замахал рукой в сторону разрывов, туда, где русские снаряды перемалывали прорвавшуюся немецкую атаку. Солдаты ползли вперёд, прячась в извилинах траншей, прижимаясь телом к земляным стенкам, прячась от разящих осколков.

- Как затихнет, сразу атакуем! – крикнул Семён.

Огонь вёлся несколькими гаубичными батареями, поэтому шквал взрывов был непрерывен. Почти каждую секунду происходил взрыв, вырывавший несколько кубов земли вместе с врагами. Жесточайший обстрел длился около десяти минут и передвинулся на линию обороны немцев, разбивая в клочья блиндажи и огневые точки.

- Вперёд! – сколько было силы в голосе, закричал Семён и первым кинулся по траншее.

Земля спасла в первом же повороте траншеи двух немцев. Один полез на бруствер траншеи – убегать, а второй поднял автомат для выстрела. Разведчик кинулся в левую сторону, уклонившись от выстрелов; послышался крик бегущего за ним своего солдата, в которого попали пули, Семён ответил короткой очередью, но промахнулся. Бросив пустой автомат, выхватил нож и кинулся вперёд, несколько раз ударив немца в бок. Тот закатил глаза и начал оседать на колени, продолжая стрелять. Семён выбил автомат и от ненависти ещё раз ударил ножом в шею умирающего немца. Вытащил рожок из подсумка уже лежащего на земле врага, вытер об него нож и убрал в ножны.

Осторожно выглянув из траншеи, разведчик увидел около двух десятков отступающих немцев. Они бежали, перепрыгивая воронки, падая и снова подымаясь, чтобы бежать дальше. Разведчик, расчётливо целясь из немецкого автомата, короткими очередями опустошил рожок.

Сменив рожок на полный, полез из траншеи. Увидев сверху тех из оставшихся в живых красноармейцев, кто был рядом, разведчик махнул автоматом в сторону лесопилки.

- Вперёд! – снова закричал он и побежал. – Добить гадов!

Семён бежал, стреляя, оглушённый, до этого, близкими взрывами, не слыша, не видя, один он или за ним бегут его товарищи. Для него это не имело значения; даже если он остался один, он решил сражаться до конца.

Добив отступающих немцев, уже укрываясь за стенами лесопилки, он смотрел на тех солдат, кто был рядом. Их осталось около тридцати человек, израненных, измотанных, смертельно уставших. Семён молчал, глядя на них, и думал, сколько ещё они смогут продержаться, сколько ещё смогут сражаться, терпеть раны, голод и жажду.

Полежав немного, Семён решил найти Жору. Подполз к сержанту и, тронув его за локоть, сказал:

- Пойду братишку поищу… Рядом он, – разведчик посмотрел в глаза сержанту. – Обещал похоронить его…

Сержант молча кивнул.

- Сейчас человек десять оставим здесь – остальные обратно, – подумав, добавил сержант. – Ищи, подождём.

- Рядом он… – повторил разведчик и пополз.

Семён быстро отыскал его. Парень лежал на боку, скрючившись и упираясь лбом в пол, покрытый слоем пыли. Он был мёртв. Указательный палец левой руки был продет в кольцо взрывателя, а правой он прижимал гранату к полу. Там же лежала и немецкая граната.

Тело Жоры уже окоченело, и развернуть его было невозможно, поэтому Семён выкрутил взрыватель из гранаты, оставив его на пальце парня. И только потом подтащил его от кучи трупов ближе к стене. Разведчик долго рассматривал его белое лицо, белые ресницы, приоткрытый рот, шепча: «Убили парня… убили…», вспоминая его всегда весёлый голос, улыбку полную жизни.

Сзади Семён услышал скрипучий голос:

- Давай подсоблю.

Обернувшись, разведчик увидел тех солдат, которые должны вернутся в свои траншеи, встретился взглядом с сержантом. Тот коротко махнул рукой в сторону линии обороны. Тело Жоры двигали вчетвером, обходя воронки и трупы. Дотащив его до выхода из здания, Семён первым прополз открытое пространство, чтобы найти и кинуть верёвку.

Немецкие снайперы молчали, ещё не придя в себя после артудара советских гаубиц – проползти всем и доставить тело погибшего в свою траншею получилось без потерь.

Оставив тело Жоры в одном из закутков траншеи, Семён пошел копать могилу рядом с могилой Лиды. Орудуя сапёрной лопаткой, он слышал, как к нему обращались солдаты с желанием помочь, но Семён однозначно отвечал: «Сам... Я сам». Он копал могилу так, чтобы согнутое тело Жоры легло лицом к Лиде. Солнце было в зените, когда он закончил работу.

Опустив тело Жоры в могилу, солдаты встали кружком, стянули пилотки с головы, молчали. Наверное, каждый вспоминал своих детей или примерял на себя эту могилу, думая, как судьба распорядится его солдатской жизнью, где оставит его тело. Но все они уже перешагнули ту черту, когда своя жизнь стоит столько, сколько убил врагов, когда уже не важно ничего, кроме цели, которая есть в душе, которая жжёт и горит, жжёт и светит в черноте и ужасе войны – победить и не отступить.

Похоронив Георгия, солдаты разошлись по линии обороны, а Семён остался ещё посидеть рядом. Облокотившись на стену траншеи и запрокинув голову с закрытыми глазами под безжалостные, прямые солнечные лучи, он вспоминал, как они познакомились, как разговаривали, как жили и воевали здесь, на маленьком пятачке русской земли. Ему казалось, что они были знакомы всю жизнь, даже выросли в одном городе, купались в одной реке, ходили в один клуб смотреть кино, пели одни песни. Георгий был рядом, смешной, немного задиристый, немного спорщик, немного хвастун. Был… А теперь осталась только эта река, это солнце, эта траншея, а его нет.

У Семёна не было жены, не было детей. Только мама и братья, и они являлись для него самыми близкими людьми, по которым можно оценить потерю или расставание. Вся его жизнь связана с армией, и война перемешала всё, переломала, сдвинула миллионы людей с обжитых мест, осиротила, обездолила. Война поставила рядом с ним этого парня, поставила и забрала. Сколько он мог бы ещё с Жорой разговаривать, смеяться, спорить, но теперь всё… пустота, нет рядом надёжного плеча, нет его – честного молодого парня.

- Убили тебя, но ты знай – ты рядом со мной! – шептал Семён, словно разговаривая с Георгием. Солнце ослепительно светило даже через закрытые веки, но Семён не отворачивался. – Я вернусь потом… к тебе… к вам... и опять поговорю с вами негромко. Теперь вы на посту. Навечно!

Разведчик нагнулся, опёрся на руки и тяжело встал, посмотрел на тёмный силуэт здания и повторил: «Навечно!» Двигаясь по траншее, он опирался на одну из земляных стенок, а в другой нёс автомат. Нужно было дойти до первой линии и занять свою ячейку.

- Ну что, комбат? – спросил разведчик у сидевшего на корточках сержанта, шагая уже по первой траншее.

- Тишина… – ответил сержант. – Сегодня я комбат, завтра ты. Садись, погутарим.

- Если сяду, могу не встать, отощал – силёнки ушли, – серьёзно сказал разведчик. – До войны мог неделю не есть, не спать, а сейчас…

- А я наоборот, до войны болел спиной и желудком, – отметил сержант. – Вот третий год войны сапогами отмерил и ни дня не болел. Ничем. Дважды ранен был, и всё.

- Жорка тоже не болел…- Семён перестал произносить слова видя, как медленно перекашивается лицо воина, превращаясь в гримасу.- Что с тобой? Ты плачешь?!

- Да не… Это я улыбаюсь. - махнул рукой сержант. - Посмотри на себя со стороны… одни глаза остались. Сидят два доходяги и про насморк друг другу жалуются… Смешно.

- Есть такое. – согласился разведчик. – Но наши года ещё впереди…

- Не мучай себя. Кто на войне себе два века мерит? – вздохнув, произнёс сержант. – Сегодня жив, а завтра… Геройски воевал парень, кто выживет, тот об этом расскажет.

- Я назло всем эти гадам вернусь сюда! С победой! – у разведчика загорелись ненавистью глаза. – Я такого накала достиг, что если тронет меня фашист, я разорвусь вместе с ним. Идти буду в самый огонь и знаю, что ничего со мной не случится. До победы. А убьют, я их с того света достану!

Послышался далёкий гул тяжёлой авиации. Оба подняли головы, тревожно всматриваясь в голубое небо. Звук ревущих моторов доносился со стороны немецкой обороны. Перепутать с чем-то приближающиеся тяжёлые бомбардировщики было невозможно, настолько характерным был звук мощных двигателей самолётов.

- Ну вот и наши похоронщики прилетели, – спокойно подытожил сержант. – Кончилась у фашистов терпелка…

Уже чётко можно было рассмотреть три тройки приближающихся «Юнкерсов – 88». Самолёты начали снижение, держа курс на здание лесопилки. Достигнув своей расчётной точки, они по одиночке приступили к пикированию на здания и линии обороны красноармейцев.

Первая тяжёлая авиабомба пробила крышу и пол второго этажа и взорвалась внутри лесопилки, вырвав несколько металлических опор и разрушив два простенка между окнами. Сильный взрыв разорвал и раскидал трупы убитых, создав глубокую воронку в бетонном полу. Ещё две таких авиабомбы взорвалось внутри здания, но оно выстояло, опираясь на толстые стены старой добротной кладки.

Остальной смертельный груз обрушился на паутину траншей плацдарма, выбрасывая в небо столбы земли, калеча и убивая всё живое.

Один из взрывов вдавил в стену траншеи Семёна с такой слой, что оторвало ремешок поясных ножен, а окружающий свет померк в его глазах. На минуту он потерял сознание. Очнувшись, Семён пополз в огромную воронку, веря в солдатскую примету, что в одно место не бьёт ни снаряд, ни бомба. Он грёб землю руками и коленями, полузасыпанный и оглушённый, судорожно вдыхая вместе с воздухом ядовитые пары сработавшей взрывчатки.

Прогремевший рядом взрыв он не услышал и не увидел. Вместе с одним из судорожных вздохов в его грудь ворвался раскалённый воздух, выжигающий всё внутри. Этот поток поднял тело разведчика, оторвал от земли, перевернул, оставляя осколками рваные раны на лице, и отбросил на несколько метров в сторону.

Тело разведчика рухнуло на землю, мешковато прижавшись к стене траншеи. Кругом рвались бомбы, но Семён уже ничего не слышал и не видел, кровь текла из глаз, рта и раздроблённого носа.

***

- Почему не стреляют? – Семён приподнял голову. – Кто здесь… есть?

- Лежи, Сёма, лежи, – послышался рядом скрипучий голос. – Сами не поймём. То голову не дают поднять, то тишина…

Разведчик снова приподнял голову, пытаясь уловить знакомые звуки войны – выстрелы. Семён попытался повернуться на бок, но только застонал от сильнейшей боли в глазах и голове. Неумело намотанные на голову тряпки, оставлявшие открытым только рот для дыхания, пропитались кровью и давили засохшим, колючим кольцом на израненное лицо. Он бессильно уронил голову на заботливо скатанный и подложенный пустой вещмешок.

- Почему не стреляют? – опять спросил он. – Почему… не… стреляют?

- Не интересны мы стали, – закашлялся кто-то рядом. – Что-то у них там происходит…

- Похоже, наши в другом месте «дают прикурить», вот и притихли, – добавили после паузы.

- Воды… – прохрипел Семён.

- Нема воды, – ответил тот же голос. – Потерпи до вечера – может, с реки разживёмся.

Семён услышал скрип кирпича под сапогами, потом звук тяжёлого падения на кирпичную крошку. Кто-то задушливо дышал, пытался проглотить ком в горле от пыли, копошился, устраиваясь поудобней.

- Так пить хочется… – сказал кто-то негромко.

- Что переночевать не с кем, – подхватил другой голос. – О воде ни слова! Все терпим…

- Вот что, братцы. Остались мы без командиров после бомбёжки, надо думать, что дальше делать будем.

- Может, ещё сержант есть? – послышался другой голос.

- Сержант есть. Всем сержантам сержант. Только ничего не видит да с контузией.

- Сёма, живой? – почувствовал прикосновение Семён. – Давай команду. Без дела и помирать тошно.

Семён попытался сказать, но вырвался только свист из пересохшего рта. Согнув руку, пошевелил пальцами.

- А ну давай ближе! Слушать будем. – Семён почувствовал рядом с лицом горячее дыхание.

- Сколько нас? – прошептал он.

- Как святых апостолов, ровно двенадцать, – ответил тот же голос. – Пятеро лежат, семеро ходят. И боезапас подходящий – одна граната и по двадцать патронов на ствол. По всем приметам скоро атаковать должны, солнце давно встало. Но только не стреляют они, молчат…

- Семён, живой? Не молчи. – Семён почувствовал пальцы на шее, шевельнул рукой, показывая что слышит. – А ну, братцы, добудьте травки. Пожуёт, с горчинки легче говорить.

- Где ж её взять, или выгорела на солнце, или ободрали давно.

- А вы посмотрите! Развалились, лежат! – сердитый голос заставил искать.

Вскоре опять заскрипел битый кирпич и рядом зазвучал тот же голос:

- Отруси пылюку! – потребовал он, и Семён почувствовал прикосновение к губам. – Пожуй травки, не зелёная, но жизнь в ней ещё есть.

Семён стал жевать, чувствуя песок и твёрдые волокна засохшей травы на зубах. Через минуту он почувствовал во рту слюну и вытолкал языком нажёванное месиво.

- Смотреть… второй этаж… – Семён экономно выговаривал каждое слово. – Раненных накрыть тряпками… присыпать кирпичом. Принять… бой… Ни шагу назад!

Наступило молчание. Выжившие смотрели друг на друга, оценивая шансы на выполнение.

- Ну, с ранеными ясно, может, фрицы не найдут… что вряд ли, – произнёс кто-то в наступившей паузе. – Боевая задача есть – второй этаж. Кто полезет?

- Так это ж верная смерть!

- Как в тире мишень! Полезешь по гребню стены – сто раз снимут.

- Я полезу! – Семён услышал знакомый голос.

- Молодой ты ещё, Турат. Может, выживешь, детей наживёшь…

- Там скорость нужна, а я самый быстрый!

- Смерть там быстрая. Пулю не обгонишь.

Семён пошевелил пальцами, привлекая внимание. Его заметили, и он снова почувствовал дыхание возле лица.

- Говори, Сёма.

- Верёвкой поднять… – экономя силы, прошептал Семён.

- Точно! Через стропило крыши кинем и поднимем на второй этаж, потолка-то нет!

- Камень привязать на конец верёвки для точности, враз попадёшь! – послышался ещё совет.

- Времени нет! Двое – раненых накрывать, остальные на подъём разведки! – сердитый голос раздавал указания. – Всё скрытно!

- Ну вот и командир появился! – засмеялся кто-то.

- Разговорчики в строю! – проворчал сердитый и удовлетворенно добавил: – Пошло дело. Солдат без дела не воин.

Послышались удаляющиеся шаги, негромкие разговоры, звуки сгребаемого битого кирпича. Дело делалось, солдаты, понимая свою участь, пытались спасти раненых от хладнокровного убийства, зная, что не сдержат первой же атаки врага.

- Сёма, готовься, сейчас тебя понесём закапывать, – негромко предупредил кто-то. Семён собрал силы, чтобы прохрипеть: «Нет», но понял, что его не услышат, и не стал. Он почувствовал уходящее утро и нарастающее тепло жаркого дня. Нестерпимо хотелось пить. Немец настырно молчал, не слышалось ни одного выстрела пулемёта или снайпера.

- Семён, за тобой мы, – почувствовал рядом дыхание раненый. – Мешок твой только распорем, накрыть обломки доски, чтоб на лицо песок не насыпало.

Он почувствовал, как приподняли его голову и забрали скатанный вещмешок. Послышался треск разрезаемой ткани. Кто-то уверенно распорол вещмешок и обрезал лямки.

- Маловато материи… Не накрыть, – сокрушенно проговорили. – А ну скидавай гимнастерку. Они нам на том свете не понадобятся.

Послышалась возня с одеждой, опять треск разрезаемой ткани. Семён пытался обратить на себя внимание, шевеля пальцами правой руки, но его не понимали и не замечали, стараясь быстрей спрятать раненых. Наконец он почувствовал, что его берут под руки и за брючный ремень. От боли он потерял сознание и очнулся, когда лежал уже в воронке от бомбы, а сверху накладывали обломки досок.

- Воздух! Ложись! – закричали рядом.

На Семёна навалились сразу двое, закрывая его своим телом, и он снова от боли потерял сознание. Но бомбардировщики пролетели дальше, не скинув ни одной бомбы на плацдарм, неся свой разрушительный груз на тот берег. Бомбардировка продолжалась больше получаса, вызывая пожары в линии обороны на том берегу.

Семён очнулся и, взявшись за карман галифе накрывшего его солдата, потянул к себе, чтобы его наконец заметили.

- Сёма, потерпи маленько, сейчас улетят совсем, и мы тебя накроем, – услышал он рядом.

Семён продолжил тянуть карман, стараясь заставить выслушать себя. Наконец его поняли, и кто-то прижался ухом ближе к его голове.

- Говори, слушаю.

- Я с вами… – зашептал Семён. – Я с вами…

- Как с нами? Ты пораненный весь.

- Приказ… – Семён потянул карман сильнее. – Я с вами, на рубеж…

- Ну что? Оставим? – солдаты стали совещаться. – Или потащим на позиции?

- Приказ… – шептал Семён. – Приказ!… Я с вами…

- Вот что, Сёма, ты полежи пока так, а мы подготовим место на передке и заберём тебя, – услышал Семён солдатский вердикт.

Заскрипел битый кирпич под сапогами, и шаги удалились. Семён долго лежал, теряя сознание, потом приходил в себя и снова терял. Он уже сомневался, что сможет дождаться живым возвращения солдат.

- Семён, подожди, потерпи! – наконец услышал он и почувствовал тёплую воду на шее и груди. – Победили мы, Сёма! Ушли гады! Вот, водички принёс с реки! Пить нельзя – грязная.

- Ура! Ура! – рядом кричали и прыгали. – Не плачь, Турат! Живой ты! Ура! Откапывай раненых!

- Семён? – сержант услышал рядом знакомый скрипучий голос. – Докладываю. Подняли мы Турата на второй этаж, а он и кричит, мол, нет немца, ушёл. Ну, мы дальше в разведку, пока тот берег бомбили, к немцу на позиции сползали. Сбежал немец! Дальше не пошли, а пост там оставили. Так вот.

В небе, низко над землёй, стремительно летали ласточки подхватывая зазевавшихся насекомых - приближалась, первая, за долгое время, гроза. Очищающая, несущая живительную влагу, гроза!