И вся жизнь...

Глава 1

Машина времени уже придумана, имя ей — пистолет Макарова. Эта «машинка» всегда готова перенести вас в прошлое, будущее — без разницы — ведь любой разрыв с действительным настоящим — это и есть путешествие во времени, не так ли?

ПМ невольно притягивает к себе взгляд. Только на сетчатке глаз выжигается идеальный, всем знакомый «фордовского» окраса контур с рукоятью цвета запекшейся крови, сразу понятно: он в данный момент есть центр мироздания, скрещение координат, начало и конец сущего.

Я и ПМ. Во времени и пространстве. В сей миг. Здесь и сейчас...

...Про будущее ничего не скажу — привык жить днём сегодняшним — ну а в прошлом... Положу-ка я две минуты о «всяко бывало». Всяко бывало — это тени молодых родителей и улыбка мамы в солнечно-одуванчиковых утрах; бабушкин кисель, застывший розовым зыбким блином в тарелке; карамельные запахи молочного супа из столовой детского садика, «Арлекино» из окон; тяжесть ранца, кумач на шее, «Тайна третьей планеты» вперемешку с Алисой, белые фартучки у девочек...

Карту своей жизни я увидал... Июль, да, июль. Все друзья в лагерях. Мне нельзя — только-только переболел ветрянкой. Духота, полуденное безлюдье. Передо мной стена из шлакоблоков и шеренга ворот гаражей. Под ногами маслянистый асфальт, приятно пахнущий, мягкий, разрезанный на свет и тень. Рваная линия крыш. За гаражами, там за забором, высоченные коробки домов, а ещё выше — небо и солнце. Небо —везде, а солнце... жжет, слепит, заставляет щурить глаза. Наши ворота запахнуты — за ними дремлет старый «москвич». В тот день отец на работе. Он мне не нужен, не нужна машина — я прихожу к воротам. Для меня это не покрытое салатовой краской железо, а настоящая карта! Две створки — это восточное и западное полушария. Краска потрескалась и линии, обводы, пятна ржавчины сплелись в контуры далеких вымышленных мной материков. На карте простирались долины, пустыни, горные гряды. Рассматривая их, я всегда чувствовал, как по моим рёбрам растекалось тепло. Подобно штангисту, пристраивающему перед толчком гриф на груди, я примерялся к открывшейся вдруг истине, что детство когда-нибудь да закончится и мне рано или поздно придётся жить в стране взрослых, пересекать перевалы, плыть по рекам, обманываться миражами в пустынях. За гаражами, двором, городом, меня ждёт мой личный взрослый мир.

Я тогда знал, что у меня хорошая Родина и поэтому мне тоже надо вырасти хорошим. Смогу ли, достоин ли я? То были мучительные размышления, но каждый раз я борол свою слабость, страх перед ответственностью. Я даже сумел полюбить те старые, давно некрашеные ворота. Ревниво охранял их от мух, любящих греться на тёпленьком, чистивших крылышки, потиравших лапки, как те старички перед пенсией. Где-то нашел длинную чёрную резинку и убивал ею мерзких жужжащих насекомых. Сотнями. Любая навозная тварь становилась моим личным врагом, стоило ей испоганить карту моей будущей жизни. Хорошей жизни в хорошей стране. Натянешь, прицелишься, прищурив глаз — кончик языка наружу — и с одного удара: р-р-р-аз!

Так... У меня восемь. Один надо оставить, не увлекаться...

...Где координаты, там и твердь, а в ней реки и озёра. Вода поднимается из самых глубин, где тысячетонное давление. Это мёртвая вода — так бабушка говорила. За бараком, где она жила в молодости, был такой шахтный ручей. Но весной он очищался ангельской, пришедшей с неба влагой.

...Шум ветра, холодок за шиворот, цыпки на руках, резиновые сапожки на тонких ножках. Ручеёк змейкой льнёт к земле в поисках низин. Слепят отражающиеся в струях и льдинках лучи помолодевшего за весну, взбрызнутого капелью, солнца. Мёртвые и живые потоки, сливаясь в объятиях, творят хрустально-чистое живое стекло, бегущее по песку, через щебёнку, мусор, пятаки пивных крышек и кружевные подтаявшие льдинки.

Три спички одномоментно в воду! — с ребятами заранее находили коробки с красными, зелеными и коричневыми головками — и вприпрыжку вдоль по бережку, чуть нагнувшись, чтоб свой «линкор» не потерять. Узкие руслеца, пробитые в жирной грязи обочин, водовороты, стремнины, водопадики, а в ушах — журчание, гомон птичий и весь мир словно дышит своими необъятными лёгкими аххха-аххха. Ветер шевелит деревья над головой, воробьиный ор, но ты отключаешься — всё внимание на спичку. Она — это я. Я в жизни. Как далеко заплыву? Обгоню ли остальных или притащусь последним? Смогу ли увернуться от липких объятий размокших газет, не выбросит ли меня на отмель, не схватят ли упавшие в ручей ветки?

Спичка. Три спички. Кто первый?

Всего восемь. Один надо оставить. Не увлекаться, как в прошлый раз...

Земля, вода и... воздух. Скажу выше — не воздух, а космос. За пятым управлением была старая свалка, и там ржавел остов семьдесят первой «газушки» — гусеничного вездехода, неизвестно как оказавшегося в наших степных краях. Один корпус, без колёс, дверей, стёкол, с разорванным поролоном на сидушке, горами мусора в кабине, кучами засохшего дерьма в кузове. И мухи, вездесущие мухи... Но мне уже всё равно. В той железяке я чувствовал себя капитаном межгалактического корабля. Там не было руля — торчал рычаг — и стоило взяться за ту ржавую трубку, как я исчезал из нашего, этого мира! Ни пионер, не мальчик, а хозяин пиратского космолёта, бесстрашный корсар Блад, несшийся со скоростью мысли к далеким галактикам, где меня на многолунных планетах ждали безумные по красоте закаты, остроконечные скалы, джунгли и болота, крутые пропасти; приключения, кровавые схватки — тыдыж-тыдыж! ба-бах! Погони, крутые виражи — ииииууууу! — и счастливое избавление от преследователей. В награду — богатая добыча и слава, свобода, всесилие, счастье. Простое детское счастье фантазёра...

Это уже потом — вместо добычи и славы — экзамены, развал страны, армия, институт, работа, смерть родителей, ещё одна работа, и ещё одна, операция, осложнения, работа, без работы, без работы, пьянки, без работы, наконец-то работа, любовь, свадьба, семья, сын, сын и... война. Без спроса «хочу — не хочу». Только жить начали, а тут... На взлёте. Как лампочка в подъезде взорвалась — ослепительная вспышка, и потухло перед глазами... Пришлось снова идти в армию. В этот раз по-взрослому. Потому что сын и сын. Семья. Теперь не загаженная «газушка», а БТРы на марше, мульткам шеренгой, загар до черноты, песок на зубах, вечный недосып, тяжесть разгрузки, края кастрюли на шейные позвонки и как расплата - животный страх, когда над головой ииииууууу, а потом ба-бахххшшшшш!

...Вы слышали, как за вашей спиной снимают пистолет с предохранителя и взводится курок, чтобы первый пошел мягче? И вы в тот момент не сбились с шага? Я тогда, в свой первый раз, не сбился, прошел проверку. А теперь уже неважно, кто держит обласканную ладонями прежних владельцев рукоять. Главный здесь он — пистолет Макарова — а не вы или я...

Он идёт. Крадучись, медленно, словно предчувствуя, что сейчас произойдёт и пытается надышаться.

Пора.

ПМ достал из «оперативки» уже давно — те самые две минуты назад.

Земля-вода-воздух? Ага... Огонь!

Почти в упор. Р-р-р-аз! Первый идёт в голову. Тыдыж-тыдыж! Второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой — в тело, когда он уже на земле, чтоб наверняка.

Восьмой остался в стволе. Это хорошо.

Чужая кровь течёт, перекрашивая камуфляж в чёрное; скоро она застынет киселём. Прячу горячий, пряно пахнущий сгоревшим порохом ПМ в «оперативку» — пусть отдыхает.

Он уже минуту как мёртв, но я слышу долгий-долгий последний ахххаакхха. Заклёванное металлом тело медленно опадает — это из легких с глухим клёкотом выходит воздух. До последнего глотка... аккхххаааа.

На обед давали борщ.