Бледная сестра

Аннотация

Война стерла грань между Реальностью и Геенной длится вечность.

Мир, каким его знали, мёртв. Небо затянуто пеплом и смрадом, солнце не пробивается сквозь ядовитые тучи. Земля - это бескрайняя, выжженная пустошь, усеянная руинами древних городов и костями забытых цивилизаций. Это - Погибель.

Из разверзнутых недр Ада на человечество хлынули полчища бесов. Искажённые твари, кошмары, рождённые из самого страха и отчаяния. Их не остановить обычной сталью - лишь благословлённое оружие, священные молитвы и сила веры могут противостоять адской скверне.

Человечество доживает свой последний акт. Его оплоты - неприступные монастыри-крепости и последний город-цитадель Цивитас Деи, где Святой Престол пытается удержать угасающую веру. Армии людей ведут бесконечную войну за шанс проснуться завтра, но ресурсы тают, а надежда иссякает.

В этом мире выживают лишь сильнейшие и самые безрассудные. Инквизиция выжигает ересь и предательство огнём и сталью. Мистики проводят через себя волю Бога, рискуя сгореть изнутри. А техноманты чинят древние машины, пытаясь совместить веру и технологию в борьбе за выживание.

Здесь нет места слабости. Здесь нет места сомнению. Каждая секунда - это борьба. Каждый шаг - это молитва. Каждый вздох может стать последним.

Добро пожаловать в мир, где ад - это не метафора, а реальность за бронированным стеклом. Где единственная валюта - это патроны и вера. Где спасение человечества - это не цель, а отчаянная ставка.

Действующие лица

Отряд «Сыны Лилит»

Амон Накир — командир отряда

Измаил Пура`акх — первый мечник

Дан Кальмия — искупитель-медик

Уриил Рухиэль — благословенный техник

Фарра Малачи — проводник силы Бога

Обитатели монастыря Метеора

Иегумен Ефим – настоятель монастыря Мегала Метеора

Воин-архидиакон Павел – святой воин Патриархата Вечного

Симон – послушник

Жители Афона Опустошенного

Аппия – обездоленная, жительница святого Афона

Альфия – сестра Аппии, возжигающая

Моико – всевидящая

Дария – святая воительница

Силы Геенны

Абигор – наездник гончих, искусный воин

Маммон – Властелин Эгейской пустоши

Асмодей – Искуситель праведных

Везельвул – главнокомандующий осадой Цивитас Деи

Престол и стража Его

Иаков VI – Великий Архиепископ

Хеттура Флегонт – благословенная техномант, Главный архитектор

Хирам Пармен – Глава Стражи Престола

Призраки прошлого

Лиллит Бет-Нимра – заблудшая праматерь

Иаир Агаш – Старший среди равных

Другие

Бледная Сестра – таинственный сосуд.

Глава 1

Сквозь бронированное стекло смотровой башни монастыря Метеоры открывался мрачный вид. Тысячи километров выжженной, чёрной, мёртвой земли тянулись до самого горизонта, где сливались с ядовитыми тучами пепла и смрада в единую завесу великой тьмы. Казалось, в этом хаосе невозможно различить границу между небом и землёй. Но и это впечатление было обманчивым: далеко на севере полыхало зарево — столь яркое и яростное – горели города. Горели они неестественным, адским пламенем.

Амон Накир давно привык к этому зрелищу. Уже никто, кроме разве что архивариусов Святого Престола или служителей Инквизиции, не помнил, когда началась Великая война – когда Ад обратил хищный взор на землю и разверз врата, выпустив в мир кошмары, одно лишь упоминание о которых способно свести с ума. Уже никто не помнил, а может и вовсе не хотел помнить. Амона прошлое его не занимало, куда важнее было настоящее.

Он отошёл от окна, поправил разгрузку и принял вызов по коммуникатору. На связи был Фарра Малачи, мистик отряда и проводник силы Бога. — Говори. — Амон, игумен Ефим ждёт тебя в зале собраний, – отозвался Фарра с тяжёлым акцентом уроженцев Мёртвого моря. — Иду.

Спуск со смотровой башни занял недолго. Амон шагал по ряду укреплённых сталью и молитвами коридоров. Монастырь был неприступной крепостью – одной из последних святынь, до которой ещё не дотянулись когти и жвалы выродков Геенны. И в этом была заслуга в том числе Амона и его воинов.

Здесь функциональность всегда ставилась выше красоты. Каждый поворот, дверной проём, угол и лестница были перестроены так, чтобы обороняться можно было малыми силами с предельной эффективностью. Повсюду скрывались системы автоогня, бронелисты, готовые укрыть защитников, и прочие чудеса техномантии. По угрюмым серым стенам тянулись переплетения кабелей и проводов, назначение которых оставалось для Амона загадкой.

Всюду на встречу или по пути сновали послушники, монахи, ученые или работники. Все были чем-то заняты или куда-то спешили. Двери открывались и закрывались, за одними кипела бурная работа, а за другими пели псалмы и читали молитвы. Монастырь дышал настолько, насколько позволял его возраст.

Миновав наполненные жизнью коридоры Накир оказался в Зале Собраний.

Он поражал контрастом. Его стены и потолки были искусно расписаны лучшими мастерами Нео-Эллады, а иконы и иконостасы сияли сусальным золотом. Библейские сцены оживали в красках, а строгие, но словно сочувствующие взоры святых устремлялись на главный стол.

Во главе сидел монах, возраст которого, казалось, приближался к столетию. Он поднял взгляд на вошедшего Амона и пригласил его жестом занять место рядом. Справа от старца возвышался массивный воин. Его латы — чёрные, с бело-лазурным кантом — сидели безупречно на могучем теле. По граням доспеха, словно паутиной, тянулись молитвенные тексты и распятия — защита от скверны и зла. Лицо скрывал закрытый шлем с личиной, изображавшая святого воителя Церкви прошлого; застывшее, скорбное выражение напоминало Амону посмертную маску.

За столом уже собрались товарищи по отряду. Ждали лишь его.

— Благодарю, что присоединился, – начал игумен. – Боюсь, брат Амон, твой отдых в этих стенах подошёл к концу. Господь взывает, и тебе надлежит ответить на Его зов.

— Отче, Сыны Лилит благодарны за кров и возможность служить. Мы готовы исполнить святой долг, – ответил Амон. Слова его звучали скорее по заученному обряду, чем от искренней веры.

В диалог внезапно ворвался низкий голос воина в маске, усиленный динамиками до свирепого рыка:

— Игумен, я повторяю: нельзя доверять столь важное дело наёмным бандам. Откуда нам знать, что они не еретики? Не волки в овечьей шкуре?

— Брат Павел, эти люди уже доказали свою преданность Христу. Я доверяю им. К тому же ты знаешь, где ныне сражаются Армии Святого Престола: иных столь же подготовленных у нас просто нет. – Голос настоятеля оставался тихим и спокойным, но прозвучал окончательно, словно печать, прижавшая все возражения. — Брат Амон, садись. Сейчас всё объясню.

Амон склонил голову и занял место среди своих.

Слева от него сидел Измаил Пура’акх – первый мечник и правая рука командира. Он был рядом почти с самого основания отряда: обучал новичков, чинил оружие, делил с Амоном все тяготы пути.

Справа – Дан Кальмия, благословенный даром исцеления. Последние недели он почти не смыкал глаз, спасая несчастные души, искалеченные во время атаки армий Ада на монастырь. Дан был искусным врачом, но после той ночи отряд Сынов Лилит практически перестал существовать, несмотря на все его усилия.

Напротив Амона разместились Уриил Рухиэль – техник, и Фарра Малачи – мистик, проводник божественной силы. Последний нервно озирался по сторонам, что было совсем не похоже на обычно невозмутимого провидца.

Из полусотни смельчаков в живых остались лишь пятеро.

— Симон, приведи сосуд, – голос настоятеля прозвучал властно, разрезая дымную пелену благовоний.

Одна из дверей беззвучно отворилась, и в зал, наполненный ароматом ладана и фимиама, вошёл юный послушник. За ним, словно тень, следовала вторая фигура.

Сначала трудно было разглядеть, кто перед ними. Невысокий, чуть выше полутора метров, худощавый силуэт скрывался под грубым шерстяным плащом. Лицо терялось в глубине капюшона, а крошечные, почти детские руки сжимали полы одежды. На плечи и грудь спадали волосы — белые, как первый снег. Амон заметил: и кисти, и мелькнувший подбородок были того же мертвенно-бледного, алебастрового оттенка. Приглядевшись, он понял – перед ними девушка.

— Брат, то, что Церковь вверяет вам, то, что возлагает на вас сам Господь, – миссия величайшей важности. Эта сестра – святой сосуд. Её душу вы должны доставить в Цивитас Деи и передать в руки самому Великому Архиепископу, да пребудет имя Его в вечной славе.

— Я слышал, Цивитас ныне в осаде, – заметил Дан.

Голос воина в маске пророкотал, усиленный динамиками, как гнев зверя:

— Это пугает тебя, пёс войны? Я прошёл через огонь, горы и полчища нечисти, чтобы быть здесь и доставить Деву к Его Святейшеству. Если бы не осада Метеоры...

— Брат Павел, успокойся, – мягко, но твёрдо остановил его настоятель. – Никто не умаляет твоих заслуг. Амон, я обращаюсь именно к вашему отряду, несмотря на все потери, по двум причинам. Во-первых, да, Град в осаде, но малой группе куда легче пробраться за его стены. А во-вторых, я знаю, что именно у тебя и твоих людей хватит умения довести это дело до конца. Повторю: Церковь доверяет вам одну из величайших святынь этого мира.

Святынь... – пронеслось в голове у Амона, пока он смотрел на застывшую фигуру девушки. С самого входа она не сделала ни малейшего движения. Казалось, она даже не дышит – хотя это, конечно, было невозможно.

— Архидиакон Павел Скутуум будет сопровождать вас. Он прекрасный воин и смелый поборник веры. А наградой станет право каждого из вас просить у Великого Святого всё, что душе угодно. Престол щедр к тем, кто творит волю Божью.

— У вас три часа на подготовку. Жду в ангаре, у вашего... транспорта, – почти выплюнул Павел. Он коротко поклонился настоятелю и вышел, громко звеня латами.

— Полагаю, вариант «отказаться» даже не рассматривается? – полушутя бросил Измаил.

— Контракт принят, – чётко сказал Амон, поднимаясь. – Сыны всё ещё в долгу перед Святым Престолом. Позор смывается только служением.

— Благодарю, брат, – кивнул настоятель. – Мы будем молиться за вас.

Через час Амон с отрядом и воином в маске склонились над потрёпанной картой. Долгих споров не возникло: маршрут был прям, как клинок. Через Афон Опустошённый, по дну высохшего Эгейского моря, затем перевал Мармары, Мраморная пустыня – и к цели. Весь путь должен был занять не более дня, если только дорогу не преградят порождения Геенны.

Под вечер, совершив краткую молитву, они погрузили скудные припасы и оружие в вездеход «Скиталец». Уриил, как всегда, не удержался и в который раз напомнил, как невероятно повезло когда-то найти эту шестиколёсную машину – манёвренную, с бронёй, выдерживающей когти самого Ада. Уже больше двух лет она верно служила Сынам Лилит.

Когда всё было готово, послушник Симон привёл Деву. Она молча поклонилась юноше и направилась к машине. Двигалась она удивительно бесшумно — будто не ступала по полу, а скользила над ним. Пропуская её в салон, Амон заметил на её ладонях едва различимые тёмные отметины. А когда захлопнул за ней дверь, на металле остались алые следы, будто от окровавленных пальцев.

Амон нахмурился, на миг задержав взгляд в тьме ангара, затем резко развернулся и грузно опустился на своё место.

— В путь, — скомандовал он Уриилу.

И «Скиталец» рванул вперёд — навстречу землям Погибели.

Глава 2

Земли Погибели — так называли всё, что лежало вне стен поселений и монастырей. В лучшем случае они были выжжены и безжизненны; в худшем – путник мог наткнуться на мерзких еретиков или порождения Ада.

За высокими бастионами городов-крепостей от мира остались лишь пепел и кости. Они торчали из земли вперемешку с ржавыми трубами и скелетами зданий – а порой и кораблей, будто море само вывернули наизнанку. Белые, почерневшие от огня или неестественно алые останки устилали всё вокруг. Редко, но случалось, что этот костяной ковёр омывался ихором демонов или ещё тёплой человеческой кровью. Но всегда, ежеминутно, пустоши продувал воющий ветер. Он поднимал тучи пыли, шлифовал и стирал любые следы недавней жизни, превращая их в ничто.

По воле удачи – или Провидения – путь их начинался спокойно. Измаил вёл машину; Амон стоял за пулемётом на крыше, вглядываясь в горизонт. Дан, Уриил и Фарра каким-то образом умудрились уснуть, хотя ухабистая дорога этому никак не способствовала.

Павел и Дева сидели в последнем ряду. Девушка держала на коленях книгу, появившуюся словно из ниоткуда. Всегда ли она была при ней? – мелькнула мысль у Амона. Может, она ведьма? Или нечто куда более жуткое? Он заставил себя отогнать сомнения и вновь сосредоточился на чёрном, однообразном пейзаже. В Погибели терять бдительность значило подписать себе смертный приговор.

Здесь смерть поджидала во множестве обличий. Внезапная пуля или удар ножа из-за угла. Или – куда хуже – нескончаемые века пыток в лапах адских тварей, для которых чужие муки были слаще самого существования. Потому обычные люди редко осмеливались покидать стены. Лишь безумцы, отчаянные смельчаки — или такие, как они, наёмники и воины, — решались ступить на проклятую землю. И многие здесь находили свой конец.

До Афона Опустошённого оставалось немного, по прикидкам Амона. Они только что миновали пустошь Кассандры и не сбавляли скорости. Может, наконец, Провидение сжалилось над многострадальными Сынами, и он сумеет смыть позор отряда перед Богом и Церковью малой кровью?..

Мысль едва успела возникнуть, как Земли Погибели ответили. На горизонте, позади «Скитальца», вспыхнули несколько огоньков. Они росли, неумолимо приближаясь.

Амон чертыхнулся, проклиная собственные надежды, и поднёс к глазам бинокль. То, что он увидел, было хуже ожиданий.

С севера мчалась стая мотоциклов. Грязные, облепленные шипами и ржавой арматурой, перемазанные сажей и запёкшейся кровью, они выглядели так, словно давно должны были развалиться. Но каким-то образом эта стая набирала скорость, нагоняя их с каждой секундой.

— Подъём! – рявкнул Амон, передёргивая затвор. – Контакт на севере! Еретики на байках, быстро приближаются!

Дан и Уриил распахнули глаза, резко встрепенулись и уже через мгновение проверяли оружие. Фарра шептал что-то, перебирая чётки; от его едва слышных слов Амон уловил в воздухе тонкий запах озона. Павел пересел ближе к окну, заслоняя Деву и отодвигая её глубже в салон, хотя та, казалось, вовсе не шелохнулась. Измаил, не отрывая взгляда от дороги, прибавил скорость и левой рукой нащупал «Прощение» – простой на вид, но идеально подогнанный под его руку и мастерство скимитар.

Амон помедлил, подпуская банду ближе, и открыл огонь. Пулемёт древнего бога войны ожил, сотрясая тьму трассерами пятидесятого калибра. Иному стрелку потребовалась бы пристрелка, но Амон знал и орудие, и машину, поэтому сразу вывел ствол точно на цель.

Первые очереди прошили два мотоцикла насквозь, превратив их наездников в кровавый туман, а сами машины – в горящие обломки. Но, к удивлению Амона, остальные — их было около десятка – даже не замедлили ход, напротив, прибавили газ, сопровождая погоню безумным, ехидным улюлюканьем. Ещё несколько очередей смели тех, кто подобрался слишком близко, но основная стая уже окружала бронемашину. Амон продолжал стрелять, пока дуло пулемёта не покраснело, а святые пули не очистили землю ещё от трёх нечестивцев.

— Они не одни, я чувствую ещё что-то. – крикнул Фарра, но Амон его не услышал.

Он услышал щелчок пальцев.

И ствол пулемёта разорвало.

Взрыв был оглушающим: он опалил всю крышу «Скитальца». Если бы не шлем, Амон остался бы без головы. Сейчас же он едва понимал, что произошло, а по лицу уже текла свежая алая кровь.

Щёлкнули снова.

Бронемашина натужно заворчала, заскрипела, а визг тормозов разнёсся по округе. Мотор захлебнулся, и «Скиталец» замер.

— Почему ты останавливаешься, пёс войны?! – выкрикнул Павел.

— Это не я, тормоза заблокированы! К бою, к бою! – ответил Измаил, пока машина окончательно не встала.

Дан схватил Амона, пытаясь втянуть его внутрь, когда на крышу грузно обрушилось нечто.

Накир поднял глаза – и увидел чудовище.

Тело, словно выточенное из обсидиана, покрывали трещины, из которых сочился яркий оранжевый свет и едкий дым. Ноги были похожи на человеческие, но выгнуты назад и заканчивались когтистыми лапами хищника. Вместо лица — костяной нарост, маска птичьего клюва, сросшаяся с головой и увенчанная пятью витиеватыми рогами. Ветер трепал за его спиной то, что сперва показалось крыльями, но оказалось рваными, влажными лоскутами кожи.

Чудовище ухватило Амон за шею и выдернуло его из пулемётного гнезда.

— Хаур-зулнах марга’ат, зрех виль-сар. Исс нар тан урхх, – с отвращением протянуло чудовище, глядя на Амона. Затем оно с силой швырнуло его прочь от транспорта.

Отряд уже высыпал на метрвую землю. Амон рухнул к ногам своих соратников. Те мгновенно окружили его, выставив оружие против демона и его слуг. Измаил и Павел стояли плечом к плечу, с обнажёнными мечами наперевес. Дан держал пистолет в вытянутой руке, а в другой — нож. Уриил вскинул короткий дробовик. От Фарры исходили ощутимые волны жара, а глаза его светились неестественным светом. Дева была в машине.

Отряд стоял спиной к машине, а перед ним полукругом сходились наездники и само чудовище.

Демон усмехнулся — звук напоминал скрежет гвоздя по стеклу.

— Ха’ар каррук Абигор, ра м’ар кразс, – прошипело существо, направляя на отряд черную фалькату отвратительного вида. По её клинку ползли символы, от одного взгляда на которые кружилась голова и к горлу подступал ком. Казалось, меч материализовался в его руке прямо из складки реальности. – Куор пакс ит'ар Врожш? Гхаат-жарн.

Никто не двинулся с места, воины не сводили взгляд с еретиков и чудовища. Фарра тихо произнёс:

— Он вызывает на поединок. Называет себя Абигором. Утверждает, что он... «лучший клинок пустоши». И хочет сразиться с сильнейшим из нас.

Демон мерзко захрипел, будто подавился собственной хихикающей усмешкой.

Павел шагнул вперёд, заняв боевую стойку между отрядом и тварью.

— Я спрошу, откуда ты знаешь их скверный язык, сразу после того, как прикончу это отродье, колдун, – бросил он через плечо.

Абигор рассмеялся, широким жестом приглашая воина в бой. Он стоял расслабленно, клинок был опущен к земле, но каждый мускул в его теле выглядел готовым к молниеносному удару. Только лоскутья плоти на его спине трепетали на ветру, издавая мерзкий, влажный хлопок.

Павел напрягся, как пружина и бросился на демона.

Клинок Павла с визгом встретил фалькату демона, и тишину пустоши разорвал адский звон.

Это была буря. Вихрь из сверкающей стали и теней, где человеческий глаз не успевал уловить движение. Они двигались с нечеловеческой, пугающей скоростью, их фигуры сливались в размытом пятне, от которого отскакивали снопы искр.

Павел, могучий и несокрушимый в бою с людьми, здесь был тяжёлым доспехом против смерча. Его удары, способные рассекать сталь, демон парировал с издевательской лёгкостью, отводя клинок едва заметным движением запястья. Фальката Абигора пела в воздухе зловещую, визгливую песню, описывая невообразимые траектории — то низко, у самой земли, целясь по ногам, то мгновенно меняя угол и обрушиваясь с вертикальной мощью на шлем воина.

Каждый блок Павла отдавался в его костях глухим, болезненным гулом. Он отступал, тяжко дыша внутри своего шлема, а демон насмешливо хихикал, его движения становились всё быстрее, всё изощреннее. Он фехтовал, играя со своей жертвой, его клинок выписывал вокруг Павла смертоносный узор.

И в этом узоре демон нашёл свою цель.

Молниеносный выпад – в руку. Фальката, жившая своей демонической жизнью, описала короткую, невероятно точную дугу. Раздался сухой, кошмарный хруст, заглушаемый ревом Павла. Его рука в латной перчатке, всё ещё сжимающая эфес меча, отделилась от тела и, описав в воздухе дугу, с глухим стуком упала на камни.

Павел замер на мгновение, охваченный шоком и невыносимой болью. Этого мгновения хватило.

Вторая атака была ослепительно быстрой и абсолютно безжалостной. Чёрный клинок рассек воздух по идеальной горизонтали.

Стальной воротник доспеха не стал преградой. Голова Павла была срезана одним чистым, чудовищным ударом. На миг в воздухе зависла посмертная маска, закрепленная на шлеме воина, прежде чем рухнуть наземь. Тело застыло в неестественной позе и через секунду тяжело рухнуло рядом, обезглавленный торс ещё дёргался в предсмертной агонии.

Абигор замер, его клинок замер в конечной точке удара, с которого с тихим шипением скатилась алая капля.

— Слааааабый… – просипел демон, и его голос заскрежетал, как ржавое железо по камню. – Ещёооо…

За его спиной захихикали последователи – жалкие фигуры в лохмотьях с ржавыми клинками. Амон, шатаясь, поднялся на ноги и попытался встать между отрядом и чудовищем, но «Прощение» Измаила мягко преградило ему путь.

— Не сейчас, брат. Твоё время ещё придёт, – голос первого мечника звучал спокойно, но в нём гудела напряжённая готовность. Он крутанул меч, ощущая его идеальный баланс.

— Бееездуууушный… – демон вожделенно облизнулся клювообразным ртом. – Будееет бооольно…

— Тебе – да. Фарра, подожги их! – рявкнул Измаил и ринулся вперёд.

Еретики вспыхнули в тот же миг, будто их пронзил белый огонь из глаз мистика. Пламя было настолько яростным, что их вопли оборвались, не успев начаться. Дан и Уриил выстрелили почти одновременно – и за несколько ударов сердца всё, что стояло за спиной демона, обратилось в дымящийся пепел.

Чудовище даже не обернулось. Его клюв расползся в жуткую ухмылку, словно оно смаковало эти мгновенные смерти. И именно тогда Абигор встретил атаку Измаила.

Их клинки сходились в снопах искр, дождём раскалённого металла осыпавших выжженную землю. Демон бил ослепляющим вихрем – движения почти ускользали от взгляда. Он шипел на своём наречии, бахвалился победами, пророчил мучения.

Если демон был ураганом, то Измаил – несокрушимым утёсом. Он не пытался угнаться за яростью врага: он предвосхищал её. Дыхание его было ровным, взгляд – холодным. Он видел не отдельные взмахи, а весь рисунок боя, как шахматист, предугадывающий мат за несколько ходов. И он уловил лёгкое смещение плеча — предвестие коронного удара, того самого, что некогда отсёк руку Павлу.

И когда выпад последовал, Измаил не стал парировать. Он молниеносно перекинул «Прощение» в левую руку, шагнул навстречу – в самую гущу атаки, – и ушёл от клинка на волосок. Его правая рука в латной перчатке с размаху врезалась в клювообразную морду демона.

Раздался глухой хруст. Абигор, оглушённый, отшатнулся, потеряв равновесие. Этого мгновения хватило. «Прощение» описало короткую дугу и пронзило плоть ниже груди, выйдя с противоположной стороны. Не вынимая клинка, Измаил мощным движением рассёк тело вверх – и чудовище распалось надвое.

Но даже поверженное, оно начало регенерировать; шевелящаяся плоть пыталась срастись вновь.

— Фарра! – крикнул Измаил, отступая.

Мистик шагнул вперёд. Его глаза вспыхнули белым светом. Без слов он простёр руку, и чистая сила божественной воли обрушилась на демоническую сущность. Раздался не-звук, будто сама реальность изгоняла мерзость. Тень, вопя на незримом языке, была вырвана с корнем из мира и обращена в ничто.

Воцарилась тишина. На этот раз окончательная.

С момента начала схватки прошло не более двух минут. Измаил вернулся к отряду, стряхивая тёмную слизь с клинка.

— Амон, как ты? – его голос звучал ровно, словно он не только что вышел из смертельной схватки.

— Контузия, – ответил за командира Дан, осматривая его. – Слышит плохо, но кости целы. Голова будет болеть часа два.

Амон уже сидел в «Скитальце». Дева оставалась на своём месте, неподвижная, будто всё происшедшее её не коснулось. Лишь алые капли на груди под капюшоном и свежие отметины на её руках выдавали правду.

— Ты в порядке, сестра? Тебя не задело? – спросил Амон, пересиливая звон в ушах.

Она не ответила. Только едва заметно кивнула, глядя в пустоту.

Уриил проверил систему через контрольную панель.

— Не знаю, что эта тварь сделала, но всё в норме. Можем двигаться.

Мотор «Скитальца» ожил уверенным рокотом.

— Павла нужно предать земле, – тихо, но твёрдо сказал Фарра. – Негоже оставлять мёртвых на поругание.

— Ты прав, мудрый Фарра, – вздохнул Амон. – Но времени нет. На этот раз обрядами придётся пренебречь. К тому же, шум боя наверняка привлёк других.

— Понимаю… – мистик опустил голову. – Но это неправильно. Мёртвым положено покоиться в земле.

Амон хотел возразить, найти слова утешения, но ничего не нашёл. Он лишь кивнул, дав себе слово вознести молитву за душу павшего. Может быть, это принесёт покой.

«Скиталец» дёрнулся, выпустил чёрный выхлоп и покатил вперёд, оставляя позади безмолвного стража в доспехах среди пепла и камней.

Глава 3

В прошлом, в старые и забытые времена, Афон был словно вырезан из самой тишины и света. Белые стены поднимались над отвесными скалами, обрамлённые синевой Эгейского моря. Узкие тропы вились между виноградниками и оливковыми рощами, а над всем звучал низкий звон колоколов, растворяющийся в прозрачном воздухе. Кельи монахов смотрели узкими окнами на море, где рассвет поднимался из воды, окрашивая горизонт в золото. Высокие башни и купола сияли на солнце, словно вознося молитву вместе с дымом кадил. Это было место уединения и света, тихий приют для тех, кто искал Бога в тишине.

Теперь же перед глазами героев стояла тень этого былого величия.

Море давно ушло, а на его месте была возведен Афонский предел – стена, защищающая монастырь от внешнего зла Погибели. Чудо техномантии, настоящий божественный сплав науки и молитвы, стена была безмолвной и покинутой. На ней даже издали виднелись ужасные отметины от когтей и снарядов, где-то зияли дыры, а где-то она и вовсе обвалилась.

Сам монастырь возвышался на склоне горы. Камень, когда-то светлый, почернел и облупился от огня. Ворота – массивные створы с окованными железными пластинами – были сорваны с петель, валялись в стороне, как вырванная грудная клетка гигантского левиафана. Над ними чернели следы когтей и ударов, словно сама тьма ломилась внутрь.

Ветер гнал по склону обугленные обломки копий, обрывки стягов, почерневшие от крови и пепла. Ржавые орудия – баллисты, мечи и копья, пулеметы и иные чудеса воинственного аспекта бога – лежали на земле, словно погибшие звери, забытые и не нужные.

Видна была тишина, неестественная, тяжёлая. Не было звона колоколов, только скрип металла и вой ветра. Не было благоухания ладана, только гарь, въевшаяся в камень. Не было больше лазури моря и ног великого святого места, только Эгейская пустошь.

Колёса «Скитальца» взревели на камнях, когда транспорт въехал под сломанный свод ворот. Гул двигателя в мёртвой тишине казался слишком громким, будто их шаги эхом отдавались по всему монастырю. Внутренний двор встретил их хаосом: поваленные статуи, обгорелые балки, перекрученные жерла орудий, заросшие травой колеи.

Амон машинально проверил обойму. Даже воздух здесь был другим – он отдавал гарью и чем-то прогорклым, похожим на запах старой крови.

— Смотри, – тихо сказал Дан, кивнув в сторону одной из обвалившихся галерей.

Там, на фоне серого камня, на миг мелькнула тень. Слишком быстрая для животного, слишком выверенная для простого порыва ветра. Секунда – и никого.

Амон аккуратно вышел из машины.

— Мы не одни.

Ещё один силуэт скользнул между колоннами, почти бесшумно. За ним другой, у лестницы, ведущей к башне. Казалось, что за каждым движением из темноты их наблюдают.

Фарра прищурился, глаза его на миг засветились. Но даже его дар не давал ясного ответа: лишь ощущение присутствия множества глаз, холодных и настороженных.

— Я чувствую присутствие, но не понимаю, кто здесь, – сказал мистик. – Странно… словно полузабытый сон или запах, когда-то врезавшийся в память, но давно забытый.

Фарра распростёр свой дар на ближайшие руины, но так и не смог сказать, кого именно он уловил.

— Всем быть наготове. Разойтись по сторонам, от машины не отходить, – скомандовал Амон.

Из дальнего конца двора, от входа в трапезную, послышались тихие, но уверенные шаги. И из темноты раздался голос:

— Мудрый Фарра… не может пробудиться и совсем потерял нюх.

Навстречу вышла женщина. Её лицо с тонкими, вытянутыми чертами казалось высеченным ветром пустыни. Смуглая кожа с медным отливом была испещрена тонкими морщинами, как сухая земля, и поверх неё проступали следы ритуальных узоров, словно взятых из запретных свитков Мёртвого моря. Тёмные тяжёлые волосы были заплетены в длинные косы и обмотаны вокруг головы венцом – будто оберегали её мысли.

Лицо сухое, изрезанное временем, но в нём было что-то незыблемое, как в древних иконах.

Она подняла взгляд – и все замерли. Радужка её глаз почти сливалась с белком, оставляя лишь глубину, в которой одновременно мерцали свет и тьма. Казалось, что этим взглядом она видела каждого насквозь.

Одежда её была простой, почти монашеской: выцветшая ткань, перехваченная верёвкой. На груди висел грубый крест из тёмного дерева. Но внимание притягивал не он – а сама тишина вокруг неё. Казалось, рядом с ней всё стихало: даже ветер в развалинах замирал.

Когда она заговорила снова, голос её прозвучал негромко, но слова врезались в память, как зарубки на камне:

— Я вас ждала.

Амон не пошевелился, но опустил оружие.

— Кто вы? – спросил он.

— Моё имя Моико, я, как многие, житель Афона опустошенного. Прошу, идёмте за стены, там безопаснее. – мягким жестом она пригласила группу внутрь.

Уриил ткнул локтём Фарру в бок, проходя мимо.

— Знакомая что ли твоя?

— Долго рассказывать. – отозвался тот.

— Путь у вас не близкий, мудрый Фарра. Уверена, ты успеешь рассказать эту историю – с насмешкой сказала Моико уводя отряд и бледную сестру в здание и дальше в его недра.

То, что с первого взгляда казалось покинутым святым местом, на поверку оказалось обиталищем для небольшой, не больше полусотни, группы людей. Когда группа ушла глубже в недра монастыря, им открылась картина истинной жизни этого места.

То тут, тот там стояли палатки и навесы, где ютились на вид совсем беззащитные девушки и женщины. Кто-то занимался своими делами, кто-то опасливо следил за чужаками, другие молились, но все прятались, когда отряд проходил мимо. Моико, казалось, этого не замечала, она шла плавно, расслаблено, почти торжественно по направлению к шатру, который располагался у дальней стены.

У входа в палатку стояла высокая и сильная на вид женщина. Её спина была прямой, а взгляд твёрдым. Короткие волосы цвета пепла контрастировали со смуглым волевым лицом, по которому бежала паутинка из шрамов. Руки она положила на увесистый, размером почти с неё, цвайхандер, остриё которого было направлено вниз.

Увидев Моико и отряд, она коротко кивнула и отодвинула полы шатра перед ними, зайдя последней.

Шатёр был натянут из плотной ткани тёплого, глубокого цвета, и внутри царила жара от множества курильниц, стоявших по кругу. В них тлели травы и смолы, наполняя воздух густым дымом. Он стелился у самого пола, поднимался клубами и скрывал очертания предметов, превращая их в призраки. Запах был сладким, терпким и чуть горьковатым – от него кружилась голова и мысли становились вязкими.

По стенам шатра были развешаны странные артефакты: потрескавшиеся иконы, ритуальные маски, старые свитки и амулеты, нанизанные на верёвки. Некоторые предметы казались святыми, другие – оккультными и даже чуждыми. Вместе они создавали ощущение странного союза – света и тьмы, мира и хаоса.

В центре, на мягких подушках, сидели две девушки. Аппия – как представила её Моико – тише, почти ссутулившись, её руки были сложены на коленях, взгляд уходил в дым, будто в нём она искала покой. Альфия напротив сидела прямо, глаза её горели, и в ней чувствовалась сила, словно пламя, которое могло в любой момент разгореться.

Атмосфера шатра была обманчиво умиротворённой. Казалось, здесь можно было забыться, закрыть глаза и погрузиться в сон. Но в то же время под этим покоем скрывалось напряжение – будто дым и артефакты держали не только тепло, но и тайну, готовую раскрыться при первом же слове.

— Гости из Метеоры, – голос Аппии был низким и бархатистым, без всякого приветствия. Она не подняла глаз. – Мы чувствовали ваше приближение. Тени многое шепчут тем, кто умеет слушать.

— Шепчут о потере и о долге, – тут же, почти шёпотом, добавила Альфия, не отрывая взгляда от отряда. – Вы пьёте чай с полынью?

Амон, всё ещё ощущавший тяжесть в руках от недавней схватки, кивнул, стараясь не выдать своего напряжения.

— Мы благодарны за кров. И за любую помощь. Наш путь нелёгок.

— Все пути в этом мире ведут через тень, – сказала Аппия, наконец подняв на гостей свой пронзительный взгляд.

— Но лишь некоторые – к свету, – закончила за неё Альфия, и впервые её губы тронула лёгкая, почти детская улыбка.

Она подвинулась, чтобы освободить место, и её движение было зеркальным отражением жеста Аппии, как если бы они были двумя частями одного целого.

— Присаживайтесь, путники. Отдохните. Вы в безопасности здесь, под нашим кровом.

Измаил молча занял позицию у полога входа, его взгляд скользил по теням шатра. Уриил с нескрываемым любопытством разглядывал светящиеся шары, явно пытаясь понять принцип их работы. Дан стоял рядом с Девой, готовый в любой момент шагнуть перед ней, а Фарра замер с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь не к словам, а к самой энергии этого места.

Амон медленно опустился на предложенные подушки, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом.

— Ваша помощь бесценна, – начал он, выбирая слова. – Мы везём сестру в Цивитас Деи. Её ждёт сам Архиепископ.

Аппия медленно кивнула, наливая густой тёмный чай в простые глиняные чашки. — Архиепископ… Да, его святейшество жаждет… живёт за стенами, которые так много помнят…

— …И столь же много позабыли, – прошептала Альфия, наконец обратив взгляд на неподвижную фигуру Девы. Её большие глаза казались бездонными. – Знают ли они, кто ты, дитя?..

— Понимают ли, зачем нужна Престолу?.. – закончила Аппия, мягко улыбнувшись. Она протянула Амону чашку с напитком.

Он принял чашку, но не пил.

— Мы исполняем свой долг перед Престолом.

— Ах, да… Долг... – начала Аппия.

—… но как же долг сына перед матерью… – продолжила Альфия.

—… или тот долг ты считаешь уплаченными? Остался лишь долг перед Богом, перешедший тебе по праву старшего, в наследство…

— Я искуплю вину перед церковью и очищу имя Сынов. Наша праматерь уже заплатила свою цену за… за то, что сделала. – Амон нахмурился, а за ним напрягся и Измаил.

— Вина… – слово повисло в воздухе, и его подхватила Альфия, её голос стал звонче, теряя оттенок шёпота. – Слепое служение – это тоже форма рабства. Верный…

Аппия кивнула, и её взгляд стал тяжёлым, пронзительным.

— … верный и добрый раб… – последнее слово протянула её сестра почти нараспев.

Аппия сделала едва заметный жест рукой, и один из светящихся шаров над ними мигнул, вспыхнув ярче, а затем стал медленно гаснуть, будто дыхание самого шатра сбилось. — Раб верен не из любви, а из страха, – сказала она тихо. – А страх не рождает истины.

Альфия подалась вперёд, её глаза горели тем же светом, что и артефакты. — Ты называешь это долгом. Но не понимаешь, почему должен. Такой долг – это цепь. Цепь, что звенит даже в снах.

— Мы все во власти цепей, – резко бросил Амон, сжав чашку так, что глина заскрипела в его пальцах. – Но лишь вера удерживает нас от падения.

— Вера, – протянула Аппия, словно смакуя слово. – Или цепь, обмотанная золотом?

Воздух стал вязким. Шатёр уменьшился, стены придвинулись ближе. Сёстры медленно поднялись, их движения были синхронны, как в зеркале. Шелест их одежд был похож на звук крыльев.

— Ты думаешь, мы хотим сломать твои цепи? – спросила Альфия. - Нет. Мы хотим показать, что их нет. Что всё вокруг держится на одном дыхании.

В этот момент Дева пошевелилась. Едва заметно – её пальцы дрогнули, и капля крови соскользнула со стигмы на ткань. Фарра резко открыл глаза, Дан шагнул ближе, а Измаил напрягся, готовый выхватить клинок.

Сёстры заговорили одновременно, их голоса слились в одно звучание – глубокое, мелодичное, обволакивающее, но полное скрытой угрозы. — Она… выше цепей. Выше страха. Она не раб и не госпожа…

И воздух задрожал, как перед грозой.

В шатре будто стало жарче. Измаил положил руку на рукоять «Прощения», Уриил следил то за сёстрами, то за Девой, стигмы на руках которой стали кровоточить.

Обе сестры одновременно встали с мест. Сёстры замолчали на мгновение, а затем их голоса слились воедино, зазвучав как один — низкий, мелодичный и пронизывающий до костей, словно самый шатёр наполнился незримым хором.

— Она – абсолют – Сказали они в унисон. – она ключ и дверь. Начало и конец. Она – мера вещей. Абсолют и точка отсчёта. В ней – тишина до первого слова и покой после последнего вздоха. Они не видят. Мы же видим... Зеркало, в котором всё сущее предстаёт таким, каково оно есть. Без масок веры, без доспехов догм. И в этом отражении… так многое оказывается чуждым свету. Скверна – это не только когти и клыки, рождённые в геенновом пламени. Скверна – это ложь, что рядится в ризы истины. Это власть, что забыла, что её долг – служить, а не править.И такое зло нельзя одолеть мечом. Его нельзя изгнать молитвой. Его можно только… Стереть. Очистить ткань мироздания до первозданной белизны. Без компромиссов. Без жалости. Без… прощения.

Сёстры подались вперёд, а дым в шатре будто стал гуще. Они распрастёрли руки стараясь дотронуться до бледной Девы.

— Представь, дитя… мир, отмытый добела. Где семя, упавшее в почву, даёт лишь жизнь, а не тернии. Где каждое слово – правда, а каждый жест – милосердие. Где не нужны ни крепости, ни инквизиторы, где сама возможность зла будет вырвана с корнем. И для такого мира… нужны иные боги. Боги-матери. Боги-сёстры. Рождённые не из догмата, а из самой первоматерии. Всевидящие. Вселюбящие. Беспощадные в своей любви. Боги, что не судят, а… лечат. Огнём. Боги света, что не оставляет теней. Как было бы прекрасно… Просто представь, дитя…

Их руки продолжили тянуться к Деве, когда Амон перехватил их одним движением и сжал. Сама девушка даже не двинулась.

Их голоса затихли, оставив после себя оглушительную тишину, полную немыслимых образов и безумных возможностей, а наваждение развеялось.

— Это ересь. Вы говорите о конце света, – его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. – Не о спасении. Вы предлагаете не жизнь, а вечный покой на руинах всего сущего. Мы – воины, а не палачи творения.

— Он ещё не понял…

— Он просто не видел…

— Амон, твоя нить судьбы уже натянута, как натянуты нити и этих храбрых мужей – продолжила Аппия.

— Мы предлагаем лишь изменить её путь. Предлагаем иной исход. – закончила Альфия за сестрой.

— Нет никакой судьбы, только решения и действия. Нам не стоило приходить.

— Это не так. – отозвалась вдруг Моико. – все ваши действия складываются в судьбу. Вы могли отказаться и не следовать за мной, но пошли. Так или иначе – это была ваша судьба.

— Сейчас наша судьба лежит в Эгейской пустоши – сказал Измаил.

— Это верно, воин. Дария, проводи наших гостей в оруейную, им нужны припасы в дорогу.

Женщина кивнула и вышла из шатра, ожидая отряд снаружи.

— Прежде, чем ты уйдёшь, Амон, позволь мы напомним. – начала Аппия

— И золотые престолы могут сгнить изнутри… – закончила Альфия.

Накир не ответил, просто вышел из палатки вслед за остальными воинами.

— Удивительно – отозвалась Моико после того, как все вышли. – не думала, что кто-то из первых сыновей Лиллит ещё живы.

— Они последние… – ответила Аппия – и путь их скоро завершится…

Склад больше походил на алтарь, посвящённый богу войны, нежели на простое хранилище. Вырубленный в скальной породе Афона, он был узким, длинным и низким, освещённым лишь тусклым алым светом аварийных бра, отбрасывающим угрюмые тени на стены, с которых на цепях свисали пулемёты и карабины. Воздух густо пах остывшим металлом, оружейной смазкой, озоном и сладковатым дымком ладана – им окуривали каждый ящик перед запечатыванием.

Уриил сразу же двинулся к массивным сейфам с трезубцем Биотехники. Его глаза загорелись при виде длинных, пузатых патронов с характерной красной полосой. — «Драконье дыхание» … – он с благоговением провёл пальцем по упаковке. – Сплав белого фосфора и освящённого магния. Выжигает нечисть и плавит броню. Редкость несусветная.

На полках поблизости аккуратно рядами лежали освящённые гранаты – не просто осколочные, а покрытые кружевной вязью молитв, с сердечником из окроплённого святой водой серебра. Рядом, в просмолённых дубовых бочках, стояли бутыли с святой водой, но не той, что для ритуалов, – эта была густой, мерцающей взвесью коллоидного серебра и измельчённых реликвий, предназначенной для заправки огнемётов и обрызгивания периметра.

Фарра взял небольшой гримуар и спрятал его в пологах одежд. «Соломонов ключ» гласили древние буквы на обложке.

Но жемчужиной коллекции была одна-единственная винтовка, висевшая на кожаных ремнях в самом конце зала, в нише, похожей на часовню. «Судья» – массивная, почти антикварная револьверная винтовка под мощный патрон. Её приклад был выточен из чёрного дуба и инкрустирован свинцом – металлом, столь же смертельным для нечисти, сколь и серебро. Барабанный магазин на шесть патронов сверкал тусклой полированной сталью.

Амон молча снял её со стены, почувствовав её идеальный, суровый баланс. Она лежала в руках как продолжение воли. Именно то, что нужно. Он перехватил взгляд Измаила – тот едва заметно кивнул, одобряя выбор. Бремя «Судьи» на плече было куда легче, чем бремя услышанных в шатре слов.

Запасы были пополнены. «Драконье дыхание» аккуратно уложено в амортизирующие ячейки, гранаты заняли свои места на разгрузках, фляги наполнены мерцающей святыней. Молчаливой, кивнувшей Дарии они оставили стандартный паёк Святого Престола в качестве платы – большего от них не ждали.

Они вышли из холодного каменного чрева Афона обратно под ядовито-зелёное небо Пустоши. Воздух, густой от смрада и пепла, показался после сладких трав шатра удушающим и гнетущим.

«Скиталец» стоял там, где они его оставили, молчаливый и верный. Уриил первым забрался в кабину, Дан помог Бледной Сестре подняться на борт, его взгляд с тревогой скользнул по её рукам – стигмы всё ещё сочились.

Амон замер на мгновение, глядя на горизонт, где клубились чёрные тучи надвигающейся песчаной бури. Его пальцы сжали холодный металл приклада «Судьи».

«…путь их скоро завершится…»

Он резко дёрнул головой, отгоняя наваждение. Решения. Только решения.

— Буря приближается.

Глава 4

Вуаль ядовитого неба начал стремительно темнеть, будто его затягивало мертвенной кровью. Воздух, всегда неподвижный и спёртый, пришёл в движение — сначала лёгкая тревожная зыбь, затем порывистый ветер, завывающий в рёбрах «Скитальца».

— Нехорошо, ­– сквозь скрежет трансмиссии прокричал Уриил, вцепившись в штурвал. – Это не обычная буря!

Амон, прильнув к бронированному стеклу, видел это. Стена бурого, почти чёрного песка надвигалась на них с неестественной, зловещей скоростью. Она пульсировала, как живое существо. В её грязно-жёлтых завихрениях вспыхивали и гасли багровые молнии. После иных ударов молний казалось, что за пеленой бури, пыли и песка скрывается нечто огромное, чуждое и невероятно злое.

— Обходим! – скомандовал Амон. – Ищи укрытие! Расщелину, пещеру, хоть чёртов развалившийся танк!

Но было уже поздно. Буря накрыла их с сокрушительной мощью.

Мир за стеклом исчез. Его сменила хаотичная, яростная тьма, где крутились мириады песчинок, бьющих по броне с сухим, дробящимся стуком, словно крупицы самой Геенны стремились стереть их в порошок. «Скиталец» задрожал, могучий двигатель взвыл в напряжении, борясь с яростью стихии. Видимость упала до нуля. Уриил вёл машину почти вслепую, ориентируясь на данные радара, который захлёбывался от помех и показывал лишь безумные, мечущиеся пятна.

— Она… она нас преследует! – закричал Фарра, вцепившись в поручень. Его лицо было бледным. – Я чувствую! Это не стихия, это – направленная воля!

Буря обрушилась на них с новой силой. Машину качнуло, её занесло, и на мгновение они оказались на двух колёсах, готовые перевернуться. Измаил и Дан грузно рухнули на стену. Стекло треснуло паутиной от удара крупного камня.

— Держись! – рёв Амона потонул в рёве торнадо.

Уриил, с перекошенным от усилия лицом, вывернул штурвал, вжав педаль в пол. «Скиталец», скрежеща, выровнялся, но неумолимый поток понёс их всё дальше в своё чрево. Багровые молнии били теперь в землю вокруг, вспахивая её, словно удары гигантских кнутов. Казалось, сама Пустошь восстала, чтобы поглотить их.

Вихрь ярости достиг апогея. Транспорт Сынов швыряло из стороны в сторону, как щепку. Казалось, вот-вот сомнутся стальные рёбра каркаса, и ярость Пустоши поглотит их навсегда.

Среди ревущего хаоса, они начали различать силуэты. Сначала – смазанные, будто сотканные из самой пыли. Тени людей и зверей, бегущие рядом с машиной.

В нескольких шагах, будто пробиваясь сквозь завесу времени, скакали конные рыцари в латах, их копья мерцали в багровых отблесках молний. Следом – колонна пехоты в старинных касках, несущая винтовки с примкнутыми штыками. Силуэты грузовиков времён старых войн мелькали, растворяясь в вихре, за ними – что-то вроде танка с рублеными бронелистами, который медленно тянулся вперёд, но исчез, словно растворился в пыли.

Уриил моргнул, и прямо перед носом «Скитальца» вдруг промчался бронетранспортёр, устремившийся в никуда, а за ним, едва не задевая корпус, пролетел самолёт с винтовым двигателем, будто застывший в вечном пикирующем манёвре.

— Это… невозможно, – выдохнул Амон.

С каждым новым рывком бури появлялись новые призраки войны: легионеры с щитами, ряды аркебузиров, бронемашины с крестами на бортах, десантники в камуфляже, сверкающие силуэты роботов, вооружённых до зубов. Воины и машины, будто вырванные из разных веков, двигались в одной ураганной спирали, и все они мчались в вечном бою, не видя и не слыша друг друга.

Но вдруг один из рыцарей повернул голову. Сквозь узкую щель в забрале зияли пустые глазницы. Он смотрел прямо на «Скитальца».

Секунда тянулась вечностью. Казалось, если он поднимет копьё – всё закончится. Но рыцарь медленно отвернулся, пришпорил коня и растворился в песчаном вихре, унося за собой рой теней.

В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь воем бури и хриплым дыханием Фарры. Никто не сказал ни слова.

И вдруг... тишина.

Абсолютная, оглушительная.

Они вылетели в неожиданный просвет. Внезапно исчез бешеный рёв ветра, прекратился дробящий грохот песка по броне. Машина ехала по чистому участку, а буря осталась позади.

Здесь царил мёртвый покой. Воздух был неподвижен и густ, на земле лежал идеально ровный слой мелкого, словно отполированного песка. А над ними... над ними клубились стены бушующего смерча, багровые молнии били в песок, не в силах пересечь невидимую границу. Это было похоже на собор Апокалипсиса, с стенами из ярости и потолком из гниющего шёлка.

И в центре этого безумного спокойствия ступал Он.

Он был выше любой крепостной стены, массивнее скалы. Его тело, раздутое до чудовищных пропорций, колыхалось мерзкими складками ожирения. Но сквозь лопающуюся кожу проглядывало сияющая, раскалённая плоть чистого золота, словно внутри него билось расплавленное ядро. Каждый его вдох был похож на скрип гигантских мехов, а выдох пахнул прахом веков и окисленным металлом.

Его лицо было чудовищной маской алчности. Глаза – два огромных куска янтаря, испещрённых чёрными, мёртвыми прожилками. На месте рта зияла бездонная шахта, в глубине которой, словно зубы, перемалывались и пересыпались бесчисленные золотые монеты, слитки и самоцветы. Те, что не падали в пасть, летели на землю, чудовище оставляло за собой след из золота, которое через мгновения гнило и превращалось в гниль.

Он медленно, с трудом переставлял ноги, похожие на колонны. С каждым его шагом из-под ног вырывались песочные всплески, сразу превращаясь в неизвестной природы кристаллы. У самой земли вокруг существа роились бестелесные создания, шепча, крича, плача и проклиная.

Духи. Призраки в рваных роскошных одеждах, с горящими жадностью глазницами. Они вились вокруг него, как мошкара, вечно споря, тягая друг у друга сияющие призрачные монеты, пытаясь вцепиться в его золотую плоть. Их шепот, полный ненависти, зависти и отчаяния, сливался в оглушительный гул – психический визг, который раскалывал голову и заставлял сжиматься сердце.

Маммон. Властелин Эгейской пустоши, принявший свою суть так абсолютно, что стал её физическим воплощением.

Он медленно обернулся к «Скитальцу». Янтарные глаза, скрипя, сошлись на машине. Бездонная пасть раздвинулась, выпуская гул, похожий на смерть целого мира.

Пространство снаружи стало сжиматься, как воронка. Из широкого «глаза» бури остался лишь коридор, ведущий прямо к чудовищу. Маммон развернулся и двинулся к ним, каждый шаг отдавался дрожью в земле. Призраки завыли громче, словно их жадность питала его поступь.

— Вперёд! Под его ногами проедем! – рявкнул Амон.

— Не дело, командир! Он раздавит нас! – сорвался Уриил.

— Некуда сворачивать. Газ в пол! – голос Амона был непреклонен.

Уриил сжал зубы, вдавил педаль. «Скиталец» рванул вперёд, в самое сердце ада.

Мир сжался в узкий коридор – по бокам буря, спереди гигантская туша Маммона, а под ногами чудовища каждый шаг оставлял смертоносные ловушки. Огромная нога-колонна обрушилась прямо перед ними — земля вспучилась, превратилась в яркие кристаллы, режущие, как лезвия.

— ЛЕВО! – рявкнул Амон, и Уриил, не думая, вывернул штурвал. Машину занесло, металл заскрежетал о кромку выросших кристаллов, искры посыпались во все стороны.

Чудовище ревело, не желая отпускать добычу. Из его золотой плоти прямо на глазах начали вырастать новые конечности – жирные, мясистые, утыканные янтарными наростами. Они обрушивались сверху, стремясь прихлопнуть «Скитальца», как таракана. Сынов сотрясали удары, земля дрожала, кристаллы взлетали осколками, пробивая броню.

— Газу, ГАЗУ! – орал Измаил, когда над ними рухнула жадная лапа, оставив в песке кратер.

Машина вильнула, ныряя в просвет между двух колоннообразных ног. Тень гиганта сомкнулась вокруг, воздух стал густым и тяжелым. Казалось, одно неверное движение – и Маммон сметёт их в золотую пасть.

И тогда – сквозь броню, сквозь плоть, сквозь саму душу – начали прорываться духи. Их было сотни, может, тысячи. Мужчины и женщины в рваных одеждах знати, обвешанные призрачными драгоценностями, выползали из вихря, как черви из падали. Их руки тянулись к отряду, каждая ладонь сияла золотом, кубками, кольцами, ожерельями, будто сама жадность обрела плоть. Их глаза горели пустой, ненасытной жаждой – не жизни, не смерти, а вечного обладания.

— Сда-а-айся… – шёпот тянулся отовсюду, вкрадчивый, вязкий, словно капли яда. – Отдай её… получи богатство, власть… вечность…

Шёпот множился, становился многоголосым хором, в котором угадывались и мольба, и приказ одновременно. Казалось, сами стены «Скитальца» начали резонировать этим звуком, вибрировать, словно духи проникали не только в сознание, но и в металл.

Фарра закричал, зажимая уши, но это не помогало – голоса проникали внутрь черепа, лились прямо в мозг, сладкие и мерзкие. Один из призраков пронёсся сквозь него – и Фарра увидел себя, сидящего на троне, увенчанного короной из золота и костей, с горами сокровищ у ног. В видении он улыбался – безумной, холодной улыбкой.

Измаил дернулся, когда сквозь него прошёл другой дух, и перед его глазами возникло поле битвы, усеянное павшими. В его руках был меч, с которого капала кровь врагов, а перед ним склонялись целые армии, выкрикивая его имя. На миг Измаил поднял руку, будто приветствуя невидимых воинов, но в последний момент сжал кулак так сильно, что костяшки побелели.

Уриил затряс головой, хрипло рыча, потому что видел себя в видении – командиром огромной армады машин, ведущим несметные колонны через пустошь, все кричали его имя, все подчинялись его воле.

В кабине стало холодно, настолько, что дыхание Сынов повисло белым паром. Металл под пальцами покрылся инеем, и каждый вдох отдавался болью в лёгких. Казалось, что, если поддаться хотя бы на миг – золото в руках духов станет реальным, а они сами растворятся в их холодном объятии навсегда.

Амон, стиснув зубы, ударил кулаком по приборке, его голос резанул тьму: — Это иллюзия! Держи курс!

«Скиталец» трясся и рвался вперёд. Над ними Маммон рявкнул, вырастив ещё одну конечность прямо из бока, но Уриил, как одержимый, вжал педаль в пол. Машина проскочила в просвет между двумя золотыми лапами, кристаллы рвали землю позади, а призрачные руки всё ещё тянулись, цепляясь за броню, оставляя на металле светящиеся следы.

Адский властелин понял, что добыча ускользает, и рявкнул в небо какое-то неслово — наречие самой Геенны. За спинами отряда, у самых ног гиганта, начали раскрываться разрывы реальности – один за другим. Они были невозможных, неправильных форм, пульсировали цветами, которых не должно существовать в природе. Из этих трещин вылетали, выбегали и выползали твари ада.

Их было слишком много. И невозможно было сказать, принадлежат ли они к одному роду. Одни – словно вывернутые наизнанку хищные птицы, с влажной, розовой плотью – взмывали в небо и бросались вдогонку за «Скитальцем». Другие напоминали извращённые версии земных зверей и насекомых. Но были и такие, которые не поддавались никакому описанию: уродливые, чуждые, не имеющие аналогов ни в этом, ни в любом ином мире.

Вся эта армия хлынула следом – за одним единственным вездеходом.

— Нам нужен план, командир! – Уриил держал машину на пределе, но взгляд то и дело срывался в зеркало заднего вида.

— Вперёд, – неожиданно сказал Фарра, перебравшись на первый ряд. Его голос звучал непривычно твёрдо. – Эта мерзость ослабла, когда призвала своих слуг. Может, я смогу открыть расщелину в буре.

Фарра сел прямо, и закрыл глаза. Его губы зашептали древние слова, звучавшие как молитва или проклятие. С каждым слогом воздух вокруг него густел, а изо рта и ноздрей пошёл лёгкий пар, будто его тело стало перегреваться изнутри. Пальцы выгнулись в судороге, кончики их начали светиться ослепительно-белым, и от этого света пахло озоном и серой. Глаза мистика открылись – радужки пылали, словно угли в ночи.

В то же время первые твари настигли машину. — Контакт! – рявкнул Дан и открыл огонь, дробовик испустил сноп пламени и искр в направлении чудищ. Хищная тварь, похожая на гигантскую ворону с мясистой, розовой грудью и зубастым клювом, рухнула на крышу «Скитальца», но Измаил встретил её мечом через люк — сухой хруст костей и мерзкий визг разрезали гул бури. Слева, из облака песка, вырвалась другая — шипастое создание, напоминающее скорпиона. Дан дважды выстрелил из пистолета, затем метнул святую гранату прямо в раскрытую пасть твари. Существо захрипело и свернуло под колёса машины, раздавленное гусеницами.

«Скиталец» грохотал, дрожал от столкновений, а Уриил с трудом удерживал его на курсе.

— Держите их, братья! – выдохнул Фарра, его голос звучал чужим, гулким. – Ещё миг…

Пальцы мистика вытянулись, начертали в воздухе невидимые знаки, и пространство впереди задрожало, словно ткань, которую рвут изнутри. Вспышка – и прямо в буре раскрылась зияющая расщелина, проход в рассветную мглу Погибели.

Из неё, тяжело грохоча, показались чёрные силуэты. Секунда – и стало ясно: это танки. Старые, покрытые ржавчиной, но живые и яростные. Их пушки повернулись в сторону хищников, и первый залп потряс воздух.

Невозможно было рассмотреть, кто же это и как тут оказался, но было совершенно очевидно – стреляли они по Маммону и его тварям.

Огненные трассы пробили тьму. Стая крылатых уродов разлетелась клочьями мяса и костей. Второй и третий залп разнёс наземных тварей, которые пытались настигнуть «Скиталец» сбоку. От взрывов песок и пыль взметнулись стеной, а свора демонических созданий завыла, потеряв строй.

— Держи курс! – крикнул Амон, сжимая плечо Уриила. – Проход открыт!

Танки выходили из бури один за другим. Все они были разных моделей и времён, но каждый нёс смерть отвратительным чудищам ада. На броне – начертанные распятия, священные сигилы и печати. По подсчётам Амона, их было не меньше полусотни.

«Скиталец» рванул в спасительный проход, оставив позади и Маммона, и железных стражей, что держали натиск. Но ещё ничего не было кончено.

— Прибавь скорость, – проскрежетал сквозь зубы Фарра. – Тварь пытается замкнуть нас в песке. Если не успеем – останемся в ловушке.

Его кожа уже начинала тлеть огнём: пока едва заметным, но неоспоримым пламенем. Сам он этого будто не замечал, всецело сосредоточившись на удержании разрыва.

Мотор взревел, уходя на предельные обороты. Ещё секунда, ещё миг – и…

Они вырвались на открытую местность. В ту же секунду Фарра обмяк, потеряв сознание. Машина по инерции проскочила ещё около километра и окончательно остановилась на возвышенности, рядом с полуразрушенной деревушкой.

От пылевой бури не осталось и следа. Никто так и не понял, исчезла ли она сама или её поглотил чудовищный властелин.

Солнце медленно вставало из-за гор, но его свет был бледен, почти бесполезен – тьма вокруг не отступала. Отряд вышел из машины, пока Дан осматривал бездыханного Фарру. Амон склонился над картой.

— Это перевал Мармары, – хмуро сказал он. – Почти три сотни километров позади. Но где же мы были всё это время?..

— Это Погибель, командир, – отозвался Дан, – тут всякое бывает. Главное, что выбрались. Нам нужен отдых. Особенно Фарре. И нашей спутнице тоже… но её я не смог толком осмотреть.

Амон вернулся в салон. Девушка сидела неподвижно. Руки её были в крови, а из-под капюшона на бледные щёки и грудь стекали густые, тяжёлые капли – кровавые слёзы.

Глава 5

— Я не могу её осмотреть, – снова сказал Дан, скрестив руки на груди. – Честно говоря, я вообще не могу до неё дотронуться.

Амон смотрел на него усталым, непонимающим взглядом.

— Ты сам-то нормально себя чувствуешь? Голова не болит? – донёсся голос Уриила из-под машины. Последние пару часов он не отходил от «Скитальца», проверяя системы и подлатав транспорт насколько возможно.

— Да, я в полном порядке. Это… не знаю, как объяснить. Каждый раз, когда я пытаюсь её осмотреть, она будто… преломляется в пространстве. Вот рука прямо рядом с моей — а через секунду уже на вытянутую руку дальше. Сложно передать. Командир, иди сам посмотри, если не веришь.

Амон тяжело вздохнул, поднялся с коряги и направился к дому, который отряд наскоро приспособил под убежище.

Деревня притаилась у подножия холма, будто сама земля давно забыла о её существовании. Узкие улочки, некогда вымощенные светлым известняком, теперь треснули и заросли сухими травами. Белёные стены облупились, на них проступали блеклые следы красок – выцветшие орнаменты, полустёртые фрески с ликами святых и сценами жатвы.

Двери покосились, многие держались лишь на ржавых петлях. Сквозь дыры в кровлях торчали покорёженные балки, с которых свисали высохшие виноградные лозы. Над крышами ещё тянулись каменные арки, когда-то увитые зеленью, но теперь они стояли, словно скелеты, хрустящие под ветром.

На площади в центре возвышался высохший фонтан: чаша была треснувшей, наполненной серой пылью и костями птиц. На её ободе едва угадывались высеченные символы рыбы и солнца. Рядом покачивалась старая колокольня. Колокол был треснут, и ветер вырывал из него низкий дрожащий звук, похожий на стон.

Дом, в котором они остановились, ничем не отличался от прочих – разве что у него ещё держалась крыша. Внутри было темно, сухо и пыльно. У дальней стены потрескивала печь-камин, на самодельной лежанке лежал Фарра: он так и не пришёл в сознание и бормотал что-то в полубреду.

Рядом сидела Дева. Стигмы на её теле кровоточили, алые капли падали на раскрытую книгу, лежавшую у неё на коленях. Она не отрывала взгляда от мистика — хотя Амон и не был уверен, смотрела ли она вообще. Он нашёл крепкий на вид стул и сел напротив сестры.

— Сестра, позволь, я осмотрю тебя, как ты себя чувствуешь? – сказал он мягко, протягивая ей руки.

Она подняла взгляд на Амона и посмотрела ему прямо в глаза.

Под глубоким капюшоном проступало лицо почти нереальной красоты и хрупкости. Волосы, белые как снег, ниспадали мягкими прядями, оттеняя бледную кожу, напоминавшую вырезанный из алебастра камень. Черты её были тонкими и изящными: прямой небольшой нос, скулы, едва обозначенные мягкой линией, и губы — бледные, словно лишённые цвета.

Её глаза были светлыми, и в их глубине таилась пугающая пустота. Вглядеться в них до конца было невозможно – взгляд будто скользил мимо, не выдерживая их тишины. Из уголков глаз медленно текли слёзы крови, оставляя алые следы на мраморно-белой коже.

Амон встретил её взгляд и не отвел глаз, хотя всё его естество кричало в эту секунду. Он словно смотрел на Солнце, Солнце, которое судит и оценивает, и может испепелить или спасти в долю секунды.

— Почему оно назвало тебя бездушным? И того мечника тоже – спросила она тихо, не отрывая взгляда. — Тебя оно назвало воином без души, а мечника дразнило этим всю их сватку.

— Ты понимаешь их язык?.. – удивленно спросил Амон.

— Так почему? – переспросила она. – разве у Божьего создания может не быть души?

— Позволь мне тебя осмотреть, а после я отвечу на твои вопросы, хорошо? – он аккуратно взял её руки и осмотрел их. Стигматы кровоточили, но было похоже, что это не доставляет никаких неудобств Деве. Видимых повреждений не было, все тесты и показатели говорили о том, что перед ним простая девушка в возрасте двадцати лет.

Он закончил осмотр и насколько хватало его познаний в медицине констатировал, что всё в порядке. «Кто же ты, бледная сестра?» - подумал

— Теперь ответь на мой вопрос, воин. – сказала она тихо.

— Хорошо, но это долгая история…

///

В лаборатории кипела работа. Обширный подземный комплекс техноманта дышал в своём ритме, словно огромный организм. Под сводами из гладкого металла, где пробегали огненные линии энергосетей, звенели инструменты, шуршали механические манипуляторы, переливались в колбах вязкие жидкости, источающие слабое, фосфоресцирующее сияние. Стеклянные резервуары наполняли помещение мягким светом – в них плавали эмбриональные формы, еще не решившие, кем им быть.

Тончайшие нити ДНК, вытянутые в воздухе сияющими проекциями, переплетались и сходились в руках учеников – они ткали их, меняли порядок белков и последовательностей генов, вплетали новые знаки в саму природу живого. Каждое движение сопровождалось низким гулом, будто сама материя отзывалась на вмешательство.

Множество учеников и служителей сновало между столами и капсулами, кто-то записывал данные, кто-то проверял показатели жизнеподдерживающих камер, кто-то склонялся над мерцающими проекциями клеточных структур. Атмосфера была напряжённой – это был ритм колоссальной работы, где каждый знал своё место.

И среди всего этого стояла Лиллит Бет-Нимра. Она двигалась медленно, но каждый её шаг задавал тон всему залу. Никто не говорил громче шёпота, если она была рядом. Женщина средних лет, её лицо казалось слишком правильным, словно высеченным из мрамора. Слишком гармоничным для земли, слишком совершенным для природы.

Её густые чёрные волосы спадали тяжёлыми прядями, и иногда казалось, что они колышутся не от сквозняка, а от её воли. Глаза Лиллит были глубокими – в них жила материнская мягкость, но в самой глубине таилась чуждая холодная тень, пугающая даже самых стойких. Она носила простые одежды, почти монашеские, но этот аскетизм лишь подчёркивал величие и власть.

Она проходила вдоль рядов, останавливалась, чтобы положить ладонь на плечо ученику, поправить движение, изменить порядок в сплетении генов. Её улыбка могла ободрить, но, если встречался с её взглядом слишком долго, возникало ощущение, что за этим лицом скрыта бездна. Бездна, которая смотрит на тебя и что-то взвешивает.

Проверив работу подданых, она вернулась в свой кабинет, находившийся на втором уровне, чуть выше залов творения. Кто-то мог бы сказать, что это был символ власти, возможность наблюдать за своей вотчиной, как истинная царица, коей тут она и являлась. И был бы совершенно прав.

Двери в кабинет распахнулись бесшумно, словно сами уступили дорогу. Лиллит вошла, и пространство изменилось – воздух стал плотнее, тишина глубже, словно само помещение почтительно задержало дыхание. Кабинет был обширным, но аскетичным: гладкие стены, исписанные символами, стеклянные панели с медленно пульсирующими узорами генетических матриц, длинный стол из чёрного камня, на котором лежали книги в переплётах из неизвестного материала и металлические инструменты, больше похожие на ритуальные артефакты.

Её встречали воины. Все они были облачены в одинаковые тёмные доспехи, их лица скрывала суровая сосредоточенность. Они выпрямились, скрестили руки на груди в приветствии.

И впереди всех стоял мужчина крепкого телосложения, высокий, словно вытесанный из скалы. Его лицо казалось спокойным, но в этом спокойствии пряталась суровость, тяжесть прожитых сражений. Темные волосы были коротко острижены, глаза – карие, глубокие и тягучие, как сама земля, но в их тяжести ощущалось нечто большее: привычка приказывать и сражаться, ломать и защищать. Его лицо пересекал шрам, след от давнего боя, не украшавший и не уродовавший его, но словно подчеркивавший: он видел смерть в лицо и остался стоять. Таков был Иаир Агаш, первый из Сынов.

Когда Лиллит вошла, он шагнул вперёд и поклонился ей.

— Госпожа, – его голос был низким, тяжёлым, будто прогремевший из глубин каменной кладки. — Всё готово. Стража престола и сам Его Святейшество ждут нас в базилике Святого Михаила

— Тогда идём, не будем заставлять Святого Папу ждать, — сказала она тихо и с уверенной улыбкой.

Цивитас Деи купался в свете. Белые стены, инкрустированные золотом и мрамором, сияли так ярко, что казалось – город сам был вырезан из солнечного камня. Узкие мостовые блестели, словно их только что омыл дождь. Над крышами поднимались высокие шпили храмов и башни монастырей, увенчанные крестами и сияющими куполами. Воздух был насыщен звонким гулом: колокола перекликались с хорами певчих, и всё это сливалось в торжественный гимн, заставлявший людей склонять головы.

Толпы паломников текли по улицам, словно единый поток. Мужчины и женщины в светлых одеяниях несли свечи и хоругви, пели молитвы, касались стен, будто они сами были святыми реликвиями. Слуги Престола в белых туниках с золотым шитьём направляли толпу, держа в руках посохи, увенчанные символами Престола. Всё было пронизано ощущением порядка, чистоты и божественной гармонии.

Лиллит и её спутники не нарушали ритм толпы, наоборот – словно растворялись в нём, становились частью великого шествия. Но их невозможно было не заметить. Доспехи воинов сверкали так, что глаз невозможно было удержать: золото, алебастр и алые вставки создавали образ не столько солдат, сколько церемониальных стражей, несущих на себе лик праздника и величия. Их шаги были тяжёлыми и уверенными, отливающими в унисон с песнями толпы, но в их молчании чувствовалась иная энергия – внутренняя готовность к бою.

Лиллит шла впереди. Простое облачение подчёркивало её, а не прятало: её лицо, слишком совершенное, выделялось даже среди золотых ореолов и сияющих фресок. Толпа расступалась перед ней, словно неосознанно чувствовала в ней нечто большее, чем воительницу.

Вскоре они вышли к базилике. Она возвышалась над городом, словно сама гора света, заключённая в стены и шпили. Её белоснежные колонны и купол из золота сияли так, что смотреть на них долго было почти невозможно. Внутри же, как знали все воины, хранилась священная реликвия – мощи святого Григория, длани Архангела. Это было место, где сходились власть духовная и власть меча. Там собирались военные советы, там каждый воин проходил причастие, получая право сражаться за Церковь.

Великолепие базилики ослепляло, но оно было сродни клинку, выхваченному из ножен. Красота её архитектуры, золото и свет были не только символом веры, но и предупреждением: город сиял не милостью, а силой. За пением хора, за запахом ладана и воска чувствовалось скрытое напряжение – будто сам свет этого места мог осудить, если шагнуть неверно.

И когда отряд Лиллит ступил на мраморные ступени базилики, шум толпы стих, стоило только глашатаю объявить

— Лиллит Бет-Нимра и её сыны.

Зал Совета располагался в сердце базилики. Он был устроен так, чтобы каждый, кто входил внутрь, ощущал не только красоту, но и вес силы, скрытой за этими сводами.

Высокие стрельчатые окна, вытянутые до самого потолка, были залиты разноцветными витражами: алое, золотое и лазурное стекло собирали солнечные лучи и преломляли их в длинные огненные ленты. Казалось, весь зал горел изнутри, словно сам свет подчинялся воле Церкви. На белоснежных стенах витражи отражались пятнами огня и крови, превращая их в живые полотна.

Своды потолка уходили ввысь, теряясь в золочёных арках, откуда ниспадали тяжёлые парчовые занавеси с вышитыми символами Престола и Папы. Огромный мозаичный пол был сложен из чёрного и белого мрамора, образуя круги и пересекающиеся линии – символы вечности и небесного порядка.

В центре возвышался трон Святого Папы – массивный, вырезанный из дорогих пород дерева, окованный золотом и сталью. Он был слишком тяжёл и холоден для простого сидения, это был символ власти, абсолютного господства. На спинке трона сиял образ архангела Михаила, низвергающего дракона – выкованный из золота, с вставками из рубинов и сапфиров.

По обе стороны тянулись ряды тронов и скамей для кардиналов и епископов. Кардиналы были облачены в пурпур, их лица наполовину скрывались тенями высоких колпаков. Епископы сидели рядом, их белые и золотые облачения искрились в свете витражей. Каждый держал жезл, увенчанный символом власти, и каждый взгляд их был неподвижен, словно высечен из камня.

В воздухе стоял запах ладана, густой и сладковатый, смешанный с ароматом горящего воска. Тысячи свечей горели в бронзовых канделябрах, отбрасывая мерцающие отсветы на лица присутствующих.

Сам Святой Папа восседал в центре – фигура величественная и неподвижная, облачённый в белоснежные одежды с золотым шитьём, словно облако света. Его митра была увенчана драгоценными камнями, а в руках он держал посох с фигурой архангела. Лицо было спокойным – в его глазах, глубоких и холодных, чувствовалось больше стали, чем милости.

Вдоль стен стояли монахи-хористы, их губы беззвучно шевелились, словно молитва не прекращалась ни на миг. А рядом с колоннами дежурили вооружённые храмовые рыцари в церемониальных доспехах и стальных капиротах: золото, серебро и эмаль сияли на их латах, но в их позах чувствовалась скрытая угроза.

Процессия ступила на мраморный круг в центре зала, её отряд замер за спиной, сияя латами. Мозаика пола отражала свет их доспехов, словно сама земля признаёт их. Тишина была почти осязаемой – даже дыхание хористов стихло, а свечи, казалось, горели ровнее.

Лиллит подняла голову, и её тёмные глаза загорелись блеском. Она говорила негромко, но так, что её слова катились под сводами, заполняя зал, как органный аккорд.

— Отцы Церкви… Святейший Папа… Я привела вам то, что и обещала. Годы трудов дали свои плоды, плоды взошли по воле Божьей и стоят перед вами. Вы созерцаете не воинов, не сынов плоти и крови, рожденных в муках. Вы взираете на дары. Дары, выкованные не из железа и не из камня, но из самой ткани творения.

Её голос дрожал странной музыкой, то взлетая, то оседая, как будто в нём звучала тайная литургия.

— Я ткала нити ДНК, как другие ткут ковры для ваших святилищ. Я складывала гены, как золотые мозаики ваших храмов. Я открыла книгу, которую сам Бог запечатал в начале времён, и научилась читать строки, написанные на самой плоти мироздания. И – переписывать их.

Она протянула руку — пальцы её слегка дрожали, и это дрожание передавало напряжение гения, балансирующего на грани.

— Перед вами – люди. Перед вами – ответ. Я создала воинов, чья сила превосходит человеческую, чья воля не знает колебаний, чьё тело – храм, очищенный от скверны. Их нервы быстры, как молния, их кости крепки, как сталь, их сердца бьются в едином ритме служения. Они – пламя, которым можно жечь сам Ад.

На мгновение в её голосе прозвучала мягкость — почти материнская.

— Они – мои дети. Но они и ваши, святейшие. Дети Престола. Дары Бога, явленные через мои руки.

Затем в глазах Лиллит мелькнул странный, болезненный блеск. Она улыбнулась.

— Ведь что есть Бог, если не высший Биомант? Он взял глину, и вдохнул дыхание, и человек ожил. Я лишь последовала Его пути. Я сделала шаг туда, куда другие боялись даже взглянуть. Я создала жизнь из ничего.

Она сделала паузу. Вокруг был только запах ладана и сотни глаз, устремлённых на неё.

— И эта жизнь – оружие. Оружие света. Оружие для вас. Для войны против тьмы. Для последней войны.

Лиллит склонила голову, её волосы упали тяжёлыми прядями, но в улыбке сверкнула тень безумного торжества.

— Примите этот дар от меня. Ибо в них – величие вашего Престола. В них – спасение мира.

Великий зал ещё несколько мгновений оставался погружён в тишину, словно даже воздух не решался пошевелиться после слов Лиллит.

Кардиналы, сидящие рядами, зашевелились. Их роскошные одежды из тяжёлых тканей шуршали, как засохшие листья. Одни отвели взгляд, не в силах встретиться с её глазами; другие переглядывались, и в этих взглядах читалось – страх, недоверие, отвращение.

— Хула… – глухо проскрипел седой кардинал, его пальцы теребили жемчужные чётки. – Она дерзнула покуситься на замысел Господень.

— Чудовище, а не дар, – прошептал другой, наклоняясь к соседу, но слова отразились эхом под куполами.

Вскоре зал наполнился гулом: кто-то крестился, кто-то качал головой, кто-то едва сдерживал возмущение. Их лица – искажённые, строгие, в тяжёлых складках кожи и век – выглядели так, словно Лиллит бросила вызов самому основанию их власти.

А потом поднялся Папа. Он был стар, его лицо изрезали морщины, глаза – серые, усталые, но в них горел твёрдый свет, холодный и безжалостный. Белоснежные одежды и золотая тиара делали его фигуру почти ослепительной.

— Дочь моя, – произнёс он медленно, голосом, что разносился по залу, тяжёлым, как колокол. – Ты говоришь о дарах, но я слышу вызов. Ты утверждаешь, что подражаешь Богу, – но это не подражание. Это дерзость. Ты пытаешься стать Творцом.

Он поднял руку, и гул стих.

— Мы молимся и созерцаем свет. Но ты ковыряешься в плоти, как в грязи, выискивая в ней тайны, что были нам не даны. Ты открыла двери, что должны были остаться закрытыми. А за этими дверями – не свет, но бездна.

Кардиналы загудели вновь – теперь уже громче, поддерживая его слова. В их голосах слышалось негодование, почти ярость:

— Ересь!

— Ведьма!

— Нехристь!

И даже среди них мелькал ужас – будто бы каждый втайне боялся: а вдруг в её словах действительно есть правда?

Святой Папа ударил посохом об мрамор, и зал наполнил тяжёлый звон.

— Нет, – сказал он, – это не дар, а соблазн, диавол, грех. Это не свет, а искушение. И престол не примет твоих созданий. Забери своих… сынов и возвращайся туда, откуда ты пришла.

С того дня в лабораториях стало совсем мало людей. Работа фактически прекратилась, а тех, кто ткал запретные ткани, разогнала сама Праматерь.

В кельях и тренировочных ямах под комплексом было не спокойно.

Они тонули в полумраке. Каменные стены, грубые нары, тяжёлый запах пота и железа. Воздух был густ от пыли, выбиваемой из кожаных груш, по которым с яростью бил Иаир. Каждый его удар отзывался глухим стоном, и казалось, что сами стены дрожат.

— Черви! – рявкнул он, обрушивая кулак. – Трусы, прячущиеся за рясами! Они боятся силы, боятся того, что выше их жалкой воли. Боятся матери!

Груша вздрогнула, брызнула струйка старой трухи. Иаир бил снова, и снова, пока кожа на его руках не покраснела, а дыхание не стало рваным. Воины вокруг – крепкие, вымуштрованные тела, с одинаковыми чертами крови Лиллит – смотрели на него. Кто-то молча кивал, кто-то тоже начинал лупить по грушам, будто разделяя его гнев. Их глаза горели – в ком-то слепое почтение к старшему, в ком-то настоящая ярость.

— Престол назвал нас ересью, – бросил один из сынов. – Но мы – его единственная надежда. Они слепы.

— Слепы и гнилы, – подхватил Иаир. – Им нужен Бог, чтобы прятаться за Его спиной. А мы – сами станем Его рукой!

Гул одобрения прокатился по келье. Металл сошёлся с металлом – воины били клинками о стойки, вторя его словам.

И только один голос прозвучал иначе. Молодой, но твёрдый.

— Это хула.

Иаир резко обернулся. В стороне, у груши, остановился Амон. Совсем ещё юный, с открытым лицом.

— Ты кроешь трон, – сказал он, – а значит, кроешь Бога. Если они отвергли нас – значит, такова Его воля. Мы должны смириться. Найти своё место. Служить так, как сможем.

В келье стало тише. Несколько воинов переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то нахмурился.

Иаир подошёл к нему, шаг за шагом, тяжёлый, как раскаты грома. Встал вплотную, нависая над младшим братом. Его взгляд был тяжёл, почти невыносим.

— Смириться? – процедил он. – Ты предлагаешь нам склонить головы, как псы, перед трусами в рясах? Мы – созданы для величия. Мы – кровь Лиллит! И ты хочешь, чтобы мы жили в нише, как крысы?

— Я хочу, чтобы мы не восстали против того, кто выше нас, – ответил Амон, стараясь не отводить взгляд.

Мгновение казалось, что Иаир ударит. Атмосфера натянулась, как струна. Остальные сыновья замерли, делясь взглядами – кто-то уже стоял на стороне старшего, кто-то тянулся к младшему.

— Они плюнули в лицо нашей матери! – рявкнул он. – Лиллит, которая дала им оружие, спасение, будущее! Они назвали её анафемой, еретичкой! Её труды – прокляты. Её имя – вычеркнуто.

Воины вокруг слушали молча, многие стиснув кулаки.

— А теперь? – продолжал он, поворачиваясь к братьям. – Где она? Сколько недель мы её не видели? Сколько месяцев? И вы хотите сидеть сложа руки?

— Никто не знает, что с ней, – заговорил Амон, голос его дрожал, но в нём была сила. – Но ты лжёшь себе, брат. Если престол отверг её, если сам Папа объявил её имя проклятым, значит такова воля Бога. Мы не можем восстать против Него.

Он шагнул ближе, напротив Иаира, и его слова звучали твёрже:

— Мы можем уйти, рассеяться по миру, сражаться с порождениями ада. Мы можем очистить своё имя делами, показать, что мы – воины света, а не чудовища. Но не мятежом. Не бунтом. Не ересью.

Иаир фыркнул, и глаза его полыхнули:

— Очистить? – он шагнул к нему, их лица были почти вплотную. – Ты правда веришь, что они простят нас? Что когда-нибудь допустят к алтарю? Нет. Для них мы навеки уроды, дети ереси. Даже не люди.

Его кулак ударил в каменную стену, камень треснул.

— В Цивитас Деи нам больше нечего делать. Мы уйдём. Мы уйдём с нашими братьями… и с матерью, когда она вернётся.

— Если она вернётся, – жёстко сказал Амон. – А если нет? Если её уже нет? Тогда что, Иаир? Ты поведёшь нас в никуда?

Гул прокатился по залу. В воздухе витала трещина, которая могла стать пропастью.

И вдруг – тревожный звон. Металлический гул, пронзивший всё здание. Красные огни вспыхнули вдоль коридора, рвались сирены.

— Врата! – выкрикнул один из сынов. – Вторжение!

Тяжёлые удары эхом доносились сверху – ритмичные, яростные, как тараны. Пыль сыпалась с потолка.

Иаир резко повернулся к двери, в его взгляде загорелся тот же огонь, что и в кулаках.

— Вот и ответ, – прорычал он. – Они пришли за нами. К оружию, братья!

Амон стоял неподвижно, сердце колотилось в груди. Все они понимали: спор уже неважен. Всё решится здесь и сейчас.

Бой длился уже несколько часов. Солдаты Святого Престола шли волна за волной, стреляя, коля и разрубая всё на своём пути. Сыны были в явном меньшинстве и держали оборону у входа в кельи и казармы.

— Новая волна! Огонь, огонь! – перекрикивал выстрелы Иаир. – Измаил, бери Верных Клинков и обойди этих псов через технические тоннели. Покажи им гнев стали!

Измаил, такой же молодой, как и Амон, коротко кивнул и увёл за собой отряд.

Амон стрелял из своей винтовки, ставшей продолжением рук. Внутри кипел гнев: за что? Почему их хотят уничтожить? Они лишь стремились служить, а теперь их пытаются стереть, как неудачный эксперимент.

Им была нужна Праматерь. Только она могла всё исправить.

Вдруг он заметил, как Иаир уставился в коммуникатор. В глазах брата вспыхнуло ликование. Схватив ближайшего сержанта, он коротко приказал тому принять командование и рванул в сторону подземных архивов.

Не понимая, зачем, Амон бросился следом. Догнать старшего оказалось почти невозможно: весь комплекс дрожал от обстрелов, свет то и дело гас, стены сыпались крошкой камня. Наконец, он настиг его у дверей Киннаретского архива.

Иаир, охваченный возбуждением, даже не заметил младшего. Не раздумывая, он шагнул внутрь. Амон, ведомый тревогой, последовал за ним.

Темнота архива дышала тяжёлым, вязким воздухом, словно само пространство сжалось от чуждой воли. Узкие ряды полок давно рухнули, превратившись в хаотичные кучи – древние свитки и каменные таблички валялись под ногами, перемешанные с обломками дерева и осколками стекла. Пыль, пропитанная запахом плесени и гари, поднималась облаками от каждого шага.

На стенах, от пола до сводов, шли линии, руны, целые фрагменты текстов – одни выцарапанные ногтями, другие нанесённые багровыми чернилами или чем-то хуже. Символы клубились, словно живые: при взгляде на них начинало пульсировать виски, глаза наполнялись слезами, а мысли уходили в туман. Казалось, буквы шепчут, тянутся внутрь черепа, пытаясь пробиться в сознание.

И всё же в этом хаосе было нечто большее, чем случайная порча. В глубине зала, там, где пол проваливался в чёрный мрамор, зияла пентаграмма. Вокруг неё, словно вторая кожа, оплетённая сеть печатей и кругов, уходящих в камень. Линии переливались слабым свечением – оттенком, который человеческий глаз не должен был уметь различать. Цвет, не принадлежащий миру: слишком резкий, чтобы быть светом, и слишком живой, чтобы быть тенью.

В центре архива, среди сломанных полок и разбросанных свитков, сидела Лиллит. Но та мать, которую помнили её воины, исчезала. На её месте возникало нечто новое – чуждое и пугающее, словно сама ткань мира отказывалась принимать её форму.

Её тело всё ещё сохраняло очертания человека, но пропорции начали искажаться: руки казались слишком длинными, пальцы – тонкими, и они беспрестанно шевелились, будто искали, за что уцепиться. Кожа утратила прежнюю мягкость – она стала прозрачной, сквозь неё проступали жилы, тянущиеся как корни вглубь, переплетаясь в узор, похожий на тексты и символы, написанные кровью.

Волосы её больше не падали тяжёлым потоком – они шевелились, будто в воде, но временами разделялись на пряди-щупальца, искажая привычные очертания головы. Иногда они тянулись к свиткам на полу, как бы впитывая их, и возвращались обратно, блестя чужим светом.

Лицо сохраняло черты – правильные, слишком совершенные, чтобы принадлежать человеку, – но голова вытянулась, в ней стало проступать что-то животное, но в то же время идеальное. Слишком ровные линии, слишком симметричные изгибы. Глаза, некогда глубокие и полные тёплой печали, теперь светились холодом и пустотой. Радужка переливалась тем самым невозможным цветом, что шёл от печатей. Смотреть на неё было невыносимо: сознание начинало скользить, а сердце биться слишком быстро, словно тело пыталось убежать раньше, чем разум осознавал угрозу.

Она сидела прямо в центре пентаграммы, но теперь было ясно – это не печати сдерживали её, а наоборот, они исходили из неё, питаясь искажённой формой.

И всё, что было в этом помещении – сломанные таблички, древние тексты, сами символы на стенах – казалось тянулось к ней, как если бы она была магнитом, центром, вокруг которого вращается не только этот архив, но и сама реальность.

— Матерь! Наконец-то ты нашлась! На нас напали, нужно бежать! – проговорил Иаир подходя к существу.

— Неееееет, – прошипела она в ответ – Мы сразимся. Победим. Переродимся. Никто не будет нам указом.

— Матриарх, что с тобой стало? – из темноты вышел Амон, не в силах смотреть на то, что стало с их матерью.

— Ты! Щенок, наша мать, наконец с нами, а ты… Неблагодарный. – взревел, смотря на него Иаир.

— Брат, это уж не наша мать! Неужели ты не видишь! – прокричал в ответ Амон. Существо только улыбнулось широкой, невозможно широкой улыбкой.

Оно обратилось к старшему из Сынов.

— Иаир, твой брат потерял путь. Ему больше не место в наших рядах – прошипело оно.

Этой искры хватило, чтобы поджечь пожар в душе брата.

Он шагнул вперёд. Каждое движение – уверенное, тяжёлое. Его кулак разорвал воздух, едва не врезавшись в лицо Амона. Удар угодил в стену, и из камня посыпались щебёнка и осколки, оставив глубокую вмятину.

— Ты всё ещё цепляешься за их милость?! – взревел Иаир, его голос гремел, словно удар железа о железо. – Они предали мать! Назвали её ересью, сожгли её имя! А ты всё блеешь о воле Божьей?!

Амон отскочил в сторону, дыхание сбилось. Он был легче, быстрее, но сила брата гнала его к краю.

— Бог испытывает нас! – выкрикнул он, парируя очередной удар. – Мать дала нам жизнь, но не она – судья всему сущему!

Ответом стал яростный хук. Кулак Иаира рассёк бровь Амону, кровь залила глаз. Он пошатнулся, упал на колени. В следующее мгновение его прижали к полу. Удары сыпались, гулкие, тяжелые, ребра стонали под каждым из них.

— Ты слаб! Ты ничтожен! – кричал Иаир, занося кулак снова. – Мы – избранные! Мы возьмём то, что нам принадлежит, сами!

Амон захрипел, пытаясь вдохнуть. И тогда… он увидел. Рядом, в развале пыльных свитков и табличек, один из пергаментов светился тем же невозможным цветом, что и глаза их матери.

Символы на нём шевелились, скользили, будто не желали быть прочитанными. Но губы Амона сами начали повторять их. И он произнёс.

Гул разорвал пространство. На миг показалось, что сама реальность содрогнулась. Иаир дернулся, его глаза вылезли из орбит, рот раскрылся в безмолвном крике. Следующее мгновение — и тело его разлетелось кровавыми ошмётками, осыпав архив красной мозаикой. Стены вздрогнули, а пыль взвилась вихрем.

Амон остался на полу, его руки дрожали. В голове не было мыслей — лишь грохот, словно тысячи барабанов били разом. Мир плыл, слова путались.

Он поднял мутный взгляд на мать. Лиллит сидела всё в том же центре пентаграммы, чуждая, неправильная. Она улыбалась.

— Дооообрый вееееерный сыыыыыын.

Он пошатнулся, кровь из рассечённой брови стекала по лицу, смешиваясь с потом и пылью.

— Прости, мама. – сказал он со слезами, повторил мерзкий звук. Неведомая сила отбросила его к стене, впечатав с такой силой, будто его сбил на полном ходу танк. Он провалился в небытие.

В эту же секунду Лиллит Бет-Нимра, перестала существовать.

///

— Я очнулся в лазарете темницы Престола. Нас судили долго. Лабораторию и остальные помещения разбирали по кирпичику. Из более чем сотни сыновей в живых осталось всего около двадцати. Нападение назвали внутренним предательством одного из приближённых кардиналов. А нас, после года допросов, отправили в искупительный крестовый поход. С того момента я веду Сынов, делаю всё, чтобы очистить наше имя от проклятия Престола.

— Но вас осталось только двое, — тихо сказала Дева.

— Да, верно… только двое.

— Сколько ты уже живёшь, воин?

— Уже слишком, долго, сестра.

Дева кивнула и неожиданно, но нежно, с печалью положила ладонь на руки Амона.

— Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас.

Тело Амона впервые за долгое время наполнилось теплом. Он никогда ещё не ощущал такого спокойствия. Склоняя голову, он начал тихо молиться.

Глава 6

Её след было невозможно спутать. Она источала святость, оставляя за собой сияющий путь, недоступный взгляду смертных. Но он видел. След привёл его в монастырь Метеоры несколько часов назад. Он не нашёл – но насытился. Пока что.

Серые стены, когда-то суровые и чистые, теперь были заляпаны чёрно-красными разводами. По полу тянулись следы, словно кого-то волокли: длинные борозды из крови, костей и клочков ткани. Автоматические турели торчали из своих ниш перекошенными, распиленными, а рядом лежали исковерканные тела.

Рабочие места братьев-техномантов, где некогда стояли ровные ряды столов и блестели аккуратно сложенные инструменты, превратились в месиво. Всё было перевёрнуто, заляпано ошмётками плоти и внутренностей. Кабели, свисавшие со стен, напоминали жилы вывернутого организма. Они ещё искрили, освещая мёртвые лица тех, кто не успел добежать до оружия. Будто оружие хоть что-то изменило бы.

Зал Собраний, некогда сиявший золотом, теперь утонул во мраке. Фрески и иконы, изображавшие библейские сцены, были залиты кровью и затушены копотью. На полу валялись тела, их белые одеяния почернели и прилипли к плитам. Просто насекомые.

Игумен, впрочем, был не таким. Настоящий слуга своего Бога – с ним стоило поиграть дольше. Руками послушника Симона пришелец поднял церковное копие и вогнал его в грудь настоятеля. Тот захрипел, дыхание стало частым и прерывистым. На окровавленных губах дрожали слова молитвы:

— …аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси…

— О-о-о, ну разве это дело? – пришелец лишь усмехнулся.

— Тебе её не забрать, демон… не найти… – настоятель хватал ртом воздух, – …она очистит нас…

— Я её уже нашёл, старик. Просто скучно. – Симон улыбнулся не своей улыбкой и вонзил лезвие во второе лёгкое.

Он покинул монастырь лишь через час, следуя за отблесками света и запахом елея. Вскоре к этому примешалось другое – привычное: запах боя, гордыни и смерти. Большая удача, что всё это оказалось по пути. Там, где след становился особенно ярким, он нашёл себе новое тело. Жаль только – без головы.

Когда он вошёл в систему пещер и проходов, где прятались жители Афона, никто не поднял тревогу. Все девы вышли из своих палаток и встали, склоня головы. Они уже были его марионетками, слабовольными и в целом бесполезными, но ему нравилась торжественность момента – встреча, достойная князя.

Перед входом в шатёр сестёр стояла воительница, её глаза пылали гневом, а цвайхандер был занесен за спину.

— Сестра, не стоит, зачем всё эт… - он не успел закончить фразу, когда клинок пронёсся перед ним.

Цвайхандер рассекал воздух тяжёлыми, яростными ударами, каждый из которых мог переломить кости вместе с бронёй. Каменные стены пещеры дрожали от силы её замаха.

Демон скользил в сторону, неестественно гибкий, будто броня на нём была лишь иллюзией. Его новая голова – клубок вен и артерий – пульсировала, вздрагивала при каждом движении.

Дария обрушила клинок сверху вниз – удар, рассчитанный закончить бой одним движением. Демон подставил серп, и сталь встретилась с тьмой. Гулкий звон разорвал воздух, и искры, словно кровавые брызги, посыпались в стороны.

Она развернулась, ударила по диагонали – серп скользнул по клинку, едва не вырвав меч из её рук. Демон ответил мгновенно: короткий выпад, режущий, почти ленивый. Лезвие коснулось её брони, оставив на ней глубокую, дымящуюся борозду.

Дария стиснула зубы и рванула вперёд, давя силой. Меч вращался в её руках как шторм, широкие рубящие дуги не оставляли пространства для манёвра. Демон пятился, блокируя серпом, каждое столкновение металла отзывалось по пещере, как удары колокола.

Он резко нырнул внутрь её защиты, серп сверкнул у самого лица. Дария едва успела отшатнуться – на щеке вспыхнула горячая полоса. В ответ она упёрла цвайхандер в землю, подняла его резким движением, как лопату, и с грохотом отбросила демона назад.

Дария не давала передышки. Её клинок рубил и крушил, каждый удар звенел, будто сама ярость обрела форму стали. Демон пятился, отбивая серпом её выпады, но его движения становились всё более неуверенными. Черная броня, некогда монолитная, теперь зияла трещинами; на боку расползалась рваная рана, из которой вытекала дымящаяся чёрная жидкость. Вены на месте головы извивались в судорогах, выстреливая каплями тьмы на камни.

Воительница чувствовала, как он слабеет. Она вела его всё дальше, заставляя спотыкаться и врезаться в каменные колонны пещеры. Один её удар прорубил дыру в его плече, серп выскользнул из руки демона и отлетел в сторону. Он опустился на одно колено, распластавшись в кровавой луже.

Дария подняла цвайхандер над головой. Лезвие блеснуло в дрожащем свете факелов – последний, решающий удар.

И тогда холод пронзил её спину. Она даже не успела понять, откуда он. В грудь вырвался хрип, дыхание оборвалось, а руки ослабли. Сталь заскрежетала по кости – длинный, тонкий клинок, церемониальный атам, вошёл меж лопаток и вырвался из груди.

Дария пошатнулась. Цвайхандер выскользнул из пальцев и с гулким звоном упал на каменный пол.

Дария рухнула на землю. Пришелец поднялся вслед за ней, его изуродованная броня на глазах стягивалась, словно сама плоть. Щёлкнув пальцами, он вызвал к себе серп – оружие послушно влетело в его руку. Из раны в спине Дарии торчал атам, и каждый её хрип отдавался бульканьем крови.

Из-за её спины вышла Моико, сжимая окровавленное лезвие. — Прости, дитя… – её голос был тих, почти материнский. – Так будет лучше для всех нас.

Она подняла взгляд на демона:

— Сёстры уже ждут вас. Они в шатре.

— Так пахнет истина людей, – пропел он, – предательством и кровью.

Дария собрала последние силы, чтобы плюнуть кровью к их ногам. Её лёгкие стремительно заполнялись жидким огнём боли, и больше она уже не могла. Демон рассмеялся, низко, протяжно, и эхо его смеха пронеслось по сводам пещеры.

Он хлопнул в ладони – и одновременно раздался другой звук: сухой хруст. Моико не успела даже вскрикнуть. Её шея свернулась под невозможным углом, и тело рухнуло между демоном и умирающей воительницей.

«Подарок для тебя, смертная. Я люблю хорошие драки», – прозвучал в её голове голос.

Последнее, что Дария увидела, – тёмная фигура, входящая в шатёр. Затем осталась лишь тьма. Тьма и чудовищные крики изнутри.

Мёртвая пустыня тянулась без края – лишь пыль, пепел и сухой песок, гонимый ветром. Небо нависало свинцовым сводом, и даже солнце здесь казалось больным: едва различимое сквозь серые тучи, оно изливало бледный, почти зеленоватый свет.

Он приходит на рассвете…

Сквозь этот безжизненный мир медленно тянулся караван. Женщины брели в цепях, шаг за шагом, низко склонив головы, ритмично звеня железом. Их лица были выжжены ветром, а глаза – пусты, как сама пустыня. Иногда одна из них падала на колени, но процессия не останавливалась: звон цепей поднимал её вновь.

…Диавол добрый, диавол чист…

Среди них он возвышался гигантом. Шёл легко, будто песок сам подчинялся его стопам. Искажённое тело обтягивала броня, покрытая знаками, словно выжженными в огне. В каждом его движении было что-то слишком свободное для этой мёртвой процессии: он был её хозяином.

…Имена его воспеты…

Пейзаж вокруг жил собственной, безжизненной жизнью. Из песка торчали столпы кристаллов – вытянутые к небу, словно окаменевшие пальцы. Одни сияли золотым отблеском, будто в них застыло солнце, другие были чёрными, с прожилками гнили, источавшими туманную дымку разложения. Ветер рвал песчаные вихри, и казалось, что кристаллы шепчут, перезваниваясь на его порывах.

…Диавол добрый, диавол чист…

Процессия походила на нескончаемое шествие в сердце небытия, где жизнь и смерть переплелись в неподвижных памятниках и глухом звоне цепей.

…Возвращаемся мы в пламень…

Женщины продолжали идти, но их шаги были пусты, лишены воли. В их глазах не горело ничего – лишь пепельная серость. Лица окаменели, губы не шевелились, дыхание звучало механически. Каждая была лишь оболочкой, марионеткой, ведомой невидимыми нитями демона. Цепи звенели не потому, что их держали руки, а потому, что так было задумано в его игре.

…Диавол добрый, диавол чист…

Но и сам кукловод изменился. Там, где у падшего воина, чьё тело он занял, некогда была отсечённая шея, из бурлящей плоти вздыбилась морда быка – хищная, искажённая, чуждая. Мясистые губы кривились в беззвучном хохоте, рваные ноздри втягивали пыль и запах крови. Из пасти торчали длинные клыки, похожие на обломки костей. Под тяжёлыми надбровьями вспыхнули глаза, налитые кровавым светом, и их взгляд прожигал пустыню, как угли ткань.

…Целый мир его устами…

Из черепа выгнулись два рога, мощные, чёрные, загнутые назад. Между ними колыхался ореол – горящий, красный, словно венец из ненависти и огня. Он пульсировал, посылая ударные волны по воздуху; песок вокруг каравана дрожал и стекался, как под дыханием чёрного солнца.

…Диавол добрый, диавол чист…

Женщины ничего не замечали. Они шли, послушные, напевая хвалебную песнь своему хозяину и хозяину своего хозяина. И лишь на горизонте, среди серой пустыни, показалась небольшая деревня, над которой тонкой струйкой поднимался дым.

Когда демон направил свою процессию в сторону деревни, пение и звук цепей только усилились.

…Он приходит на рассвете…

Глава 7

Они проснулись от звона цепей.

Амон вскинул «Судью», очнувшись от короткого, тревожного сна. Дан и Измаил тут же вскочили на ноги и выбежали на улицу, занимая удобные позиции. Уриил остался стоять, всматриваясь в приближающийся силуэт – он выглядел растерянным.

Цепи пели по всей пустоши, и с ними пел караван. Процессия шла к деревне, где стоял отряд; фигуры в оборванной одежде двигались шестью ровными рядами, а в центре, между ними, вышагивало чудовище с мордой искажённого быка.

Амон мгновенно понял, почему Уриил не подавал тревоги: проклятый караван как будто перескакивал через пространство. Секунду назад он был в километре, а теперь расстояние сократилось до пятисот метров – словно они шли через складки реальности, известные лишь демону.

— К бою! Защитите Деву! – скомандовал Амон, но, обернувшись снова, застыл: процессия уже стояла в паре десятков метров от отряда.

Чудовище, ведущее пленниц, оказалось перед ними.

— У вас есть то, что я ищу. Отдайте – и вы умрёте быстро, – прогнал оно, голосом, от которого дрожал воздух.

— Шустрый какой, – проворчал Уриил и спустил курок.

Из дула дробовика вырвался фейерверк оранжевого огня, пороха и дроби – но снаряды зависли в воздухе у самой морды твари.

— Кажется, мы друг друга не поняли, – промурлыкала бычья пасть. – Давайте начнём с другой стороны.

Морда медленно повернулась к Уриилу; из её ноздрей вырвался пар, а ореол над рогами наполнился насыщенным кровавым красным. Вокруг рогов забегали молнии, и небосвод, и так уже чёрный, стал сгущаться в плотную тёмную вуаль.

— Я – Асмодей, принц и Князь Восточных Врат, наследник Бездны, повелитель семидесяти легионов; тот, кто низверг семь царств смертных и восемь вечных династий. Я – властелин гордыни, чьё царство простирается дальше, чем способно объять ваше ничтожное воображение. Я – архитектор падших чертогов, где стены возведены из застывших стенаний грешников, а своды подпирают сломанные хребты мятежных ангелов. Мои титулы – летопись вечности, которую вы не в силах прочесть. Иные зовут меня Отцом Лжи, но я – Отец Истины, которую не могут вынести слабые души. Я – змей и я Плод. Я – владыка Восьмого Круга, где льстецы и советчики зла варятся в смоле. Я пришёл с первым предательством и не покину этот мир, пока существует жалкая плёнка сущего.

С неба вдруг ударили молнии кроваво-красного цвета; за ними стеной хлынул такой же ливень.

— И теперь я повторю ещё раз: Я. ЗАБИРАЮ. ЭТО. – он ткнул пальцем в дом, где оставались бледная сестра и Фарра, всё ещё не пришедший в сознание.

После этих слов его броня замерцала влажным черно-красным цветом, он отбросил выпущенный Уриилом выстрел и пошёл в сторону дома, где отряд. Вышагивая в направлении убежища команды он коротко скомандовал своим марионеткам:

— Разорвать их.

Женщины будто обезумели. Они завопили, зашипели и бросились на отряд, обгоняя своего господина.

Они обрушились, как волна безумия. Женщины, изломанные, с пустыми глазами, рванулись вперёд — цепи звенели, руки тянулись, когти и зубы впивались в плоть. Их крик был не человеческим: он походил на вой ветра в пустошах, на скрежет железа, на стоны погибающих.

Караван марионеток налетел на отряд, и мир сразу захлебнулся в крови и шуме.

Амон шагнул вперёд первым. Его «Судья» рычал очередями, пули рвали тела в клочья, но каждая марионетка падала, чтобы уступить место другой. Он двигался хищно, экономно, как зверь, выбирая цели и снося головы точными выстрелами. Когда магазин опустел, он отбросил оружие на ремне и выхватил боевой молот. Удар за ударом – и кости трещали, черепа лопались, но в глазах Амона горела ледяная решимость, а не ярость.

Измаил сражался иначе. Его «Прощение» мелькало так быстро, что от него оставались в воздухе будто серебряные дуги. Он резал, как будто танцевал, – плавно, гибко – смерть в каждом движении. Женщины, налетающие на него, осыпались на землю кусками, а песок вокруг почернел от крови.

Дан держал строй рядом с Амоном. Его движения были медленнее, но каждая атака – смертельна. Он стрелял из пистолета и бил ножом. Его лицо перекосилось от напряжения, глаза горели: он бился так, словно в каждом теле видел отражение демона, и крушил их с ненавистью.

Уриил гремел, и каждый выстрел превращал сразу нескольких марионеток кровавую кашу. Когда они налетали слишком близко, он подхватывал ближайшее тело и швырял его в других с нечеловеческой силой. Страха не было, он смеялся, врываясь в гущу врагов. Его боевой стиль был грубым, варварским, но в этом хаосе именно такая дикость и держала строй.

Крики сливались в вой. Женщины рвали их когтями, кусали, царапали, кровь летела брызгами, тела марионеток сыпались на землю, но отряд держался плечом к плечу. Их окружал хаос и смерть.

Сквозь гул боя и визг умирающих, через вихрь пуль, криков и стонов, Асмодей шёл неторопливо, шаг за шагом приближаясь к дому, где скрывалась Дева. Бойня вокруг не имела для него никакого значения. Его не касалась эта грязь.

Женщины-марионетки падали десятками, их тела рвались очередями и рассекались клинками, и кровь, взметавшаяся из разорванных глоток, омывала демона, стекала по его чёрной, искажённой броне, по венцу из рогов и огня. Он словно купался в этом потоке – величественный, спокойный, равнодушный.

Амон, перехватив дыхание, поднял молот, ударил по демону, но оружие не нашло свою целью

Измаил бросился вперёд, его клинки засверкали, целясь в суставы и горло. Но там, где должно было встретиться лезвие с плотью, воздух вдруг становился твёрдым, словно камень. Клинок соскальзывал, уходил в сторону, словно отталкиваемый невидимой рукой.

Уриил с рычанием обрушил приклад прямо на голову демона, но удар прошёл сквозь воздух, будто воин бил по миражу.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! – сорвалось с его губ, но ответа не было.

Асмодей шёл дальше, и каждый шаг отзывался в земле гулом, будто удары сердца чёрного мира. С неба хлестал кровавый дождь, дробясь о камни и тела, окрашивая всё вокруг в багровый. Потоки густой влаги смывали песок, заполняли трещины и ямы, превращая землю в кровавое болото.

В этом болоте уже лежали изломанные тела марионеток – их конечности скрючивались в неестественных позах, лица были вывернуты в стороны, а пустые глаза отражали только багровый свет небес.

И сквозь всё это, не оборачиваясь, не замечая ни боли, ни криков, ни отчаяния, Асмодей продолжал свой путь. Венец из огня полыхал всё ярче, освещая путь к дому.

Тела марионеток, валявшиеся повсюду, вдруг дрогнули. Руки, изломанные и вывернутые в разные стороны, заскребли по земле. Ноги дёрнулись, рты, ещё недавно молча открытые в беззвучном крике, зашевелились. Из растерзанных туш потекла густая, тягучая кровь, смешалась с грязью, и они начали срастаться.

На глазах воинов падшие тела сливались в чудовищный клубок мяса. Рёбра пробивались наружу, торчали, как кривые копья, из складок гниющей плоти вылезали новые руки – десятки, сотни, хватавшие за всё подряд. Рты открывались где угодно: на плечах, на животах, даже на коленях. Они визжали, бормотали, рычали, зубы щёлкали в воздухе, жадно и хаотично. А между складками мяса блестели глаза – десятки глаз, полуприкрытых веками, залитых кровью, но живых, следящих за каждым движением.

Измаил первым попытался прорваться – его клинок рассекал плоть, но вместо падших тел лезвия находили лишь вязкую субстанцию, которая тут же затягивала раны, отращивая новые конечности. Вскоре десятки липких рук сомкнулись на его доспехе, дёргая и прижимая к земле.

Уриил, браня всё сущее, выстрелил дробью в уродливую пасть, распахнувшуюся прямо перед его лицом, но из пробитой головы вылезли ещё два рта, и из них одновременно вырвался визг, от которого заложило уши. Он отбивался прикладом, но каждое движение вязло в этой массе.

Дан, держа нож, пытался резать щупальцеобразные руки, но их было слишком много. Пальцы, изуродованные, но крепкие, цеплялись за волосы, за одежду, за оружие. Они тянули вниз, в липкое месиво, и каждый рывок отдавался в теле тупой, глухой болью.

Амон бил и рвал, но всё было тщетно – монстр рос, уплотнялся, разрастался вокруг, заполняя собой пространство. Он сковывал, задерживал, лишал сил, как будто его единственной целью было не дать им приблизиться.

Асмодей же в это время уже стоял у двери. Его бычья морда склонилась к деревянному проёму, из ноздрей клубился пар, а кровавый ореол между рогами пульсировал всё ярче, выжигая воздух вокруг. Он протянул руку – пальцы его, искажённые, будто когтистые корни дерева, обхватили косяк.

Он потянул дверь на себя.

Дверь не поддалась.

Он дёрнул ещё раз, потом снова – старая, иссохшая, на вид хрупкая древесина упрямо не шелохнулась.

— Это ещё что такое… – прорычал Асмодей себе под нос и поднял пустую руку, будто уже сжимал в ней оружие.

В следующее мгновение воздух дрогнул – и в пальцах демона возник топор отвратительного вида. Древко было скручено из спрессованных сухожилий и жил, сросшихся в единый, пульсирующий жгут. В месте хвата оно казалось шероховатым, покрытым коркой застывших струпьев, чтобы не выскальзывать из руки.

Головка топора поблёскивала болезненным тусклым светом остывшего шлака. По форме она напоминала рассечённое копыто, раздвоенный коготь чудовищных размеров. Но ужас заключался в лезвии: его режущая кромка была усыпана рядом крошечных зубов – острых, как акульи, – и они дрожали, подрагивали, будто сами жаждали крови.

Первый удар обрушился с такой силой, что, казалось, даже дом должен был сложиться, словно вырезанный из бумаги. Но ничего не произошло. Ни трещины, ни царапины. Дверь осталась неподвижной, как будто её и вовсе не касалось оружие.

Асмодей взревел и обрушил на преграду град ударов. Каждый раз земля дрожала, воздух вокруг звенел, а дождевые капли испарялись, не успев коснуться его тела. Но дверь стояла, неподвластная его ярости.

Тем временем отряд пробивался сквозь заросли мясной плоти, которая с каждым шагом срасталась гуще, вязала и тянула назад. Никто из них не знал, что будет дальше, если они доберутся до демона, никто не имел плана. Но это не имело значения. В пылу боя у них осталась лишь одна цель: прорваться к дому и защитить то, что им доверено, любой ценой.

Демон остановился, будто поняв что-то. Он задумался на секунду, а потом повернулся к отряду, который пробивался к нему.

— Ну, раз гора не идёт… – сказал он, мотнул могучими плечами и рванулся в сторону воинов.

Мерзкая плоть в этот же момент взорвалась фонтаном крови, внутренностей и осколков костей. Дан почувствовал, как несколько осколков вгрызаются и руки, и щёки, на лицах Уриила и Измаила так же появились новые шрамы. Но теперь отряд ничего не сковывало.

А ещё через секунду в них с силой товарного состава врезался на полном ходу демон.

Асмодей обрушился на них, как живая лавина. Удар плеча отбросил Дана, словно куклу; земля заходила ходуном от столкновения. Измаил успел выставить клинок, но рогатая голова хлестнула его в грудь, и воздух вышел из лёгких хриплым стоном. Уриил, рыча, вскинул дробовик и выстрелил прямо в бок демона – но свинец застыл в воздухе и осыпался вниз дождём раскалённых капель.

Амон влетел в гущу битвы, он ударил с размаху, вложив в удар всю силу. Гул от столкновения пронёсся по пустоши, как гром, и всех вокруг сбило с ног. Но Асмодей не пошатнулся ни на шаг. Он будто наслаждался каждой секундой схватки, разглядывал врагов, а затем – снова бросал взгляд через плечо, к двери дома.

— Смотри на меня! – рявкнул Амон, вновь атакуя. Но было ясно: демон не считал их достойными его внимания. Каждое его движение было отточено, каждое нападение – в тысячу раз мощнее, чем они могли выдержать, но он не добивал их. Он словно играл, задерживая время, ожидая какой-то реакции.

С неба бил кровавый дождь, ручьями стекая по его рогам и плечам. Земля под ногами превратилась в месиво из грязи, крови и обломков. Воины вновь поднимались, окровавленные, но несломленные, и снова бросались в атаку.

Асмодей двигался по кругу, раз за разом врезаясь в их строй. Его топор рассекал воздух с ревом урагана, от каждого удара дрожала земля и разлетались куски камня. Дан бил коротко и резко, словно цепной пёс, пытаясь хоть как-то сбить ритм демона; Измаил скользил по грязи, обрушивая удары в суставы и сухожилия; Уриил стрелял, перезаряжая почти на бегу, но каждое зерно свинца, каждая пуля находила свой конец в воздухе. Лишь Амон держался наравне: молот гремел, встречаясь с мерзким топором, и каждая вспышка искр освещала их лица в алом дожде.

— Он не сражается всерьёз… – прохрипел Измаил, вытирая кровь с подбородка. И это было правдой. Асмодей, не отрываясь, косился на дом.

Земля дрожала от ударов, кровь стекала потоками, и казалось, эта бойня будет длиться вечно. Но в следующий миг – всё кончилось.

Изнутри дома вдруг вырвался яркий, как тысяча солнц, свет. Он разорвал стены и крышу, не оставив ни тени. И тут же, в ту же секунду, дом взорвался ослепительным белым огнём, сметая всё вокруг волной света и силы.

Из света вылетел Фарра, он не шёл по земле, а парил над ней. Его фигура была объята белым, ярчайшим огнём, волосы и одежды трепетали будто на ветру, а глаза горели белым светом. Он занёс руку и махнул в сторону демона тыльной стороной ладони.

Волна чудовищной силы устремилась к Асмодею и врезалась в него со звуком танкового выстрела. Монстр заблокировал удар, но отшатнулся от его силы.

— Ооо, ангельская кровь… - пропел тот.

— Грязное животное! – прогремел Фарра сотней голосов. – как смеешь ты, проклятый и забытый, открывать свой поганый рот! Как смеешь даже существовать среди этой земли!

Белое пламя и багровая тьма столкнулись, и реальность задрожала. Отряд, дева, сама пустыня – всё пропало, будто стёртое с карты бытия. Остались лишь два существа: человек, горящий светом, и демон, венчанный короной ненависти.

Фарра парил в воздухе, распластав руки, его силуэт трепетал, словно полыхающее знамя. Каждое его движение рождало удары: невидимые волны ломали пространство, выгибали его, как зеркало под кулаком. Белое пламя вырывалось из глаз, изо рта, из ран – всё его тело превратилось в оружие.

Асмодей отвечал безумной изобретательностью тьмы. Он бил ногой – и земля вспучивалась клыками из камня и костей. Он рычал – и воздух наливался кровью, густой, как смола. Его голова-бык хищно вращалась, вытягивая шеи, будто сама плоть мира хотела вырваться наружу. Из груди хлынули алые жгуты – живые вены, что тянулись к Фарре, пытаясь оплести его и вырвать сердце.

Они меняли планы бытия, как сцены в кошмаре.

В одну секунду бой кипел в сердце раскалённого солнца – белые и красные всполохи рвали корону огня. В другую – они падали в бездну, где всё вокруг состояло из бесконечных ртов, пожиравших собственный крик. Ещё миг – и их окружал храм, построенный из костей титанов, колонны трещали под ударами их силы.

Фарра поднимал руки – и пространство выгибалось, швыряя Асмодея назад ударами чистой воли. Белое пламя превращалось в копья и стрелы, летевшие со всех сторон.

Асмодей в ответ раскрывал пасть, из которой вырывались стаи демонических теней. Они падали на копья света, растворялись, но их крики отзывались в головах, заставляя реальность вибрировать. Его кровь стекала по венам на земле и взрывалась шипами, будто сама планета восставала против врага.

Свет и тьма сталкивались вновь и вновь, и ни один не уступал. Каждый их удар был катастрофой для мира: горы рушились, небо трескалось, реки превращались в пар.

Белый огонь Фарры вспыхнул в сотни раз ярче, и тьма вокруг завыла, отступая. Он вскинул руку, и Асмодея словно подхватил ураган невидимой силы — с хрустом его тело вдавило в саму ткань реальности. Пространство смялось, как тонкая бумага, и демон с рыком пробил его, падая в бездну между измерениями.

Но Фарра не дал ему исчезнуть – резким движением он распахнул ладонь, и вся пропасть вспыхнула белым солнцем, вырывая демона обратно. Асмодей взревел, обрушивая вниз клыки-скалы и миллионы кровавых шипов. Земля, если это ещё была земля, превратилась в колышущееся море красных игл, что со всех сторон устремились к противнику.

Фарра раскинул руки – и копья света проросли из его тела. Они вращались вокруг него орбитами, сливались в круг, в сияющий щит. Шипы ударялись о свет, лопались, как стекло, но каждое столкновение резонировало внутри, пробивая кости, и маг крови брал своё.

Асмодей рванул вперёд, глаза-бездны налились пламенем. С земли поднялись алые жгуты – жилы толщиной с стволы деревьев, и, пока Фарра отражал их, одна из них прорвалась сквозь защиту. Она обвилась вокруг его ноги, вонзила в плоть сотни крючков, и вдруг Фарра почувствовал, как сила уходит из него, утекая в эту мерзость.

Он вскрикнул, белый огонь задрожал, и в тот миг Асмодей ударил. Демон, весь из жил, костей и ненависти, врезался в Фарру и впечатал его в расколотую землю. Вспышка крови залила всё вокруг.

Мистик закашлялся, его сияние на миг ослабло. Вены тянулись к груди, к сердцу, и с каждой секундой становилось всё труднее дышать.

Он поднялся, пламя вновь охватило его всего. Он парил в воздухе, будто сам стал солнцем. Но на его лице уже не было спокойной уверенности – только ярость и решимость.

Асмодей шатался, но не падал. Его тело сочилось кровью, но эта кровь собиралась, сворачивалась в оружие и новые клыки. Он оскалился, показывая ряды зубов, и шагнул вперёд.

Пустыня снова раскрылась вокруг. Пепел и ветер, красные кристаллы и серые барханы — всё было на месте, будто битвы никогда не было. Асмодей стоял в нескольких шагах от Девы. В руке его чернел церемониальный атам, пульсирующий, словно живая рана, и воздух вокруг него завивался в спирали ненависти.

Одним рывком он метнулся к ней, и клинок блеснул. Но в последний миг Дева отшатнулась, и лезвие прошло через плечо. Из раны потекла алая кровь, упавшая на песок, — и в тот же миг невидимая сила отбросила демона назад, словно сама пустыня восстала против него.

Асмодей рухнул на колени. Его ореол вспыхнул и погас, рога над головой хрустнули, осыпаясь пеплом, а глаза потускнели. Тело его дрожало, он был ещё жив, но в каждом движении чувствовалась боль и слабость.

Фарра остался там, где и стоял в начале битвы. Но его свет больше не горел, он шатался, окутанный лишь тлеющими остатками белого огня. С груди текла кровь, по рукам шли рваные ожоги. Силы, что питали его, иссякли – и сам он падал вместе с ними.

Деву упала, коротко вскрикнув. Отряд рванулся к ней и Фарре, окружая их и отстраняя от демона.

— Она ранена! – крикнул Дан Амону, который уже подхватил обмякшее бледное тело. Стигмы кровоточили, как никогда раньше, а ткань вокруг плеча уже напитывалась кровью.

— Проклятое создание, его надо изгнать. – сказал Фарра, качаясь.

Асмодей уже встал на ноги, но его раны не затягивались, он шатался и был готов закончить начатое.

— ОНА. ПРЕНАДЛЕЖИТ. НАМ! – крикнул он, вокруг него стали наливаться шипы из крови, он начал бежать в сторону отряда.

Фарра встал на его пути. .

— Солью Мёртвого моря я связываю твои кости. Пылью пустыни я засыпаю твой путь. Огнём Синая жгу твою проклятую душу. Элохим гадол! Во имя Единого Всечистого, во имя Святого Слова, во имя Отца и Сына и Духа – я – Фаррах аль-Захир Малачи бин-Нур – изгоняю твою чёрную душу, и да не будет тебе пристанища.

Амон, сжимающий деву в руках, почувствовал ужасающий жар, а после наступила тьма.

Глава 8

Сознание возвращалось медленно, будто из глубокой трясины. Сначала Амон уловил запахи. Резкие, прелые, чужие: сырость камня, плесень, ржавчина, испарения, от которых першило в горле, и ещё что-то – странный горьковато-металлический привкус в воздухе, будто сама пыль здесь была пропитана смертью и забвением.

Затем вернулся слух. Гулкие капли воды мерно падали в глубине, звонко ударяясь о железо. Где-то далеко доносился низкий, неразборчивый гул, похожий на шаги или стук тяжёлых машин. Ещё дальше – короткие, глухие удары, будто кто-то бил камнем о камень, не заботясь о том, что его услышат.

Наконец открылось зрение. Амон сидел, как сидел в пустыне во время битвы, но теперь вокруг был иной мир. Всё пространство было сжато, загромождено трубами, кабелями, толстыми металлическими жилами, уходящими в темноту. Сырые стены из камня и бетона были испещрены трещинами и заросли мхом, а в местах стыков капала мутная вода, собираясь в ржавые лужи. Лёгкий свет исходил от тусклых ламп в металлических кожухах — некоторые моргали, другие давно перегорели.

Голова кружилась, сознание никак не могло прийти в норму. Но одно он понял сразу – в его руках всё ещё была Дева. Она не приходила в себя. Жуткая рана от атама всё ещё кровоточила, хоть и не так обильно, как в пустыне. По её лицу и рукам, как и по его собственным, тянулись алые полосы.

Амон тихо выругался, аккуратно уложил бледную сестру на сухой клочок земли и порылся в сумке. Аптечка. Быстрые движения – бинты, повязка, стягивающий узел. Сначала она, потом он сам.

Лишь тогда он позволил себе вновь поднять глаза. Трубы, капли, испарения. Железо и бетон, давным-давно оставленные без присмотра. И всё же – здесь горел свет. Значит, где-то должен быть выход. Надо понять, где они находятся. И главное – найти остальных.

Амон взял деву на руки и вышел из помещения. Он пробирался через узкие коридоры – серые, полузабытые, пахнущие ржавчиной и плесенью. Здесь не было ни карт, ни указателей: только трубы, кабели и редкие мигающие лампы, чьё мерцание казалось больше живым, чем механическим. Каждый шаг отдавался гулом, будто он шёл по костям мёртвого титана.

Наконец впереди показался свет. Он был тусклым, грязноватым, но всё же иным – дневным. Амон ускорил шаг и вскоре вышел наружу.

Перед ним раскрылся город. Когда-то – великий, сияющий, возведённый словно вызов небесам. Теперь же его улицы были завалены мусором и пеплом. Когда-то белые стены дворцов и башен теперь покрывала копоть и грязь, словно сама память о величии была втоптана в землю. Величественные арки и колоннады теперь походили на тени, запачканные и изломанные, торчащие среди руин.

Люди всё ещё жили здесь, но их лица были такими же пустыми, как и коридоры под землёй. Кто-то бежал в панике, унося детей, кто-то сидел у костров на обочинах, греясь и молча глядя в пламя, будто в нём можно было разглядеть хоть крупицу спасения. Из переулков поднимались столбы дыма – то костры, то пожары, уже не различишь.

Над головой висела сеть проводов – переплетённых, скрученных, тянущихся во все стороны, будто сама паутина держала остатки города, не давая ему окончательно осыпаться. А выше – на самом небосводе – зияли шрамы. Длинные следы от снарядов и ударов, словно сама твердь неба когда-то приняла на себя артиллерийский огонь и теперь застыла в вечной боли.

Амон шагал по узким улочкам, держа Деву на руках. Она была лёгкой, почти невесомой, но тяжесть её состояния ложилась на него камнем. Раны хоть и перевязаны, но кровь всё ещё проступала сквозь бинты. Каждый её вздох был тонким, будто нить на грани разрыва.

Город же встречал его молчаливой враждебностью. Стены домов были облуплены, витрины выбиты, крыши провалились. Между развалин бродили люди – исхудавшие, в серых тряпках, с испуганными глазами. Они не смотрели на Амона прямо. Завидев его, кто-то ускорял шаг, отворачивался, кто-то и вовсе бросался в сторону, уходя во дворы.

— Эй… – сипло выдохнул он. – Где мы? Что это за место?

Ответа не было. Лишь несколько взглядов, быстрых, как удары ножа, и тут же спрятанных. Люди сторонились его, будто он нёс на руках чумную.

В воздухе стоял запах дыма и гари, смешанный с тухлым мясом и сыростью камня. Где-то наверху на ржавых проводах хлопали сорванные тряпки и куски пластика, звуча как тревожные знамёна. Из переулков доносился детский плач, глухие крики и ссоры.

Амон шёл вперёд, не зная, куда. Ноги вели сами. Узкие улочки вдруг разошлись, и он вышел на широкий проспект. Когда-то здесь, вероятно, стояли процессии, проходили торжества и шествия. Теперь же асфальт был изломан, трещины заросли сорняком, а по середине дороги горели десятки костров. Люди кучковались вокруг них, словно спасаясь от холода, которого, по правде, не было.

Он поднял взгляд. И в тот же миг замер.

Перед ним раскрывалось то, что когда-то он видел лишь на древних иллюстрациях и в книгах. Великий город. Сияющий венец когда-то. Стены, что должны были быть белыми и гордыми, теперь превратились в грязные, запачканные тени. Башни — треснувшие, покосившиеся, обросшие копотью. Но узнаваемые.

— Не может быть… — прошептал он. — Как?..

Над всем этим хаосом, над трущобами и пожарами, над заброшенными башнями и выжженными кварталами поднимался силуэт, который невозможно было спутать ни с чем. Великий собор Святого Престола – сердце и святыня Цивитас Деи.

Когда-то он сиял, как воплощение вечности. Белый мрамор его стен отражал солнце так ярко, что путники издалека называли город жемчужиной. Золотые купола вспыхивали в лучах рассвета, словно пламя, посланное небесами. Каждая колонна, каждая арка была песнью в камне.

Теперь же от этого величия осталась лишь тень. Собор был всё тем же – формы его угадывались безошибочно, силуэт не обманул бы даже слепца. Но он изменился. Вместо сияющего камня и золота его купол был затянут тяжёлыми пластинами железа, словно в доспехах. Стены подпирали уродливые балки, рёбра металла торчали из трещин, а окна были забраны грубыми решётками. Не храм, а крепость, грубая и чуждая, будто мёртвое сердце, запаянное в стальной гроб.

Амон сжал зубы. Он чувствовал, как в груди поднимается тяжесть, похожая на тошноту. Они не могли оказаться тут, они, вероятно, умерли в пустыне с отрядом и демоном. Но сомнений не было – он стоял в Цивитас Деи.

— Как?.. — прошептал он, и голос сорвался, едва коснувшись воздуха.

Он крепче прижал Деву к себе и сделал шаг вперёд, потом ещё один. Ноги сами понесли его в сторону Собора, туда, где когда-то горела надежда, а теперь, казалось, тлел лишь уголь падения.

Под сапогами Амона хрустело битое стекло, тянулись потёки грязи и копоти. Люди расступались, но не слишком охотно: одни отворачивали глаза, делая вид, что его не существует, другие исподтишка провожали взглядами, полными подозрения. Тяжёлые лица, оборванные плащи, худые силуэты – все они походили на тени, утратившие право на жизнь.

С каждой сотней шагов он чувствовал, как внимание нарастает. Сначала просто взгляды, потом шёпот. Кто-то ткнул пальцем, кто-то замер на месте, будто хотел крикнуть, но передумал.

И тут дорогу ему перегородили.

Трое вынырнули прямо из бокового переулка, четвёртый встал позади. Грубые лица, шрамы, самодельные доспехи из кожи и металла. В руках – дубины, обмотанные проволокой, у одного – обрезок трубы с вбитыми гвоздями. Их походка, их ухмылки не оставляли сомнений: это были не воины, а шакалы, привыкшие рвать падаль.

— Стоять, – сказал один, широкий в плечах, и вытянул дубину поперёк дороги. – Кто такой и что тащишь?

Амон сжал челюсти.

— Это не твоё дело.

— Моё, когда по моей улице идёт чужак с девкой на руках, – ухмыльнулся другой, со щербатым зубом. – Может, товаром барыжишь? Или просто не поделишься?

Они стали окружать его, двигались медленно, но уверенно, как волки. Дева тихо застонала, и это лишь подстегнуло их жадность.

Амон сделал шаг назад, прижимая её к груди. Молот был на поясе, главное – успеть его достать. Сердце ударило гулко: драка неизбежна. Он знал, что убьёт хотя бы двоих прежде, чем остальные навалятся, но времени у него не было – кровь уже проступала через перевязку на плече.

— Отдай, чужак. По-хорошему, — рыкнул главный и занёс дубину.

Амон шагнул ещё на шаг назад, когда воздух разорвал оглушительный гул.

Где-то в стороне от проспекта грохнул первый взрыв. Земля дрогнула, стекло посыпалось из окон. Второй ударил ближе – столб пламени поднялся между двумя домами, накрыв людей горячей волной. Третий – ещё ближе.

Толпа закричала. Люди рванули в разные стороны, бросая пожитки, спотыкаясь, давя друг друга. В небе завыл снаряд, и взрывная волна смела телегу на перекрёстке, разметав осколки в стороны.

Амон прикрыл Деву своим телом. Бандиты растерялись, один упал на колени, другой оглянулся в панике. Их хищные ухмылки исчезли – теперь они были просто напуганными людьми, прижатыми к земле артиллерийским обстрелом.

Амон поднял голову. Над городом гремела война.

Он прижал Деву к груди и бросился вперёд. Взрывы сотрясли проспект, земля качнулась под ногами, и он едва удержался, не рухнув вместе с ней. Горячая волна прошла по коже, волосы опалило пламенем. Он рванулся дальше, между клубами дыма и паникой толпы.

Люди кричали. Одних сметала взрывная волна, других придавливали обрушившиеся балки и обломки стен. Прямо рядом с Амоном мальчишка остался лежать под каменной глыбой, и мать, теряя разум, пыталась вытащить его из-под обломков, не замечая, что дом над ней трещит и вот-вот рухнет.

Ещё несколько взрывов прогремело где-то рядом.

Кто-то рванул к лавке с надеждой на лёгкую наживу. Другой, напротив, заслонил ребёнка своим телом, закрывая его от осколков, и рухнул, разорванный взрывом, так и не отпустив малыша из объятий.

Амон не останавливался. Каждый шаг был борьбой – с хаосом вокруг, но и с самим собой: тело ныло, дыхание сбивалось, кровь текла из ран. Он бежал, заслонял Деву собой, чувствуя, как пепел и осколки режут его плечи и спину.

Огромный снаряд ударил в здание сбоку, и проспект на миг залило светом и пламенем. Люди ослепли, завыли, повалились на землю. Обломки рушились вниз, и Амон прыгнул и рухнул, защищая деву от взрыва. В лицо хлестнуло пылью и кровью, он залёг в воронке от одного из снарядов, молясь и надеясь, что ещё один взрыв не унесёт его и её жизни.

Всё вокруг было адом. Адом в святом городе.

Небо раскололось ещё десятком ударов. Взрывы один за другим обрушились на проспект, каждый раз вырывая куски улицы, зданий и людей. Гул стоял такой, что у Амона заложило уши, звук сливался в единый вой, а потом – тишина. Так же внезапно, как начался, обстрел закончился.

Дым и гарь висели над проспектом, будто тёмный саван. Люди, ещё секунду назад бегущие в панике, теперь стояли или лежали в оцепенении. Кто-то сидел прямо на асфальте, закрыв лицо руками, кто-то беззвучно плакал над телом близкого. По улице катился закопчённый детский мяч, а рядом, в пыли, неподвижно лежало тело.

Крики всё же возвращались. Одни звали имена родных, другие молили о помощи. Раненые тянули руки, пытаясь ухватить проходящих мимо, но те шарахались, боясь задержаться хоть на миг. Нашлись и те, кто тут же принялся рыться в карманах мёртвых, вырывать из рук сумки и вещи, пользуясь тем, что вокруг царил хаос.

Амон поднялся и зашагал вперёд, осмотревшись, упрямо и тяжело, словно пробиваясь сквозь вязкое море боли и ужаса. Дева в его руках дышала слабо, но дышала – и это было единственным, что удерживало его от того, чтобы опуститься на колени рядом с другими. Люди смотрели на него – кто с мольбой, кто с подозрением, кто с безразличием, но никто не осмеливался заговорить.

И вот, сквозь дым и чад, перед ним выросли массивные ворота святого Собора. Когда-то сияющие позолотой и чеканкой, теперь они были обиты грубыми железными пластинами, чёрными от огня и снарядных следов. Но всё же – это были те самые ворота, и за ними был храм, сердце Цивитас Деи.

Чем ближе Амон приближался к Собору, тем пустыннее становился путь. Сначала толпа редела – люди больше не толкались плечами, не заслоняли дорогу, не оглядывались на него с девой в руках. Потом и вовсе исчезли встречные – только пустой проспект, заваленный обломками, и гулкие шаги, отдававшиеся эхом между мёртвыми стенами.

Он шёл, и каждый шаг поднимал облачко серой пыли, а вокруг воцарялась гнетущая тишина. Будто город, ещё недавно кипевший болью и страхом, вымер. И чем ближе были стены Собора, тем явственнее становилось это ощущение покинутости.

Амон поймал себя на мысли: неужели жители города оставлены на произвол судьбы? Может быть, духовенство, некогда обещавшее защиту и спасение, отгородилось за святыми вратами? И теперь эти стены – крепость для тех, кто отказался делить судьбу с паствой.

Площадь перед Собором зияла пустотой. Там, где когда-то собирались толпы паломников, где звучали проповеди и шумела торговля, теперь не было ни единой души. Ни бродяг у подножия лестницы, ни нищих с протянутыми руками, ни свечников, продающих восковые огарки для молитвы.

Гулкие шаги Амона отдавались по каменным плитам, словно удары в мёртвый барабан. Ветер тянул за собой пыль и клочья бумаги, гонял их по пустынному пространству. Никакого движения – только неподвижный фасад Собора.

Казалось, будто сам воздух над площадью был выжжен и замер, оставив пространство безжизненным, лишённым дыхания. Даже птиц не было, даже эха. Всё выглядело так, словно Собор вытеснил из площади всё живое, превратил её в священный вакуум.

И на этом пустом, огромном пространстве шёл только он один, неся Деву в руках, и его фигура казалась крошечной перед титаническим силуэтом святыни.

Амон остановился на мгновение, переводя дыхание, и сжал Деву крепче, готовясь переступить последний порог.

Вдруг ворота приоткрылись и перед уставшим и выбившимся из сил Накиром выросли воины святого престола, словно статуи, ожившие по воле высшей силы.

Все они были одного роста – высокие, словно вытесанные из камня одинаковой меркой. Их броня, гладкая и холодная, не имела ни шва, ни изъяна. Металл её происхождения был неизвестен: он не отражал света, но в каждой линии скользила странная глубина, будто в нём застыло само небо без звёзд. Ни пыли, ни грязи, ни следов времени – доспехи выглядели так, словно только что сошли из рук неведомого мастера.

На их головах возвышались капироты – заострённые, вытянутые шлемы, увенчанные венцами из терна. Лица скрывали серебряные маски, неотделимые от шлема. В этих масках не было щелей для глаз – только холодная гладь, на которой угадывались строгие черты, словно иконы без выражения.

В руках они держали алебарды, столь же безупречные, как и их доспехи. Сталь оружия казалась сотканной из света и тьмы одновременно: остриё блестело хищно, а лезвие напоминало крыло ангела, выгнутое для удара. Каждый их шаг был беззвучен, каждое движение – выверено, и казалось, что они не люди, а идеальные стражи, воплощённая воля святого престола.

— Это запретная зона, убирайся отсюда, грязный пёс. – проревел один из воинов, выйдя вперёд.

— Я исполняю волю Святого престола, я должен доставить эту Деву к Его Святейшеству.

Воин переглянулся с другим. Из-за шлема не было видно его лица, но Амон догадался, что он вызывает кого-то по внутренней связи. Через минуту тот снова обратился к нему:

— Руку. – коротко скомандовал он.

Амон подал руку и почувствовал укол. Прибор, скрытый в перчатке стражника что-то прощебетал, и он удивленно выдохнул.

— Надо же. Личность подтверждена. Пойдёшь с нами.

Он вошёл в ворота Собора, и створки за ним закрылись.

Обстрел улиц за спиной Амона начался снова.

Глава 9

Хеттура Флегонт с детства была любознательной и одарённой девочкой. Уже к двенадцати годам её служение при дворе епископа Афината завершилось, и ей позволили - что случалось крайне редко - сделать выбор. Она без колебаний остановилась на ремесле ткачей жизни, биоархитекторов.

К шестнадцати годам Хеттура уже трудилась в лабораториях, скрытых под собором великомученика Пантелеимона. Там она извлекала, выстраивала и редактировала цепочки ДНК. Её наставники на причастиях повторяли, что это дело святое и угодное Богу: ведь если удастся достичь успеха, человечество наконец возвысится и победит адскую заразу, расползавшуюся по миру.

Однако правды ради – судьба людей интересовала её мало. Её истинной целью всегда оставалось одно: довести цепочки белков до состояния абсолютного совершенства. Создать гармонию на генном уровне, произведение искусства, которого не смог достичь даже Бог. Для неё это было не подвигом, а игрой – словно складывать пазл: один фрагмент соединяется с другим, а если детали не подходят и отторгают друг друга, нужно лишь найти те, что совпадут. Ничего сложного.

Теперь, спустя почти полвека, её занимала только власть. Её ум был блестящ и остёр, она безошибочно понимала, с кем стоит работать, а кого лучше отдать на заклание. Ещё до тридцати лет Хеттура заняла пост Первого папского биоархитектора. Она выполняла проекты по поручению Его Святейшества, но не забывала и о своей великой мечте, которая уже почти обрела плоть в глубинах её личной лаборатории.

Задания Папы различались по сложности и интересу. Наибольший азарт вызывал проект «Стражи престола». Удивительно крепкие, сильные и выносливые, эти воины сперва стояли у подножия престола, а вскоре распространились по всему собору. И всё же странным оставалось одно: сам Папа, никогда не питавший любви к науке, принёс ей черновики генетических последовательностей и алгоритмов. Хеттура лишь внесла в них доработки.

Спустя несколько лет её пригласили на тайную встречу с высокопоставленными представителями престола и самим Папой Иаковом VI.

Коридоры, ведущие к тайному залу, были тёмны и узки. Камень, пропитанный влагой и временем, отдавал сыростью, а под ногами гулко отзывались шаги. Хеттура шла ровно и уверенно, держа руки за спиной – словно не гостья, а хозяйка этих стен. Каждый новый поворот и спуск в глубину напоминал о том, что её путь давно перестал принадлежать ей самой: он принадлежал идее, которую она несла.

Она не боялась. Чувство страха было чуждо тому, кто полвека смотрит в лицо крови, костям и тайнам плоти. Её ум оставался ясным: то, что она делала, было необходимо. Люди с их слабостью, их немощью и жалкими надеждами заслуживали лучшего, чем хаос, в котором они жили. Если для этого придётся переступить через них – значит такова цена.

Бог не довёл творение до совершенства, – думала она, проходя мимо массивных дверей с железными обручами. – Он создал человека, но оставил его недоделанным, с изъянами, слабыми местами, с тягой к греху. Разве не благое дело – исправить Его работу? Разве не справедливо довести мир до гармонии, даже если придётся вырезать гниль и пересобрать плоть?

Каждый шаг вниз по скользким каменным ступеням лишь укреплял её уверенность. Ради власти? Да, ради власти тоже. Но власть для неё не была самоцелью – это был инструмент. Инструмент, чтобы повести мир туда, куда он сам никогда не дошёл бы. И если для этого придётся связать церковь с тенями ада – что ж, в этом не будет греха, если результатом станет порядок.

У массивной двери, ведущей в зал, она остановилась лишь на миг. Сердце её билось ровно. В голове не было сомнений, только ясное ощущение: сейчас начнётся то, ради чего она жила все эти годы.

Тайный зал, куда ноги привели Хеттуру, находился глубоко под собором. Вход туда скрывала тяжёлая, покрытая копотью дверь без знаков и символов – словно её пытались стереть из памяти камня. Внутри царил полумрак: стены были увешаны гобеленами с выцветшими святыми образами, но тени, казалось, искажали их лица, превращая в гримасы.

За длинным столом, освещённым единственной свечой в серебряном подсвечнике, сидели несколько высших прелатов. Их лица скрывались капюшонами, лишь редкие проблески света отражались в стекле очков или на влажных глазах. Запах ладана вперемежку с сыростью и чем-то металлическим давил на лёгкие.

Во главе стола – Папа Иаков VI. Его лицо было необычайно бледным, кожа словно натянулась на кости, а глаза – сухие, лишённые теплоты – смотрели на Хеттуру с холодным спокойствием хирурга. Когда он заговорил, его голос отозвался в каменных сводах, будто говорил не один человек, а целый хор:

— Сестра Хеттура, – произнёс он медленно, смакуя каждое слово. – Твоё искусство привело тебя к порогу величайшей тайны. Мы собрались здесь, чтобы открыть тебе истину, скрытую от прочих.

Он поднял руку, и один из кардиналов развернул свиток, исписанный густыми чёрными символами, похожими на ожоги на пергаменте. Словно сама ткань бумаги сопротивлялась этим знакам.

— Человечество слишком слабо, чтобы устоять перед силами ада. Но мы нашли решение. Новый человек. Сотворённый плотью, духом и кровью, но укреплённый тёмным огнём, заключённым в ритуалах и договорах. Тот, кто сможет уничтожить адские полчища, – и одновременно склонить ад к послушанию престолу.

При этих словах свеча мигнула, и тени на стенах зашевелились, будто ожившие фигуры. Хеттура почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику, но удержала лицо бесстрастным.

— Мы поставим церковь во главе всего, – продолжал Папа. – И мир, и ад склонят головы перед нашим престолом. Но для этого нужен архитектор, способный соединить несовместимое. Бог не смог, но сможем мы. Ты сможешь.

Папа сделал знак, и другой кардинал развернул новый свиток, куда были вплетены схемы, генные фрагменты и алгебра странных символов. Бумага казалась почти живой, в складках её проступали тёмные узоры, будто сосуды, наполненные чёрными чернилами.

— У нас есть ключи, – заговорил Папа, и голос его стал мягче, но от этого лишь страшнее. – Гены святых, останки мучеников, семена древних, проклятые цепочки, вырванные из самого ада, и даже следы ангельской крови, скрытые в забытых реликвиях. Всё это собрано и хранится у престола. Всё это ждёт твоего мастерства.

Он наклонился вперёд, и свеча осветила его лицо снизу, придавая чертам хищный, почти нечеловеческий вид.

— Но сосуд не может быть сотворён в холодных недрах лаборатории. Он должен пройти весь путь человеческой плоти: быть зачатым, выношенным и рождённым естественным образом. Ведь лишь через страдание и кровь познаётся путь к Раю. Только так душа сможет вместить в себя то, что мы вложим в неё.

По залу прошёл глухой шёпот, будто присутствующие повторили слова Папы в унисон, но слишком тихо, чтобы различить их.

— Когда ребёнок достигнет зрелости, – продолжил он, – его ожидает обряд. В стенах Цивитас Деи, в сердце божественного города, он пройдёт через таинство, которое соединит в нём всё: и мир, и ад, и сам престол. И тогда мир получит не человека, но сосуд власти. Наш сосуд.

Он умолк, и тишина повисла над собравшимися тяжёлым покровом. Казалось, сами своды зала прислушиваются. Хеттура ощущала, как перед ней открывается путь – чудовищный, опасный, но именно тот, ради которого она жила.

Хеттура выслушала слова Папы до конца и, не проявив ни тени сомнения, склонила голову. Согласие её было безмолвным, но окончательным: в глубине души она уже приняла этот проект как венец собственного пути. Власть, искусство и сама история теперь переплетались в её руках.

Она приступила к работе немедленно. Долгие месяцы превратились в годы. Она перебирала фрагменты цепей, соединяла их, отбрасывала, начинала заново. Несколько раз всё рушилось – сосуд не выдерживал, либо формула оказывалась несовместимой, и ткани разлагались ещё в зародыше. Но каждый провал лишь усиливал её упорство. Для Хеттуры это было не поражением, а шагом к совершенству, как лишний кусок пазла, отложенный в сторону ради правильного.

Тем временем война не ждала. Армии ада, словно чуя опасность, усилили натиск. Несколько монастырей, где в тайне готовили девушек для вынашивания сосуда, были разрушены. Демоны не только истребляли их, но и оскверняли святыни, вырывая корень самой идеи. Каждый раз вести об этом приходили в её лаборатории, словно удары колокола, и напоминали: времени всё меньше.

Совет духовенства метался в поисках выхода. Одни говорили, что сосуд следует выращивать искусственно, другие предлагали отложить проект. Но Папа был непреклонен: рождение должно быть естественным, иначе душа не выдержит бремени. И тогда взгляд всех устремился на Метеору – горный оплот, который до сих пор устоял под натиском ада. Там, в тени монастырских башен, жила смертная дева, не отмеченная ничем особенным, кроме крепости тела и чистоты духа.

В дверь лаборатории стучат — коротко, настойчиво. Хеттура поднимает голову от сияющего в колбах раствора. Она всегда ненавидела, когда её отвлекают в процессе работы, но тон этого стука говорит о срочности.

Входит один из стражей престола, опускает голову и произносит: — Госпожа… Её доставили, направили сразу к вам.

На миг Хеттура замирает. Слова оседают внутри тяжёлым камнем, пробуждая что-то вроде дрожи. Наконец, момент настал. Она отстраняется от стола, поправляет мантию и идёт по узкому коридору, ведущему к смежным покоям.

Там, на высокой каталке, лежит девичье тело. Бледная, словно выточенная из воска, она едва дышит, губы обветрены, ресницы дрожат в полусне. Её дыхание напоминает шёпот, а кожа кажется слишком хрупкой для жизни.

Хеттура останавливается у изголовья и впервые за многие годы чувствует не холодный расчёт, а что-то иное. Почти материнское. Она касается лба девы, ощупывает виски, прислушивается к дыханию. — Глупая, – шепчет она едва слышно, – зачем ты мучила себя до такого состояния? У тебя ещё слишком много впереди.

Она отдаёт распоряжения быстро и чётко: принести подогретый раствор, подготовить катетер, снять показатели пульса. Но движения её рук – осторожные, почти ласковые. Она подносит к губам девы ложку с настоем, приподнимает её голову, следит, чтобы та проглотила хотя бы несколько капель.

В этот момент для Хеттуры исчезают свитки, догматы и сама церковь. Есть только она и этот сосуд, в котором заключено будущее. Но в её взгляде – не холод учёного, а странное тепло, которое она давно думала утраченной частью себя.

— Ты должна выжить, дитя моё, – произносит она почти молитвой. – Выжить и вознести нас.

Она склоняется ближе и кладёт руку ей на грудь, будто проверяя сердце. Оно бьётся слабо, но бьётся. И Хеттура впервые позволяет себе улыбнуться – лёгкой, усталой улыбкой.

Глава 10

После того как Деву приняли медики и скрылись за дверью лазарета, Амона отвели в келью для отдыха. Коридоры собора были тише обычного, и шаги стража гулко отдавались в сводах, пока они шли всё глубже, в жилые покои.

Келья оказалась маленькой и строгой: каменные стены, грубая деревянная лежанка с тонким матрасом, столик с медным подсвечником, глиняный кувшин с водой. В углу – икона, закопчённая, с выцветшими красками, будто смотрящая сквозь века. Ни роскоши, ни лишнего комфорта – только тишина и холод камня.

Амон сел на край лежанки и наконец позволил себе выдохнуть. Казалось, с его плеч свалилась тяжесть – целая гора, что давила все эти дни. Спина согнулась, руки соскользнули на колени, и он впервые за долгое время позволил себе быть человеком, а не лишь носителем чужой воли.

В памяти вспыхнули лица друзей – тех, кто остался позади, кто погиб или растворился в пламени, которое они пытались остановить. Он видел их смех у костра, слышал обрывки фраз, и всё это жгло сильнее, чем усталость в теле. Потом перед глазами вновь возникла Дева: бледная, без сознания, в его руках. Тяжесть её тела, её тихое дыхание – и его собственный страх потерять её, ещё до того, как они добрались сюда.

Он провёл ладонью по лицу и закрыл глаза. В груди было пусто и тяжело. Здесь, в этой тесной келье, где даже воздух казался чужим, к нему пришла простая, тяжёлая усталость. Грусть за тех, кого не вернуть, за то, что путь его всё ещё далёк от конца.

Некоторое время Амон сидел неподвижно, позволяя усталости разлиться по телу, но покоя это не приносило. Келья давила на него – стены были слишком тесны, воздух спертый, словно сам собор не давал ему расслабиться. Он пытался уснуть, но сон не приходил: он то слышал смех Измаила, то тихий шёпот Фарры.

Наконец, провалившись в сон он услышал над самым ухом тихий призыв «Встань и иди». Он открыл глаза, но никого рядом не было. Амон осмотрелся и вышел в коридор, где тянулась пустота и витал слабый запах ладана.

Амон вышел из кельи, тихо прикрыв за собой дверь. Каменные стены встретили его гулкой тишиной, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким. Коридор тянулся вперёд, пустой и длинный, будто никогда не имел конца.

Он шагал медленно, не торопясь, и вдруг уловил что-то странное. На самом краю восприятия – глухой, тяжёлый удар. Как если бы где-то в глубине били в барабан. Удар был ровным, но неуверенным, словно сердце, сбившееся с ритма.

Он остановился, прислушался – тишина. Только капля воды упала где-то далеко, отозвавшись в темноте. Амон пожал плечами и пошёл дальше. Но через несколько шагов звук вернулся. Один удар. Потом ещё один. Затем тишина.

Он замер. В голове возникло ощущение, что барабан звучит не снаружи, а внутри — под черепом, под рёбрами. Сердце? Нет. Это что-то иное.

Коридоры вокруг начали странно меняться. То казалось, что стены сходятся, сжимая его, то наоборот – будто расходятся в бесконечность. Тени дрожали, и он не был уверен, откуда падает свет: факела на стенах то мерцали, то исчезали, оставляя коридор в полумраке.

Звуки становились всё менее различимыми. Барабан ли это, сердце ли, или приглушённые шаги за спиной? Он обернулся – пустота. Только темнота, которая будто немного подступила ближе.

Амон ускорил шаг, но чем быстрее шёл, тем отчётливее казалось: удары следуют за ним. Иногда тише, иногда громче, и каждый новый резонировал с его дыханием, с каждым нервом в теле. Он чувствовал – стоит остановиться, и звук поглотит его окончательно.

Он продолжал идти, петляя по переходам, будто сам собор вёл его куда-то, не позволяя свернуть назад. Лестницы то поднимались вверх, то вели вниз, и каждый новый пролёт казался бесконечным. Каменные ступени отдавали гулом под ногами, и этот гул сливался с нарастающими ударами – низкими, тяжёлыми, теперь уже совсем похожими на ритм огромного сердца, спрятанного в чёрных глубинах.

Ни души. Ни служек, ни стражи, ни монахов – будто весь собор вымер. Пустые коридоры дышали тьмой, и в этом мёртвом дыхании было что-то холодное, вязкое, отчего пальцы на руках невольно сжимались в кулаки.

Он ускорял шаг, но удары становились всё громче, всё ближе. Каменные стены вибрировали от этого грохота, и Амон уже не мог понять: это в воздухе или внутри него самого. Каменные створки дверей с грохотом распахнулись, и в лицо ударил ночной воздух – резкий, наполненный гарью и горечью. Он сделал несколько шагов вперёд, схватился за холодные перила балкона… и мир рухнул перед его глазами.

Город пал.

Внизу, насколько хватало взгляда, улицы полыхали огнём. Дома трещали и рушились под ударами демонической артиллерии. Огромные орудия ада, похожие на живые костяные жернова, метали в собор чёрные снаряды, и каждый удар отзывался в камне тяжёлым, гулким стоном – тем самым, что преследовал его в коридорах.

Толпы людей метались в панике. Кто-то пытался бежать, кто-то хватался за оружие, но всё было тщетно. Демоны заполняли мостовые: рогатые, искажённые, с пастями до ушей, они рвали тела стражей и горожан, как тряпки. Среди них возвышались исполины в обсидиановых латах, шагая сквозь пламя, и каждый их взмах оружием оставлял за собой росчерки крови и пепла.

Улицы были залиты кровью, но воины престола, в белых плащах, сражались отчаянно, до последнего дыхания. Их крики смешивались с ревом чудовищ, и вся эта какофония взвивалась к небу, словно проклятая симфония гибели.

Артиллерийский снаряд разорвался в нескольких сотнях метров, и земля содрогнулась так, что Амон едва удержался на ногах. Осколки пламени взвились вверх, озарив чёрное небо, и на миг показалось, что сам собор качнулся, будто не выдержит.

Амон стоял, не в силах оторвать взгляд от пылающего города. Горло сжало так, что он не мог вдохнуть. Казалось, все усилия, весь путь, каждая жертва — ничто, если мир уже сожран пламенем ада. Зачем искать деву, если всё кончено? Зачем вообще бороться, если внизу само человечество обращено в пепел?

Он отшатнулся от перил, почти споткнувшись, и поспешно вошёл обратно в собор. За тяжёлыми дверями воздух был спертым и густым, пахло воском и гарью, стены гудели от ударов, и каждый новый взрыв отзывался в них тревожным дрожанием.

Он шагал быстро, не разбирая пути, и вдруг – из бокового коридора прямо на него налетел служка. Молодой, бледный, глаза безумно расширены, ряса сбита на плечо, дыхание сбивчивое. Он остановился, хватая Амона за руку, как утопающий хватается за спасительную доску.

— К Папе! – зашептал он, спотыкаясь на словах. – Надо бежать в покои Его святейшества! Он знает… он знает, как остановить всё это! Он спасёт нас, всех спасёт!

Голос дрожал, в нём не было уверенности – только безумная вера и страх. Амон понял: мальчишка бредит. Папа… неужели он и вправду ещё верит, что один человек способен остановить адскую орду?

Но в этом бреду, в этих словах мелькнула мысль. Если Папа действительно где-то рядом, то и дева может быть там. Её должны были отвести под защиту.

Амон стиснул зубы, кивнул и крепко схватил служку за плечо.

— Веди.

Тот не ждал подтверждений – сорвался с места, петляя по коридорам, и Амон бросился за ним.

Гул снаружи всё нарастал. Камни под ногами дрожали, своды потрескивали. Собор жил и умирал одновременно, ожидая и отвращая конец.

Они почти влетели в коридор, который вёл к внутренним покоям Папы. Своды здесь были выше, стены гладкие, мраморные, и даже грохот артиллерии, рвущий город на куски, звучал здесь приглушённее, словно чужой. Служка, задыхаясь, подбежал к массивным створкам и дрожащими пальцами приложил ладонь к панели. Механизм щёлкнул, вспыхнули светящиеся линии кода, и тяжёлые двери медленно разошлись.

Амон шагнул за ним – и его обдало резким контрастом.

Покои Его святейшества сияли излишеством, как капище власти и тщеславия. Золото покрывало колонны, багряные бархатные драпировки струились со сводов, ковры с орнаментами, вышитыми жемчугом и серебром, утопали под ногами. В воздухе стоял терпкий запах ладана, перебиваемый чем-то сладким, липким, почти приторным.

Но здесь не было ни стражей, ни свиты. Только пустота, и в её центре – он.

Гигант.

Ростом не менее двух, а может, и трёх метров, он возвышался посреди зала, словно живая статуя. Его доспехи сверкали – золото и багрянец сплетались в узорах, в них чувствовалась не защита, но искусство, слишком совершенное для войны. Пластины сияли, будто их отливали не кузнецы, а сами мастера храмов.

На голове – высокий капирот, вытянутый, словно свеча, венчал шлем. Визор был пуст, лишён глазниц, отполирован до зеркального блеска. В его гладкой поверхности отражались мерцающие свечи, стены, ковры… и они сами. На лицевой плите был выгравирован крест – идеальный, безукоризненный, словно выжженный огнём.

В его руках покоила чудовищная секира. Древко толщиной с дерево, лезвие – широкое, двулезвийное, будто созданное для того, чтобы одним ударом рассекать не тела, а целые стены. Металл сиял не светом, а холодом, густым, как сама смерть.

Гигант стоял неподвижно, спиной к алтарю, лицом к входу, будто знал, что они придут.

За ним открылось зрелище, от которого у Амона холод сковал каждую жилу.

Алтарь.

Он был возведён в самом сердце покоев, и в его облике сошлись святость и кощунство, сплетённые в неразрывный узор. Позолоченные символы Бога – кресты, нимбы, лучи – переплетались с резными печатями ада: шипастыми кругами, оскаленными черепами, треугольниками с языками огня. Вместе они образовывали узоры, настолько сложные и чуждые, что взгляд не выдерживал их долгого созерцания – линии словно шевелились, менялись, и чем дольше смотришь, тем больше они напоминают шрамы на живой плоти.

Перед алтарём стоял Папа. Его фигура казалась выше, чем когда-либо, будто сама тьма придала ему рост и силу. На нём была церемониальная риза, тёмно-красная, с отливом венозной крови, тяжёлая ткань струилась складками, как реки свёрнутого мяса. Золотая митра венчала голову, но её сияние было мертвенно-холодным, не ослепляющим, а тлетворным.

По правую руку от него – женщина в одеянии биоархитектора. Плотная ткань её мантии была исписана символами, которые Амон узнал мгновенно: это были знаки цеха, означающие власть над генами, плотью и кровью. Но узоры и здесь были искажены, дополнены знаками, чьё происхождение он даже не мог определить. Это была наука, сплетённая с магией, плоть, скрещённая с грехом.

И над всем этим – жертва.

На алтаре, пригвождённая к чёрному камню, висела бледная сестра. Руки и ноги её пронзали длинные гвозди, из ран струилась тёмная кровь, стекая по мраморной поверхности. По лицу её, по линиям слёз, тоже текла кровь – словно даже её плач был превращён в распятую боль. Волосы спадали на лицо, скрывая его, и от этого её образ становился ещё страшнее: словно безликая мученица, принесённая в жертву ради чьих-то извращённых амбиций.

Над её телом воздух дрожал. Символы на алтаре горели то белым, то багровым, то угольно-чёрным светом, изливаясь в волны, что пронизывали пространство. Каждое свечение отзывалось шёпотами – тысячи голосов, святых и проклятых, шептали одновременно, и от этого звука хотелось разорвать себе уши.

Папа поднял руки к алтарю, и его голос, гулкий и низкий, заполнил зал, как органный хор:

— Вот он, миг, ради которого мы рождены и умираем, ради которого страдали пророки и мученики. Миг конца – и начала. Смерть и жизнь, власть и бесконечность сливаются здесь, на крови этой Девы, на слезах, что сами стали кровью.

Его глаза горели, отражая пульсирующие символы на алтаре.

— Мир гнил, падал, умирал под тяжестью греха и страха. Люди искали утешения – и не находили. Они взывали к небу, но Бог молчал. Молчал, когда горели их дома. Молчал, когда демоны пожирали их души. Молчал, когда дети кричали в объятиях мрака. Где был Бог тогда? Где Он сейчас, когда стены собора дрожат под ударами ада?

Он обернулся, раскинув руки, и его ризы заструились, будто пропитанные самой тьмой.

— Нет! Я не позволю Его молчанию убить нас. Я вознесу Церковь выше небес и глубже бездны! Я примирю Рай и Ад в единой власти, где я буду восседать – наместник, властелин, первосвященник всего сущего! Пусть ангелы и демоны склонят головы, ибо власть моя будет выше их крыльев и когтей.

Его голос стал резким, будто он кричал в лицо самому небу:

— Ты слышишь меня? Я бросаю Тебе вызов! Ты создал мир несовершенным, Ты оставил своих детей умирать в агонии. А я сотворю новый мир из боли и крови! И через эту Деву, через её страдания и вознесение – я стану выше Тебя!

Он резко вскинул руку, указывая на Амона.

— А теперь… последняя искра, последний толчок, который углубит её муки и ускорит моё восхождение. Хирам! – его голос был подобен раскату грома. – Капитан моей вечной стражи! Убей его. Его смерть станет жертвой, кровь – нашим вином, а страдания сломят её волю!

Гигант сдвинулся с места. Пол дрогнул под тяжестью его шагов. Секира поднялась, отражая в своём зеркальном лезвии свет алтаря. Он двинулся к Амону.

Амон замер, и когда взгляд его поднялся к лицевой плите, сердце сжалось: в отполированном металле отражался он сам, маленький и слабый, словно уже пленник зеркала. И поверх этого отражения лежал выгравированный крест – знак распятия, перечёркивающий его лицо.

Гигант остановился всего в нескольких шагах. На секунду всё вокруг стихло: удары артиллерии, крики города, шёпоты алтаря – всё исчезло, оставив лишь пульс в висках.

И вдруг Хирам пришёл в движение.

Взмах был стремителен, чудовищен, словно сама смерть сорвалась с цепи. Секира рассекла воздух, издав вой, будто её лезвие рвало не воздух, а плоть.

Амон едва успел оттолкнуться в сторону. Камень пола взорвался осколками там, где только что стоял он. Трещины побежали по мрамору, как по хрупкому льду, и гул от удара прокатился по залу, будто землетрясение.

Он вскочил, сердце колотилось, дыхание сбивалось, руки дрожали. У него не было оружия. Ни клинка, ни молота, ни даже ножа – ничего, чем можно было бы ответить.

Гигант вновь поднял секиру, размеренно, как палач, уверенный, что осуждённый не вырвется. Каждое движение было неспешным, неторопливым – но за ними скрывалась чудовищная скорость, готовая сорваться в любой миг.

Амон сделал шаг назад, потом ещё, но стена встретила его холодом мрамора. Некуда бежать.

Пока Хирам поднимал секиру для нового удара, за его спиной началось нечто ужасное.

Папа раскинул руки, и Хеттура, склонив голову, начала тихо произносить формулы – слова, которые звучали одновременно как молитва и проклятие. Их голоса переплелись, и пространство задрожало.

Алтарь вспыхнул, линии священных и демонических символов ожили, словно огненные змеи, ползущие по камню. Шепот тысяч голосов заполнил зал – сперва глухой, будто из-под земли, потом нарастающий, оглушающий. Казалось, стены покоев сами начали говорить, каждый кирпич нашёптывал мерзости, каждое золочёное украшение дрожало, повторяя слова ритуала.

Воздух сделался вязким. В нём появился тяжёлый запах эфира, резкий, обжигающий лёгкие. Его смешивало с едким запахом озона – как после молнии, но куда гуще, тяжелее, почти металлическим. Казалось, вдыхая его, Амон вбирал внутрь яд.

Храмовый зал дрожал. Свет свечей рвался и ломался, словно их огонь гнули невидимые пальцы. Звон стоял в ушах, будто тысячи колоколов били вразнобой, и этот звон накладывался на шёпот, создавая невыносимую какофонию.

Хирам снова взмахнул своей чудовищной секирой, и Амон едва успел уйти в сторону. Лезвие прошило воздух так близко, что ударная волна швырнула его к стене. Камень содрогнулся, и по плечу Амона скользнула горячая боль – клинок всё же задел его, рассёк кожу, оставив полоску крови.

Он едва не потерял равновесие, но взгляд зацепился за оружие, висевшее на стене – церемониальное копьё, длинное, украшенное золотыми вставками и символами. Не думая, он сорвал его с креплений.

Древко оказалось тяжёлым, неудобным, больше символ, чем оружие. Но в его руках оно зазвенело металлом о металл, когда он отбил очередной удар. От удара по рукам пошла дрожь, пальцы онемели.

Амон рванул вперёд и попытался ударить гиганта в грудь. Копьё с глухим звоном ударилось о доспехи, отскочило, словно от стены. Хирам даже не пошатнулся. На отполированном нагруднике не осталось ни царапины.

Ещё один выпад – снова бесполезно. Каждое движение Амона было отчаянным, но бесплодным. Его удары тонули в броне, как если бы он бил по самой тверди небес.

Амон снова попытался отбить удар, но тяжёлая секира всё же чиркнула по его боку. Боль прожгла его, кровь потекла под одеждой. Он заскрипел зубами, понимая, что долго так не выдержит.

За спиной, у алтаря, голоса Папы и Хеттуры становились всё громче, их слова теперь звучали так, словно исходили из самого воздуха. Шёпот и звон проникали в сознание, сбивали дыхание.

Амон увидел в крови и поту образ старых уроков, выученные движения, выточенные годами. Ещё в юности ему объясняли простую истину: с теми, кто больше, не дерись лбом в стену – ищи щели, ищи суставы, действуй как вода. Вода не пытается сокрушить камень; она проникает, точит и подмывает.

Он вздохнул, и память вошла в тело – рука, нога, тёмные коридоры тренировок, захлёстывающие приёмы. Теперь всё происходило автоматически: он двигался волнами. Уклон – шаг в сторону, вход в пространство под удар, быстрая череда касаний копьём по тыльной стороне колена, по стыку наплечника и рукава. Копьё не должно было пробить броню – ему нужно было найти шов, скопление нитей и ремней, где металл стыкуется с телом.

Первый укол – точный, но неглубокий. Гигант не заметил сразу; только в отражении шлема поплыла тень. Второй – по сгибу локтя; металл заскрипел, и в голосе исполина прошла нота неудовольствия, будто рана – это был резонанс, щелчок в механизме. Амон не давал отдыхать: вода не бьёт в одно место постоянно, она меняет давление, но не перестаёт давить. Он скользил между ударами, вползал в тень от секиры и снова бил туда, где доспех уступал.

С каждым попаданием в сочленение пробегала треснувшая вибрация – незначительная для брони, катастрофическая для живого внутри. Хирам топорщился, как дерево под ударом молнии: сначала колебание, потом глубокий стон, издавшийся из пустоты визора. В этот стон вклинивался всё более навязчивый звук ритуала: Папа и Хеттура громче произносили свои слова, и прах в воздухе казался гуще.

Один из ударов пришёлся в паховую зону, туда, где доспех держался ремнём; ещё один — в подмышечную пластину. Металл застонал, сустав сжался, и гигант, непривычный к боли, вскрикнул.

Хирам задышал быстрее, и массивная фигура попятилась, потом пошатываясь, опустилась на одно колено. Стекающая капля крови с ладони выжженной чертой упала на пол с тихим шлепком, и в зале на мгновение воцарилась зыбкая пауза: секира повисла над камнем, звон ритуала замедлился, и отражение Амона в шлеме, теперь искажённое кровью, казалось, на долю секунды стало его призрачным портретом победителя. Он обхватил копьё ладонями, приготовился к следующему заходу и, чувствуя, как швы брони вновь разбиваются от его настойчивых точечных ударов, понял: пока в нём есть движение – есть шанс.

Хирам двинулся, скованный болью в очередную атаку. Амон ещё успел скользнуть вбок, поднырнуть под свистящую дугу секиры, но в этот миг гигант развернулся быстрее, чем ожидалось. Железные руки, массивные и мощные, как кузнечные клещи, сомкнулись на его груди и спине.

Воздух мгновенно вышибло. Амон даже не успел вскрикнуть – его подняли над полом, как тряпичную куклу. Мир качнулся, и в следующее мгновение вся тяжесть Хирама обрушилась на него.

Удар был чудовищен. Каменный пол взревел, словно сам храм возроптал от святотатства, плиты треснули, и по ним побежали глубокие расколы. В ушах Амона раздался хруст – не только камня, но и его собственных костей. Боль пронзила тело, будто в него вбили тысячу раскалённых гвоздей. Лёгкие отказывались дышать, зрение плыло, и ему показалось, что сама душа на миг покинула тело, дрожа в холодном воздухе.

Но гигант не закончил. Он снова рванул его вверх, и снова швырнул вниз. Каждый удар вырывал новые волны боли, словно ломали не только тело, но и волю. Пыль взметнулась, заливая рот и глаза, в груди всё рвалось наружу.

Когда Амон уже почти не чувствовал, где кончается тело и начинается адская мука, Хирам поднял секиру. Огромное лезвие сверкнуло тусклым отражением ритуальных огней, в нём ещё раз отразилось изломанное лицо Амона – усталое, в крови, но всё ещё живое.

Холодное жало пробило плоть, камень и саму тьму. Металл вошёл в тело Амона, как ледяной столб. На секунду он ощутил не боль, а пустоту – будто всё внутри выжгли и оставили одну зияющую рану. Воздух исчез, сердце дрогнуло.

Мир вокруг утонул в звоне и шёпоте ритуала, и последние образы, что мелькнули в сознании Амона, были: алтарь, залитый кровью; бледная дева, пригвождённая к святотатственному престолу; и Папа, чьи губы шептали слова, бросающие вызов самому небу.

Вдруг раздался треск, будто сама плоть собора лопнула, и в следующее мгновение массивная дверь покоев Папы разлетелась в клочья. Каменные блоки, арматура и золочёная резьба взорвались облаком пыли и искр. Ударная волна прошла по залу, гасила свечи, срывала ткани, рушила статуи святых, словно это были игрушки.

Первым в этот разлом ворвался рев – не человеческий и даже не звериный, а сама вибрация ненависти, обернувшаяся звуком. За ним последовала лавина: легионы ада, хищные и безликие, расплавленные в своих формах, с копытами, когтями и крыльями, рвались в покои, как чернота, разорвавшая завесу. Их шаги, удары лап и грохот оружия слились в один гул, похожий на обвал гор.

Хирам попытался поднять секиру, достать её из тела Амона, развернувшись к врагам, но адская волна смела его так, будто он был всего лишь фигурой из воска. Колоссальное тело в доспехах отлетело к стене, ударилось и осело, а его огромная алебарда закрутилась в воздухе и с визгом вонзилась в каменные плиты. Амона же унесло почти к самому алтарю.

И тогда в зал вошёл Он.

Везельвул.

Он плыл, выползал, как кошмар, материализующийся из трещины небытия. Его тело невозможно было описать словами: это был узор, сотканный из рогов, глаз, зубов и щупалец, непрерывно переплетающихся и меняющихся местами. Казалось, он сам был живым адским ковром, в котором лицо могло родиться из чёрной складки и тут же раствориться обратно. Где-то в недрах его туловища пульсировали ряды глаз, смотрящих сразу во все стороны, а огромные клыки росли и ломались прямо на глазах, чтобы тут же вырасти вновь.

Запах серы, горелой плоти и прогорклой крови ударил в нос так, что даже ритуальные огни задрожали. Воздух загустел, и в нём начали расползаться тени, шевелящиеся сами по себе, будто каждая была отдельной душой, вырванной из мёртвых.

Везельвул возвысился над алтарём, и его рев потряс стены, обрушивая фрески и сбивая золото с потолка. Легионы за его спиной уже растекались по залу, обступая Папу, Хеттуру и пригвождённую Деву.

— Кажется, за тобой должок, червь. – сказало чудовище Папе.

Глава 11

Воздух дрожал, как туго натянутая струна. Везельвул застыл посреди покоев, и его тысяча зрачков одновременно уставились на алтарь. Пригвождённая дева была центром этого взгляда – словно сама её сущность являлась тем самым долгом, который демон пришёл взыскать.

Голос Везельвула не был речью – это был хор, раскаты тысяч глоток, каждая звучала в своём диапазоне. — Ты… лгал нам, смертный. Ты обещал отдать сосуд. Ты обещал, что плоть её станет мостом в вечность, – и теперь я пришёл взыскать долг.

Папа Иаков VI обернулся, его ризы цвета застывшей крови переливались в свете ритуальных свечей. На его лице не было страха, лишь холодное презрение и торжествующая усмешка. — Лгать? – он произнёс это слово с насмешливым акцентом, будто оно само по себе было смешным. – Я лишь использовал вас, как используют тупой инструмент. Ваш ад был мне подножием, ваша сила – пищей. Разве ты не видишь, раб своего хозяина? – он раскинул руки, и свет от алтаря обвил его, будто нимб, смешанный с багровыми всполохами. – Я уже почти равен Богу. Ещё миг, и я превзойду Его. Тогда не будет ни ада, ни рая – только моя власть.

Тьма внутри Везельвул пошевелилась, его многочисленные рты растянулись в нечто похожее на улыбку, но то была улыбка без радости, с привкусом тысячи смертей. — Ты… дерзок. Но ты всего лишь гниющий сосуд. Я заберу её, и с нею – твою тщетную гордыню.

В этот миг раздался тяжёлый скрежет. Хирам поднялся, пошатываясь. Каменные плиты треснули под его тяжестью. Его исполинский силуэт поднял алебарду, лезвие которой отражало одновременно и святой крест, и ритуальные печати ада, выгравированные на шлеме. Он шагнул вперёд, встав между Папой и демоном, словно сама броня была воплощением присяги.

Папа, не отводя взгляда от чудовища, лишь слегка поднял руку. — Хирам, сын молчания… защити своего владыку.

А в стороне, в кровавой тени, едва дыша, Амон лежал распростёртый. Его кровь стекала в трещины пола, губы беззвучно шевелились, глаза расплывались в пелене боли. Всё происходящее он видел, как сквозь мутное стекло: алтарь, Деву, Папу, демона и возвышающегося гиганта. Время для него уже теряло смысл, и казалось, что сама смерть сидит рядом, ожидая момента закрыть ему глаза.

Везельвул зашевелился, его тела хватило бы, чтобы заполнить весь зал. Он не двинулся вперёд – напротив, остановился, и в этой неподвижности чувствовалась уверенность чудовища. Его множество ртов заговорило сразу, и слова эхом сотрясли воздух:

— Ты хвастаешься, смертный? Тогда докажи. Встань не за спинами рабов – встань сам. Если ты возомнил себя Богом, то пусть твоя кровь будет твоим оружием.

Легионы, ревущие за его спиной, ринулись вперёд. Зал наполнился топотом и скрежетом когтей. Волна демонов, десятки и сотни, устремилась на тех, кто остался внизу.

Хирам, как бастион, преградил путь. Его алебарда описывала круги, и каждый взмах рассекал тьму, рвал плоть демонических тварей, отправляя их обратно в зияющие провалы. Рядом с ним, откинув священные одеяния и обнажив скрытые инструменты биоархитектора, Хеттура сражалась не мечом, но плотью, управляя созданными ею уродливыми творениями. Из её ладоней рождались сгустки плоти и костяные клинки, которыми она разрывала и кромсала ближайших демонов. Но за каждого убитого являлись двое новых, и бой становился вязким, равным, словно сама бездна решила, что здесь не будет победителей.

Папа же, услышав вызов Везельвула, не дрогнул. Его гордыня вспыхнула, как факел. Он воздел руки, и кровь, пролитая в зале, поднялась, словно влекомая невидимым ветром. Капли закрутились в вихри, образуя вокруг него венец багряных колец. Его ризы распахнулись, и под ними тело само преобразилось – жилы стали как канаты, кожа засветилась, словно напитанная огнём.

— Видишь, демон? – гремел его голос. – Я не человек. Я уже превыше этого. Я – новый владыка.

И Папа взмыл над полом, поддерживаемый потоками крови, словно сам воздух стал алтарём. Его руки излучали свет и тьму одновременно, и первый удар, который он обрушил на Везельвула, был не ударом плоти, но вспышкой ереси, смешанной с молитвой.

Демон взревел, и их схватка затрясла собор: кровь и тьма, свет и пламя сталкивались, взрывались, ломая стены и потолки.

А на полу, в стороне от ужасающей битвы, лежал Амон. Его дыхание было рваным, губы потрескались, глаза полузакрыты. Всё вокруг растворялось в пелене боли и шума. Но тогда – тишина.

Перед его мутным взглядом возник образ. Голгофа. Небо, скрытое облаками, и крест, на котором висело измождённое тело Христа. И рядом – римский легионер. С копьём. Его лицо было сурово, но в глазах не было ненависти. Он протянул руку – не к Христу, а словно к самому Амону.

— Без этого… – прошептал голос, не имеющий источника, – без страдания… без крови… Он не смог бы воскреснуть.

Амон ощутил, как это видение пронизывает его. Это – ответ.

Амон лежал в крови, как в тёплом море, которое уже перестало казаться своим. Шум битвы был глухим и далёким, словно его уши заткнули ватой. Мелькали отблески алебарды Хирама, когти демонов, багряные волны, поднятые Папой. Но всё это стало фоном.

Пальцы, едва шевелясь, наткнулись на древко копья. Оно было холодным, мокрым от его же крови. Сухие суставы трещали, но он сжал его, как утопающий хватает спасительный обломок.

Он подтянулся на нём, как на куске крестовины, и встал на колени. Копьё дрожало вместе с его руками. Мир плыл, тёмные пятна плясали в глазах. Казалось, всё внутри разорвано, кости сломаны, лёгкие залиты. Он уже не должен был быть живым. Но был.

Он поднялся. Медленно, как человек, вырывающийся из вязкого сна. Сначала ноги, будто не свои. Затем спина, скрюченная от боли, выпрямилась. Амон поднялся – и мир вокруг будто не заметил. Схватка продолжала реветь, как океан в шторм: рёв Везельвула, удары Папы, скрежет алебарды Хирама, вой легионов. Воздух был густ от озона, от запаха эфира и крови, словно сама реальность разлагалась в этой буре.

Демоны рвались когтями, рогами, зубами; их тела вспыхивали багряными сполохами, разрывались и вновь собирались в клубящейся тьме. Хирам вращал свою алебарду так, что каждый удар превращал тварей в месиво, а Хеттура, заливаясь нечеловеческим смехом, разрывала демонов руками, словно тряпичных кукол. Папа и Везельвул парили над полом, их удары раскалывали колонны, стены, пол; молнии и сгустки тьмы разносили воздух на клочья, заставляя камень кричать.

И среди всего этого ада он шёл.

Каждый шаг был пыткой. Каждый вздох — ножом. Рёбра скрипели, мышцы рвались, но он шёл. Боль перестала быть врагом. Она стала ритмом. Каждый шаг — удар сердца, каждый вздох — вспышка света.

Меч демона, пролетевший рядом, скользнул, не оставив следа. Рог воина ада рассёк воздух над головой, не коснувшись. Даже удары Хирама, гулкие, как удары молота по наковальне, не задевали его тени.

Словно сама буря войны признала его чужим. Или уже мёртвым.

Он шёл сквозь вопли, рев, раскаты, брызги ихора и крови, сквозь рой зубов и когтей, сквозь разорванные тела и горящие осколки колонн. Молнии вспыхивали у его ног, искры били в камень, но он шёл, как будто в самом центре вихря, где царила тишина.

И вот — престол. Колоссальный, возвышающийся, весь залитый багровым сиянием. Подножие его было забрызгано кровью и озоном, а выше — алтарь, на котором лежала Дева, пригвождённая, недвижная, с волосами, рассыпавшимися по камню, словно тёмный покров.

Он не шёл ради себя. Не ради мести. Не ради Папы или рая. Он шёл к алтарю, потому что понял: эта дева не должна быть ничьим инструментом. Ни церковным, ни адским. Ни жертвой, ни трофеем.

Её страдания нужно было прекратить. Даже если для этого придётся переступить за пределы собственной жизни.

Амон остановился. Его руки дрожали, колени гнулись, но копьё держало его, как древо, растущее вопреки буре. Он поднял голову, глядя на Деву, и впервые за всё время боль отступила.

— В твои руки я предаю свою душу. – сказал он тихо и пронзил копьём ей рёбра.

И тут же всё вокруг застыло.

Рёв Везельвула замер в воздухе, искажённый оскал его пасти застыл в неподвижности. Папа завис в полёте, с поднятой рукой, из которой так и не сорвался кровавый разряд. Хирам, заносящий алебарду, застыл в величественной, но мёртвой позе. Демоны и слуги, кровь и искры, тьма и молнии – остановилось, как нарисованное на полотне, и только Амон дышал.

Он упал, рухнув на колени, силы покинули его. Копьё выскользнуло из пальцев, звонко упало рядом, окрасившись в алом. Он с трудом поднял голову и увидел, как Дева, пригвождённая к алтарю, вдруг освободилась – её тело медленно сползло вниз, и она встала.

Она подошла к нему.

По щекам её текли слёзы – и каждая была красной, каждая тянула за собой тонкие ручейки крови. Из рёбер била струя, но она, казалось, не ощущала боли. Её босые ноги оставляли следы на мраморе, но она шла легко, словно сквозь сон.

Амон хотел что-то сказать – оправдаться, закричать, объяснить, но не смог. Слова застряли в горле.

Она наклонилась. И улыбнулась.

Эта улыбка была мягче всего, что он когда-либо видел. Чище любой молитвы, светлее любого рассвета, ярче всех побед. В её взгляде не было упрёка. Только – благодарность.

И тогда её свет разверз небеса.

Она вознеслась над собором в сиянии, столь ослепительном, что мрамор треснул от его жара. Столп света пронзил купол, разметал тьму, вытеснил смрад и вой демонов. Всё, что было низким и мерзким, исчезло в этом сиянии, словно его никогда и не было.

Дева возносилась всё выше, её белёсая фигура растворялась в сиянии, и над Собором разверзлось небо. Свет бил от неё так, что каменные своды начали трескаться, золото на алтаре чернело и плавилось, а тьма в коридорах, казалось, просто испарялась, не в силах выдержать чистоты её взлёта.

Столп сияния, уходящий в небеса, вдруг изменился. Он раздвоился, расщепился на линии, и над Собором проступил гигантский крест из света. Его очертания были столь ясными, что будто сами облака и воздух подчинились этой форме. Он пронзал небеса, разделял тьму и сиял так ярко, что смотреть на него было невозможно.

Крест рос. Он становился всё шире и выше, занимая всё небо, пока казалось, что весь мир – только это сияние. Свет тянулся к горизонту, к горам, к морям, к далёким пустошам, разрывая завесу ночи. Демоны, застигнутые этим свечением, корчились и выли, словно от огня. Их тела трескались, растворялись, превращались в пепел и прах, разносившийся ветром.

Свет разгорался всё ярче, и крест в небесах уже не был просто символом – он стал самим дыханием вселенной. Его сияние хлынуло вниз, как океан огня и молока, и мир дрогнул.

Сначала закричали демоны. Их тени, когти и рога плавились, словно воск под пламенем свечи. Они корчились, выли, но вскоре их крики сменялись тишиной – свет вырывал их из самого бытия, оставляя после себя только серый прах, что тут же уносил ветер.

Затем свет коснулся людей. Одни падали в истерике, не в силах выдержать чистоты сияния, другие поднимали руки к небу, смеясь и плача одновременно. Но и они не устояли: плоть трескалась, истончалась, словно кожа из стекла, и превращалась в световые нити, которые поднимались к кресту и исчезали в его белом сердце.

Город, дома, площади – всё горело. Камень плавился, железо становилось жидким, а пустоши за пределами стен будто испарялись. Трава и деревья вспыхивали мгновенно, но в этом пламени не было ни дыма, ни вони – только чистое горение, обнажавшее пустоту и тишину.

Папа, вознесённый в своей гордыне, пытался сопротивляться. Его голос рвался в беззвучный крик, уста произносили проклятия, но лицо расплывалось, разламывалось, а плоть, напитанная адом и святыней, трещала и текла по костям, пока он сам не рассыпался, как пепельная статуя на ветру.

Везельвул, тьма и рога, глаза и клыки, чудовище, что само было воплощением кошмара, рвалось, когтями хваталось за стены, за землю, за воздух, но свет прошивал его насквозь. Его множество глаз плавилось, текло, зубы осыпались, и в последний миг он завыл не демоном, а чем-то человеческим – отчаянным и жалким. И растворился, как уголь в белом пламени.

Свет разливался всё дальше. Он выжигал горы, моря, пустыни. Всё, чего касался, переставало быть материальным. Мир окутало сияние – ярчайшее, но не жгучее, тёплое и лёгкое. Оно заполнило всё: землю, небо, сердца, сам воздух.

Амон, лежащий на камне, успел лишь закрыть глаза от этого света – и в последний раз вдохнул его тепло, будто мир снова стал живым.

Эпилог

В высоких горах, где вершины касаются облаков, царило умиротворение. У зеркального озера, в чьих глубинах отражалось чистое, незамутнённое небо, к воде склонился олень. Его дыхание рябило гладь, и рыба, серебристая и живая, всплеснула хвостом, скрывшись в глубине.

На лугу неподалёку, среди мягкой травы, тянулись к солнцу цветы – яркие, сочные, будто сама земля впервые вновь вспомнила, что значит цвести. В воздухе разносился звонкий птичий хор: жаворонки, щеглы и дрозды наполняли пространство мелодией, словно гимном самой жизни.

Из тени леса на опушку вышла медведица. За её массивными плечами, робкие, но любопытные, семенили медвежата. Они косолапо исследовали новый для них мир, нюхали воздух, возились в траве, а мать зорко наблюдала, чтобы ничто не нарушило их спокойствие.

Ветер мягко качал листву деревьев. Всё вокруг было полно дыхания – тёплого, светлого, первозданного. Земля, очищенная и возрождённая, дышала сама собой. В ней не было больше ни следов крови, ни теней проклятия. Лишь жизнь, в чистом, первобытном её облике.

Сквозь ветви старых сосен пробивались золотые лучи, и свет играл на поверхности воды, рассыпаясь мириадами искр. С каждой минутой утро становилось ярче, и в этом сиянии всё вокруг словно оживало ещё сильнее.

На дальнем берегу озера над самой гладью закружила стая белых журавлей. Их крылья рассекали воздух плавно и торжественно, будто они не летели, а парили в самом дыхании мира. Вдалеке, у подножия горы, из-под камней пробивался молодой ручей и с лёгким звоном впадал в озеро, наполняя его свежей водой и новым движением.

Тишина была живой. Она обнимала, вплетая в себя каждый звук – плеск рыбы, треск ветки под лапой медвежонка, шелест травы от лёгкого дуновения ветра. Всё казалось неразрывно связано друг с другом – животные, птицы, деревья и сама земля.

В конце концов жизнь, истинная и исполненная любви, всегда найдёт свой путь.

Та, что была когда-то бледной сестрой кивнула себе. Это было хорошо.