Алый светлячок

Глава 1

К осени 1642 года переговоры между королём Карлом I и парламентом окончательно зашли в тупик. Карл I двинулся на Лондон, чтобы захватить столицу, в то время как парламентская армия под командованием графа Эссекса выдвинулась ему навстречу, чтобы преградить путь. Вечером 22 октября их разведчики обнаружили друг друга, и стало ясно, что на следующее утро произойдет сражение.

Вскоре близ Эджхилла должно было решиться всё. Король Карл I, окончательно разругавшись с парламентом, бросил свои знамёна на Лондон. Граф Эссекс, командующий армией «круглоголовых», двинулся наперерез. Их разведчики столкнулись в сумерках 22-го — и обе стороны поняли: утром кровь польётся.

По данным разведки:

Эссекс делал ставку на вес. 15 000 человек против королевских 12 000. Его грозная пехота — 12 000 стволов (почти всё войско) — могла раздавить противника в лоб, а конница в 2300 сабель прикрывала фланги. Артиллерия подкачала: семь орудий, зато поставленны идеально.

Карл I и его племянник Руперт играли скоростью. 2500 отборных кавалеристов — вот их коронный туз. Пехоты всего 9100. Артиллерия из 16-ти пушек, правда, разместили их так неудачно, словно стратеги пили за здоровье короля всю ночь перед боем – почти половину поставили в болото. Но когда позади Лондон, а впереди – трон, даже плохая позиция становится хорошей под командой Руперта…

23 октября. 1642 год.

2 часа дня.

Руперт и Карл готовятся. Роялисты заняли Эджхилл и решили оборонять его. Парламентарии же пошли в атаку.

14:02

Чувствовался запах порохов крупнокалиберных орудий. Слышался барабанный бой. Парламентарии открыли огонь первыми.

– Ложись!

Снаряды разрывались. Куски мяса летели во все стороны. Пахло кровью. Те, кто еще мог стоять шли в укрытия.

15 часов.

Солнце стояло высоко в небе заполненным пороховым дымом. Из всего шума битвы можно различить несколько фраз.

– Конница!

– Готовы!

– В атаку!

Был слышен крайне громкий топот копыт. Стояло огромное облако пыли. Две тысячи пик были направленны вперëд, тяжëлые доспехи позвякивали. Копыта коней дрожжали от килограммов стали. Барабанный рëв разрывал барабанные перепонки.

Атака

Конница бежала напролом. Топот копыт слышен по всей округе

Земля ударила в подошвы. Раз. Ещё. Ещё.

Копыта взрывали дёрн. Тяжёлые. Мокрые от пота. Клок пены с левого удила — мимо лица

Пальцы сжали древко пики. Слиплись. Не разжать.

Правое бедро терло луку седла. Сотнями движений. Уже стёрто в кровь — он не замечал. Взгляд только вперёд. Между ушами своей лошади. На дымную стену.

— Ряды держать!

Древко чиркнуло по наплечнику. Копыта задних бьют в пяту его коня. Барабаны не слышит — грудью чувствует. Пульс в горле. Глазное яблоко дрожит.

Пыль бьёт в лицо. Песок хрустит на зубах.

— Сомкнуть!

Локоть в локоть. Чужой хрип справа. Красные белки глаз.

Пыль редеет. Тени. Щиты. Пики — на него.

Рот открылся сам. Левой рукой пику вперёд. Перехватил двумя. Древко гудит.

Человек напротив. Видит его лицо. Глаза не моргают.

Удар.

Пика вошла в плечо. Кость треснула — звук через древко в ладони. Его лошадь рухнула.

Второй удар — в рёбра. Сталь скользнула. Застряла. Поволокла.

Он упал спиной. Копыта над лицом. Встать! Голоса нет.

Рука нащупала траву. Сапог в стремени. Лошадь прижала.

Топот удаляется. Свист. Крик далеко.

— Живой!

Железная рука схватила за ворот. Поволокла.

Вкус меди во рту. Пыль на языке.

Живой

Сзади был слышен топот строя человеческих ног. Пошла пехота.

15:30. Поле близ Эджхилла.

Атака удалась.

Слишком хорошо удалась.

Конница принца Руперта — тысяча дьяволов на взмыленных лошадях — врезалась в кавалерию круглоголовых, словно стальной таран. Ломаются пики. Визжит искореженный металл. Всадники парламента, преданные отрядом Фортескью, бросают поводья и летят прочь — не отступают, бегут. Руперт даже не дает залпа из пистолетов. К чему? Голландская тактика — для школьников. Настоящий солдат рубит, не целясь.

Круглоголовые умирают под копытами. Тела месят грязь, в которой еще утром была трава.

— Не останавливаться! — орет Руперт, и его голос тонет в топоте. — Рубить их!

Его люди повинуются. Они рубят седла, рубят лица, рубят страх. Запах пота и крови смешивается с запахом пороха. Лошади начинают падать — не от врага, от усталости, от ран, от бега, который длится уже вечность. Но конница скачет дальше. Потому что принц сказал «скакать».

Позади них — никого.

Пехота роялистов, люди сэра Джейкоба Эстли, плетется в четверти мили. Мушкетеры заряжают на ходу, но стрелять еще не во что. Барабаны дробят сухой ритм, но он тонет в удаляющемся грохоте копыт. Пехота сильно отстает. Кавалерия уже сеет хаос — но хаос этот не укрепляют. Армия короля рвется на две части: быстрые волки и черепахи в кирасах.

Сзади армии Роялистов старый лорд Линдси стоя почти на вершине Эджхилла сжимает рукоять меча и смотрит, как центр парламента — те самые двенадцать тысяч пехотинцев, которых утром боялись — перестраивается. Они не бегут. Они опускают пики и замирают. Ждут.

— Господи, — шепчет Линдси. — Руперт, куда же ты?

В лагере круглоголовых граф Эссекс не шепчет. Он орет. Его резервная конница — два полка, которых утром никто не замечал — выходит из тени деревьев Кинетона. Человек Эссекса не блещет выучкой. Но он умеет ждать. И теперь ждать больше не нужно.

— Бей в центр! — командует Эссекс. — Они оголили фланг.

На западе солнце еще не село. Но для армии короля тень уже сгущается.

16:00

Пехота Роялистов слышит землю раньше, чем видит врага.

Гул. Нарастает. Копыта. Тысячи копыт.

— Сзади! — орет кто-то. — Сзади, чёрт вас дери!

Они обернулись слишком поздно.

Конница графа Эссекса вылетает из пыли, словно стальной кулак. Два полка. Те самые, которых утром не замечали. Круглоголовые не блещут выучкой — но они свежие. У лошадей не дрожат ноги. У всадников пересохло во рту от страха и злости.

Пехота Руперта не успевает перестроиться. Пики в беспорядке. Мушкеты не заряжены.

Удар.

Железо ломает железо. Лошадиное плечо сносит человека. Кость хрустит — слышно даже сквозь барабаны. Конница парламента не рубит. Она таранит. Пробивает насквозь. Первый ряд падает. Второй топчет своих же. Крики смешиваются с хрипом.

Звон орудий рвёт уши. Кровь течёт по сапогам.

В центре — ад. Те, кто минуту назад держал строй, теперь лежат лицом в грязь. Кирасы вмяты. Шлемы катятся по траве без голов. Пехота роялистов перестаёт существовать как армия. Остаются только островки — кучки людей со скрещенными пиками, которые знают, что умрут, но не побегут.

— Держать! — орет сержант. — Держать, или мы все… — пуля входит ему в горло. Падает на колени. Хватается за небо руками.

Сзади, в обозе, лорд Линдси пытается поднять резервы.

— Ко мне! — его голос ломается. — Ко мне, во имя короля!

Он не успевает.

Кавалерист на всей скорости бьёт копьём. Сталь входит под мышку — туда, где кираса не достаёт. Пробивает лёгкое. Пробивает плечо. Линдси валится наземь. Пытается встать. Не может. Пальцы царапают грязь.

Королевский штандарт падает.

Круглоголовый хватает древко. Поднимает над головой. Его люди ревут.

— Штандарт наш! Наш! Наш!

Человек Эссекса не глуп. Он видит: центр открыт. Командование уничтожено. Знамя взято.

Он поднимает меч. Остриё указывает вперёд. Туда, где на холме застыл всадник в чёрной шляпе. Карл Стюарт.

— Вперёд! — орёт кавалерист. — Король — наш!

Конница срывается с места. Копыта взрывают землю. Три сотни клинков направлены в одну точку.

Карл Первый не двигается. Смотрит. Ждёт.

На его лице нет страха. Только горечь.

17:00

Земля дрожит снова.

Но не от конницы парламента.

Карл не закрыл глаза. Он увидел это первым.

— Руперт… — выдыхает король.

Из пыли, со стороны обоза, вылетают флаги. Розовые от заката. Или от крови. Уже не разобрать.

Кавалерия роялистов возвращается.

Не остатки. Не измотанные люди. Несколько сотен дьяволов, которые успели развернуться, оставить награбленное и понять одну простую вещь: позади — король.

— Сомкнуть! — орёт принц, и его голос перекрывает даже грохот копыт. — Древки на плечо! В атаку — с одного хода!

Конница парламента не ждала удара в спину. Они скакали к королю. Смотрели только вперёд. Считали себя победителями. Ошиблись.

Железо врезается в железо. Не с фланга. Не в строй. В спину.

Топот. Крик. Лязг.

Парламентские всадники валятся из сёдел, как куклы. Те, кто был в первом ряду, разворачиваются слишком поздно — и получают пикой в лицо. Лошади падают, ломая ноги. Сталь крошит сталь.

— Отходи! — орёт чей-то голос. — Отходи к лесу!

Но отходить уже некуда.

Руперт рубит сам. Меч поднимается и опускается. Без счёта. Без мысли. Локоть работает, как поршень.

— Штандарт! — ревёт он. — Верните штандарт!

Трое его людей спешиваются. Пробиваются к знамени. Круглоголовый, который держит древко, успевает отрубить одну руку. Второй хватает флаг зубами и падает под копыта. Знамя тонет в грязи и в крови. Но не у врага. Своё.

— Нашли! — орет кто-то. — Оно наше!

Знамя поднимают. Встряхивают. Над полем боя снова красное полотнище. Грязное. Дырявое. Но — королевское.

Конница парламента рассыпается. Кто уходит к лесу. Кто бросает оружие. Кто просто лежит и смотрит в небо, не веря, что только что победил — и проиграл.

Карл Первый всё ещё на холме. Всё ещё в седле.

— Принц Руперт, — говорит он, когда тот подлетает ближе. — Вы опоздали.

Руперт сплёвывает кровь и грязь.

— Я вернулся, сэр.

Король кивает.

За спиной садится солнце. На западе — багровые тучи. На востоке — дым над Кинетоном.

Но король ещё дышит.

18:00. Лагерь роялистов. Золотой шатер.

Внутри — свеча, стол, чернила. Снаружи — крики раненых, скрип телег, запах горелого мяса. Битва затихает, но поле не отпускает.

Карл Стюарт пишет. Быстро. Без помарок. Пальцы сжимают гусиное перо так, словно это меч.

Он дописывает, сворачивает лист, запечатывает воском. Печатка короля — холодная, тяжелая.

— Отдай это Эссексу, — голос Карла глухой. — Лично. Объездом. Времени до темноты — на глоток.

Посол — человек в сером плаще, с лицом, которого никто не запомнит — забирает письмо, не кивая. Выходит. Садится на ездовую кобылу — низкую, выносливую, без доспехов.

Узкая тропа. Корни. Грязь, чавкающая под копытами. Посол объезжает поле там, где еще час назад рубились две тысячи человек. Тени лежат длинные. Кто-то стонет в канаве. Посол не смотрит.

Он добирается до лагеря круглоголовых через сорок минут. Часовые хватают за повод — он протягивает письмо. Граф Эссекс читает. Молчит. Потом берет перо, макает в чернила, подписывает.

— Передай своему королю, — граф отдает бумагу, не глядя на посла. — Сегодня никто не победил.

Посол молча берет ответ. Скачет обратно — та же тропа, та же тьма, те же стоны.

Когда он возвращается, на холмах зажигают костры. С обеих сторон поднимаются белые флаги.

Поле пахнет железом, мочой и невыплаканными слезами. Люди в сером и люди в красном идут собирать своих — и чужих.

Но сейчас — время хоронить.

Над полем битвы в сумерках можно разглядеть небольшой алый огонëк в небе – это светлячок. Алый. Небольшой. Одинокий.

18:30

Чтож, битва при Эджхилле закончилась, всего день, а погибших тысячи. Но, эта битва лишь начало, дальше будет только интересней, потому что представление только начинается.

Я глотнул пива.

23 декабря того же 1642 года. Пастух Уильямс.

Стояло раннее морозное утро. Небо над Эджхиллом висело низкое, свинцовое, обещая если не снег, то пронизывающий до костей дождь. Уже завтра канун Рождества, но на душе у Уильямса было муторно — после той октябрьской бойни мир словно перекосило. Уильямс проснулся затемно потому что скот назойливо шумел во дворе – овцы блеяли с такой тоской, будто чуяли неживое. Он неторопливо встаёт, растирает затекшую поясницу, накидывает на себя льняное пальто, пропахшее дымом очага, и выходит во двор. Мороз не обжигает кожу, а овцы в стойле назойливо блеют, сбиваясь в кучу.

– Чего вы тут суматоху наводите? – голос пастуха прозвучал глухо в предрассветной тишине.

Он откинул щеколду калитки стойла, взял с собой собаку — старую, лохматую, с бельмом на левом глазу — и пошёл пасти своих овец на широкий луг неподалёку от Эджхилла. И хотя четверть поля уже была пропитана кровью и усеяна воронками от ядер, всё же осталось довольно много свежей травы, жёсткой и горькой на вкус.

Подогнав своё стадо к полю и оставив своего пса сторожить отару, Уильямс пошёл на южную сторону, заметив там других пастухов со стадом коров. Те стояли кучно, тревожно поводя хвостами.

– Что за хрень здесь вчера творилась? – спросил Уильямс, кивая на полосу чёрной, вывороченной земли у леса.

– Сам не знаю, – ответил один пастух, шмыгая носом. – Я слышал только крики и команды… и будто кто-то трубил. Но никого не было.

– Я вчера видел, как на Эджхилле было целое войско! – пробормотал третий, парень с лицом, покрытым оспинами. – Они называли себя «круглоголовыми», и это всё, что мне известно.

– Ясно… ещё одна бойня, – вздохнул Уильямс, поёжившись.

У них больше не осталось вопросов, и они мирно разошлись дальше пасти свои стада, каждый думая о своём. Но, отходя, Уильямс обернулся. Ему показалось, что на вершине холма, где в октябре стоял королевский штандарт, кто-то есть. Но там было пусто. Только ветер гонял сухую прошлогоднюю траву.

Около своего дома Уильямс насчитал девять трупов у своей изгороди. Мёртвые лежали в тех же позах, в каких их оставила смерть два месяца назад: кто на животе, кто на боку, с запёкшейся коркой крови на мундирах. Десятый дышал — хрипло, с присвистом — но недолго. Ветер тянул с поля запах, от которого кисло во рту: селитра, конский пот и то сладковатое, что бывает, когда человек умирает не сразу, а утекает в землю по капле. Уильямс перевернул его лицом вверх. Парню было лет семнадцать. В зубах застряла травинка. Мёртвые глаза смотрели в низкое небо, словно искали там ответ. Фермер закрыл ему веки и пошёл дальше, считая шаги, чтобы не сойти с ума от этого счёта: десять, одиннадцать, двенадцать…

На следующий день.

Рано утром Уильямс снова встал — даже раньше, чем вчера, — потому что его пес не спал и тихо, на одной ноте, выл, глядя в сторону Эджхилла. Пастух как обычно вывел скот на поле. Уильямс, его стадо и пёс снова остановились на том же месте, что и вчера. И тут они заметили что-то странное.

Грозовые тучи начали сгущаться над холмом неестественно быстро, словно их стягивала неведомая рука. И резко пошёл сильный ливень — косой, холодный, с градом, барабанящим по шляпе. Молнии начали бить куда-то вдаль, в сторону Кинетона, но без грома. Тишина стояла зловещая. Недалеко, из лесу, как ошпаренные вылетели вороны — сотни, тысячи, чёрный живой смерч, заслонивший полнеба.

Но это не суть. Внутри всей этой грозы неспешно порхал маленький светлячок. Внутри грозы. Алый. Небольшой. Одинокий. Он мерцал в такт молниям, но не тух.

А потом вдруг исчез.

А потом небо лопнуло.

Сначала барабаны — сотни, тысячи, не так, как в атаке, а быстрее, быстрее человеческого пульса, так что Уильямсу показалось — сердце сейчас выпрыгнет из груди. И стук копыт — не по земле, по небу, по самому куполу, будто кто-то гигантский скакал по тверди. И крики — но не английские, не так, как кричат живые. Крик призрака — это не крик горла, это крик пустоты.

Небо полыхнуло алым — и из алого и выехали.

Серебро кирас горело, как начищенное зеркало в полдень. Знамя с драконом разворачивалось в струях неестественного света, которого не могло быть в этот серый утренний час. Кто-то командовал на латыни. Потом снова стрельба — сухая, чёткая, не как вчерашняя канонада, а словно кто-то колол стекло. И запах. Фиалки и гниль одновременно. Могильный холод пополам с лавандой.

Уильямс перекрестился левой рукой — правую свело судорогой.

В такт барабанам.

Красные мундиры, медные пуговицы, шляпы с перьями — всё как вчера. Всё как тогда. Только тени падали не туда. Солнце было слева, а тени уходили вправо, словно свет шёл из двух разных миров сразу.

Снова.

Снова бой металла, падающие трупы, топот копыт. Их кожа была полупрозрачной. Уильямс видел сквозь грудь всадника облака на той стороне.

Снова конницы встретились в смертельной схватке. Всё было так же. Те же люди падали с коней, те же люди умирали, но — в небе. Даже барабанный бой был таким же. Кроме всего этого была ещё одна странность. На подобии холма Эджхилла стоял странный человек — высокий, в плаще с испанским воротником, и отдавал приказы, указывая шпагой на невидимый строй. Он напоминал… Фрэнсиса Дрейка? Или кого-то из старых мореплавателей. У него не было лица — только размытое пятно, как на старой акварели.

Уильямс бросился бежать.

Он бежал, проваливаясь в замёрзшие лужи, в соседнюю деревню Кинетон и ворвался в определённый дом, даже не постучав.

– Мистер Вуд! Мистер Вуд!

Вуд только недавно проснулся и сидел за столом, завтракая овсянкой с топлёным салом. Он поднял тяжёлые веки.

– А? Чего тебе? – прохрипел Вуд, поперхнувшись.

– Там! Там!

– Что – там?

– Битва! Битва в небе! Полупрозрачные люди дерутся на мечах в небе!

– Че за нахер? – Вуд отодвинул миску. – Ты что курил? Сено у тебя там полегло, что ли?

– Сами взгляните, на поле близ Эджхилла! – Уильямс дрожал так, что зуб на зуб не попадал.

Мистер Вуд был местным мировым судьёй. Человеком бывалым, в битвах не участвовал, но пули видал. Он нехотя натянул сюртук, проворчал что-то про «сумасшедший дом», и пошёл за пастухом

Уильямс повёл Вуда на то поле, где он наблюдал битву. Это явление в небе ещё продолжалось и было в самом разгаре: разрывы артиллерийских снарядов рвали уши, хотя вокруг стояла могильная тишина.

– Ч-что это за херь? – заикаясь, промолвил Вуд, и его лицо стало серым, как небо над головой.

– Сам не знаю, – прошептал Уильямс. – Но это не бесы ли?

Грозовые облака всё ещё висели на небе, но дождя не было, только вдалеке беззвучно ударяли молнии, освещая изнанку призрачного сражения. Крики, взрывы и топот были слышны по всей округе.

– Уильямс, останься здесь, я скоро вернусь, – сказал Вуд, крепко сжимая трость.

И мистер Вуд отправился на запад Кинетона, туда, где жил старый священник, о котором ходила молва, что он видел Дьявола лицом к лицу.

Спустя сорок минут Вуд вернулся, приведя с собой священника Ностера. Тот выглядел как-то странно: седые, давно не мытые волосы падали на плечи, тёмно-коричневая роба была изодрана в нескольких местах. Как будто он известный, но странный. Кого-то он напоминает… только вот кого? В нём было что-то от старых гравюр с изображением инквизиторов.

– Че за нахер? – промолвил священник низким, густым голосом, в котором не было ни капли благоговения.

Он достал серебряный крест из-под робы и начал яростно креститься, шепча молитву себе под нос на латыни. Воздух вокруг него, казалось, потеплел.

– Не помогло, – выдохнул священник, опуская руку. Призраки продолжали рубиться, не обращая на них внимания.

После того как начался сильный шторм — ветер такой силы, что гнул деревья, — а призраки продолжали бойню, Вуд, Ностер и Уильямс решили уйти прочь, пятясь и не поворачиваясь спиной к холму.

После этого во всей округе была весть о призрачной бойне. Шептались, что сам Сатана показал людям, как выглядят души неупокоенных.

24 декабря.

Слухи дошли до короля Карла I, находившегося в Оксфорде. Будучи человеком дотошным, он лично никогда не верил в такие вещи на слово — ему нужны были доказательства, а не бредни перепуганных крестьян. Поэтому он отправил на место официальную делегацию, чтобы расследовать случившееся: четырнадцать офицеров, двух священников и секретаря с пухлой книгой для записей.

Когда члены делегации, состоявшей в основном из офицеров и ветеранов битвы, прибыли на поле, там пока не было ничего, только густые облака, висевшие необычайно низко. Но, спустя несколько минут подул сильный ветер — не естественный, а словно выдохнутый из недр земли — раздвинул облака… И снова показалось поле битвы высоко в небе.

Все снова были в полнейшем шоке. Один из ветеранов, старый солдат с нашитым на рукаве знаком кавалериста, упал на колени и заплакал.

Но посреди поля битвы начали происходить странности… Мёртвые на поле начали вставать. Абсолютно все. Поднимались те, кто лежал с развороченной грудью, поднимались те, кто лежал без ног. В небе над полем виднелся маленький алый светлячок — снова над полем боя.

Сильный взрыв на поле — нематериальный, но оглушительный — пустил волну, что дошла до земли, сбив всех членов делегации с ног. Запахло озоном и горелой серой.

Началась яростная битва, и звон стали стал намного громче, чем за минуту до этого. Некоторые живые трупы начали… Гореть? Да, и это не видение — синевато-белое пламя, от которого не было тепла.

Но вдруг алый светлячок отделился от небесного побоища, медленно спланировал вниз, подлетел к главе отряда делегации и сел ему на плечо. Холодный, как льдинка.

В этот момент поле битвы в небе начало медленно опускаться ближе к земле, давя на психику грузом нереальности.

Отряд вскочил на своих коней и отдалился на безопасное расстояние, оставляя главу отряда одного.

Поле призрачной битвы спустилось на землю, ровно в то положение, где и был Эджхилл. Трава под копытами покрылась инеем.

Члены делегации начали уходить, торопливо записывая это в документы дрожащими руками. Секретарь писал так быстро, что перо скрипело и царапало бумагу.

Послышался громкий щелчок.

Из-за холма на группу делегации начали вести огонь из мушкетов — но стреляли призраки. Пули пролетали сквозь живых, оставляя на мундирах следы ржавчины. Кони едва успевали уворачиваться от невидимых снарядов, скача зигзагами. Послышался взрыв рядом: артиллерия призраков начала вести огонь по-настоящему. Кони задних членов были серьёзно ранены осколками камней, поднятых взрывами. И спустя несколько минут половины отряда уже не было в живых.

В небе показался загадочный силуэт. Сначала делегаты подумали, что это ангел — светлая фигура спускалась с небес на невидимых струнах. Но когда силуэт приблизился, у него было странное лицо: не человеческое и не божественное. Будто кто-то невидимый сидел на облаке. Он спустился и встал между живыми и мёртвыми, настроенный враждебно ко всем сразу….. Но сделав пару шагов он провалился под землю словно призрак и исчез.

Эджхилл, месяц спустя. Ночь.

На вершине холма, там, где во время битвы стоял королевский штандарт, сидит человек. У него нет лица — только гладкая кожа, на которой кто-то забыл нарисовать черты. Или стёр их намеренно. Он одет в старомодный камзол, какой носили ещё при королеве Елизавете.

Перед ним, в воздухе, висит крошечный алый огонёк. Тот самый. Светлячок мерцает ровно, без пауз.

– Скучно, – говорит безликий голосом, который мог принадлежать Гаю Фоксу — глухим, с призвуком пороха в горле. – Триста лет буду смотреть, как они убивают друг друга? Нет. Это не развлечение. Это дурная бесконечная пьеса без финала.

Он встаёт. Смотрит на поле, где призраки уже вели свой вечный бой — сталкивались, расходились, умирали и воскресали, чтобы умереть снова.

– Чума, – говорит он равнодушно, и в голосе сквозит зевота. – Чума всегда интереснее. Она не выбирает сторону. И у неё нет штандарта. Она приходит, когда её не ждут, и уходит, когда ей надоест. Как я.

Алый светлячок делает медленный круг и садится ему на плечо, пульсируя в такт его несуществующему сердцу.

Безликий делает шаг — и проваливается в темноту, как в воду. Воздух смыкается над ним с тихим чмоканьем. Остаётся только снег — крупные, неестественно белые хлопья падают на чёрную землю, и тихий барабанный бой, который слышен всё отчётливее, но приближается не с поля, а оттуда, откуда не возвращаются.

Снег не гасит светлячка, он лишь делает его багровый свет заметнее на фоне белой пелены.

Он глотнул пива.