Диалектика

Глава 1. Платон VS Декарт

"Странно, как люди во всём обвиняют бессмертных!"

Это был голос, что мог легко вдохновить трёхсот тысячное войско. Он принадлежал человеку ростом с небольшой дом, чьи его мускулы скорее были похожи на мраморные у легендарных статуй. Его волосы были седыми, плотно посаженными, и они легко переходили в бакенбарды и бороду. Он был одет в древнегреческую лёгкую тунику и дорогие, переплетающиеся, кожаные открытые сандалии.

Он стоял на большой площади из каменной плитки, а над ним было бесконечное открытое голубое небо. На небольшом расстоянии от него находились трибуны: три ряда людей еле достигали уровня высоты, где были его седые волосы. На передних рядах люди слегка болтали, на средних они не могли сдержать напряжения, бурно обсуждая каждое его слово, а последний ряд, как казалось, совсем им не интересовались... Однако каждый раз, когда мужчина начинал новый параграф, они не могли оторвать от него взгляд также, как это делали на рядах спереди.

В этот самый момент мягкий, упругий чёрный кожаный ботинок шагнул на каменную ступеньку. Позади него были горы; три тысячи метров над водой, и воздух был столь разряжен, что это было просто поразительно, как кто-то мог говорить с такой силой в голосе.

Человек был одет в одежду эпохи между Средними Веками и Ренессансом. Ткань была чёрной, плотной, закрывающей тело и с высоким воротником. Без излишеств, он стоял перед огромными стенами, прямо у ворот, весом под тонну а то и две.

Один из слушателей, тот, кого можно было бы назвать учеником, резко посмотрел в сторону и испугался. Двери были открыты, и прямо к ним шел человек в черной элегантной, но пуританской, одежде.

- "Как интересно..." - Сказал человек в чёрном. Он шёл спокойно, без эмоций или усталости от нахождения на высоте, где по преданиям способны жить лишь боги. - "Я читал, как древние греки передавали информацию, поэмы и песни без записи на протяжении тысячелетия." - На его худом лице появилась знаменитая улыбка. - "Платон, ты всё тот же. Повезло, что хоть Аристотель твои думы записал, а не то сгибли-б они в потоке времён."

Аристотель был единственным, кто смотрел на человека в чёрном. Он внемлил учителю, но невероятно боялся существа, что вне зимы носило два слоя одежды невиданной ему плотности. Платон не шелохнулся, хотя и продолжал активно двигать челюстью, продолжая произведение.

"Зло от нас, утверждают они;"

После этих слов, как навсегда запомнил Аристотель, человек в чёрном сделал лишь одно движение - его правая нога ушла в сторону, как для рывка, а затем чёрный человек оказался прямо у лица Платона. Человек словно летел со скоростью в пятьсот девятнадцать метров в секунду, его ноги и руки были на одной плоскости, параллельной земле, и он, подобно сапсану, влетал в Платона. Человек бил правой рукой, а на его лице от уха до уха распростерлась улыбка, словно он соприкасался со смыслом жизни.

Однако, гораздо плавнее, Платон повернулся, и его кулак оказался в дюйме от улыбающегося лица.

Аристотель не моргал, но он не заметил их движений. Он оглянулся, и увидел человека вдалеке, стоявшего со своей непоколебимой улыбкой. Каким-то образом человек, не сводя глаз с Платона, сделал ее еще шире.

Аристотель редко видел столь чёрные одеяния, а волос, какие были у человека, он и не встречал. "Чёрные как смоль." - Сказал он самому себе.

"Но не сами ли часто

Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?"

После этих слов Платон поднял руку. Его мускулы подобали не просто стальными канатами, как у спортсменов... Нет, они были способны превращать реальность лишь в идеи, воспоминания. Его лицо было старо, и тут и там проступали морщины, но он выглядел удивительно молодо для своих бессчетных лет.

- "Хм, в здоровом теле здоровый дух, не так ли?" - Спросил тёмный человек. Его кожа была немного загорелой, а шелковистые волосы не заходили на плечи, не смотря на свою длину. Его нос был похож на утёсы с гарпиями, кои уничтожали корабли своим острым, выточенным временем, величием.

- "Хэй, а это не Декарт?!" Вдруг сказала одна из слушавших Платона девушек.

Аристотель лишь слышал о писателях, рождённых после его смерти... Однако портрет Декарта он представлял хорошо. Ему не составило труда с подсказкой понять, что это был тот самый, кто основал Новое Время.

Декарт слегка разогнулся, закрутился вправо и очутился за спиной Платона. Удар - и порыв ветра слегка приподнял тунику мастера. "Проворный." Подметил Декарт, наступая на ногу Платона, бившую его из слепой зоны, и ускорился. Их удары встречались, образовывая воздушные карманы, области, где из-за давления воздух наполнялся катионами в смеси с полостью. Хлопки раздавались сначала раз в секунду - удар - и вот два раза в полсекунды. Ещё один удар, скоростью с бизнес джет, и воздушные карманы схлопывались в пять раз быстрее предыдущего. Десятая секунды - и триста хлопков взорвались.

Платон знал, что начинает сдавать, хоть и не показывал этого. Его лицо было невозмутимо, а глаза полузакрыты. Стоик выдержал град ударов и пытался контратаковать, но расстояние, бесконечно приближающееся от зайца к черепахе, сходилось всё меньше и меньше, но не равнялось нулю. Он не мог даже дотронуться до противника... И тут Декарт почти коснулся отводящей мышцы мизинца на правой руке.

Платон раскрыл руки так широко, как он мог, разводя одну руку влево, а другую в право, и огромная тень накрыла площадь. Декарт оказался в дальнем углу площади, прямо возле тени, хоть и не возле нее самой. Возле Платона виднелся легкий пар - из-за физической активности его тело так нагрелось, что вода испарялась, стоило ей только выйти из его пор. Из-за маленького давления она закипала здесь при семидесяти девяти градусах.

Декарт знал, что собирается произойти. Ладошки схлопнутся, и всё вокруг отлетит. Буквально всё, кроме даже сама гора. Воздух между его рук будет под давлением, и подобное делали хоть раз в жизни все люди с большой физической силой. Хлопок - и всё в дыму, отброшенное. "Как банально..." - Сказал Декарт, а потом руки Платона соприкоснулись.

В этот самый момент Платон не просто сжал воздух, а всю силу передал ногам - триллион вибраций прошёл через мускулы в камень, стирая его в порошок, ломая и круша.

В воздух поднялись камни, и глаза декарта были открыты широко, словно при испуге. Каждый удар декарта был осложнен, и Платон сам определил местность вокруг, подчинив окружение. Не было ни квадратного метра, лишенного булыжника размером с голову Декарта, а потому тень его двигалась подобно жидкости в лабиринте, однако Платон не хотел сдаваться. Стоило паре камней исчезнуть, быть размазанными силой тысячи лошадей, как тут же ещё сотня появлялась. Ни один камень не успевал достичь земли, не разломавшись, не перемоловшись. Сухой и твердый материал мешался с его потом, намокал в литрах и литрах воды, а Аристотель лишь смотрел, закрывая глаза... Однако каждый десятый момент очищался от пыли и грязи, и составил лишь камни, размером с него самого, зависшие в воздухе. Его учитель, как казалось, бил лишь в одну сторону, но Аристотель был уверен, что через мгновение ударов станет десять, и сторон у атак будет не сосчитать…

Ещё мгновение, казалось ему, ещё градус, и камень загорится, раскаляя воздух, искажая фотоны, а сам учитель останется, недвижимый, стоический...

-"Довольно." - Сказал Декарт, появившийся прямо перед Платоном. Человек в чёрном просто летел, появляясь, не взирая на камни. Он только дотронулся бледной рукой до накаченного и слегка загорелого плеча, как вдруг всё исчезло.

Камни упали, и даже небольшой пыли не было. Как и не было хлопка от соприкосновения - две фигуры просто пропали...

Платон открыл глаза, ощущая, как за мгновение весь воздух покинул его лёгкие. Струя крови покинула взорвавшийся капилляр в его носу.

За его спиной находилась огромная, голубая, зеленая, цветущая Терра, мать-земля. Звук был подобен долгой единице грохота, невообразимо короткой, бесконечно растянутой, и очень-очень громкой.

Декарт посмотрел на небо. Птички щеготали, солнышко грело лучиками, а облачка плавали по голубому морю неба.

- "И так, уважаемые." - Говорил Декарт, поворачиваясь к ученикам Платона, вставших с трибуны. - "Скажите, вот где у современного человека космос? Где непознаваемое? У телескопа Хаббл, заглядывающего за рождение вселенной? На дне морском или в кварках ядерной сублимации постмодернизма? У Платона руку протяни - так космос тут и будет. В каждом кусте, в каждой тени, под любым камнем и за восходом солнца, когда не видишь дальше пяти метров от себя... Скажите, кто из вас не хочет, скажем так, вырезать слово "космос" из словаря? Право же, нет ведь нужды в том, что не существует." - Никто из учеников не ответил. Они стояли, подобно статуям с острова Пасхи: недвижимо и высоко. - "Тогда, вынужден с огорчением признать... Вы не больше, чем автоматоны, механизмы на паровом двигателе, вращающем кебаб..." - Он подошёл к одному из учеников и провёл по нему своей рукой, после чего тот исчез.

Ученик открыл глаза уже в космосе, слегка осияемом голубый свечением Земли. Повернув взгляд вправо, ученик увидел лицо учителя, которое уже округлилось и окрасилось в фиолетово-синячный окрас...

- "И так..." - Говорил Декарт, глазами расходясь по ученикам. - "Вас тут 22 человека и четыре женщины, кто из вас согласен начать мыслить и познать мир по-настоящему?"

Глава 2 Черныш VS ...

Черныш – человек смуглой наружности с южными чертами лица. Кому-то он напоминает цыгана, кому-то – себя, но для большинства он известен как самый главный тусовщик Эпистемограда.

Вокруг него множество фурри – они похожи на людей, но обладают животными чертами. Большинство из них – птицы, разодетые в кислотные цвета, с перьями, отливающими неоном под стробоскопами. Есть и гепарды, чьи пятнистые тела извиваются в такт пульсирующей музыке, их глаза сверкают в полумраке, словно драгоценные камни. В массе тел на танцполе Черныш жёсточайше флексит с закрытыми глазами, легко и непринужденно двигая телом.

Музыка обволакивает его, проникает в каждую клетку, растворяя границы между реальностью и экстазом. Пара змеек по разным углам уже положила на него глаз - он подсознательно знает это, но пока никуда не торопится. Он чувствует вибрации, словно они исходят из самого центра Земли, и его движения становятся отражением этой первобытной энергии. Вокруг него кружатся птицы, их щебет смешивается с электронными битами, создавая сюрреалистический звуковой пейзаж. Гепарды грациозно скользят мимо, оставляя за собой шлейф мускусного аромата и дикой страсти.

Черныш – дирижёр этой вакханалии, его тело – инструмент, а танцпол – сцена, где разворачивается вечная драма свободы и самовыражения. Он не видит никого вокруг, он погружен в свой собственный мир, где нет места заботам и тревогам, где есть только музыка, движение и бесконечная ночь. Эпистемоград ликует вместе с ним, поддаваясь его заразительному ритму, в едином экстатическом порыве.

“Первое - длина,

второе - объём,

третье - числа,

четвёртое - вес,

пятое - победа.”

Черныш ощутил, как его живот слегка скрутился. Он держал все свои мускулы расслабленными ещё три секунды, однако слова толстого пожилого китайца заставили его в итоге напрячь мышцы и начать ощущать давление пары десятков животных возле себя. Его выгнутая спина уже не двигалась вместе с битом, а лихорадочно старалась не задохнуться и не потерять сознание от кислотности.

Китаец был широк - он шёл через танцпол так, как если бы недвижимый объект проходил через водную гладь, отправляя жидкость волнами в стороны. Даже с его размерами можно было бы просто пройти, однако с его мощью он мог спокойно не присоединяться к движению большинства, идя вперёд.

Было большим везением, что Черныш был слегка выше среднего человека, а иначе он бы погиб из-за эпилептического припадка из-за переливающихся квадратов на танцполе. Опираясь на стойку диджея Кул Ти, смуглой девчушки его лет, он старался покинуть это помещение как можно скорее…

“Нашел.” - Сказал китаец своим всегда спокойным голосом. Его короткая и пухлая ручка с пальцами-сосисками миновала Черныша в паре сантиметров, давая ещё секунду на то, чтобы добраться до двери наружу…

“Эй, Черныш! Та дверь полетная, ты ща-” - Не успела сказать Кул Ти, как тут наш герой открыл легкую и незапертую, вязанную из веток и листьев, дверь. Черныш повис на одной руке, держась на порог. Под ним находилась тысяча перстей, что примерна равна одной миле или полутора километрам. Воздух сегодня был быстрым, и его отросшие волосы качались ничуть не меньше него. Порожек стал прохуждаться под весом шестнадцати летнего парнишки, и он отчаянно искал глазами, на что же можно было упасть, хотя и ничего, кроме огромного древа, на котором располагался клуб, не было ближе десятка метров от него.

Высоченные деревья, верхушками цепляющимися облака, росли в доброй сотне метров друг от друга; хотя их ветви и уходили довольно далеко, они всё же не пересекались, а потому труднодоступность и закрытость данного леса привлекла первых поселенцев. Черныш знал ещё с детского сада, что все местные здания были связаны по простой причине: если упасть с местной высоты, то шанс выжить может быть лишь в случае нахождения в спасительной оболочке, подобной каучуку или подушечному боевому экзокостюме последней версии.

“Если нет выгоды - не двигайся.” - Сказал китаец с абсолютно спокойным, хоть и строгим, подобающим генералу, лицом. Он протянул руку, и Черныш несколько секунд смотрел на упитанные подушечки пальцев. Ему невероятно сильно не хотелось идти в школу, а учиться то и подавно. Его руки начали соскальзывать, и у него не оставалось времени на раздумья.

“Да-мс, придётся смириться с судьбой…” - Произнёс Черныш, закрывая глаза и отпуская руки. Он полетел вниз, а затем азиат схватил его за шкирку, как это делает мама кошка для самых глупых котят.

“Погибнуть на своих условиях - достойно чести.” - Сказал китаец. В его глазах появилась искра уважения.“Легко сказать.” - Сказал играюче-благородно Черныш. Послышался треск, и Сунь Цзы посмотрел назад. Танцпол сиял, Кул Ти раздавала хиты, выкручивая пластинки на четыреста двадцать градусов, и никто, кроме мальчика и мужчины, не замечал, что вязаный шар наклонился из-за порвавшихся связей, державших здание у дерева.

Китаец укоризненно и строго посмотрел на улыбающееся лицо Черныша. Они глядели друг другу в глаза, и лицо Сунь Цзы поднялось - он не двигался, но его ноги поднялись над полом. Здание начало падение, и сенсей комично бился об мягкие стенки, рикошетя как в пейнтболе.

Его гука крепко держала Черныша, пока здание падало, ударяясь об разные ветви и ствол. Черныш умел приземляться, хотя даже с закрытыми глазами он чуть ли не впадал в кому от яркости подсветки. Когда дом упал об землю с высоты в пять сотен футов от самой нижней ветви древа, Черныш начал пытаться вырваться из непоколебимой хватки сенсея, но всё бестолку. Когда они становились, мудрый наставник дождался, пока все выйдут, а лишь потом вышел с учеником под подмышкой.

“Да-мс, ничего ты не понимаешь.” - Сказал китаец, не отпуская дитя. Его жирная кожа свисала на добрые пятнадцать сантиметров - Чернышу оставалось лишь надеяться вырвать именно из этой мягкой оболочки, однако держал его в свой мощной хватке не дурак, так что жир лишь не позволял Чернышу навредить себе, не поддаваясь на его кручения.“Не понимая я Конфуция, кх!” - Говорил Черныш, не отвлекаясь от попыток убежать. - “Если меня собираются убить и у меня нет выхода - то я лучше сдамся, кхм, в плен! Да на кой чёрт мне накладывать на себя руки, когда жизнь так шикарна?!”“Никакая это не жизнь, сидеть в клубе.” - Спокойно говорил мастер, заходя в деревянный лифт из желтого бамбука и нажимая на рычаг. Механизм пришёл в движение, поднимая его белыми канатами. - “Бесконечно бегать от судьбы - глупо. Надо встретить ее так, как хочешь ты; посмотри на самурая, и всё поймёшь.” Черныш никак не покорялся и на выходе из подъемника, и на ветвях, и на подходе к школе. Расположившись в практически верхних слоях, она была самой обычной постройкой из бетона. Эта самая типичная школа могла быть легко названа school любым американцем и школой русскоговорящим.

Уже практически перед входом в школу Сунь Цзы отпустил Черныша, что отпихивался от толстого тела со всех сил. Мальчик упал на землю с инерцией и прокатился около пяти метров, в сантиметре от песочницы с разноцветными, хоть и выцветшими, пластиковыми боками.

“Брум-брум!” - Пищал маленький мальчик, сидевший на коленях в песочнице. “Брау-брау, бур-р-р-р!!!” - Подыгрывал ему другой мальчик, проводя по воздуху формочку для куличей в форме машинки.“Здоров, Фрейд.” - Сказал Черныш, отрывая коленки.“Когда человек что-то любит, то он наполняет любимые вещи… Маной!” - Вскрикнул мальчик, атакую и сбивая формочкой куличик в форме морской звездочки.“И сразу как на фоне выделяешь объект - бац!” - Закричал второй, кидая в песок свою фиолетовую формочку.“Посиди с ними, пока не закончится занятие. Прийди к началу следующего.” - Указал Сунь Цзы с присущими ему китайскими чертами речи. Черныш медленно огляделся. Солнце было в зените, скоро кончался второй или третий урок, а гладко выбритый газон вокруг школы не позволил бы Чернышу спрятаться и ловко уйти от Сунь Цзы.

Просидев две секунды в песке, невероятная скука обуяла Черныша. Он трижды оглянулся, ища хоть что-то интересное, и в итоге начал лениво, немного со злобой, накладывать песок в формочки и выстраивать городок с Фрейдом и Вертгеймером.

“Бр-р-р-р…” - Говорил Вертгеймер своим детским пятилетним голоском, ведя формочку с песком по песочнице. Песок рассыпался, оставляя след… Чернышу было не в моготу сидеть и заниматься, как ему казалось, скучной работой по присмотру за детьми, но вдруг его взгляд заметил силуэты в рассыпавшимся из машинки песке… Черныш вгляделся, и это оказалось послание…

“Ой, аха-ха, как смешно.” - Надменно сказал Черныш. - “Ты был гештальтистом и учишь меня своей науке во время игры. Ну обхохочешься, а ты не пробовал найти работу?”Вертгеймер посмотрел на него открытыми непонимающими глазами.

“Да-да-да, я с тобой говорю. Нет, ты бы ещё нагадил в подгузник и фекалиями выписал бы предупреждение о приходе урагана или ещё какой тупой фигне. Любишь давай зловещие предсказания? А как насчёт давать советы не тупым образом, а? Ты… Тупой.” Вертгеймер продолжил играться с формочкой, и Черныш искренне пытался не смотреть на текст, явно предупреждавший о чём то зловещим, ведь тот был написан демоническим шрифтом, но прямо на краю глаза как бельмо на глазу сияло это отвратительное послание.

Чернышу стало физически тяжело: он не мог отвлечься, этот текст был всем, что тогда для него существовало, и песок стал растворяться. Ему начало казаться, что время поглощает его, что в мире не остаётся ни его, ни мира, и теперь лишь этот текст прогрызает, поглощает его…

“...Подобно электричеству, мана наполняет предметы силой!” - Раздался сильный, хоть и детский, голос. Черныш застыл, не поглощаясь, но и не отдаляясь. - “Сотни тысяч лет назад зародился запрет на инцест - он дал нам невероятное преимущество! Мы, опасаясь инцеста, двигались вперёд, покоряли новые континенты… Но в один момент мана расплескалась из чаши! Мы расплескали её, и старожилам на Папуа стало неприятно смотреть на сестер! Братья стали избегать сначала сестёр, обходя их стороной во всех смыслах, а затем и всех женщин в принципе! Брак стал неотличим от секса, дающего потомство, и христианство запретило браки на крестных!” Неведомым образом Черныш смог посмотреть на свою спину, и увидеть там Фрейда, строющего куличик на куличике, получая башенку.

“Па-пау!” - Громко сказал Вертгеймер, сталкивая рыбку и машинку. Черныш в холодном поту повернулся к нему. - “Мы находим то, что хотим, и потому для избегания вещи мы представляем её в голове во всех деталях, сравнивая со всем вокруг…”“Мы ненавидим, но держим образ в голове!” - Сказал Фрейд, и Черныш стал понимать, куда они движутся. Голоса двоих детей зазвучали в унисон:

“Невозможно выбросить что-то из головы, пока ты не забудешь об этом!” Черныша стало разрывать, и черно белые волны Вертгеймера поглотили его всего, мерцая бесконечным количеством образов, а волны Фрейда резонировали в нём, меняя содержимое.

Черныш переставал существовать; он был словно в невесомости, и из последних сил двигал фалангой пальца. Натягивая все тысячи мышц лица, он произнес:

“...а…если…не…люблю…” Бровь Фрейда слегка поднялась, и он поспешил сказать, что ненавидимое есть втайне желаемое, как вдруг Вертгеймер сказал:

“То ты по той же схеме избегаешь.” Фрейд медленно опустил формочку и посмотрел прямо в глаза коллеги по психологии.

“Пёс, а ты, когда ходил в школу для орангутанов, был растлён священником за пять минут или за семь?” - Сказал Фрейд не детским голосом. Вертгеймер оглянулся, опасаясь верной трактовки слов, как ему казалось, коллеги.

“Любезнейший, схема объект-фон определяет сам принцип поиска в окружающей среде. Она универсальна и показывает, что мы ищем гештальт, целостный образ, отделяя его от всего остального…” - Фрейд сделал шаг в сторону Вертгеймера, от чего немецкое сердце стало биться чаще. - “Т-теория универсальна и объективна! Это факт, он множество раз проверен, это…” - Фрейд замахнулся формочкой. - “Пожалуйста, не надо!..” Немец только и успел выкрикнуть, как ему по голове прилетело формочкой. Черныш упал без сил, тяжело дыша, пока один ребёнок выбивал всю дурь из другого.

“Вот он примерно так-же с лучшими учениками поступил.” - Сказал Сунь Цзы, стоя над Чернышом. Наш смуглый герой приподнял голову, смотря на безэмоциональный упитанный лик.

“Б****, ЧТО ЭТО ЗА П*****, С***?!”- Кричал Черныш. В его речи было много ругательств, да и речь была длинной, но всё описывать смысла нет. Китаец разнял детишек со словами: “Ну, будет-будет.” На носилки положили немца с разбитой губой и лбом, а немца лишь погладили по головке. “Как говорил Пётр Первый: я рад был бы, если б меня переиграли.” - Сказал мудрец. - “Не знаю, как тебе ещё показать, до чего доводит невоспитанность. Я недавно русскую мудрость услышал: пока два дурака дерутся, третий смотрит. И я с этим не согласен. Войдя в драку - двое противников становятся двумя противниками тебя одного, и драться тогда невыгодно… Бейся пока выгодно, а когда не выгодно - не бейся.” - С последними словами он покачал пальцем перед смуглой головой ученика.