Муж любимой женщины

Глава 1

***

Октябрь 2015г.

- Догонишь? – спросил майор, вытирая широкой ладонью окровавленный нос.

- Угу, - с философским спокойствием ответил ефрейтор.

- Ну, тогда давай по трамвайным и, хочешь, подрезай, хочешь, в бочину тарань…

Майор был жутко недоволен маневром «Мерседеса», который нагло перестроился в их ряд и вынудил ефрейтора резко тормознуть, отчего, естественно не пристёгнутый, майор долбанул носом в панель. Он привык мстить за кровь. Ефрейтор надавил на газ и старый армейский «УАЗик», козлиным прыжком перемахнув через высокий поребрик, помчался по трамвайным путям. «Мерседес» бы легко ушел от них, даже не заметив преследователей, но плотное городское движение и поребрик выделенной трамвайной полосы лишили его мощностных преимуществ. Майор, получивший несколько «кубиков» адреналина в кровь, хитро и злобно ухмылялся, потирал окровавленные ладони и предвкушал, как будет учить дурачков правилам дорожного движения и хорошего тона.

А молчаливый ефрейтор очень любил автомобили. Не испытав ни малейшего эмоционального всплеска, ему было жаль красивую и дорогую, пусть и чужую, машину. Поэтому он отказался от эффектного тарана, о котором так мечтал майор.

«УАЗик», завывая изношенным мотором, промчался мимо жертвы, резко вильнув вправо, спрыгнул с поребрика и со скрипом затормозил. Водитель немца дважды гуднул - сначала коротко, потом протяжно.

- Сиди и не вылазь. Как бы ни пошло, за автомат не хватайся. И смотри внимательно, такого «кина» ты ещё не видел… - зло прошипел майор, вылезая наружу и надевая маску доброго школьного учителя.

- Так точно, - спокойно ответил ефрейтор. Спорить с инструктором по рукопашному бою, который за свою службу обучил не одну сотню будущих диверсантов, ему вовсе не хотелось.

В этот момент из «Мерседеса» вывалились два шкафообразных организма. Водитель остался внутри. Что сказал им майор, ефрейтор не слышал. Но, зная его, догадывался, что тот, ослепительно улыбнувшись, наверняка выдал какую-то смачную фразочку из тех, что такие ребята мимо ушей не пропускают. Но это было уже не важно.

Сделав три шага навстречу майору и получив костяшками согнутых пальцев в кадык, первый здоровяк обмяк и осел на мокрый асфальт, шипя и задыхаясь. Второй на секунду смутился и остановился. Майор этой позорной задержки не упустил. В момент преодолев разделявшие их метры, он сильно пнул оппонента в коленку носком кованого ботинка. Тот, припадая на левую ногу, взвизгнул совершенно по-девчачьи и незамедлительно получил добавку в челюсть, от чего умолк и повалился рядом со своим собратом по несчастью. Водитель «Мерса» явно опешил и не знал, что делать, а майор панического страха и слабости не прощал. Ни своим, ни чужим не прощал. Достав из кобуры табельный ПМ, он подошел к вражеской машине с водительской стороны. Рукоятью разбив стекло и открыв изнутри запертую дверь, извлек на свет божий водятла. Круглое холёное лицо гражданина в дорогом сером костюме со странно потемневшими брюками, было преисполнено животного ужаса. Держа ссыкуна за галстук, майор резко ткнул ему стволом в зубы. Кровь стекала по подбородку на воротник голубой рубашки. «Холёный» задыхался, давясь кровью, соплями и зубами, но боялся пошевелиться. А майор, блаженно улыбаясь, смотрел ему в глаза. И взгляд его был страшен и добр одновременно. Он не испытывал ненависти. Он заряжался чужим страхом. И, через несколько секунд такой зарядки, вернув безвольное тело в дорогое и обоссаное кожаное кресло, он запрыгнул обратно в УАЗик.

- Жми, пока коршуны не налетели. А то загребут нас серые друзья в пердильник. А генерала это не порадует, – бодро и весело, улыбаясь, словно травя анекдот, приказал майор.

Ефрейтор, как обычно, угукнул и плавно тронул машину с места.

- Хочешь, тебя также научу? Оставайся на сверхсрочную.

- Никак нет!

- Что, никак нет? Не хочешь, чтобы научил или оставаться не хочешь?

- Ни того, ни другого не хочу, товарищ майор.

- Ну, как знаешь. Хороший ты парень, Серёга. Нравятся мне такие спокойные и молчаливые ребята. Ты интроверт и наверняка станешь хорошим фотографом, как и мечтаешь. Но девчонка твоя тебя бросит. Я видел её, когда она к тебе приезжала крайний раз. Томные глаза с поволокой – есть в них что-то блядское. Вот увидишь, встретит какого-нибудь Рэмбо, и бросит.

- У нас любовь, товарищ майор…

- У всех у нас когда-то любовь, а потом… Вон у того магазинчика тормозни, сигареты закончились…

***

Город Пушкин в миру больше известен как Царское Село. Тихий и спокойный пригород Петербурга. Дворцы, парки и Лицей, где учился великий поэт. Летняя резиденция российских монархов. Место, где родился последний император и здесь же, уже отрёкшийся от престола, содержавшийся под стражей перед отправкой в Сибирь. Сто тысяч населения и культурная жизнь, о которой знают лишь эстеты, да местная интеллигенция.

Он не был здесь три года и вот вернулся. Переполняемый странными и смешанными чувствами, отбросив в сторону воспоминания последнего боя, вышел из вагона электрички и встал в сторонке, ожидая пока рассосётся толпа скопившаяся у турникетов, из-за которых, собственно, она и образовалась. Перед кем-то турникет не открывается, кто-то другой суёт билет не той стороной…

Толпа гудит. Толпа злая. Все торопятся.

Когда гомон затих, и все разбежались по автобусам, он спокойно, в гордом одиночестве, вышел на привокзальную площадь. Поставив объёмную зелёную сумку на пыльный асфальт, закурил.

Вечерело. Закатное солнце, уже скрывшееся за крышами ближайших домов, щедро окрасило чистое небо пылающее – оранжевыми красками. Осень. На улице сухо, и листья, гонимые суровым балтийским ветром, приятно шелестят, лаская слух. А воздух влажный. Он здесь всегда такой. Из-за этого летом душно, зимой холод до костей пробирающий, а всё остальное время пахнет сыростью…

Он отвык от этого. Три года видел только горы и пустыни. Нежная кожа на лице северного молодого человека загрубела и заморщинилась от беспощадно палящего солнца и сухих песчаных ветров. Глаза приобрели характерный прищур. Но человек быстро приспосабливается к любым условиям. Он это знал. И мысль о том, что скоро он станет таким, как был прежде, не только внешне, но и по ощущениям от мировосприятия, помноженная на что-то глубинно-ностальгическое, смущала его.

…Он не любил перемен, но жизнь вновь и вновь ставила его перед выбором. В скучном и вязком постоянстве обыденной жизни ему было слишком тесно, и снова и снова он выбирал перемены. Он бежал от всего, что было ему ненавистно. Так, после двух курсов бросил университет и пошёл в армию. Ни родные, ни друзья его не поняли. И любимая девушка не поняла. И не смог он объяснить ей, простой и приземлённой, мечтающей о семье, детях и вечной любви, что тяготит его. Не смог и бросил, попрощавшись навсегда. Надеялся, что она возненавидит его, проклянёт, забудет. И вернувшись через два года, узнал, что она успела выйти замуж за однокурсника и родить от него. Полгода на гражданке тянулись мучительно долго. Родители, как давно мечтали, достроили домик в Болгарии и перебрались жить туда. А их квартира, двушка в хрущёвке, казалась ему слишком большой для одинокого человека и слишком тесной для его безграничного одиночества. Дружеские попойки скоро надоели. Его всегда просили рассказать что-нибудь эдакое из армейской жизни. Весёлые истории закончились быстро, а о крови, первом убитом, втором и последующих он рассказывать не хотел.

Целыми днями гулял по паркам, по городу, заходил в магазинчики и кофейни. И всегда боялся встретить её. Образ всё ещё любимой Оли он видел во всех девушках, хоть чем-то на неё похожих. Фигура, волосы, интонации, да что угодно могло заставить сердце биться чаще. И это было невыносимо. И ещё оружие. Привыкнуть к вольной жизни было не так уж и сложно. К отсутствию приятно тянущего плечо автомата – невозможно. Тогда он заключил контракт и на три года вернулся в ставшие родными войска. Эти годы быстро пролетели, оставив на память шрам на левой щеке и не извлекаемый кусочек железа в шее, застрявший в опасной близости от сонной артерии…

И вот теперь он вновь стоял у вокзала родного города. Курил вторую штуку американского армейского «Кэмела» без фильтра, вспоминал прошлое, и думал, что делать дальше. Ответ нашёлся сам собой, когда догоревшая сигарета прижгла пальцы. Сначала домой. Проспаться, а завтра провести дома ревизию, проверить машину в гараже, денег снять…

Разнылась простреленная нога, но он всё равно решил идти пешком. По дубовому бульвару, через парк, мимо Колонистского пруда, до дому было всего полчаса. Учитывая рану, минут сорок – сорок пять.

Ловко подхватив сумку, и по дурной привычке оглянувшись, он направился к дому.

***

Она гуляла с сыном по Екатерининскому парку. Андрюшка, светловолосый пятилетний пацан, был на редкость угрюм и молчалив для своего возраста. Большие глаза его смотрели на этот мир с хищным прищуром. Он почти всегда немного хмурил брови, и от этого казалось, что с вызовом, лёгкой насмешкой и недоумением разглядывает окружающих. Но он был добрым, любил игрушки и постоянно просил купить ему собаку. И каждый раз, получая отказ, насупливался и надолго совсем замолкал. А недавно её родители таки подарили ему щенка французского бульдога. Мальчик преобразился. Перестал хмуриться и дни напролёт играл с новым другом и разговаривал с ним, больше чем с людьми. Она была счастлива таким переменам в сыне. Теперь они гуляли втроём. Ей пришлось сменить любимую сумочку на маленький рюкзак, потому что если раньше она правой рукой держала сына, то теперь и левая была занята – приходилось поддерживать спящий за пазухой тёплый чёрный комочек.

Они, как обычно, ходили вокруг Большого пруда и кормили хлебом уток. Андрюшка отламывал от буханки довольно большие куски и каждым броском, словно кидал камни, пытался попасть прямо в птицу. Не попадал и огорчался. В ёлках, рядом с Мраморным мостиком, держа в ладонях орешки, они приманивали обнаглевших и избалованных белок. А после шли в ближайший магазин, где она покупала Андрюшке его любимый рахат-лукум. Такой же путь они проделали и сегодня. И стоя в очереди на кассе случилось то, чего она никак не ожидала. Услышала:

- И будьте добры, ещё две пачки «Кэмела» жёлтого, - сказал молодой человек в зеленой натовской куртке, стоявший в очереди через одного перед ней.

Ей казалось, что сердце оборвалось. Она сразу узнала этот голос и вспомнила его последние слова: «Прощай, Оля. Надеюсь, навсегда». Это был он. Её любимый Рома. Она не могла ошибиться…

Молодой человек покидал свои малочисленные покупки в пакет и, слегка припадая на правую ногу, быстрым шагом направился к выходу. Она хотела окрикнуть его, но голос не подчинялся. Она хотела бежать за ним, но стоящий впереди толстяк, сын, щенок и медлительная кассирша сдержали этот порыв. А когда вышла на улицу, его уже не было видно.

***

А он был рядом. Сидел за рулем большого, небесно-голубого цвета, «Ситроена». Закурив, смотрел в окно, и видел, как она выбежала из магазина и судорожно осматривалась по сторонам. Конечно, сразу узнал её. Дыхание спёрло. Было страшно. Когда ходил на караван, тоже было, но по-другому. Нынешний страх сковывал ум и парализовывал тело. Он, не моргая, смотрел на удаляющиеся фигуры…

И как же она не заметила его? Ведь прекрасно знала этот редкий «Ситроен» его родителей и не могла забыть того, что неоднократно было на заднем ряду. Значит, волновалась. Значит, узнала в магазине и пыталась отыскать на выходе. Почему на месте не обозначилась? Наверное, боялась, также как и он…

Пешком, с маленьким ребёнком, в далёкие магазины не ходят. Значит, живёт теперь где-то рядом. Значит, велика вероятность встретить её снова. А ещё проще отыскать специально, ведь детских площадок в округе не много. Но надо ли искать???

За этой мыслью, он глубоко вдохнул и сильно выдохнул носом. Прикуренная сигарета, которой он так ни разу и не затянулся, прилипла к губам, сотлев наполовину. И от сильного вздоха пепел, разлетаясь по салону, рухнул на штаны и дорогой кожи сиденье. Рома не придал этому значения. Он вообще этого не заметил, и лишь когда губам стало горячо, выплюнул в окно бычок последней американской сигареты.

***

Приехав домой, он бросил продукты у входа. Не разуваясь, прошёл в дальнюю комнату. Твёрдо решив начать истребление родительских алкогольных запасов, открыл дверцу бара, больше похожего на шкаф.

Его отец был капитаном торгового судна и исходил гладь мирового океана во всех направлениях. И отовсюду привозил бутылки с алкоголем. Большинство из них, конечно же, были распиты. Но по одной он обязательно оставлял для коллекции, которой стал очень гордиться, когда количество редчайших бутылей перевалило за две сотни. А вот теперь он, Рома, стоял перед этим шкафом в полной нерешительности, и рука его не поднималась совершить столь варварское деяние. И спустя минуту томительных сомнений он вытащил на свет белую брюхатую бутылку с ушками, щедро исписанную красными и синими иероглифами. Что там внутри, было решительно непонятно, так как из общедоступных пониманию знаков, на этикетке значились только 0,5 и 40%.

«Наверное, водка, и скорее всего китайская», - решил он, ополаскивая запылённый гранёный стакан, неизвестно как долго простоявший на кухонном столе в полном одиночестве. Не протирая ёмкости, он уверенным движением наполнил её на треть. Прозрачная жидкость моментально наполнила кухню ужасно знакомым резко-сладким ароматом. Похоже на анис, но точно не он. Что же это такое знакомое? Да какая, на хрен, разница! И залпом выпил. Густым комком пойло пролетело в пустой желудок, обожгло беднягу и настойчиво попросилось обратно. Но протест был подавлен известным каждому школьнику способом: резкая задержка дыхания на две секунды с напряжением пресса и медленный выдох носом. Не закусывая, налил ещё и полез в холодильник, в котором отыскалась только просроченная банка латвийских шпрот. Ничего, на закусь сойдёт. Выпив вторую и зажевав жирной рыбиной, можно было уже и подумать спокойно.

«Она рядом. Она хочет встречи, но боится. А может, не хочет и возле магазина был лишь порыв отчаянья? Хочу ли встречи я? И да, и нет одновременно. Я тоже боюсь. И что делать? А надо выпить третью и закурить!»

Поедая балтийских рыбок, он забыл про сыр, хлеб и колбасу брошенные при входе. И закурив, забыл открыть окно. Едкий и вонючий отечественный «Кэмел» быстро убил китайский «анис». Давно не пив, толком не выспавшись и весь день не евши, с устатку закружилась голова. В клубах сизого дыма, наполнившего кухню, мерещились лица боевых товарищей. Налил – выпил – закусил – закурил. И ещё раз. И сменились образы. Теперь он видел убитых и раненых врагов, отрезанные головы, и пленных, что лично запытывал до смерти. И ещё раз! И ещё! И когда в стакан плюхнулись последние капли, допивать их он не стал. В этом не было никакого смысла. Он увидел ЕЁ. Она стояла перед ним в полный рост, полуобнаженная, с растрёпанными мокрыми волосами. Она ему что-то говорила, но он не слышал. Она жестами звала его к себе, он же сидел не шевелясь. Тогда она встала перед ним на колени, и из глаз её потекли кровавые слезы…

***

В окно светила растущая луна. За стеной, как и много лет назад, стонала и охала соседка. Значит, было около часа ночи. Проснувшись в холодном поту, он отметил это чисто автоматически. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Вот так постоянство у людей…

«Что же это было? Сон? Явь? Что эти чёртовы китайцы разливают? Или док был прав, и после контузии ему лучше не употреблять лишнего?»

Виктор Васильевич, добрейшей души человек с густыми чёрными усами, военврач с тридцатилетним опытом, никогда не ошибался. И всегда обращался с ранеными на «Вы».

- Как Вы себя чувствуете, Роман Евгеньевич?

- Гудит. Кружится маленько.

- Это естественно. Дня через три пройдет. Вы только не злоупотребляйте теперь, а то последствия могут быть самые разные. И если уж выпить захочется, то полстакана Кагора. Не больше. Хорошо бы, конечно, чего-нибудь более культурного, да только где его тут достанешь? Хотя, и Кагора здесь тоже нема…

Виктор Васильевич был большим любителем французских вин, и всегда щедро раздавал рекомендации по их употреблению в разных жизненных ситуациях. Многие сомневались в его винной компетентности, неоднократно наблюдая, как он стаканами глушит какую-нибудь местную дрянь. Но Рома верил ему безоговорочно. И сейчас, лёжа на полу посреди комнаты, весь в поту, он отчётливо вспомнил рекомендацию доктора, данную в прошлом году. И твёрдо решил, что пить он больше не будет. По крайней мере, в ближайшие сутки.

Пульс приходил в норму. Дыхание становилось ровным. Нестерпимо хотелось пить. На удивление, легко поднявшись, он протопал в ванную. Открыв в умывальнике кран, выждал, как ему показалось, пять секунд и жадно присосался к холодной, пахнущей хлором и железной на вкус струе. Глоток, два, три, ещё, ещё. Затем в ладошки и на лицо, и ещё разок. Вытерся майкой – полотенец в ванной, естественно, не было. Жажда ушла, а вкус «аниса» и кошачьей шерсти во рту остались. Решив убить их табаком, он взял с кухни сигарету, накинул на плечи свою любимую «натовку» и вышел на балкон.

Половина луны слепила своим белым светом. В чистом небе отчётливо просматривались обе «медведицы». В доме напротив, на сто квартир, таком же как и его, свет горел всего лишь в двух окнах. Это показалось странным, ведь было не поздно. Он закурил и понял, что зря и очень несвоевременно это сделал. Во рту стало не только гадко, но теперь ещё и горько. В горле пересохло. Но выбрасывать едва прикуренную сигарету он не мог – знал ей цену и знал, как бывает без неё тяжело. Решил докурить. Но тут дверь соседнего балкона скрипнула и на воздух выкатилась та самая соседка, что так по-блядски охала и ахала. Тоже закурила. «Горячая баба, - подумал Рома, оценив увиденное. – Октябрь, однако…». В лёгком распахнутом халатике, она стояла, облокотившись на перила, и не замечала его, сидевшего на подоконнике. Он ненароком кашлянул, она повернулась и послала ехидную ухмылку:

- Одиноко? – спросила она с самодовольным видом.

- Нормально, – раздражённо ответил он.

Затянулся последний раз и резким щелчком зашвырнул окурок подальше. Красным трассером прочертив ночную мглу, бычок уткнулся в асфальт, разлетевшись мириадами огоньков. Снова напившись из-под крана, он лёг в кровать, завернулся в пушистый плед, и, засыпая, решил, что будет делать завтра. Вернее, уже сегодня. Он будет искать ЕЁ. Нужна встреча. Надо объясниться.

***

Утро добрым не было. Небо затянуло серостью. Моросил мелкий противный дождь. Типично осенняя гадость…

Ни кофе, ни чая не было – об их покупке он почему-то не задумался. Бутерброды пришлось запивать кипятком. Скудность завтрака положительно сказалась на мозговой активности, и почти моментально на свет появился план действий. «Нужно помотаться по парку и около детских площадок, ведь не будет же она сидеть дома с ребёнком весь день. Нужно по окрестным магазинам походить, закупая продукты впрок. Или сначала с друзьями повидаться и справки навести? Нет, это потом, если ничего не получится самостоятельно…», - думал он.

И он не знал, что всё это бессмысленно. Не знал, что прошедшей ночью она не спала. Уложив Андрюшку, сидела на кухне. В отличие от него не пила, но безостановочно курила тонкий «Парламент». Не знал, да и предположить не мог, насколько она решительна. И что опередит его, сломает все планы, тоже не знал.

Он вышел на улицу. За спиной, тягуче пискнув, с металлическим щелчком закрылась входная дверь. Сидевшая под зонтиком, на старой мокрой скамеечке, стоящей перед парадной, девушка встрепенулась. Они встретились взглядами. Он застыл. Её руки стали вдруг безвольными, и зонтик упал в лужу. Глаза заблестели. По левой щеке потекла крупная слеза, прокатилась по подбородку и упала на и без того набравшие влаги джинсы. Он, собрав всю волю в кулак, подошёл и сел рядом.

- Здравствуй, Оля, – шёпотом, чтобы от волнения не сорвался голос, сказал он. - Здравствуй, Рома, – в тон ему, всхлипнув, ответила она.

- Давно сидишь?

- Часа полтора…

Рома поднял зонт. Крутанул, чтобы слетела грязь. И придвинулся поближе к ней. Зонт был большой – на двоих в самый раз. Она молчала. Он тоже не знал о чём спросить в такой момент, и задал первый пришедший на ум вопрос, хотя и знал на него ответ.

- Я видел тебя с ребёнком. Ты замужем?

- Да. Пять лет. Почти сразу, как ты меня…

И она замолчала. Не смогла, побоялась сказать – бросил. Рома понял это. Догадаться было нетрудно.

- Тогда нельзя было по-другому. Я не мог. Никто из вас не понимал меня.

- Зато я смогла. Злая была. Ненавидела тебя. А он появился неожиданно. Ухаживал красиво. А когда о беременности узнал, сразу пожениться предложил.

- Любишь его?

Она промолчала. Заплакала. Бросилась ему на шею. Хотела покрыть горячими и влажными поцелуями. Но трость зонта стала преградой. Рома отгородился ею. Он боялся размякнуть. Растаять. Влаги вокруг и без того хватало. Когда рыдания закончились, он спросил:

- Где он сейчас?

- Служит. Здесь недалеко. Весной вернётся.

- Так он ещё моложе меня… Раньше ты говорила, что тебе нравятся парни чуть старше, чем ты. Как зовут?

- Серёжа…

- А ребёнка?

- Андрюша…

- Сколько ему?

- Скоро будет шесть…

«Да уж, хорош ухажер. Конфетки, цветочки, обрюхатил…», - подумал он и промолчал. Высказывать своё негодование брошенной девушке казалось диким. Могла принять это за ревность. А была обида, недоумение, даже злость и лёгкая брезгливость. Но ревности не было.

О чем ещё можно или нужно её спросить, он решительно не представлял. Поэтому, просто сидел и молчал, взяв за руку, и смотрел на последнюю слезинку, застывшую на её подбородке. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой.

- Ты же не курил…

- Да уж закуришь тут с вами…

С кем именно, он уточнять не стал. Не хотел вспоминать разные неприятности с неспокойной службы, где выпить было почти нереально, и спасались, чтобы с ума не сойти, лишь тем, что можно завернуть в бумажку и скурить. Этого добра там хватало.

Он не хотел признаваться ей в плане своих действий и решил перейти в атаку.

- Зачем ты пришла?

- Рома, я все ещё…

Он резким жестом оборвал её на полуслове.

- Я тоже. И не только тебя, но и себя. Не будем сейчас об этом. Рано ещё…

С тех пор они встречались почти каждый день. Оформив «липовый» больничный, она по утрам отводила Андрюшку в садик, но Рому к себе не приглашала. И подъезжать к её дому запретила. Боялась болтливых соседей, боялась огласки. Они встречались у кофейного магазинчика на соседней улице. Он же не пытался заманить её к себе. Боялся своих чувств. Боялся её чувств. Боялся поторопиться и нарушить естественный ход событий. Столь трепетные и нежные чувства были в новинку. Смущали и пугали. Сковывали мысли и действия. Они ходили в разные заведения, культурные и не очень. Просто катались, а потом подолгу сидели в машине, остановившись в тихом красивом месте. Говорили обо всём, что случилось за прошедшие годы. Ну, почти обо всём. Он, понятное дело, умалчивал о самых нелицеприятных днях службы. Это были истории не для всех ушей, и уж тем более не для женских. Она же молчала о муже. Они ходили по городу и паркам, держась за руки, как влюблённые школьники. Заходили в кафе и ресторанчики. Ольга всегда старалась смотреть ему в глаза, а он, чуть встретившись с ней взглядом, отворачивался. Рому никто и никогда не мог переиграть в гляделки. Но её большие зелёные глаза казались бездной, которая неминуемо затянет, поглотит, стоит лишь на секунду остановиться на краю. В нём шла борьба чувств с мыслями разума. И крах последних был неминуем, если бы он сделал то, что хотел и чего особенно опасался. Признаться в своих чувствах… Это так легко сделать в письменном виде и так трудно сказать. Даже по телефону. А глядя при этом в глаза – сложно вдвойне. Да и что будет потом? Разум твердил, что главное в отношениях с замужней это то, чтобы она не развелась. А что, а вдруг? И что тогда? Жениться он не собирался. Но, с другой стороны, даже не представлял, на ком ещё, кроме Ольги, смог бы.

В конечном счёте, объяснений и не потребовалось. Все случилось само собой. Молча. В очередном красивом месте. У залива, где волны и сосны. Когда в разговоре наступила пауза, что именуется неловкой, но двум близким душам есть о чём помолчать. Как шесть лет назад, на просторном заднем ряду президентского «Ситроена»…

И ушли страх и потребность в объяснениях. Смотрели друг другу в глаза, и всё было ясно без слов.

- А знаешь, что мне интересно?

- Знаю. Как будем дальше жить, когда Серёжа вернётся…

- Умница, девочка. Понимаешь. А, в самом деле, как?

- Понятия не имею. Надеюсь, ты решишь. Как-нибудь по-мужски.

- Убить его, что ли…

- Дурак! Думай, что говоришь!

- Так у дурака и мысли дурацкие…

Настроение у него было отличное. Хотелось шутить и веселиться. У неё же – нет. Она знала, что на мужчин полагаться в таких вопросах нельзя. Знала, что всё должна решить сама. Но не представляла, как именно.

Глава 2

***

Май

Сын не самых бедных родителей, а ныне полный дембель, Сергей Филатов шиковал. Ехал домой на элитном питерском таксомоторе. Он не придавал значения, вовсе и словно не замечая, недоумённым и завистливым взглядам дежурного на КПП. Сухо прощался с сослуживцами. Не радовала и парадка густо увешанная аксельбантами. И пряга, начищенная старательными черпаками до такой яркости, что глаз резала, и сточенная, чтоб звезда выпирала, тоже не радовала. Он проклинал этот год и осточертевшее Сертолово. Он ехал домой и этому тоже не был рад.

Дома никто не ждал. Родители в очередной загранкомандировке. Ольга, жена, с заболевшим пневмонией сыном уехала на юг – болезнь мальчика прогрессировала, и врачи рекомендовали санаторное лечение. Оставались друзья. Да только сегодня вторник, и раньше пятницы ни с кем не забухаешь. И ещё многие житейские нестыковки и мировые поганки прошли через его размышления, пока он ехал по КАДу. Дорога – скучнее не придумаешь. Уныние сплошное. Но, съехав на знакомое Пулковское шоссе, мир вроде как изменился. Улучшился. Вырвался из кольца в прямом и переносном смысле. Вот торгово-развлекательный комплекс. Там кино, там бильярд. Сколько часов там проведено, сколько виски выпито… Вот самолеты на посадку заходят, прямо над шоссе… И до дома ехать осталось минут двадцать всего-то. А что потом? К соседке напротив зайти. Ольга оставила ключи ей, чтобы цветочки поливала, да мужу передала, когда тот приедет.

Милейшая Клавдия Ивановна, седая старушенция лет семидесяти с небольшим, будет наверняка причитать на тему, как он похорошел и возмужал. И форма какая красивая. И жена с сыном замечательные. И далее будет тараторить обо всём на свете. Она живет одна. Муж, бывший геолог, лет двадцать назад помер с перепою. Детей у них не было, и поговорить ей, видимо, было особо не с кем. Поэтому, каждый раз встречая Ольгу, как впрочем, и других соседей, она заводила нудные беседы, и никто не мог отказать в диалоге добродушной старушке.

Так оно и случилось. И выслушав всё, что полагается, Сергей прошёл к себе. Почти два месяца в квартире никто не жил. Пыльно и жрать нечего кроме маринованных огурцов с тёщиной дачи. Да уж, не о таком возвращении мечтают дембеля, не о таких встречах…

Отмокнув в ванне от казарменного духа, он завалился на диван, включил телевизор. Но посмотреть почти ничего не успел. Тело, измученное панцирной койкой, быстро вспомнило, что такое комфорт и ещё быстрее расслабилось. И уснуло.

***

А вечером того же дня, уже проспавшись и наевшись заказанной пиццы, Сергей решил ещё и напиться. Медленно, культурно, в одиночку. Местный бильярд-клуб «Кубик» подходил для этого как нельзя лучше. Привычная обстановка, шумно, накурено. Люди разные заходят. Вечно галдящая молодежь, «профи» со своими киями, бляди районного разлива.

Спустя час катания шаров и три порции «Джеймсона», соседний стол занял столь же одинокий молодой человек. Синие американские «Рэнглеры», чёрная водолазка, шрам на щеке. Взгляд опасный, с прищуром на левый глаз, а правым, словно в прицел смотрит. Такой же был у майора-диверсанта. Но после ста пятидесяти грамм янтарного напитка страхи притупляются, сомнения растворяются, и Серёжа предложил:

- Закрывайте свой стол. Составьте компанию мне.

- На интерес не играю…

- Для начала предложу по пять сотен.

- По десять…

- Согласен.

- Но разбивать буду я.

- Без проблем…

Через две минуты Сергей пожалел, что всё это затеял. Партия получилась «с кия». Его накрыли недоумение, тупая злоба и ненависть к достойному сопернику. Хотелось реванша. И надо было поправить сбитый прицел.

- Может по пятьдесят? – предложил он.

- За мой счёт, – парировал человек в водолазке.

- Тогда по сто.

- Тогда и ставку удвоим.

- Замётано…

Вторая партия получилась подольше первой, но закончилась столь же провально. Разгром. Противник самодовольно ухмылялся, отчего небольшой тонкий шрам сморщился и стал более заметным и неприятным. Закурили, померялись взглядами, заговорили.

- Сергей, – сказал он, протягивая руку и, лукавя, добавил. – Приятно иметь дело с сильным противником.

- Роман, - пожимая протянутую руку, ответил парень со шрамом. – Не люблю избиения младенцев…

Настроение его было поганым, и он очень хотел вражеской агрессии, драки. Нарывался. Но образа врага в поверженном противнике не разглядел и сменил тон.

- Раз уж я легко так приподнялся, предлагаю нажраться за мой счёт. Несколько секунд подумав и усмирив гордыню, Сергей согласился.

Они перебазировались в «Софию» - кафе в одноимённом районе города. Тихое, спокойное, располагавшееся на цокольном этаже здания царской постройки, в нём царила атмосфера простоты и уюта. Развешенные на стенах копии архивных фотографий и репродукции изображений чинов всех полков, некогда располагавшихся в округе, напоминали о временах, когда София была городом отдельным от Царского Села. Городом военных.

Они сидели за крайним у входа столиком, и пили «Бифитр». Джин – напиток тяжёлый и своенравный, неподготовленных питейщиков не любит. И компенсировать недостаточный тренинг может только правильная закуска. Рома, ещё в студенческие годы, опытным путём вычислил, что из здешнего меню наилучшим вариантом является баранина «Иштаха». Большой жареный кусок мяса с печёными баклажанами и острым соусом. Её и заказали, благо меню за годы его отсутствия особых изменений не претерпело.

- Ну, Серёга, рассказывай, чем живёшь.

- Дембель я. Первый день.

- Удивительный ты парень. Дембель, и до вечера трезвый…

- Не хотелось в одиночку пить. А когда решился, тут уж и ты нарисовался.

- А друзья? Жена, любовница?

- Друзья потом. Жена с сыном на юге. Малой болеет – поехали лечиться. Родители тоже далеко.

- И моя барышня тоже на югах…

Большего Рома решил не уточнять. Закрались сомнения. Не верил он в такие совпадения. Оставалось только уточнить её имя.

- Как зовут благоверную? – смотря на баранину, спросил он.

- О… Ольга, - икая, изрёк хмельной Серёга.

«Вот те раз… И что дальше делать? Бошку проломить ухажеру хренову? Не-е-е-т… Права была Оля, дурак ты, и мысли у тебя дурацкие. Надо её дождаться. Может, чего-нибудь и проясниться», - подумал Рома и спросил:

- Давно женат?

- Шесть лет.

- А тебе-то сколько?

- Двадцать четыре.

- Дурень. Зачем тебе это надо было? Ты же жизнь себе испортил. Более того – сократил.

Рома закипал. Ярость и ревность накрывали лавинообразно, нешуточно.

- Мы когда познакомились, её мудак какой-то бросил без объяснений и свалил невесть куда. Она совсем никакая была. Разбита. Подавлена. Сговорчива. У меня любовь, вроде как. У неё беременность. Вот и женился.

«А я, значит, мудак. А он такой замечательный. Чего ж она ко мне прибежала, как только увидела?», - эта светлая и пошлая мысль о любимой и единственной в жизни женщине урезонивала ревность.

- И как любовь, взаимна? – с вызовом и насмешкой, буравя прицельным глазом, поинтересовался Рома.

А Сергей молчал. Пьяный взор его бегал по столу, словно ища ответа. Он замкнулся. Все эти годы он эгоистично упивался собственными чувствами и не задумывался о её. А что, если она просто позволяла любить себя, играла, обманывала? Что, если он был ей просто удобен, подвернувшись в тяжёлый момент? Он не знал. Молчал.

Рома всё понял. Рома ликовал. Упивался победой. И, стряхнув ярость, сжалился над сокрушённым конкурентом.

- Не бери в голову, Серёга. Херня всё это. С этой мыслью надо просто переспать. Давай по последней, тут как раз осталось, и по домам.

Посадив пьяного и печального Серёжу в убогое такси, которое караулило на выходе из кафе припозднившихся клиентов, сам Роман, закурив, пошёл пешком.

Идти было недалеко – два квартала по диагонали. Но даже тут, в родном тихом и спокойном районе, он умудрился встрять в неприятности.

- Курить есть? – раздался за спиной наглый и насмешливый молодой голос.

- А у Вас? – наигранно интеллигентно ответил он.

- У нас есть. А у тебя сейчас не будет, - заявил молодой, и его спутники громко заржали.

- Обращайся ко мне на ВЫ, Педрейро, - резко сменил тон Рома.

Для наглецов это была команда «к бою». Двое обступали с флангов. Главный – надвигался в лоб. Отточенным, незаметным со стороны движением, Рома достал выкидуху и, щёлкнув кнопкой, резко крутнулся влево. Самый крупный и, очевидно, нерасторопный из нападающих взвизгнул и обеими руками ухватился за место, где ещё секунду назад было правое ухо. В кромешной тьме крови не было видно, но Рома звериным чутьём улавливал её запах. И отчётливо представлял, как она сочится по шее и зажимавшим рану рукам. И как забавно выглядит одноухий человек, тоже представлял. Им овладело победное ликование. С яростью первобытного охотника он двинулся в сторону главаря. Враги оцепенели от страха и непонимания того, что случилось с их товарищем, почему он стоит на коленях и визжит абсолютно по-свинячьи.

- Э-э-э-э, мужик! Ты чего!

- ВЫ!

- Вы! Это… пожалуйста…

И голос хулигана предательски дрогнул. И они побежали в разные стороны. Рома кинулся за главным. Но погоня вышла недолгой. Молодой бежал без оглядки, и всё равно споткнулся, упал. Попытался вскочить, и тут же был сбит сильным ударом ноги в поясницу. Прочертив лицом по асфальту, сдирая кожу и жалобно вскрикнув, снова попытался подняться, за что и получил ещё. На этот раз по шее. Был в сознании, часто и глубоко дышал, но молчал и не шевелился. Рома ждал мольбы о пощаде.

- Ну что, Педрейро? Я же тебе этого не прощу… И отпустить не могу. Рожа зарастёт, ты за старое возьмёшься, отыграешься на ком-нибудь послабже. Уж лучше я тебя…

Он не собирался его убивать. Хотел лишь смертельного испуга. Мокрых и вонючих штанов. Жалобного писка, вроде: «Дяденька, ну не надо. Ну, пожалуйста. Ну…». Для чего, наступив на руку, провёл лезвием ножа по затылку, от макушки до основания черепа. Но глупец дёрнулся. Рванулся так, как может рвануться только обреченный на смерть. Рванулся и напоролся на клинок. Мощная судорога напрягла весь организм, но через секунду прошла, и юнец обмяк, как мешок с гречкой.

- Дурак!!! Ну зачем??? – от бессильной злобы прошипел Рома.

Он достал нож, вытер о куртку павшего и поспешно двинул в сторону дома. По пути скинул нож в люк ливневой канализации. Тот упорно не хотел пролезать в узкую щель, и пришлось яростно колотить его каблуком, пока на куски не развалилась пластиковая рукоять. Дома, отмыв окровавленную руку, снова разорил отцовский бар. Бутылку доставал наугад. Попался коньяк. Названия не разобрать, но судя по загогулинам – армянский. С кофейным ароматом и шоколадно-ванильным послевкусием. Таким напитком можно наслаждаться весь вечер, но он пил из горла большими глотками, обжигающими пищевод.

«Ну зачем? Зачем? Зачем? Зачем ты пил, Рома? Говорил же врач, что нельзя! Ярая злоба, агрессия, ненависть, садизм, сумасшествие. Нельзя тебе пить! Нельзя! Нельзя! Нельзя!», - как в бреду, мысленно повторял он, и снова выпивал…

***

И снова снились кошмары. Или не снились. Он не знал. Он спал, или думал, что спит. Очень хотелось открыть глаза, и не получалось. Хотелось посмотреть на часы, никогда не снимаемые дайверские «Ситизен». И вдруг кто-то подошел к кровати. Тихие, чуть шаркающие шаги, глубокое ровное дыхание. И нежная рука, он был уверен, что женская, сильно надавила на спину между лопаток. Стало страшно. Ни глаз открыть, ни пошевелиться, ни закричать. Ни сделать ничего. А рука давит всё чаще, всё сильнее. А потом она исчезла…

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем очнулся. Светящийся зелёным фосфором циферблат, спросонья, в тёмной комнате, выглядел пугающе. 3:52 ночи. Около полутора часов сна и невесть сколько минут кошмара. Но в комнате он точно был один, и это успокоило. Решив, что спать сегодня больше не будет, лежал и смотрел в потолок. Ночное происшествие почему-то не волновало. Наверное, просто привык к смерти. Чужой смерти. Думал только об Ольге. Как она там? Думает ли о нём? Вспоминал все их встречи…

И снова уснул. И снова пришла ОНА. И снова давила меж лопаток. Сильно. Долго. А потом легла сверху, и сомнений в половой принадлежности ночного гостя не осталось. Маленькая, но нереально тяжёлая женщина придавила своим весом. Грудь больно сдавило, не получалось вдохнуть. Страх задохнуться превышал все мыслимые пределы. И ОНА исчезла… А он лежал не дыша, не открывая глаз, не в состоянии взглянуть на часы…

Проснулся, действительно проснулся, утром. В открытое окно доносилось пение неизвестных пташек. Только вставшее, красное ещё, майское солнце поджигало горизонт. И только дворник-гастарбайтер нарушал эту идиллию мерным шарканьем изрядно облысевшей метлы. Хотелось кофе. Настоящего, крепкого, горячего. Привезённый отцом много лет назад из Италии аппарат «Делонги», остался безработным. «Правильный» кофе может приготовить только человек, ибо «правильность» и степень готовности определяется только чувствами приготовляющего. Поэтому вход пошли старая довольно изношенная мельничка и потемневшая медная турка. Жаль только, что вкус и аромат итальянских темнообжаренных зёрен портила вода из-под крана. Но другой воды не было. Из-за неё кофе получился «не очень», и пришлось густо разбавить его сгущёнкой. «Сейчас бы ещё круассан и вид на какую-нибудь башню – получился бы маленький Париж», - подумал он. Но нашёлся только засохший яблочный штрудель, который он терпеть не мог, но с маниакальной регулярностью покупал и давился. Их любила Ольга. А он мечтал, что когда-нибудь она заночует у него и таким же прекрасным утром он её приятно порадует.

Но в это утро отвращение к этому произведению кондитерского искусства зашкалило, и лакомство улетело вниз, на радость голубям, мгновенно слетевшимся на бесплатное угощение. Вместо сладенького – закурил. Первая утренняя сигарета особенно приятна. А прохладный влажный воздух и горячий напиток делают её бесподобной и вожделенной.

Надо было подумать, что делать дальше. Но разум спал, пока тело наслаждалось смолами и никотином. Мысли были отвлечёнными и, как обычно, только о любимой Оле. Она уехала четыре недели назад и вернётся ещё через две. Хуже нет – ждать да догонять. Одного уже догнал, ночью, и ничего хорошего из этого не вышло. Оставалось дождаться одну. И подумать о том, что всё будет «хуже некуда», он не мог.

Когда тлеющая бумажка выжгла надпись «Camel», бычок улетел вслед за штруделем и, казалось, даже подпалил одного из сизых пожирателей печёного теста. Недопитый глоток остывшего кофе отправился туда же, в глупой и смешной попытке исправить сделанную гадость и потушить «горящего».

Посуду он не мыл дня три или четыре, точно уже не помнил, и для чашки места в раковине не нашлось. Решил помыть. Но только чашку. Тарелки ещё оставались, а вот чистой питейной посуды больше не было. На место ночного ЧП они решил не возвращаться. Так поступают только негодяи в старых детективах. Ну, на что там смотреть? Приедут, сфотографируют, увезут мертвяка. Быть может, даже кровь замоют силами дворника. И будут искать. Вяло искать, потому что гиблое это дело. Если, конечно, свидетель случайный не отыскался, что маловероятно. Или пострадавший не был сыном какой-нибудь шишки, вероятность чего ещё меньше. Так что, забыли – проехали. Надо было решать вопрос с Серёгой. Этот любящий гад мог доставить куда как больше неприятностей, если бы прочухал что к чему. Но в любом случае надо было дождаться Ольгу и рассказать ей об их знакомстве.

***

За две недели они не подружились, да и не смогли бы в принципе, но крепко скорешились – именно такую иллюзию создавал Рома. Вместе больше не выпивали, признавшись друг другу в тяжких последствиях – одного мучили кошмары, другой с похмелья безостановочно блевал. Рассказами о службе почти не делились – одному не хотелось, а другому рассказать было особо нечего, кроме случая с майором и его предсказания о том, что Оля его бросит. Но Рома своим серьёзным видом и спокойным голосом его легко успокоил.

- Да брось. Куда она денется? С ребёнком-то, кому нужна? А у тебя квартира, машина, деньги есть. Любишь, опять же… Ты для неё, как минимум, удобный.

- В том то и дело, что удобный. А любит ли? Уйти – не уйдёт, а изменять будет. Ты вот тоже не бедный и не пальцем деланный. Да-да, по тебе видно, что не так прост. Может с тобой и будет!

- Ну чё ты херню-то порешь? На кой мне твоя Оля, если своя есть? Хоть один аргумент выдвинь. Молчишь? Вот молчи или думай, прежде чем говоришь!..

- Да это… Я не со зла. Ты пойми…

- Забей. Всё будет пучком…

Больше к этой теме они не возвращались. Вечерами, как обычно, пропадали в бильярдных и кальянных. Болтали за жизнь. Оказалось, что отцы обоих рыболовы-охотники, а сыновья к рыбной ловле холодны. Тогда они порешили браконьерствовать уток в Пулково…

… За локатором раскинулось огромное огородничество, в котором, собственно, и заканчивалась асфальтовая дорога. Начиналась грунтовка – жутко ухабистая и по-весеннему жидковатая. Поднятый на гидропневматической подвеске, «Ситроен» переваливался на кочках, то и дело, чиркая по земле то бампером, то днищем. Рома катил медленно и старался выбирать кочки поменьше, и был спокоен – машину не жалел. Серёжа же, страстный автолюбитель, содрогался при каждом контакте кузова с дорогой, и упорно бубнил о том, что его «Субару», хоть и не внедорожник, была бы здесь уместнее. Но, худо – бедно, морщась и матерясь, доехали.

Остановились на крошечной полянке, на дальнем краю огородничества, что ближе всего к взлётно-посадочной полосе, где три небольших водоёма. Вероятнее всего, что некогда это были мини-карьеры, где добывали песок для строительства аэропорта. А сейчас это были пруды с заросшими берегами и населённые всякими птицами. Здесь всегда были утки, осенью встречались гуси. Поговаривали, что даже лебедей видели.

Вылезли из машины. Расчехлили и зарядили стволы. Серёга, возбуждённый приятной тяжестью раритетного «Зауэра» спросил:

- Валим всех?

- Мы же браконьеры, а не мрази. Лицензии у нас нет, но совесть то осталась. Только селезней. На воде не стреляем – не достать. Сверхдальних не стреляем – подранков не плодим. Пары, если ещё остались, не разбиваем. Всё понял?

- Так точно! – залихватски отрапортовал Серёга.

Не нравилась Роме такая бодрость в «товарище». Ой, как не нравилась. Малахольный, почувствовав холод стали и запах ружейного масла, явно возомнил себя крутым. Судьей. Будет решать, кому жить, а кому умереть. И смертных приговоров будет слишком много. И не таких недорослей оружие сводило с ума…

Эти печальные домыслы подтвердились после первых же выстрелов на дальнем, самом маленьком пруду. Кроме того, что Сергей открыл стрельбу раньше времени, так ещё и разом нарушил все Ромины инструкции. Издали, сразу с двух стволов, саданул по небольшой утиной стайке, качавшейся на волнах метрах в десяти от берега. Вода вскипела от сотен дробин не достигших цели. Десяток птиц резко взмыл в направлении дальнего брега. Остальных, словно огромной метлой смело. Раненые птицы ожесточенно молотили по воде перебитыми крыльями. Жалобно, громко крякали. И лишь одна счастливица спокойно покачивалась на волнах, неестественно опрокинув голову. Рома с семизарядным помповым «Бекасом», с прытью раненого лося выбежал из кустов слева и в несколько секунд покончил с птичьими мучениями. Тут же подоспел Серёга. Медленно, неуклюже перезарядил потёртую двудулку. Задыхаясь от радости и возбуждения, сообщил:

- Ну, Романыч, ты видел? Видел, как я их! Сразу с двух стволов! Их как косой прокосило! А меня отдачей как шибанёт, чуть говно не выпало!

Рома был в бешенстве. Кроме того, что его будоражил запах пороха, так он ещё питал острую ненависть к мудакам. Отрывисто и резко выдыхая, он молчал. Серёга же, находясь под адреналином, не мог угомониться:

- Ну чё, Ромка, доставай топор! Сейчас вон ту березку чахлую завалим, да подгребём их к берегу, - тараторил он, размахивая ружьём.

Озверевший от пьянящего аромата, Рома не выдержал и зло прошипел:

- Ты, ушлёпок, сейчас поплывёшь за ними. А потом сырыми жрать будешь, вместе с перьями и дробью. Я тебя заставлю…

- Охерел, что ли? Командир? Да, блядь? Да я тебя…

Серёжа замахнулся и не успел договорить. Приклад «Бекаса» больно впечатался в левые ребра, а мощный пинок отправил согнувшееся тело в воду. «Может притопить недоноска, и все проблемы долой?», – мелькнула шальная мысль. – «Нет. Она сама его бросит. Уверен».

Рома вытащил ублюдка за шкирку, пару раз остервенело пнул по уже сломанным ребрам, зло сплюнул и поплёлся к машине. Он искренне надеялся никогда больше не встретить Серёжу…

***

Она всегда была впереди. Она опережала его на шаг. Опережала его действия, его слова, мысли. Она была опасна. Никогда не причинила бы ему гадости, боли, вреда. Но после случая на охоте, в воздухе так и носилось предвкушение беды. Она вновь оказалась непредсказуема.

Вместо двух недель, позвонила через три дня. Рыдала, всхлипывала:

- Я вылетаю скоро. Буду в шесть. Встреть меня, пожалуйста. Я думала, Серёжа встретит, но его какой-то новый друг, ублюдок, избил. Он теперь в больнице лежит, в Семашко…

- Конечно встречу, родная. Не плачь. И с другом этим разберусь.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и хотела сказать, что любит его. Но он этого не знал и первым положил трубку.

В эту ночь Рома не спал. Сидел за кухонным столом, уставившись на опустевшую и единственную кофейную чашку. Бесконечное количество раз, мысленно, репетировал предстоящее объяснение. Придумывал, что соврать и как разобраться с другом-ублюдком. И не придумал ничего лучше, чем сказать правду.

Утро пришло столь же тоскливое, как и мысли. Было пасмурно. Моросило. В аэропорт он опаздывал, и ещё с шоссе видел, как садится её «Боинг». Когда доехал, они уже вышли из терминала. У неё были опухшие заплаканные глаза. Андрюшка был хмур.

- Вы почему так рано? Ведь больше недели ещё осталось…

Она ничего не ответила. Бросилась ему на шею. Целовала губы, щёки, лоб. Уткнувшись в плечо, плакала. Андрюшка, оставшийся позади, смотрел волчонком. Рома гладил её по волосам, по спине. Шептал всякие глупости, неумело пытаясь успокоить. Когда всхлипывания пошли на спад, отставил её в сторону, взял сумки и тихо, но покомандному резко, сказал:

- Пойдём!

Погрузив вещи в багажник, разместил их сзади и медленно покатил к дому.

- Так почему же так рано вернулись?

- Андрюшке надоело. Не плакал, конечно, но скулил постоянно. Домой просился. К папе.

- Почему заранее не предупредила?

Оля промолчала. Вопрос был глупый, ибо ответ таился в телефонном разговоре, и оба это поняли.

Она впервые позвала его в квартиру. И сейчас идти туда очень не хотелось, но отказываться было нельзя.

Просторная двушка. Модный ремонт, в непопулярном для жилых помещений стиле «лофт». Множество чёрно-белых портретов на стенах, где члены счастливого семейства запечатлены вместе и по отдельности.

Измотанного путешествием и перелётом сына, она уложила в дальней комнате. Сама же разместилась в большой, сев на краешек длинного узкого дивана. Похлопывая и поглаживая фактурную материю, призвала его сесть рядом.

Несколько секунд сидели молча, боялись посмотреть друг на друга. О чём думала она, Рома не знал. Что сказать - тоже не знал, а начать с правды не решался. Чтобы как-то скрасить неловкое для него молчание, обнял Ольгу за плечи, притянул к себе. Она подалась легко. Но сидела напряжённо, молча рассматривала хитрый узор пушистого ковра на полу, и казалось, к чему-то готовилась.

Предчувствие не обмануло. Спустя несколько минут она заговорила:

- Знаешь, я много думала о нас. И о нём тоже, - она взглядом указала на огромный портрет мужа, что с ехидной полуулыбкой взирал на них с противоположной стены. – Он любит меня. Он отец моего ребенка. Муж. Он нас не бросит. А ты… Ты… Я боюсь, что ты снова уедешь. Снова оставишь.

- А кого любишь ты? – выделяя «ты», спросил Рома.

- А я тебя.

- То есть, ты подводишь к тому, что во всех отношениях лучше быть любимой, чем любящей?

- Да. Так надёжнее…

«Какая же она хорошая. Умничка. Опять опередила. Сама подвела к главному», - думал Рома, испытывая бессильную ярость. Такую правду горько слышать даже прожженному правдолюбу и цинику. Но сейчас он ответит своей правдой, которая посильнее будет, и куда как более гадливая.

- Новый друг твоего Серёжи – это я…

Её глаза смотрели на него в упор, как два крупнокалиберных ствола. Дыхание остановилось. Казалось, что сейчас она закричит и вцепится ему в лицо своими когтями. Но через несколько секунд её уничтожающий взгляд погас, она отвернулась и тихонечко произнесла:

- Рома, милый, уйди, пожалуйста… Не мучай меня больше. Уйди навсегда…

Рома попытался представить, что испытала она, когда навсегда прощался с ней он. Казалось, представил, но ничего ужасного не произошло. Других слов он ждал от неё, другой реакции от себя. Но свою роль сыграла правда. Правда – вещь не для всех. Она может обидеть и унизить, а может и возвысить. Возвысить не только говорящего, но и того, кому она адресована. Возвысить не только над окружающими, но и над собой прежним. И для него эта правда стала искуплением и избавлением. В одно мгновение всё в нем выгорело дотла.

И он ушёл. Молча. Зная, что пройдёт время, и он возродиться, словно Феникс из пепла. Станет сильнее и умнее. Станет циничнее и жёстче. И более жестоким станет…

Зная, что жить Серёже осталось недолго…