Экипаж

Глава 1

Экипаж

Просыпаюсь в холодном поту: кто-то позвал по имени. Сдавленным голосом, будто из-за стены. Оглядываюсь вокруг – пусто. Больничная палата. Не могу понять, жарко вокруг или холодно: потеешь, но бегущие по телу струи ледяные. Невозможно пошевелиться: кости режут мышцы. Боль разливается по голове холодным металлом, доходит до висков. Пронизывает их иглами. Перетекает в лоб - тот как чугунный. Глаза пекут: то ли от озноба, или от яркого света. Пытаюсь их потереть руками.

Руки… перевязаны, трясутся. Бинты скрывают пальцы. Вот, два обрубка. Теперь курок не спустишь. Жгут глаза, нужно прикрыть.

Темно. Из-за этого все звуки в палате стали громче. Гудит в ушах: снаряд.

- Факел, держись. Тигра, прикрой!

Ванька «Хорёк» лежит напротив, орёт благим матом: командир экипажа. Вечно открывает люк, голову вытянет и смотрит по сторонам. Так и прозвали его Хорьком. Факел – это я. Один раз пролил бензин на одежду, забыл переодеться и подошёл к костру – долго смеялись. Тигра - механик. Когда чинит танк, забывает вытереться. Вылезает в мазуте, полосатый. Всегда хмурый: технику не очень любит.

- Пусть сам. Поливают!

Я падаю на живот и ползу к команде. По пути отхаркиваю прилипшую к нёбу грязь: землю роют мины. Друзья орут. Думают, пойду на голос. Нет, только мешают. Не видишь ничего вокруг. Горизонт слился с небом - не разберёшь, где запад, где восток. Земля вокруг вертится, не подвижна только одна точка, где ты лежишь. Всё на ней сомкнулось.

Но нужно ползти. Страшно: пулемётные очереди змеями проскальзывают рядом. Там знают: я на земле. Вот Тигра, бежит… упал. Не шевелится: труп. Как говорил бывший командир: «мёртвый солдат – часть ландшафта». Страшная у человека мечта: чем больше хочешь, тем больше сбывается. Тигра хотел стать дизайнером. Теперь он – часть ландшафта.

Вижу тени в коридоре: врачи. Зашла медсестра. Худая, бледная, кожа просвечивает. А вот доктор, с марлей на лице. Неприкрыты только кошачьи глаза. Зрачки узкие, горят. Наверное, улыбается, безликая смерть в маске. Оба в халатах. Два белых, слипшихся пятна, на фоне жёлтой стены. Или это освещение такое. Свет вязкий: обволакивает ресницы, стягивает.

- Готовь марли, Любочка. Будем промывать раны.

Тонкие пальцы-иглы ласкают шприц. Наверное, наркотик: чтобы не чувствовал. Зря переводите материал, ребята. Боль не выгнать из тела. Она внутри меня, уставший мозг проела.

Разрывается чайник. В голове тоже свистит: пуля.

- Не стреляйте, парни! Они видят.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на врага. Тот невидим. Вдали, из-за автоматных вспышек, проступает лик Христа. Уставший, суровый взгляд. Кричу: «Помоги». Он улыбается. Нет, не мираж. Это флаг. Сепаратисты прикрепили его над танком. А улыбка – игра ветра. Позволено ли ликом мученика украшать машину смерти? Наверное, перед каждым выстрелом, стальной зверь думает: «Бог простит».

Делать нечего. Подполз к убитому другу. Прикрываюсь его телом. В глаза бросилась нашивка на форме: «АТО».

Впереди – экипаж. Ползу к ним. Железные осы впиваются в плоть мертвеца. Наверное, ему щекотно. Тигра одет в форму цвета хаки. Такого же цвета сейчас его лицо.

Раньше, осматривая тела друзей, я забирал документы и телефон. Звонил жёнам и детям. Матерям не звонил. Когда с ним говоришь, чувствуешь вину, словно ты убил. Не люблю рыться в их бумагах! Особенно не переношу фото. Так боевая единица превращается в человека, у которого есть семья.

Снаряд попал в Гену. Это наш танк. Он как крокодил: тоже зелёный и тихо подкрадывается.

- Хорёк, вылезай!

Ванька сидит в салоне. Из-под люка торчит голова. Трус ты, или пытаешься починить машину изнутри?

Картинка пропала. Перед глазами – та же жёлтая поверхность. Что это: потолок или стена, не знаю. И не хочу. Есть ли два тех беса в халатах, не понятно. Страшно посмотреть: вдруг увижу. Всё-таки, это потолок. Вон лампа, нагло гудит. Ниже, на тумбочке – часы. Дотошно тикают, как бомба.

Тошнит. Во рту горько. Нужно вдохнуть. Нет, не могу. Каждый глоток воздуха возвращает туда...

- Держись, уже добрался.

Я опёрся о колёса танка. Гусеница сорвана. Висит, как никому не нужная киноплёнка – всё, ребята, фильм закончен.

- Вылезай, говорю!

Хорёк не слышит. Оглядываюсь – молчит. Голова всё так же торчит из башни. Она оторвана от тела. Точно, груда мышц упала в салон. Интересно, давно ли он мёртв. Не мудрено, что не заметил: люк весит восемьдесят килограмм - голову придавило.

Дым душит, танк горит. Дизельный бак открыт, топливо хлыщет ручьём. Нельзя, чтобы искра попала. Закрываю руками – они уже мокрые. Тосол режет нос. Разорвал куртку, закрыл ей отверстие. Руки свободны. Нужно забрать калаш. Вон он, напротив. Могу не добраться: стреляют.

Решил ползти рядом с огнём - так не заметят. Ладони! Они в бензине, загорелись. Ору, зарываю их в снег, тот тает. Кожи на руках почти нет, пальцы свело. Раздражённое мясо на костях горит изнутри. Измученные руки коснулись курка, перевожу на автомат. В несколько секунд ушла вникуда патронная лента.

Лезу назад.

Снова палата. Что-то рядом стучит. Ворона в окне, с наружной стороны. Вертит головой, смотрит хищно.

- За мной пришла?!

Молчит. Отряхивает мокрые крылья. Снаружи, крупным калибром, расстреливает улицы град. Льдышки разбиваются о стекло и отдаются в голове эхом.

Снова смотрю на ворону. Глаза знакомые. Как у Ваньки.

- Кар!

Его голос.

Малороссы замолчали, на время. Пробираюсь к люку. Может быть, там есть патроны.

В салоне горячо. Во время боя, когда сидишь внутри, всё плавится. Включаешь вентилятор – воздух обжигает. Не дай бог такую смерть. Трупы в танке – как шпроты в консерве. Умереть здесь страшно.

Забрал у мёртвого пистолет. В нём два патрона. Мне хватит одного.

Отполз назад. Машина горит. Наблюдаю за останками друга. При высокой температуре кожа облезает. Судороги пронзают мышцы - те дёргаются. Вот зрелище: танцующий покойник. А рядом лежит голова, она не танцует – просто улыбается: наверное, тоже судорога.

Эта картинка без звука. Не слышишь ничего: не треска лопающейся от огня плоти, ни звона свинца о стальную броню, ни рёва двигателя. Всё это – пустое. Лежишь на выжженной земле – и счастливый: потому, что дуло у виска. Смотришь в небо. А на нём плёнка от дыма. Он въелся в облака, и закоптил солнце. Но оно от того ещё красивее: матовое.

А сейчас – тишина. Она ехидно звенит, заливается в уши. И не понимаешь, реальны ли взрывы в голове, или это мираж.

Осень, 2016