Дорога домой

Глава 1

26 августа

Мне следовало бы начать описывать этот сумасшедший день с момента моего приезда в полк Н (так я буду обозначать место своей службы), но наивный романтик, глубоко увядший внутри меня, жаждет повествование несколько в другом формате дабы читатель сразу проникся той атмосферой, той энергией, которые сопровождали меня.

Ночь, половина двух часов. Я так и не смог сомкнуть глаз, ох уж эта бессонница. В голове моей не было иных мыслей, кроме как о неотложном рейсе этим утром. Вылет был в 07:15, регистрация начиналась за два часа. Мне свойственно было бы приехать непосредственно к посадке, пройдя регистрацию через приложение на телефоне, но что-то подталкивало меня ехать в аэропорт именно к пяти утра. Я держал мысль в голове, что буду шататься по гостевым залам взад-вперед с перерывами на перекур каждые десять минут (я сильно нервничал и переживал, хоть и старался скрыть эти противоречивые мне эмоции).

Моя сумка была собрано еще вечера, я ничего не забыл, не оставил – все проверил несколько раз. Я выбирал книги, которые посетят нашу прекрасную столицу вместе со мной и будут моими путеводителями в мире уныния и тоски по дому, семье, друзьям, моей возлюбленной. Я выпил стакан воды перед дорогой – это был мой завтрак.

В такси я представлял себе образы своих подчиненных, которых, к сожалению, нет больше в живых; представлял и вспоминал их голоса, их смех и грусть, тоску и страх, я вспомнил и на миг услышал молящие крики некоторых… я сдержал слезы. Я не забыл о своих командирах: хороших, плохих – не имело значения, я пытался вспомнить каждого. Таксист был весел, хотя по нему было видно, что он не смыкал глаз с прошлого утра, либо страдает от бессонницы, как и я, поэтому решил так рано потаксовать. В его взгляде и голосе я слышал зов поддержки и понимания, как бы сильно он не старался спрятать свою печаль или горесть за горой интересных и острых шуток.

Я выкурил две сигареты перед входом в огромное здание аэропорта. Уже на крыльце заметил, что он расширяется – возводят новый корпус здания. Рабочие уже с утра лениво плелись по своим местам, прораб небрежно окрикивал их непристойными словами, пытаясь, как я подумал, подбодрить перед тяжелым рабочим днем – армейский метод. Меня улыбнула эта ситуация и, уже войдя в таможенную зону, я с легкостью в душе и холодной головой пропустил мимо ушей и своих нервных окончаний хамство таможенников; забрал вещи да пошел дальше.

Я приехал раньше, как и планировал. Точно не могу сказать зачем я это сделал. Возможно, я питался мыслью «быстрей начну – быстрей закончу», но как я ошибался…

Ровно в 05:00 началась регистрация на рейс. Я наблюдал как толпы людей, забыв о человечности, начинают пихать друг друга и толкаться, сформировываясь в неконтролируемый сгусток злости и недовольства – очередь. Я специально встал самый крайний, хотел молча доказать всем, но не знал что. Один мой друг сказал бы, что я умышлено «иду против шерсти»; я вспомнил эти слова и улыбнулся, вспомнил еще несколько моментов с жизни, связанных с этим товарищем. Не заметил как и подошла моя очередь.

Все шло по моему нелепому плану: я бродил по этажу как неприкаянный, раздражая многих своей хромотой и громким шлепком ноги (осталось после ранения), но меня забавляли их взгляды. Я ловил некоторые на себе, но чувствовал намного больше; снова улыбка взошла на моей и без того странной для окружающих физиономии.

В курилке постоянно было много народа, все молчали и даже не смотрели друг на друга. Я пользовался этим и, возможно, некрасиво, зато интригующе (я так полагал) оглядывал каждого стоящего и последующе заходящего в это маленькое и неуютное помещение. Потолок от табачных испарений был похож на холст художника после неудачной попытки изобразить пшеничное поле осенью – грязно-желтый; меня это смутило, я не докурил и вышел, даже задумался на секунду о своем здоровье.

Посадка прошла, мы заняли свои места согласно билетам. Свободных мест не было. Гул, глупые разговоры и раздражительные звуки (кашель, детский плач, чавканье и пр.) действовали мне на нервы. Я старался занять свой мозг чем-то более важным, нежели обращать внимание на все вышеперечисленное; не получилось. И вот наконец пилот представился через рацию, по голосу я бы сказал, что он молод и, возможно я буду неправ, в чем-то неопытен: оговаривался в некоторых словах, путался и запинался – все признаки переживаний.

Неудобное селенье, мало места – мне было некомфортно. Мы уже как час летели и я понемногу начал расслабляться. Не знаю, было ли это действие давления на высоте, или же я действительно на время полета перестал негативно думать, но сон стал сковывать мои веки. Я жутко хотел спать, но не мог найти ту позу, которая бы удовлетворила габариты моего тела – я просто не влезал; колени упирались в сиденье передо мной, руки были дискомфортно уложены на коленях (я сидел посреди, самое неудобное место), голова, под тяжестью мыслей, так и норовила упасть на плечо соседа; я держался. Не уснул. Пытался подслушать чужие разговоры и про себя делать замечания и выводы из их ситуаций, которые казались мне больше смешными, чем серьезными.

Посадка прошла отлично, с первого раза. Никого не укачало. Малолетние товарищи стали подавать сигналы своей важности; этот плач сводил меня с ума. Я вышел в десятке первых пассажиров, которые, как я думал, также спешили покинуть борт по тем же причинам, что и я.

Я вышел из аэропорта Внуково, лучи солнца заставили мои губы улыбнуться, а мозги отбросить печаль. Я пешком дошел до остановки и сел на автобус, который проезжал как раз недалеко от моего полка; я хотел немного прогуляться и вспомнить здешние «красоты» сталинских времен. На мое удивление я не ожидал, что сдамся в плен чувствам ностальгии и возбуждения. Я не спешил. Всматривался в каждый камень, ведь до военных действий это небольшое военное поселение принесло не одну сотню различных историй. Я набрал самый теплый номер на телефоне; слушал гудки и предвкушал голос…

— Алло, не переживай, я долетел, мам.

Я услышал, как она выдохнула с облегчением и нежным материнским трепетом.

— Точно всё хорошо? Как твоя голова? Как себя чувствуешь? Как…? – спрашивала она достаточно много вопросов, которые я не слушал, зная наизусть каждый, но упрекнуть родную мать в скуке я не решался, отчего терпел это всё и наслаждался, – … и не болит?

— Все хорошо, мамуль, честно. Я почти пришел, как что будет известно – отзвонюсь.

Подходя к КПП, мы распрощались и я положил трубку. Мама взяла с меня обещание позвонить ей сразу же после размещения. Такие они… мамы!

Войдя в часть ностальгия почти разорвала меня на части. Я вспомнил каждую травинку и каждый закуток этого места, откуда пару лет назад хотел сбежать, не думая о последствиях. Я шел в медпункт, чтобы сдать документы и сразу же узнать о новых офицерах штаба, к кому обращаться, кому доложить о прибытии. Меня встретил медицинский работник, мы сразу познакомились, хотя, признаться, мне это было неинтересно.

Его звали Даниель. Высокий, крепкий парень с миловидными чертами лица, симпатичный малый; уверен, что девчонки на гражданке не пройдут мимо такого кавалера. Одежда чистая, выглаженная, шевроны и погоны не мятые – новые. Глядя на него, я вспоминал свою срочку; воспоминания в моей голове мчались быстрее ветра, невольно заставляя меня натягивать уставшую улыбку на губах.

Мне все рассказали, показали. Прогулялись по полку, я кое-что вспомнил, кое-чем поделился.

На первый взгляд, полк ничем не отличался от того, каким я его покидал перел госпиталем, но проявив армейское зрение я заметил множество изменений: срочники ходят как дома, кто в кроссовках, кто в тапках; ходят без строя, кто как хочет – немыслимо! бычки, пустые грязные пачки сигарет всюду разбросаны; крики, маты на плацу… все это вернуло меня в прежнее состояние тоски и печали. Я уже не слушал своего собеседника.

— Как тут стало грязно, посмотри на это! Как такое могли допустить?! – сказал я с некой претензией (мой голос принял обороты бытовой армейской речи), крепко сжав плечо Даниеля.

— Тут сейчас не до этого, поверьте, товарищ сержант.

Мы прогулялись еще немного, уже стемнело. Я и не заметил, как пролетел целый день. Меня привели в расположение. Четырехэтажное здание стояло по правую руку от столовой.

— Это мое родное.

Я пытался выдавить из себя смех, дабы произвести впечатление положительного человека. Молчание.

Я служил когда-то в этом здании, на втором этаже. Тогда тут, конечно, были другие правила и порядки, не как сейчас.

Старший по этажу расположил меня в кубрике офицеров. Уже подали отбой и большинство спали. Я не стал раскладывать вещи. Все о чем я думал последние часы, это как бы мне быстрее лечь спать. Приняв горизонтальное положение, я погрузился в сон и по-настоящему впервые за несколько месяцев расслабился.

27 августа

Подъем был ранний, не выспался. Всю ночь дергался от кошмаров, сопровождающих меня уже второй год. Каждую ночь, смыкая веки, я вижу разные картины перед собой, но одно в моих сновидениях остается неизменным – мы боевые товарищи, мои друзья, моя вторая семья. Бывает, мы тешимся чаем без сахара, добавляя в него сухую полынь (если нет снега); она помогает нашему желудку переваривать все, чем мы его набиваем. Сон становится реалистичнее с каждой секунды, как мы боевые братья начинают смеяться и подтрунивать друг над другом, надо мной. Чай допили, обмыли котелок и алюминиевые кружки, собрались – привал окончен. Мы шли по выжженной посадке, еще недавно сюда со всей своей грозной и необъятной силой била хлыстом ненависти и злости царица всех войн – артиллерия. Еще где-то не рассеялся дым, задача была закрепиться на краю этой лесополосы; координаты были. Сон обрывался на жутком обстреле; были крики, мольба, звон в ушах и много братской алой крови… я проснулся.

Для меня это стало настолько обыденно, что я перестал всякий раз вскакивать и тем более кричать во сне. Я привык. Я смерился. Как покоренный жеребец склоняет голову пред своим скакуном, так и я покорился своей судьбе; мне с этим жить.

Не успел я побриться, как на всё расположение была подана команда к построению; настолько громкий и звонкий, молочный голос молодого сержанта, который, как я угадал, еще не был там словно пробил мне уши, а слышу я очень плохо, тем более незнакомую речь. Мы вышли на плац, было очень жарко. Я молча наблюдал за своими «коллегами», друг за другом покидающим расположение казармы; хромал позади всех, чтобы не тормозить эту колонну. Бросая быстрые взгляды на каждого, я старался разглядеть что-то родное, что-то человеческое. Мое уныние сменилось на страх и ненависть, когда со мной поравнялся паренек лет двадцати пяти на вид, от него несло перегаром. Взвешивая этот факт, я сразу стал искать его подельников, не стал бы он один, как они говорят, «поминать» падших друзей. Глазами нашел пару подозрительных лиц, которые не могли ровно стоять. Грязные ноги, грязная одежда, небрежная щетина – легко отличить таких людей тут. На протяжении всего сбора я молчал, не слышал толком, что говорит командир; кого-то окликнули по фамилии, затем отругали и увели под конвоем. Я не смог узнать в чем дело, в прочем, мне это было неинтересно, я полагал, что это такой же «синий товарищ», как и эта компашка.

Вернувшись в свой кубрик, я забрал телефон и уже не мог дождаться момента, когда смогу услышать этот приятный и нежный голос, который даже на расстоянии возбуждает мое мужество.

—Алло, привет. Как дела? - я говорил робко и неуверенно, стеснялся офицера рядом, - все нормально?

—Я уже соскучилась!

Эти слова заставили меня улыбнуться. Я вышел на улицу на свой страх и риск, я хотел уединения со своей любимой; хотя бы такого.

Её слова, смех, шутки — всё придавало мне новые силы и мотивацию к решению некоторых проблем. Разговор был недолгим, нужно было успеть везде и всюду до вечера. Я обещался позвонить позже. Мое сердце разрывалось на куски, когда услышал я этот печальных вздох. Она хотела, чтобы мы болтали весь день, наверно. Но к её сожалению, я не такой. Я не привык к этому и боюсь, что никогда не свыкнусь. Но я стараюсь ради неё, стараюсь изо всех возможных сил. Представляя будущее и рисуя его так ярко, как это возможно, я жажду воплотить все её мечты, все цели. Счастье «моей маленькой», как я ласково люблю её называть, — мое счастье. Я понимаю, что я мужчина и если застрять на одном месте и не идти дальше, то ничего не измениться. Я не мастер передать те трепетные чувства, да и, признаться, вовсе не стараюсь это сделать, обрисовывая общую картину. Головой я был холоден, но сердцем… сердце мое билось так сильно, что на секунду показалось мне, как оно выскакивает и разбивается об асфальт.

В медпункте меня встретили хорошо, проводили в смотровую комнату, подали чай, хоть я и не просил. Мы болтали с прапорщиком, это была женщина, оставшимся в сутки на дежурство. Она рассказывала мне про полк и его перемены. Я, в свою очередь, тоже должен был что-то говорить, но предпочел отмалчиваться и лишь с натянутой улыбкой кивал на его, как она по видимому считала, остроумные шуточки. Глаза её были пусты и чувствовалось некоторое напряжение, подводимое невольными душевными разговорами. Наконец зашел офицер, я по привычке встал и старался выровняться как мог, нога мешала. Он посмотрел на меня с каким-то призрением и довольный моим действием, кивнул в знак приветствия.

Совсем молодой, ему не больше двадцати четырех лет, еще пух на щеках. Офицер. Он пару месяцев назад выпустился с курсантского корпуса, а уже думает, что всё знает, как мне его жаль. Осанка была что надо, держался ровно и твердо. Но неуверенная походка выдавала его страхи. Возможно они были связаны с тем, что вот-вот очередная машина повезет зеленых вояк на границу, где стычки с противником – ежедневное дело; возможно он сомневался, там ли он находится и тот ли выбрал путь. Что-то было, я чувствовал это. Когда мы остались одни, я заговорил первый.

—Белый Дмитрий Александрович, сержант, разведка. Шесть контузий и полный набор горчи (так мы называли множественные ранения, не зная их точного названия).

Офицер присел, поджал губы. Затем, как я договорил, подскочил словно это я его начальник, а не наоборот; пожал мне руку и представился.

—Иван, можно просто Ваня - говорил он, закрывая дверь на замок маленьким ключом.

Мне почему-то вспомнился в этот момент фрагмент из моей жизни, случившийся пару дней назад. Мы с моей возлюбленной возвращались с магазина с пакетами. На улице, как сейчас помню, стояла непогода и мы промокли. Она, признаться, видела в этом нечто романтическое, я же, в свою очередь, держал мысль о том как бы не заболеть.

Стоит все же раскрыть пару слов и фактов о моей желанной. Кто она? И почему до сих пор я ни разу не назвал её имени?

О, мое прекрасное создание, посланное Богом скрасить мои серые краски своей добротой, заботой и любовью. Я не передам словами её отношения и люблю ко мне, её тоски в час разлуки, её нежных объятий. За что я дан ей такой холодный, упрямый и эгоистичный? Альбина.. это имя стало ассоциироваться с признаками счастья и радости даже в самые трудные минуты жизни; я точно знаю где искать поддержку! Возможно я не могу при встрече сказать ей тех слов, что ждёт она от меня, да и, признаться, я не стараюсь, у меня другая натура, другой нрав, другие понятия «любви». Она любит по-женски, с заботой обо мне и с робким дыханием на сердце моем засыпает каждую ночь. Я же, мужчина, и люблю я по-мужски: защитить, дать все возможное и, конечно, баловать. Я не олигарх, не миллионер и у меня даже не средний достаток; но я хочу добиться успеха, возможно даже в этом деле (писать), возможно и нет, но так или иначе я хочу дать своей маленькой всё, что она пожелает. Я действительно люблю этого человека всем своим холодным каменным сердцем.

Иван прошел за стол и уселся за рабочий компьютер, вбивая мои некоторые данные в свои таблицы. Я же без всякого спроса уселся рядом и принялся нагло считывать разного рода заметки и имена других служащих; от скуки, наверно. Он что-то рассказывал про госпиталь и то, что мне предстояло прождать не одну неделю для получения какого-либо результата. Сейчас из-за боевых действий госпиталя переполнены, там попросту нет места. И многим людям приходится отсиживаться в казенных общежитиях на территории полка, благо сейчас они благоустроены; хотя и не важно, но лучше, чем за свой счет снимать тесную комнатушку Бог знает сколько.

Офицер довольно откинулся на кресле и по его лицу можно было прочитать восхваления и торжество в честь его «тяжелой» проделанной работы; он составил мой запрос на госпитализацию.

—Мы отправим факсом, так будет быстрее - сказал он закуривая в кабинете, - иначе почта идет целый месяц туда, и столько же обратно.

Я промолчал от безысходности и увел взгляд куда-то в сторону. В моей голове начали плодиться мысли о том, как бы ускорить и без того «быстрый» процесс. Ничего не шло на ум. Мне показалось, что я впал в очередную лужу уныния из-за услышанного… нужно покурить.

Поблагодарив его из вежливости, я покинул кабинет и вышел на улицу; уже на крыльце я пыхтел сигаретой и медленно шаркал в строну казармы. Я с нетерпением ждал момента, когда бы смог услышать голос Альбины; я дождался. Прошел примерно час с того момента, я вышел на улицу уже с расположения, снова закурил.

—Привет, ну как ты там? - её голос, словно ток, пробил каждый миллиметр моего тела, - все дела решил?

—Нет, тут все дела не решишь за раз.

Ей показалось, что я холодно ответил и вовсе не хочу вести диалог. Женщины… но любимые, как ни крути.

30 августа.

Бытовая рутина трех минувших дней столь скучна и совершенно неинтересна, что нет смысла тратить на неё время ни мне, ни вам тем более. Ничего кроме вечных построений и проверки личного состава не было; почти не выходил с кубрика.

Я шел по битой брусчатке вдоль плаца в сторону своего расположения, обращал внимание на выгоревшие на солнце иллюстрации и обозначения разного рода наград: за что они даются, с какого года вступили в силу, кто может претендовать на них и всё в этом духе. Я свернул в курилку. Моя зависимость от "белого" монстра настолько велика, что в минуты тревоги я могу выкурить целую пачку, не заметив этого. Конечно, это бьет по бюджету, но сейчас, признаться, меня мало это волновало.

День пролетел быстро, хотя и скучно. Моим развлечением стали книги разного жанра и техники написания. Каждый по своему хочет донести ту или иную информацию, каждый выстраивает свой маленький мир, о котором повествует и который хочет написать красочными карандашами той самой атмосферы, повисшую в его голове.

1 сентября

Было воскресенье, я это помню. Я созванивался с родными, издевательски, но любя, подшучивал над младшим братишкой. Он не обижается на это, у нас с ним взаимопонимание, не смотря на огромную разницу в возрасте; меня не может это не радовать. Маленький человечек понимает меня с полуслова, как и великан (в его глазах) понимает кроху.

Ближе к вечеру, когда жара уже начала спадать, мы с товарищем вышли на улицу и направились в курилку. По пути молодые ребята дергали и без того бедные струны гитары. Я улыбнулся, вспоминая, как на срочке для нас это было самое любимое развлечение - играть на гитаре и слушать, как кто-то поет. Подойдя ближе, я не удержался и спросил разрешения сыграть всего одну песню. Не знаю отчего у меня в груди так забилось сердце, но этот трепет не давал мне покоя, словно кто-то внутри требовал взять расстроенную шестиструнку и приласкать её.

Ребята только с удовольствием, не меньше моего, предоставили мне этот шанс. Я сел на разбитые временем ступеньки давно заброшенной казармы, принялся настраивать этот инструмент. Я начал играть перебором; начать петь, стараясь передать всю боль слов, вылетающих как рой пчел с моих уст. Песня была старая, армейская. У неё нет автора, как и точного названия. Она "наша". Поначалу кто-то разговаривал, я даже слышал смех; возможно, это могло бы меня задеть, ведь очень уж самокритично отношусь к своей персоне и до сих пор считаю, что петь - это совершенно не мое. Я слился с песней воедино, каждый удар по худым струнам был в такт с текстом; парнята примолкли и затихли, а может я уже и не слышал их, погрузившись в этот мир боли, страха, крепкой вечной дружбы и страданий - в мир войны. Я еле-еле сдерживал слезы в некоторых моментах, я знал о чем пою и что хочу донести до окружающих зеленых солдат. Песнь окончена. Подняв глаза, я несколько ужаснулся картиной событий: всегда за несколько минут из небольшого скопления людей мы превратились в огромную толпу. Там были все: и молодые парни, которые дальше этого полка никуда не выбирались, но также там стояли те самые войны, те ветераны этих ужасных и кровопролитных сражений - мои слушатели; они едва, как и я, держали слезы на характере, не давая себе послаблений даже в такую безобидную минуту. Их было так много, что мне показалось, будто весь полк собрался в одном месте. Они начали аплодировать и тут-то у некоторых сдали нервы; потекла первая слеза, провоцируя цепную реакцию у остальных.

В этом нет ничего постыдного, не нужно призирать мужчин за их слезы в такие минуты. Они пережили бурю и теперешний штиль для них раздражительно непривычен и страшен.

Поблагодарив каждого, я удалился в курилку (это стало моим самым посещаемым местом, после штаба и медпункта). Закурив сигарету, я погрузился в мир мыслей, отталкивающихся от той самой песни. Я еще раз нашептывал её про себя.

-Мы все прошли военкомат... - я закрыл глаза и позволил этой необузданной и страшной страсти растерзать меня - ... и были стрижены!

Тут же перед глазами я рисовал картину, услышанных от себя же слов. Затем я вспомнил свою ситуацию, подобную этой песне.

Была холодая весна, если хорошо призадуматься, то могу предположить, что стоял март. Нашему взводу было поручено взять и удерживать несколько дней очередную высоту. Командир донес этот приказ без особого энтузиазма в голосе; голова была опущена на грудь, глаза не поднимал. Мы с парнями переглянулись, покивали головами. Все прекрасно понимали, что это не прихоть нашего молодого и неопытного командира, а приказ свыше.

-У нас два варианта, мужики: либо бить гада на высоте, не жалея животы, либо дать ходу назад, как девчонки! – сказал Серега Ангел (это его позывной).

-Да погоди ты, дуралей! Посмотри вокруг. Что ты видишь?! – выкрикивал старик Степаныч – этих там в десятка два больше нашего, чего переть на смерть?!

-Верно говорит! Точно! – кто-то поддержал былого вояку.

Лейтенант Тураев – молодой, энергичный офицер. Пару месяцев назад только окончил кадетский корпус и уже приставлен к нам, немного немало, опытным бойцам развед бригады. Он не знал как поступить, какой правильный шаг предпринять, ведь от его слов и указаний зависят наши жизни; и боль, вперемешку с горечью утраты, наших матерей, жен, детей, друзей – всех тех, кто ждет нас дома с щитом целыми и невредимыми, но не на щите.

Мужики затеяли спор, в ход шли разного рода аргументы: оскорбления, ругательства – привычное дело для военного человека и нам вовсе не оскорбительное. Тураев отвел меня и Жеку (наш медик) в сторону от этого горячего сборища, уже никак не похожего на спец бригаду.

-Димон, - обратился он ко мне – я не знаю что делать, я, черт возьми, боюсь допустить ошибку, за которую мне придется отвечать.

-Это все, что тебя заботит сейчас, командир? – Жека был мастер неудобных вопросов, но тут он прав.

-Нет, товарищ сержант – Тураев нахмурился и убрал руки за спину, выпрямив осанку; он перевел такт разговора с дружеской ноты на уставную – меня беспокоят жизни доверенного мне личного состава! И можете считать, что я спрашиваю мнение вас обоих как…

-Мы не в части, командир, с нами не пролезет такой тон общения – я нагло перебил его – если тебе не плевать на жизни пацанов, то ты должен понимать головой, что этот приказ невыполним: нас мало, мы толком не спали несколько дней, заканчивается вода и еда.

Мы замолчали, только крики и ругань все еще доносилась до наших ушей; там началась уже другая тема, их можно понять… столько времени без благ, без материнского тепла и женской ласки. Но мы сами сделали свой выбор и обязаны идти по выбранному нами пути до конца, до победы.

Мы разделяли три мнения по поводу этой операции, и каждый свою хорошенько обдумывал в голове, поглядывая на остальных. Наконец, Тураев, закуривая уже четвертую сигарету своими дрожащими руками, сказал:

-Ночуем тут. Утром свяжусь со штабом и запрошу поддержку артиллерии. Иначе нам кранты.

Мы с Жекой переглянулись и неуверенно покачали головами. Позже мы поделились своими предположениями. Каждый остался при своем, мы не стали спорить и навязывать друг другу свою «истину», так и разошлись.

Взвод одобрил распоряжение командира, но в их лицах и глазах бегал страх и переживание за ночь. Мы одни на чужой территории, нет поддержки; ситуация стрессовая. Хорошо бы было либо отойти назад и, перегруппировавшись и пополняя свои боевые комплекты, зайти сюда же с новыми силами; либо же вовсе нужно было действовать быстро, метко, безошибочно. Сложно… Тридцать два человека выстроили огневые позиции на скорую руку. Это была небольшая ямка, по краям которой была небольшая насыпь холодной и мерзлой весенней земли; нас учили готовить такие огневые точки за пять минут, норматив всегда выполнялся. Мы заняли круговую оборону.

Ночь опустилась быстро и её темень накрыла наши позиции, словно мягкая и чистая домашняя простынь покрывает теплую и уютную постель; много мыслей о доме, это нормально в тех местах и условиях, в которых нам приходилось выживать. Выставили часовых, разобрались кто и во сколько будет их сменять. Первым заступал пулеметчик Стас Груша. Он взвалил свою «Машку» на плечо (почти у всех принято давать имена своему оружию) и отошел метров на тридцать от наших позиций. Толком никто не спал, боялись. Стояла гробовая тишина, можно было услышать биение сердец своих товарищей; и тишина нас эта вводила в заблуждение. Как говорится, жди бури после штиля, так и тут.

Прошло примерно часа четыре, часовые уже сменились; мне приспичило по нужде. Без автомата и по одиночке не ходили. Моя «могилка», как мы в шутку называли свои огневые точки, была близка к Жеке. Я подполз и разбудил его. Мы пошли вместе. На обратном пути Жека, опытный следопыт, заметил кое-что странное. Мы стояли на небольшой возвышенности, образованной земляной насыпью еще со времен Великой Отечественной Войны, мне так показалось; впереди нас, метров через пятнадцать-двадцать кончалась лесополоса и начиналось перепаханное поле, изрытое рвами разорвавшихся снарядов пару дней назад.

-Я там кого-то видел, Димон. Где твой калаш?

-Где именно? – мы оба готовили оружие к бою, но не передергивали затвор до последнего момента, чтобы не привлекать внимания.

-Вон, посмотри! – Жека показал на край посадки примерно на десять часов от нас – бегут, гады! Сколько рожков с собой?

Я не ответил на вопрос. Мой взор, как и разум, был прикован к подозрительным теням, играющих при тусклом свете луны; их едва было видно и мне пришлось хорошенько прищуриться, чтобы обнаружить их.

Мы хотели было вернуться на позиции по-тихому и предупредить остальных о возможном окружении. Раздались выстрелы у нас в спине. По привычному обыкновению или от страха мы упали и закрыли голову одной рукой, второй же не давали оружию упасть нам в ноги. Начался ожесточенный бой в темном лесу. Раскаленные дула европейских автоматов и наших, советских, калашниковых, как мотыльки парили вокруг нас. Кольцо сужалось, огонь становился плотнее. Все стягивались к точке Тураева, она единственная была лучше всех защищена широкими стволами деревьев и их торчащими корнями. Многим было страшно, но не было времени показать это. Запах смерти уже во всю витал в воздухе, оседая на наши легкие тяжелым грузом; её привкус мы ни раз чувствовали, но так ни разу, слава Богу, не испробовали. Тураев отдавал приказы, а свист пуль и треск оружия от нескончаемых выстрелов заглушал его слова, что практически ничего нельзя было разобрать. Я вместе с несколькими бойцами перебежал левее, обрезая противнику сладкий шанс на успешное окружение наших позиций. Через минут семь правый флаг поступил нашему примеру, а центр, возглавляемый самим Тураевым, образовался в клин свинца и пороха.

Контратака так и не состоялась, враг отступил, упустив свою возможность застать нас врасплох. Еще несколько часов мы ждали следующую волну, но её не было. Жалобно молящие стоны раненых товарищей сбивали с мысли и мешали сосредоточиться. Жека бегал от тела к телу, чем можно облегчая их страдания и мучения. Мое сердце обливалось кровью, я не мог сдержать слег, но приходилось; не то время, чтобы давать слабину. Кто-то звал мать, кто-то уже бредил и побледнел. Каждый старался помочь раненому товарищу чем мог, пока командир выходил на связь со штабом.

Я спешно помогал снять бронежилет Косте, разрывал одежду на нем, оголяя торс. Пуля попали ему в живот. Заставив его держать ноги в правильном положении, я держал его рану бинтом. Его молодая горячая кровь так быстро покидала его теле, что я не успевал сменять бинты; окровавленные бросал рядом. Его кровь.. мои руки были в крови моего товарища, я чувствовал её сильный напор, словно течение в реке гонит воду с юга на север. Костя не смотрел на живот, мы пытались поддерживать общение, чтобы он не терял сознание. Мы шутили как могли. Слезы шли у нас обоих, с этим ничего нельзя было поделать. Это именно то чувство, когда ты бессилен и ни одно действие, будь оно правильным или вредоносным, уже не обернет случившуюся ситуацию вспять. Я смотрел в его глаза, полные отчаянья и страха. Чувствовал, как борется его душа, не отступает перед не минующей кончиной и вестником смерти, как и её хозяин. Постепенно его губы сохли, он хотел пить, просил об этом. Но ему нельзя… я делал всё, как на инструктаже! Нельзя давать пить человеку с раной в живот. Он положил свою ледяную руку на мою, попытался сжать её как можно крепче, словно делает это в последний раз. Наши взгляды встретились. Костя сделал попытку улыбнуться, но боль, не щадящая его ни на секунду, заставила отказаться от этой идеи. Я также крепко взял его за руку; я дрожал, как маленький щенок, которого хозяйка вышвырнула на улицу под дождь за плохое поведение.

-Ты ведь знаешь, чем я кончу, братан… дай мне воды. – сухой и немощный голос Кости врезался в мои уши и развеивал звон от стрельбы.

Нарушая все правила инструктажа, возможно не думая о друге и товарище, а лишь… я не могу найти оправданий своим действиям. Я приподнял голову Кости и наклонил фляжку с холодной водой к его синим губам. Он сделал два глотка.

-Закури мне сигарету… хочу покурить напоследок.

Я уже не мог сдержать слез. Они стекали по моим щекам, оставляя мокрые следы на грязном и пыльном лице. Окровавленными руками и вытирал своё мокрое выражение слабости, тогда я ещё полагал именно так: слезы – слабость. Глупец… Несколько раз пачка падала с моих рук, попросту выскальзывала всё из-за уже засохшей крови, она меня пугала, и мандража. Пока я возился с пачкой сигарет… зубами, наконец, достал одну, подкурил и… Он смотрел мне в глаза… Не моргал… Я до сих пор держал его руку, но с этого момента я сжал её крепче и склонился ближе… Я обнял… Он знал, что сейчас умрет, как знал и я, но а что, если бы я не дал ему воды? Что если бы сделал всё, как нас учили? Он бы выжил? Мой товарищ погиб у меня на руках и, возможно, по моей вине.

Я не смогу передать тех самых чувств и ощущений, да вы и не поймете, если не оказывались в подобной ситуации. Грусть и горечь внутреннего опустошения испепеляла моё тело и душу изнутри. Я оперся на дерево спиной рядом с телом Кости и курил…

Я пришел в себя, когда меня, как оказалось, уже раз пятый какой-то солдатик спрашивал зажигалку. Я молча подал ему её, достав из шорт, а сам, всё так же прихрамывая, начал возвращаться в казарму. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось ничего делать. Мое настроение пропало – кануло, словно его никогда и не было со мною. Я хотел плакать, признаюсь; хотел, но не мог – мои слезы высохли в лесах сражений и на похоронах друзей. Моя душа разбита, а рассудок поврежден и нет этому лекарства. Возможно, я начал записывать этот журнал именно из-за того, что я боюсь, или даже не хочу высказываться кому-то лично. Боюсь… боюсь призрения, насмешки. В моей памяти армейские друзья занимают отдельную полку. Полку, покрытую печалью, болью матерей и моей личность болью… душевной, моральной и физической.