Истории Мрачного Залива

Лишь двенадцать дней. 30 октября 1918 года.

Вдалеке слышались разрывы бомб. Леонардо поправил каску, осмотрел сына - Адриано точно не пропадёт. Подготовлен, ожесточён, преисполнен желанием жить. — Примкнуть штыки! —над ухом раздался крик сержанта Пацци. Леонардо перевёл его с итальянского. Винтовки дополнились длинными клинками. Через пару секунд раздался свисток - и единая людская масса оливкового цвета с кличем, больше похожим на вопль, смешалась с серой толпой. Вскоре в стороне загремел австрийский пулемёт, и крики раненых казались громче выстрелов. Леонардо на бегу вытащил гранату, размотал усики и кинул. В окопе рвануло, взметая землю. Он оббежал колючую проволоку, спрыгнул в окоп и, не сбавляя скорости, вогнал штык в живот молодого австрийца. По серому пальто потекла кровь. Австриец схватился за ствол его винтовки, пытаясь вытащить губящий клинок из тела, но тщетно. Он сполз по стенке окопа, Леонардо вырвал штык из живота умирающего и приготовил вторую гранату, но вдруг за углом раздался взрыв, и с криком оттуда вылетел человек в оливковой форме, покрытой кровью. Американец. Он упал на пол блиндажа, запнувшись о ступеньки. Если осколки не убили его, то это сделала сломанная шея. Каска человека лежала в стороне, пробитая в трёх местах и заляпанная в крови. Леонардо кинул гранату за угол, рвануло, кто-то закричал. Вдруг за спиной прогремел выстрел, тело словно парализовало, когда он падал, роняя винтовку. Леонардо успел схватиться за стену окопа и попытался удержаться, нащупывая револьвер. Во рту почувствовался металлический вкус крови. Ещё один выстрел. Леонардо только-только схватил его рукоять.

Одним рывком Адриано оказался рядом с австрийцем, выстрелившим в отца, всаживая во врага штык. Быстрым движением он дёрнул затвор и всадил в упор винтовочную пулю. Австриец заорал и упал на грязные, окровавленные доски пола. Где-то снова затрещал пулемёт, а со стороны австрийцев послышался боевой клич: приближалось подкрепление. Адриано вылез из окопа, протянул руку отцу, сгруппировался и протащил его по доскам и грязи, поддерживая обе винтовки на себе. Спереди бежали американцы и итальянцы, позади наседали австрийцы. Некоторые умудрялись стрелять на бегу, пули свистели совсем рядом, лишь чудом не попадая. Адриано нашёл взглядом позицию пулемёта. Пулемётчиком был его знакомый, Тимми Голдберг, небольшой человечек, на плече которого даже самая маленькая куртка, бывшая на складах, казалась неимоверно огромной. В те секунды Адриано был готов поклясться, что видел глаза Тимми. Он сжимал ручки пулемёта, не решаясь стрелять в друга, несмотря на смерть, в прямом смысле следующую за ним по пятам. Тогда он принял решение. На бегу он пригнулся, хватая отца второй рукой, опуская его следом, и вдвоём они упали в грязную воду воронки. На секунду выстрелы казались глухими ударами по металлическому ведру. Пулемёт грохотал и грохотал, и каждая секунда казалась для Адриано вечностью. Он намертво вцепился в отцовский рукав, другой рукой сжимая винтовку. Когда выстрелы прекратились, Адриано выглянул и посмотрел в сторону австрийских окопов. Шла вторая волна, а Тимми перезаряжал пулемёт. Он ведь не мог сломаться?..

—Уходи, Адриано. Быстрее, —прохрипел Леонардо, отталкивая руку сына.

—Нет, пап. Не уйду. Сейчас, сейчас они его...

—Бегом! Беги отсюда, пока они далеко. Меня не вытащить, —он перехватил винтовку, дёрнул затвор и вогнал патрон в патронник.

Адриано схватил его за ворот куртки, насилу поднял и закинул на себя, не слушая ругань и причитания. Все силы он вложил на бег, даже не осознавая, что делает. Позади слышались выстрелы. Ужасная боль свела правую ногу, сбив Адриано на землю. Он проехался по грязи коленями, выругался и с трудом встал, продолжая тащить на себе отца и превозмогая эту безумную, ужасную боль. Леонардо понял, что не дойдёт до окопа ещё за пятьдесят метров. Прохрипел "я люблю тебя, сынок" за тридцать. Прикрыл глаза, только упав в свой окоп. Не уходить же, не узнав, что сын дошёл живым?

Роберто Пацци и еще двое итальянцев связали плачущего американца по рукам и ногам, кто-то из них занялся его раной. Мужчину, которого он дотащил, накрыли плащ-палаткой и унесли в дальнюю часть окопа, к заваленную блиндажу. Роберто знал, что мальчик дотащил отца, смертельно раненого в лёгкое, причём сам чуть не погиб: пуля прошла насквозь, совсем рядом с костью. Конечно, его отправят в лазарет, когда его рота воссоединится с полком, но сейчас ему придётся посидеть здесь. А если австрийцы продолжат наступление? Роберто совершенно не хотел думать об этом.

Адриано начал вновь осознавать себя только в лазарете, в пяти километрах от фронта. Он ни с кем не говорил, только лежал и смотрел в стену, даже когда его навещали товарищи. Его рота вернулась с фронта, когда закончилась война. В тот день он проснулся от радостных криков и посмотрел на отцовские часы, спрятанные Роберто во внутреннем кармане куртки. Они показывали ровно одиннадцать часов. Адриано вооружился костылями и сумел выйти из палатки, где увидел спешащего к нему Тимми Голдберга:

—Адриано! Адриано! Война закончена! —он кричал это на бегу, после чего схватился за его костыли и едва сдерживал желание запрыгать на месте от радости, —мы выиграли!

—Выиграли? Ну и ладно. Поеду домой, — поникшим голосом сказал он.

"Хотелось поговорить с отцом. Жаль, что он не смог..." Адриано не решился развивать эту мысль: иначе он зациклится на этом, не сможет отпустить, сойдёт с ума. Тогда он совсем не осознавал победы Союзников, лишь направился к небольшой роще в стороне от лагеря, устроился поудобнее и открыл небольшой блокнот со своими заметками.

Его списали одним из первых, ввиду ранения, когда его полк остался в бывшей Австро-Венгрии, исполнять миротворческие функции. Через месяц на горизонте появилась Статуя Свободы, и пароход "Линкольн" бросил якорь в порту Нью-Йорка. Адриано был демобилизован в тот же день и вечером сел на поезд в Лост-Бэй. Точно так же, как два года назад. Только теперь один. Без него...

Больнее револьвера. 11 октября 1922 года.

Бруно не помнил, когда плакал в последний раз. Честно говоря, он и сейчас не собирался этим заниматься, но душу рвало от грусти, досади и обиды. Обиды на самого себя.

-Нам нужно это прекратить, - сказала она в тот день, - ты врал мне.

Она, конечно, не знала, что он работает на Виктора Марино. Он говорил, что работает водителем в небольшой компании по импорту оливкового масла. Их офис находился рядом с рестораном "Чёрный волк". Обман вскрылся по чистой случайности.

Она проходила мимо его "офиса" и решила зайти увидеться. Ей сказали, что никакого Бруно Винсенте они знать не знают. Когда она вышла на улицу, он, в сопровождении Адриано, выходил из ресторана, сжимая в руках чехлы для скрипок. Они были одеты в дорогие костюмы с красными галстуками. На зарплату шофёра такое не купить. В то время газеты уже многое писали о Викторе Марино, подозрениях полиции на его счёт и людях, чересчур часто бывающих в его ресторане.

Её лицо исказило сначала удивление, потом - испуг. Он попытался подойти, но она отходила. Она была умной девушкой и смогла сложить два и два. Когда мужчина, говоривший, что работает шофёром, выходит в дорогом чёрном костюме с чехлом для скрипки, хотя никогда не имел оной, из ресторана возможного криминального авторитета, мозг сам предполагает худшее. Но по его глазам было понятно, что она была права. Она развернулась и, запинаясь на каблуках, бросилась бежать. Он не пошёл следом. Он всё понял. Адриано положил руку ему на плечо: -Пойдём. Работа ждёт, - Бруно тяжело вздохнул и последовал за другом.

Бруно задёрнул шторы и долил виски. Карамельная жидкость достигла кубиков льда. Мужчина осушил стакан одним резким движением, взял револьвер, крутанул барабан, приставил к виску и спустил курок. Послышался щелчок. Он отбросил револьвер и усмехнулся:

-Видно, не судьба.

Они встретились через неделю, по его инициативе. Чёрный кофе перед ними остывал. Он долго раздумывал над тем, что хочет сказать, волновался сильнее, чем когда находился на прицеле врага, на прицеле смерти. Сердце безумно быстро стучало, ударяя в виски, не давая сконцентрировался. Руки бил мелкий тремор. Он осторожно передвинул руку чуть ближе к ней.

-Я только хотел объяснить. Я врал, потому что боялся. За тебя, понимаешь? Потому что люблю тебя. Мне важно каждое мгновение с тобой. Мне важно чувствовать твоё тепло, слышать твой голос. Просыпаться и видеть тебя рядом. Гладить твои волосы. Держать тебя за руку. Ощущать твоё тёплое дыхание. Смотреть на твое милое лицо. Наслаждаться каждым мгновением вместе. Всё это придавало мне сил идти дальше. Прости меня. Пожалуйста...

Она слегка улыбнулась и положила свою ладонь на его, отхлебнула кофе. Он же свою улыбку скрыть не смог, даже позволил себе немного засмеяться, не скрывая отступающего волнения и страха.

Всё будет хорошо. Я не позволю им сделать с тобой что-то.

Рождественская ночь. 25 декабря 1926 года.

Горбатиться за гроши в каком-нибудь профсоюзе или же делать то, что я умею лучше всего и получать большие деньги, даже если это не вполне законно? Конечно, я предпочитаю второй вариант. Война закончилась восемь лет назад, но за это время я даже не попытался научиться чему-либо, кроме физического насилия разной тяжести. Именно так зарабатываем мы, люди чести. Если бы у меня был выбор, я бы прожил иную жизнь. Не повезло мне родиться так, чтобы отправиться на фронт, едва мне исполнилось восемнадцать лет. То, что я узнал в Европе, вытеснило все школьные знания, и я из добродушного, общительного юноши превратился в сухого и молчаливого мужчину, несмотря на то, что между этими стадиями развития моей личности прошло всего лишь два года. Я утешаю себя лишь тем, что не живу в бедности, как многие другие ветераны, только-только закончившие школу и не успевшие пустить корни. Когда я женился, то начал думать о том, как бы выйти из дела. Оказалось, что никак, разве что вперёд ногами, но такой вариант меня совсем не устраивал. Тогда, зимой тысяча девятьсот двадцать шестого года, в Рождественскую ночь, я вновь убедился, что всё-таки хорошо устроился. Сухой закон бил по всей Америке, а мы лишь плыли по течению. В ту ночь мы ждали лодку с грузом хорошего канадского виски: люди готовы платить за хороший, качественный товар. Я вглядывался в горизонт, ожидая прибытия лодки, ощущая, как ветер проникает до самых костей, заставляя втягивать голову в плечи, ходить из стороны в сторону и не окоченеть до смерти. Заряженный пистолет покоился в кармане моего пальто, и я надеялся, что, если что-то пойдёт не так, он не подведёт меня и спасёт мою жизнь. Наконец, вдалеке замаячили контуры небольшого рыбацкого баркаса. Оно шло без огней, и его очень тяжело было разглядеть. Даже дыма не было: может, они там замёрзли? Но нет, вскоре из трюма вышел человек, подвёл баркас ближе и бросил мне верёвку. Привычными движениями я привязал её к кнехту и пожал руку канадцу. Мы пошли к складу, где сидят мои люди. Мой отряд перенесёт сюда все ящики, погрузит их в грузовик и развезёт по нашим барам. Я открыл дверь, и в ней, в паре сантиметров от моей головы образовалась дырка размером с револьверную пулю. Тут-то мне и пригодились навыки, полученные на войне. Человек вскрикнул и схватился за бедро: из него хлестала кровь. Его товарищ, открывший кошелёк моего убитого подчинённого, рухнул на стул с аккуратной красной точкой. Третий успел выстрелить, пуля врезалась мне в руку и заставила отойти за угол, перевести дух. Главное, не успеть осознать, что я ранен. И бинты дома бы не показать. Это самое сложное. Я тихо зашёл с другой стороны склада и подошёл к каморке охранника, где и сидели нападавшие. Два выстрела, два трупа. Дело сделано. Нападения на наши склады не редки, но таких случаев, когда убивали весь отряд без шума, ещё не было. С этим придётся разбираться. Канадцы получили свои деньги и уехали, а я потратил остаток ночи на перегрузку ящиков внутрь. Хорошо, что оплата достойная. Не понимаю, как я до сих пор не сошёл с ума и не погиб. Это ведь самое настоящее безумие: жить, как на войне, когда вокруг кипит мирная жизнь. Погибают люди, которых я знал, с которыми каждый день виделся и общался, а я думаю, стану ли я одним из них? Я очень хочу выйти из этого дела, ведь в опасности моя семья. Но не могу. Так будет ещё хуже. Нет, всё-таки моё положение ужасно. Я попал в самый настоящий капкан, который не просто впился мне в ногу, а продолжает карабкаться вверх и пожирать моё тело. Мне придётся что-то сделать, иначе от меня не останется ничего. Но что я могу сделать?