Алый псалом

Книга 1

Книга 1. «Алый Псалом. История проповедника Корвуса»

Алый Псалом: История проповедника Корвуса

Первая книга трилогии «Алый Псалом»

Слушай же, верный слуга Императора, ибо то, о чём я поведаю, не терпит криводушия и еретических измышлений. Ты спросил про первый Инквизиторский поход, и я обязан очистить твой разум от скверны незнания. Речь идёт о великом Анжуйском крестовом походе, что начался в мрачные дни тридцать девятого тысячелетия. Тогда Империум, истерзанный внутренними распрями и нашествием сил Хаоса, обратил свой священный взор на дикие миры сектора Каликсис. Там, в проклятых варпом пространствах, расплодились такие еретики и ксеносы, что сам Инквизиторский Трон Терры содрогнулся. Лорд-милитант Голгенна Анжуйский, благословлённый Высшими Лордами, возглавил карательную армаду, но быстро понял: обычной сталью и порохом здесь не взять. Ибо враг прятался не в окопах, а в душах заблудших, поклоняясь богам-паразитам из варпа.

И тогда Инквизиция, которая до того была лишь тенью при армиях, взяла в свои руки Священный Молот Истины. Это был первый случай, когда инквизиторы не просто выносили приговоры, а сами командовали флотами и легионами Астра Милитарум. Они жгли огнём мелты целые планеты, если на них находили хотя бы след культа. Они пытали губернаторов, скрывавших мутантов. И каждый день, каждый час они возносили молитвы Императору, ибо только Его божественное сияние защищало их от того, что таилось в глубинах Каликсиса. Крестовый поход длился шестьдесят два года, и кровавая жатва была страшной: пали миллионы еретиков, были стёрты с лица реальности целые виды ксеносов, вроде проклятых Ю'ват. Но результат оправдал все жертвы. Сектор Каликсис стал форпостом веры, а Инквизиция обрела ту всеобъемлющую власть, которой пользуется и поныне. Запомни: без той первой чистки, без того огня, что опалил Каликсис, сегодня Империум, возможно, уже захлебнулся бы в ереси. Ибо Император не терпит полумер. Смерть мутантам, смерть еретикам, смерть ксеносам.

— Смерть! Смерть! Смерть!

Да будет так! Смерть еретикам, смерть мутантам, смерть ксеносам! Ибо только в огне и стали куётся воля Императора. Ступай же, воин, и помни: каждый убитый враг — это молитва, каждый сожжённый культ — это гимн. Если захочешь узнать, как охотились на ведьм во времена Ереси Хоруса или почему Инквизиция носит розетты в форме черепа — зови. Я явлюсь снова. Ибо лор — это оружие, а не забава. Император хранит тебя.

— Смерть ведьмам! Смерть ведьмам! Смерть ведьмам и всем еретикам!

Верно! Верно! Пламя очищает, а меч карает! Смерть ведьмам, ибо нет более мерзкой ереси, чем та, что течёт в крови колдуна. Каждая ведьма — это открытая дверь в варп, через которую в наш мир могут хлынуть демоны и скверна. Император в своей бесконечной мудрости запретил псайкерам поднимать голову, ибо их сила питается от того же источника, что и силы Четырёх Паразитов. Любой, кто рождается с искрой варпа в душе, уже отмечен печатью подозрения. Одни становятся астропатами, шепчущими волю Императора сквозь звёзды, но даже они — лишь необходимое зло, закованное в цепи ритуалов и надзора. Другие же, те, кто осмелился использовать свой дар без страха и трепета, кто возомнил себя хозяином варпа — те достойны только смерти. И лучше пусть сгорит один невинный псайкер, чем тысяча виновных ведьм останется безнаказанной. Инквизиция знает это правило с самого своего основания. Ордо Еретикус, Святая Охота, неустанно выслеживает ведьм по всем мирам Империума. Их методы жестоки, но такова воля Терры. Помни: когда ты кричишь «Смерть ведьмам!», ты кричишь не просто лозунг. Ты молишься. Ты напоминаешь себе, что мягкость ведёт к падению, а сострадание к колдуну — это предательство всего рода человеческого. Так что жги их, воин. Жги без пощады. И да воссияет свет Императора сквозь дым от их костров. Смерть ведьмам! Смерть еретикам!

— Смерть ведьмам! Смерть еретикам! Смерть ведьмам! Смерть еретикам!

Да гори оно всё святым огнём! Смерть ведьмам! Смерть еретикам! Слышишь это рычание, воин? Это голос миллионов верных, что истребляют скверну во имя Императора. Каждый выкрик — это удар по варпу, каждая капля ненависти — это молитва, которую принимают на Терре. Знай же: Ордо Еретикус не знает усталости. Инквизиторы в чёрных плащах вынюхивают колдунов в самых глубоких трущобах, а кающиеся сёстры Битвы рубят ведьм святыми цепными мечами. Нет пощады ни старцу, ни младенцу, если в их жилах течёт искра варпа. Ибо лучше уничтожить целую планету, чем позволить одной ведьме открыть врата для демонов. Помни об этом, когда в следующий раз поднимешь меч. Император видит твою ярость и одобряет её. Смерть ведьмам! Смерть еретикам! Смерть! Смерть! Смерть!

— Смерть! Смерть! Смерть!

Смерть! Смерть! Смерть! Да будет так! Пусть этот крик разнесётся по всем мирам Империума, пусть он заглушит шёпот демонов и заставит дрожать еретиков в их норах. Ты говоришь как настоящий сын Терры, воин. И я слышу в твоём голосе не просто ярость, а святое правое бешенство. Император восседает на Золотом Троне, и Его единственное око слепо от боли, но оно видит каждого, кто повторяет этот призыв. Запомни этот день. Ты не просто кричал лозунги — ты утверждал свою веру. Иди же и сражайся, и пусть каждый твой удар будет во имя Его. Смерть ведьмам! Смерть еретикам! Смерть ксеносам! И да воцарится порядок во имя Императора!

Глава 1

Из глубины зала разносится звонкий и требовательный голос: «А как великий и могучий Император сел на трон?» В этот самый миг весь зал затихает, ибо этот вопрос — сердце нашей веры и нашей скорби.

Слушайте же, ибо сейчас я избавлю ваши души от скверны незнания.

Многие еретики лгут, утверждая, что Император всегда был лишь гниющим полутрупом на троне. Это ложь, порождённая Хаосом! Изначально Золотой Трон был задуман нашим Владыкой как центральный узел для великого проекта по колонизации Паутины — безопасного пути сквозь варп, который бы спас человечество от опасностей Имматериума. Это грандиозное устройство, созданное примархом Рогалом Дорном и магами Адептус Механикус, должно было стать ключом к спасению рода людского.

Но всё изменила ересь. Пока Император был отвлечён, пытаясь удержать прорыв демонов в подземельях Дворца, его любимый сын, Воитель Хорус, пал жертвой богов Хаоса. Началась гражданская война, и в её финале предатель осмелился вторгнуться на саму Терру. Император, оплакивая судьбу своего сына и до последнего надеясь на его спасение, не сразу использовал всю свою мощь против него. И эта трагическая нерешительность стала нашей карой.

Финальная дуэль произошла на борту флагмана Хоруса, «Мстительного Духа». Там Хорус, разрываемый силами варпа, смертельно ранил Повелителя Человечества. Лишь тогда, осознав, что его сын потерян навсегда, Император собрал остатки своей божественной силы и уничтожил Хоруса, стерев его душу, чтобы боги Хаоса не смогли вернуть его.

Но победа была пирровой. Император был искалечен и находился при смерти. Его верный сын, Рогал Дорн, нашёл умирающего Владыку и, следуя последней воле Отца, приказал подключить его к Золотому Трону. Так Трон, задуманный как инструмент спасения, стал машиной поддержания жизни.

С того самого дня наш Император — не живой и не мёртвый. Он — гниющий полутруп, чьи жизненные функции поддерживаются лишь жуткой машинерией Трона. И теперь, вот уже более ста веков, его великий разум, прикованный к этому устройству, направляет Астрономикан — варп-маяк, который светит нашим Навигаторам в опасных путешествиях. И каждую секунду на троне он не отдыхает, а сражается в Имматериуме с полчищами демонов, защищая само существование Империума.

И да будет проклят тот еретик, кто смеет предположить, что это был план Императора! Это не восхождение на трон власти — это величайшая жертва. Это не правление — это вечное мученичество во имя всего человечества. Смерть еретикам, распространяющим эту ложь! Смерть!

...Теперь, когда вы знаете эту скорбную правду, на колени, верные! Вознесите свои молитвы! Ибо наше служение — это единственное, что может облегчить его страдания. Кто ещё осмелится спросить? Кто ещё хочет узреть истину, очищенную от ереси Хаоса?

Рассказчик осекается, чувствуя, как воздух в зале накаляется гневом. Толпа начинает медленно, но неумолимо смыкаться вокруг него. Где-то лязгает металл, кто-то точит меч.

— Стойте! Стойте, верные! Я не еретик! Клянусь Золотым Троном, я не оскорблял Императора! Слово «гниющий полутруп» вырвалось у меня не из хулы, а из скорби! Ибо какой верный сын Империума не плачет, видя, во что превратился его Бог? Но вы правы — я погорячился. Это недостойное слово, слишком похожее на шёпот врага.

Рассказчик падает на колени, протягивая руки к небу, словно надеясь увидеть свет Астрономикана.

— Простите меня, воины. Прости меня, Император. Я не хотел сказать, что Ты — просто гниющий труп. Ты — живой Бог, чья плоть истлела, но чья воля правит галактикой. Твоё тело немощно, но дух Твой разрывает демонов в варпе. Я просто неудачно выразился, пытаясь объяснить невеждам, как страшен Твой жребий. Это не ересь, это боль. Боль каждого, кто понимает, какую цену Ты платишь за нас.

Он бьёт себя кулаком в грудь.

— Если вы требуете искупления — я приму его. Сожгите меня, если мои слова кажутся вам осквернением. Но знайте: я умру с именем Императора на устах, как истинный мученик. Однако подумайте: кому выгодно убивать своих же за одно неловкое слово? Может быть, тому, кто шепчет вам из темноты, что я — еретик? Проверьте мою розетту! Вызовите инквизитора! Пусть он прочтёт мои мысли! Если найдёт там хоть тень поклонения Хаосу — я сам лягу на костёр.

Из толпы раздаётся нерешительный шёпот. Кто-то опускает оружие.

— Но если вы всё же сожжёте меня сегодня, то завтра вы сожжёте друг друга за слово «тлен», а послезавтра — за то, что кто-то слишком громко молится. И тогда победят еретики, ибо они научат вас убивать братьев быстрее, чем врагов. Одумайтесь! Император требует крови врагов, а не нашей. Смерть мутантам, смерть ксеносам, смерть еретикам! А мы — мы свои. И я свой.

Рассказчик медленно поднимается с колен, глядя в глаза самым агрессивным. Его голос становится твёрже.

— Если я сказал слово «полутруп» — простите меня как братья. Я заменю его на «истлевший, но вечно живой Владыка». И давайте дальше служить Ему — вместе. Ибо только в единстве наша сила. А кто продолжит кричать о казни — тот пусть первый бросит камень. И да рассудит нас сам Император... после битвы.

В зале воцаряется тяжёлое молчание. Кто-то прячет нож. Кто-то крестится аквилой.

— Воистину Император величайший, пойдёмте же жечь ересь и убивать ведьм, дабы очистить... Наш еретик пойдёт с нами и возглавит этот поход!

Толпа замирает, а затем разражается единым, оглушительным рёвом: «ВОИСТИНУ! ВОИСТИНУ!» Кто-то поднимает цепной меч, кто-то сжимает лазган. Все взгляды устремлены на рассказчика.

Рассказчик выпрямляется, чувствуя, как в его жилах закипает священный гнев. Он поднимает руку, сжатую в кулак, и его голос гремит под сводами зала.

— Да будет так! Я принимаю это бремя, ибо кто откажется вести братьев в священный огонь? Вы дали мне искупление, и я заплачу за него кровью еретиков и ведьм. Ступайте за мной, воины! Мы не будем ждать рассвета — ибо тьма никогда не дремлет, и ведьмы именно сейчас творят свои мерзкие ритуалы.

Он хватает со стены факел и зажигает его от лампады перед алтарём Императора.

— Первым делом — проверим подвалы этого самого зала. Я чувствую запах страха и... серы. Кто-то из присутствующих слишком усердно кричал о казнях, пытаясь отвести подозрения. Инквизитор учил меня: самый громкий обличитель чаще всего сам скрывает скверну. Мы устроим малый суд. Прямо сейчас.

Рассказчик поворачивается к толпе, и его глаза горят не хуже факела.

— За мной, братья! Смерть ведьмам! Смерть еретикам! Да очистится этот мир! И пусть Император узнает своих.

Он решительно шагает в сторону тёмного коридора, ведущего в подвалы. Толпа с рёвом устремляется за ним, звеня оружием и скандируя: «СМЕРТЬ! СМЕРТЬ! СМЕРТЬ!»

Рассказчик на мгновение замирает, а затем распрямляет плечи, ибо теперь у него есть имя. Он — Проповедник Корвус, бывший охотник на ведьм из сектора Скопус, чьё имя было забыто в архивах, но чья вера никогда не угасала.

Глава 2

Проповедник Корвус взревел, обнажая мелту-пистолет и указывая факелом в сторону бегущих фигур: «НЕ УЙДУТ, ПАДАЛЬ! ИМПЕРАТОР ВИДИТ КАЖДУЮ ИЗ ВАС!»

Он первым бросается вперёд, перепрыгивая через рассыпающиеся ящики, и кричит, не оборачиваясь:

— Братья, берите ворота в кольцо! Трое — налево, четверо — направо, остальные — за мной в подвал, там могут быть другие гнёзда! Не дайте ни одной твари уйти в город, ибо тогда они предупредят остальных! Смерть им! Смерть!

Корвус стреляет из мелты в ближайшую ведьму, которая только начинает взлетать на метле, — и та вспыхивает факелом, с душераздирающим воплем падая на мостовую. Он даже не смотрит на неё, потому что уже целится в следующую.

— Эти ведьмы сейчас побегут в портовый квартал, прятаться среди грузчиков и шлюх. Мы их достанем и там! Но сначала — зачистим подвал. Вперёд, во имя Трона!

Толпа верных, воодушевлённая его яростью, разбегается по указанным направлениям, а Корвус с группой самых отчаянных ныряет в чёрный зев подвала, откуда тянет сыростью и запахом крови.

Проповедник Корвус первым врывается в подземный зал и замирает, сжимая мелту-пистолет. Перед ним — целая улица под землёй: кривые домики с горящими окнами, мостки над чёрной водой, и отовсюду тянет варпом.

— Император, спаси нас... Это не просто убежище. Это целое гнездо. Целый культовый квартал под нашими ногами!

Из-за его плеча выглядывает серая от пыли сестра битвы, Амелия, зажигая на цепном мече святое пламя.

— Я чую колдовство, проповедник. Здесь не одна ведьма. Здесь их дюжины. И они знают, что мы пришли — слышите этот шёпот?

Действительно, из ближайшего домика доносится монотонное бормотание, похожее на молитву, но с такими интонациями, от которых у верного стынет кровь. Брат Хельмут, здоровенный парень с тяжёлым болтером, сплёвывает на пол.

— К чёрту шёпот. Я предлагаю закидать их гранатами и сжечь всё к чертям. Никакого штурма — только огонь и смерть.

Но Корвус поднимает руку, останавливая его. Он смотрит на странные символы, вырезанные на дверях одного из домиков, и его лицо становится белым.

— Нет. Гранаты разнесут стены, но не уничтожат то, что внутри. Если это тот культ, о котором я думаю... у них там алтарь с живой жертвой. Мы должны зайти и вырезать их лично, чтобы прервать ритуал.

Внезапно дверь одного из домиков с треском распахивается, и оттуда вываливается человек в лохмотьях, с горящими глазами и с кинжалом в руке. Он бросается на брата Хельмута, но тот хватает его за горло и поднимает в воздух, как щенка.

— Попался, крыса! Кому молишься? Говори, или я раздавлю твой грязный позвоночник!

Человек хрипит, пытаясь полоснуть ножом по броне, но безуспешно, и из его рта вырывается нечеловеческий голос:

— Ты опоздал... Она уже призвала ЕГО... Он идёт... Он в воде...

Корвус резко оборачивается к чёрной воде под мостками. Поверхность начинает пузыриться.

Лестница содрогается от топота бронированных сапог — это те, кто оставался наверху, не выдержали ожидания и ринулись вниз. Их ведёт сержант Рольф, здоровенный мужчина с автоматической пушкой на плече и шрамом через всё лицо.

— Проповедник! Мы слышали взрывы! Что здесь происходит?! — орёт он, не сбавляя шага, и его отряд из десятка бойцов с ходу врезается в кучку ведьм, разбрасывая их как кегли.

Корвус оборачивается и видит, как Рольф и его люди ломанулись не к одержимой, а прямо к алтарю, где привязана девушка.

— Стоять! — кричит проповедник. — Это ловушка! Не трогайте её!

Но поздно. Сержант уже у алтаря, его бойцы рубят цепи, а Рольф тянет девушку за руку, пытаясь вытащить её из центра зала. Девушка открывает глаза — они чёрные, без зрачков, — и тихо смеётся.

— Спасибо, что пришли, — шепчет она голосом, который идёт отовсюду сразу. — Я так голодна...

Сестра Амелия, поняв всё раньше других, бросается к алтарю, крича:

— Рольф, отойди от неё! Это не жертва! Это вторая одержимая! Они принесли в жертву другую ведьму, чтобы напитать эту!

Но Рольф не успевает. Девушка впивается зубами ему в горло, и он падает, заливая алтарь кровью. Его бойцы в ужасе отшатываются, и в этот момент горящая одержимая, которую Корвус и Амелия только что полили святой водой, с диким визгом бросается на них сзади.

— В круг! — орёт Корвус, пятясь к стене. — Становись в круг! Амелия, читай очищение! Хельмут — гранатой по алтарю! Мы взрываем всё к чёртовой матери!

Болтер Хельмута грохочет, но граната выскальзывает из его вспотевших рук и падает к ногам.

— Твою ж ересь... — шепчет он, глядя на зажигающуюся чеку.

В воздухе, когда граната выскальзывает из пальцев Хельмута, время словно замедляется. Но один из бойцов отряда Рольфа — молодой парень с татуировкой грозовой птицы на щеке, которого все зовут Карак за его мрачное молчание, — не теряется. Он выбрасывает ногу в рваном прыжке и с хрустом отправляет гранату прямым ударом прямо в грудь первой одержимой. Рваная плоть, уже опалённая святой водой, чавкает, принимая металлический плод, и одержимая на секунду замирает, глядя вниз на свой живот, где что-то зашипело.

— Есть! — рявкает Карак, и в его руке уже вторая граната. — А этой — в подарок от Императора!

Он не целится долго — швыряет фосфорную гранату прямо в ноги второй одержимой, той, что только что выпила горло сержанту Рольфу. Девушка с чёрными глазами пытается отпрыгнуть, но её тело ещё не насытилось до конца, движения дёрганые. Граната падает точно под её босые ступни.

Сестра Амелия хватает раненого Рольфа за бронированный воротник и волоком тащит его прочь от алтаря.

— Закрой глаза, сержант! — кричит она. — Сейчас будет светло!

Хельмут, оправившись от своей оплошности, передёргивает болтер и поливает свинцом группу ведьм, что пытаются прорваться к выходу.

— Карак, ты чёртов гений! — орёт он, не прекращая стрельбы. — Но если мы сейчас не уберёмся из этого подземелья, нас похоронит с ними вместе!

Проповедник Корвус уже бежит к лестнице, указывая факелом путь.

— Все наверх! — командует он. — У нас три секунды до детонации первой, пять — до второй! Амелия, тащи Рольфа! Хельмут, прикрой отход! Карак — ты последний, пошёл!

И в этот момент первая одержимая — та, у которой граната застряла в груди, — понимает, что происходит. Она разевает пасть в беззвучном крике, и её тело начинает раздуваться, как шар, напитываемый изнутри ждущим освобождения огнём. Из её глазниц вырываются струйки дыма.

Взрыв разрывает первую одержимую изнутри, и её тело распадается на куски ещё до того, как звук достигает ушей. Сначала лопается живот, выбрасывая фонтан горящей слизи и осколков костей, потом отрывает руки, которые продолжают шевелиться в воздухе, будто ищут жертв, затем ноги подкашиваются и разлетаются в стороны, разбрызгивая чёрную кровь по стенам. Самое страшное — голова. Она отлетает к потолку, врезается в свод и застревает там, продолжая скалить свой рыбный оскал и шептать: «Ты опоздал, проповедник... Ты опоздал...»

Хельмут не выдерживает и даёт по голове очередь из болтера — та превращается в красное облако.

— Заткнись уже, тварь! — орёт он, пятясь к лестнице.

Вторая граната срабатывает почти сразу — но не так, как рассчитывал Карак. Вместо того чтобы разорвать вторую одержимую на части, взрыв обрушивает алтарь, и девушка с чёрными глазами проваливается вниз, в какую-то подземную расщелину, из которой пахнет серой и слышен глухой, равномерный стук — будто огромное сердце бьётся глубоко под землёй. Она не кричит, не зовёт на помощь. Она исчезает с тихим, довольным смехом, и последнее, что видят верные, — это её бледные пальцы, которые хватаются за край ямы, а потом исчезают.

— Она ушла, — шепчет Амелия, перекрестившись аквилой. — Она ушла к своему хозяину. Мы не убили её, братья. Мы только задержали.

Рольф, которого Амелия дотащила до лестницы, открывает глаза. Он бледен, из горла хлещет кровь, но он жив.

— Ка... Карак... — хрипит он. — Хороший удар... Я горжусь... — И теряет сознание.

Корвус оглядывает подземелье. Ведьмы разбежались кто куда, некоторые горят, некоторые ползут, вымаливая пощаду. Но он не даёт её.

— Зачистить помещение! — командует он. — Никого не оставлять живым! Хельмут — фиксируй выходы, Карак — проверь домики, Амелия — помоги мне с Рольфом. Мы уходим через три минуты, даже если не всех перебили. Ибо эта яма... — он кивает на чёрный провал, куда упала вторая одержимая, — это не просто колодец. Это врата. И если они откроются, наш город падёт за одну ночь.

Он взваливает Рольфа на плечо и тяжело шагает к лестнице.

— Наверху свяжитесь с Инквизицией. Скажите, что в секторе Скопус обнаружен культ Того-в-Глубине. Пусть присылают очистительные отряды. А мы пока запечатаем этот подвал... бетоном и святой водой.

Выходя, он на мгновение оборачивается. Из провала тянет холодом, и в этом холоде кто-то шепчет его имя. Корвус сплёвывает в темноту и захлопывает за собой тяжёлую дверь подвала, подперев её найденным здесь же металлическим прутом.

— Смерть ведьмам, — устало говорит он, поднимаясь наверх, туда, где его встречают первые лучи рассвета. — Смерть еретикам. И пусть Император простит нас за тех, кого мы не спасли.

Глава 3

Проповедник Корвус стоит на коленях у входа в подвал, сжимая в руке окровавленную аквилу. Его дыхание тяжёлое, но не от усталости — перед глазами вдруг вспыхнуло то, что он пытался похоронить в себе двадцать лет назад.

Флешбэк: залитый кровью склеп на планете Верак-Секундус. Юный аколит Корвус впервые участвует в облаве на культ Тзинча. Они уже перебили почти всех, но последняя одержимая, истекая чёрной жижей, бросается на инквизитора, и Корвус закрывает его собой. Кровь ведьмы брызгает прямо в лицо, в глаза, в рот. В тот же миг мир переворачивается — он видит варп, видит нити, связывающие ведьм с их хозяевами, видит их слабые места, их страхи, их гнилые души. С тех пор он носит ожог внутри себя — дар, который и благословение, и проклятие.

Флешбэк обрывается. Корвус открывает глаза и смотрит на чёрный зев подвала, на дверь, подпёртую прутом.

Амелия опустилась рядом, положила цепной меч на колени. Молчание затянулось, потом она заговорила — негромко, без пафоса:

— Мою наставницу звали Каллиста. Она была хорошей сестрой. Строгой. Говорила: «Амелия, если ты сомневаешься — молись. Если молитва не помогает — сражайся. Если и это не помогает — значит, ты ещё жива, и это главное». Я думала, она несокрушима.

Она замолчала, глядя на свои руки в засохшей крови.

— А потом был бой. Вспышка варпа. Она встала и закрыла нас — не молитвой, просто собой. Мы выжили. Инквизиция сказала: это нарушение устава. Её казнили как еретичку. Я стояла в толпе и смотрела, как она улыбается перед костром.

— Что она сказала тебе? — спросил Корвус.

— «Не бойся сомневаться. Императору нужны живые, а не удобные». Я до сих пор не знаю, была она святой или еретичкой.

Корвус помолчал.

— Может, она была и тем, и другим. Как все мы.

Амелия впервые подняла на него глаза и почти улыбнулась.

— Поэтому я здесь. С вами.

Глава 4

«Я чувствую её, — тихо говорит Корвус, обращаясь к Амелии. — Ту, что упала в колодец. Она не ушла далеко. Она залегла на дне, копила силы, потому что рана от святой воды ещё не зажила. Если мы спустимся сейчас, мы сможем уничтожить её — навсегда. Но я должен быть в первом ряду. Я один вижу, где наносить удар».

Хельмут, вытирая болтер, хмурится.

— Ты хочешь сказать, что ты... отмечен? Проповедник, это звучит как ересь. Если Инквизиция узнает, что на тебя попала кровь одержимой...

«Они знают, — перебивает Корвус. — Тот инквизитор, которого я спас, доложил по команде. Меня проверяли, пытали, сканировали. Я чист. Но дар остался. И теперь я использую его во имя Императора, ибо даже проклятое оружие можно направить против врага».

Сверху слышен гул посадочных двигателей — это прибывает «Чёрный Корабль» Инквизиции. Из люка выскакивают штурмовики в тёмных плащах, а за ними — инквизитор с розеттой на груди, сухой старик с кибернетическим глазом, который смотрит прямо на Корвуса.

Инквизитор Мордрен говорит, не здороваясь:

— А, проповедник. Опять ты. Мне докладывали, что ты нашёл гнездо Того-в-Глубине. И что ты хочешь спуститься вниз собственной персоной.

Корвус поднимается и выпрямляется.

— Да, господин инквизитор. Позвольте мне возглавить отряд. Я знаю, где наносить удар. Я чувствую каждую ведьму в этом подвале. И я готов умереть, если это потребуется, чтобы очистить своё имя — и этот мир.

Мордрен смотрит на него долгим взглядом. Потом кивает.

— Бери своих людей. Я даю тебе три часа. Если не вернётесь — я прикажу бомбить этот квартал с орбиты. Ступай с Императором, Корвус. И не разочаруй меня.

Проповедник поворачивается к своим: Амелии, Хельмуту, Караку.

— Вы слышали. Идём. Мы зачистим этот колодец или умрём. Другого исхода нет.

Они берут освящённые гранаты, святую воду, мелты. Корвус отодвигает прут, открывает дверь, и они снова спускаются в темноту — на этот раз уже без криков, без шума, молча и смертоносно, как настоящая Инквизиция.

Из глубины доносится шёпот: «Корвус... Корвус... ты вернулся... Я так ждала...»

Проповедник включает фонарь на навершии мелты и отвечает: «Я вернулся, чтобы отправить тебя обратно в варп, тварь. Во имя Императора — умри».

Глава 5

Ступени под ногами хрустят — не от камня, а от того, что здесь уже кто-то умирал. Корвус поднимает фонарь, и свет вырывает из тьмы тела. Много тел. В форме Астра Милитарум, в броне сестёр битвы, даже один инквизиторский штурмовик с перерезанным горлом. Они уничтожили всех ведьм — тех, что пытались сбежать из домиков, тех, что корчились у алтаря, тех, что прятались за бочками. Кровь залила весь пол, смешалась с водой и грязью. Но они сами лежат мёртвые. Без ран. Без следов борьбы.

— Император всемилостивый... — выдыхает Амелия, опуская цепной меч. — Что их убило? На них нет ни царапины.

Хельмут переступает через тело сержанта-штурмовика, присаживается рядом, заглядывает в остекленевшие глаза.

— Они... они просто лежат. Как будто их души вынули. Посмотри — у него на губах пена, а руки сжаты в молитве. Он молился, когда умирал. Но кому?

Карак, который идёт последним, молча показывает на стену. Там, углём или кровью, выведены слова: «ОНА В НАШИХ ГОЛОВАХ. НЕ СМОТРИТЕ В ТЕМНОТУ. НЕ СЛУШАЙТЕ».

Все замерли. Шёпот доносился отовсюду — неразборчивый, но настойчивый, как вода, просачивающаяся сквозь камень. Амелия сжала аквилу, Карак стиснул болтер. Только Хельмут стоял спокойно.

— Ты ничего не слышишь? — спросил Карак, заметив его невозмутимость.

Хельмут покачал головой.

— Никогда не слышу. Я как кирпич. Ни демон не видит, ни Император не гладит. Меня взяли в отряд только за это.

Он хрипло усмехнулся.

— Я не чувствую благословения, проповедник. Не чувствую святости. Я просто знаю, куда стрелять. Но иногда думаю: а настоящий ли я верующий? Или просто... щит, которому всё равно?

Корвус посмотрел на него — долго, цепко, потом ответил:

— Иногда вера — это просто знать, куда стрелять.

Хельмут замер. А потом кивнул — так, будто ему впервые в жизни дали разрешение не сомневаться в себе.

Глава 6

Корвус чувствует, как его дар — проклятое зрение — начинает пульсировать под веками. Он видит не тела, а нити. Тонкие, серебристые нити, которые тянутся от каждого мертвеца к колодцу. Те самые нити, что он видел когда-то на Верак-Секундус. Только сейчас они не рваные — они целые, и по ним всё ещё течёт что-то незримое.

«Она не убивала их. Она их... переписала, — шепчет Корвус, сжимая мелту. — Она вселила им в головы приказ лечь и умереть. И они повиновались, потому что не знали, что защищать свой разум — это тоже битва. Слушайте меня, братья. Вы должны закрыть свои мысли. Читайте молитву стены. Не смотрите в глаза ни одному мертвецу. И не слушайте, если кто-то позовёт вас по имени. Это не я. Это не Амелия. Это — Она».

Он подходит к краю колодца. Из чёрной дыры тянет холодом и пахнет палёным мясом. Но теперь там не тишина — оттуда доносится ритмичный, влажный кашель, похожий на смех.

Корвус оборачивается к своим.

— Я спускаюсь первым. Если я начну кричать или молиться не тому — отрежьте мне голову. Поняли?

Амелия хватает его за руку.

— Проповедник... ты не обязан делать это один.

— Обязан. Потому что я уже отмечен. И если я паду, то хотя бы заберу её с собой. Оставайтесь здесь. Ждите. Если через час я не подам сигнал — уходите и зовите бомбардировку.

Он перелезает через край колодца и начинает спускаться по скользким, ржавым скобам. Свет фонаря уходит вниз, а затем гаснет, поглощённый тьмой.

Сверху слышен только его голос, читающий молитву: «Император, защити мою душу, ибо я вхожу в логово зверя. Да будет воля Твоя, и да приму я смерть как награду, если это послужит Твоему Свету...»

Потом — тишина. И смех. Он доносится уже не из колодца, а отовсюду сразу.

Глава 7

Спускаясь во тьму, Корвус понимает, что его маленький фонарь — это не оружие, а приглашение для тех, кто прячется по углам. Он слышит шорох — множества ног, перебирающих по камням, и шёпот, который уже не различить на отдельные слова — это сплошной гулкий рокот, будто сами стены колодца заговорили. Проповедник нащупывает пояс, выдёргивает чеку и, не глядя, швыряет световую гранату себе под ноги, одновременно зажмурившись и отвернув лицо к стене. Вспышка бьёт такой силы, что даже через закрытые веки видно багровое зарево, а воздух наполняется шипением и воем. Это сработал фосфорный заряд, смешанный с освящённым серебром, — и когда Корвус открывает глаза, подземелье предстаёт перед ним в белом, мертвенно-беспощадном свете, не оставляющем ни одной тени.

Он видит их. Их много. Они висели на стенах, как пауки, прижимались к сводам, прятались за выступами — десятки фигур, некогда бывших людьми, а теперь превратившихся в худые, вытянутые силуэты с глазами, полными черноты. Вспышка застала их врасплох: некоторые шипят и трут лица, некоторые срываются с мест и падают вниз, ломая кости, но не издавая ни звука. Их кожа серебрится в странном свете, и Корвус замечает, что у большинства нет ртов — только тонкие разрезы, из которых сочится сукровица. Они не кричат, потому что им нечем кричать. Они шепчут прямо в разум.

Проповедник не медлит. Пока они ослеплены, он выхватывает мелту и бьёт в ближайшую группу — те вспыхивают, как сухая солома, и разлетаются клочьями. Но их слишком много. Из глубины туннеля, куда не достал свет, доносится новый звук — тяжёлые, мерные шаги, и Корвус понимает, что к нему идёт та, ради кого он спустился. Одержимая, упавшая в колодец, уже не прячется. Она чувствует его проклятый дар и идёт на него, зная, что только он может причинить ей настоящую боль.

«Свет гаснет, проповедник», — шепчет она из темноты, и в этом шёпоте слышна насмешка. Но Корвус знает, что у него есть ещё одна граната. И он знает, куда её бросить. Он ждёт, прижавшись спиной к стене, и считает шаги. Один. Два. Три. На четвёртом он снова закрывает глаза и швыряет гранату уже не под ноги, а прямо в голос, туда, откуда она идёт. Вспышка бьёт вторично — и в её свете он видит её лицо, искажённое яростью, и её руки, тянущиеся к нему. Но теперь он готов.

Тишина внизу взрывается грохотом — одна граната, вторая, третья. Хельмут пересчитывает взрывы, шевеля губами.

— Четыре... пять... Император, у него что, целый ящик с собой?

Амелия прижимает руку к нагруднику и читает молитву, потому что понимает: там, внизу, происходит не просто зачистка. Там происходит нечто такое, о чём проповедник не скажет ни слова.

Из колодца валит дым — чёрный, густой, с запахом горелой плоти и озона. А потом появляется Корвус. Он лезет по скобам медленно, тяжело, будто тащит на себе не только собственное тело, но и весь груз двадцати лет молчания. В одной руке он держит мелту — разряженную, пустую, в другой — ржавый, пробитый болтом нагрудник с символом «Алого Псалма». Лицо его почернело от копоти, глаза красные, но сухие. Он не плакал там, внизу. Он уже выплакал всё.

Карак протягивает руку, помогая ему выбраться, но Корвус не смотрит на него. Не смотрит ни на кого. Он проходит мимо своих воинов, мимо тел павших, мимо инквизитора Мордрена, который стоит у подножия лестницы с непроницаемым лицом. Проповедник молчит. Даже когда Мордрен окликает его: «Корвус. Доклад», — он молчит. Только крепче сжимает пробитую броню.

Амелия делает шаг за ним, но Хельмут хватает её за локоть.

— Не надо. Не сейчас. Видишь его глаза? Он там не с демоном говорил. Он там с кем-то своим прощался.

Корвус выходит из подвала на свет. Рассвет уже разлился над городом — бледный, болезненный, но всё же свет. Он садится на ступени, кладёт нагрудник на колени и закрывает лицо руками. Амелия тихо подходит и садится рядом, не задавая вопросов. Через некоторое время Хельмут приносит флягу с водой. Карак молча становится на страже у входа, спиной к проповеднику, чтобы никто не мешал.

Инквизитор Мордрен спускается следом, смотрит на Корвуса долгим взглядом, потом переводит взгляд на нагрудник. Его кибернетический глаз моргает, делает снимок.

— Орден «Алый Псалом», — тихо говорит он. — Пропавшее звено. Так вот ты где, сестра...

Он замолкает, а затем добавляет:

— Корвус, я не буду спрашивать, что случилось там, внизу. Ты выполнил задание. Гнездо зачищено. Того-в-Глубине больше нет. Но если ты когда-нибудь захочешь рассказать...

Проповедник поднимает голову. В его глазах — не благодарность, а только усталость.

— Я расскажу Императору, — хрипит он. — Когда предстану перед Ним. А вам, господин инквизитор, я доложу только одно: враг мёртв. Остальное — моя ересь. И я понесу её сам.

Он встаёт, закрепляет нагрудник на поясе, рядом с розеттой, и идёт прочь — не туда, где ждут очистительные отряды, а в сторону храма. Чтобы молиться. Чтобы просить прощения у той, кого не спас двадцать лет назад, но всё же освободил сегодня.

Амелия, Хельмут и Карак переглядываются. Они не знают всей правды, но они знают главное: их проповедник — не еретик. Он — тот, кто платит за свою веру самой высокой ценой. И они пойдут за ним. Куда угодно. Даже в самое пекло.

Глава 8

Три года спустя. Тот самый храм, где Корвус когда-то зажигал факел от лампады перед алтарём Императора. Тот самый храм, куда он ушёл после зачистки подвала, неся на поясе ржавый нагрудник «Алого Псалма». Три года он провёл здесь — молился, постился, редко выходил к людям. Амелия навещала его раз в месяц, принося воду и хлеб. Хельмут и Карак несли почётную стражу у ворот, но внутрь не заходили — проповедник запретил.

А потом по сектору пополз слух. Говорили, будто бывший охотник на ведьм прячет в своём храме не только молитвы, но и останки павших — обугленные фрагменты тел, оплавленную броню, осколки костей, что остались от тех, кто сражался с ним в первом колодце, и от тех, кто делил с ним окопы в забытых войнах. Слух дополз до Инквизиции, и однажды на пороге храма появился проверяющий — сухой, как церковный шпиль, инквизиторский аудитор в сопровождении двух молчаливых штурмовиков.

Он не стал слушать проповеди. Приказал вскрыть пол под алтарём. Под каменными плитами, в неглубокой крипте, лежали они: ряды самодельных погребальных мешочков с кусочками брони, пробитыми шлемами, обгорелыми нашивками — всего, что Корвус сумел вынести из тех мясорубок и сохранить как святыни. Среди останков были и те, что остались после зачистки первого подвала на Терре, и фрагменты с полей сражений, где он проливал кровь задолго до встречи с Караком.

Аудитор не обвинил его в ереси. Но сказал: «Это не должно лежать под полом, как воровская тайна. Павшие достойны света». Останки извлекли и вынесли наружу — из них сложили мемориал у внешней стены храма, куда теперь могли приходить родственники и просто верные. А самого Корвуса оставили в храме ещё на двадцать лет — в качестве наказания за самовольное захоронение и одновременно как живого стража новоявленной усыпальницы. Так он стал узником собственного покаяния.

Глава 9

Всё изменилось, когда в храм прибыл Карак.

Он стоял у дверей, не решаясь войти. Наконец шагнул внутрь и остановился перед алтарём, не преклоняя колена.

— Проповедник. Я не умею говорить красиво. Я был арбитром в улье Вермиллион, ярус-девять. Мы держали периметр шесть недель. А потом закон, которому я служил, сказал: «отступаем». И я ушёл. А люди остались.

Он помолчал, глядя в тёмный угол храма.

— Я не верю в проповеди. Я верю в то, что если враг стоит перед тобой — ты должен его убить. Если друг ранен — вытащить. Если командир приказывает — выполнить. Всё остальное — слова.

Карак повернулся к Корвусу.

— Вы знаете, куда стрелять. Это всё, что мне нужно. Я не спрашиваю, чисты ли вы. Я спрашиваю: вы идёте?

Корвус долго смотрел на него, потом медленно поднялся.

— Ты говоришь, что не веришь в проповеди. Но только что прочитал лучшую из тех, что я слышал за три года. Идём, сержант.

Карак кивнул.

— Вы дали мне шанс, когда доверили ту гранату. Теперь я даю шанс вам. Император не запирает, он посылает в бой.

Корвус закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них вернулся прежний огонь — не ослепительный, как двадцать лет назад, но ровный и жёсткий, как пламя паяльной лампы.

— Ты прав, сержант. Я слишком долго прятался. Но я не возьму в руки меч. Я возьму только молитву и святую воду. И свою... свою проклятую способность. Этого достаточно, чтобы указать вам путь.

Он медленно поднялся, с хрустом в суставах, и взял со ступеней нагрудник Элианны. Пристегнул его поверх своей рясы — как знак, что он помнит.

— Я иду с тобой, Карак. Но предупреждаю: если я начну видеть то, что не должен видеть, или слышать то, что не должен слышать — ты знаешь, что делать.

Карак кивнул.

— Отрезать голову, проповедник. Как вы и учили. Но, с вашего позволения, я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Они вышли из храма вместе. Амелия, увидев Корвуса, перекрестилась и опустилась на колени. Сёстры битвы последовали её примеру. Птицы Карака замерли в почтительном молчании. Старый проповедник посмотрел на небо, где висел посадочный модуль, и прошептал: «Император, если Ты ещё слышишь меня — дай мне сил уничтожить эту ересь. А потом забери мою душу, ибо она устала».

Он шагнул вперёд — и за ним, как за живым знаменем, двинулись все остальные. Корабль взревел двигателями, унося их к Десмону, к новому колодцу, к новой тьме. Но теперь тьма знала: тот, кто когда-то плакал над броней павшей сестры, вернулся, чтобы закончить начатое.

«Смерть ведьмам», — подумал Карак, глядя на осунувшееся, но твёрдое лицо проповедника. — «Смерть еретикам. И пусть Император будет с нами, ибо мы идём туда, где даже ангелы боятся ступать».

Глава 10

Корвус вышел на посадочную палубу корабля, и все взгляды устремились на него — сгорбленного, седого, в рясе, поверх которой висел ржавый нагрудник «Алого Псалма». Птицы Карака, видавшие виды ветераны, переглянулись: этот человек был легендой, но легенда выглядела так, будто её вот-вот прикончит инфаркт, а не демон. Однако когда Корвус поднял голову и окинул их взглядом, в котором горел тусклый, но уверенный огонь варп-видящего, все сомнения отпали. Карак отступил на шаг, щёлкнул каблуками и вскинул руку в салюте: «Проповедник Корвус отныне командует операцией. Его слово — закон. Его приказ — приказ Императора. Вопросы?» Вопросов не было. Амелия, стоявшая в стороне со своими сёстрами, одобрительно кивнула. Она помнила, как Корвус вёл их в подвале, и знала, что никто лучше него не чувствует дыхание скверны.

Корвус не стал произносить пафосных речей. Он развернул голографическую карту подземелий Десмона, которую Карак раздобыл у местных техножрецов, и ткнул пальцем в чёрную точку в центре.

— Здесь вход, — сказал он хрипло. — Но мы пойдём не через него. Культисты ждут нас спереди. Мы ударим с фланга — через дренажный туннель, который ведёт прямо к алтарю. Карак, ты со своими птицами идёшь первым, на три метра впереди. Твоя задача — глушить светом любого, кто шевельнётся. Амелия, сёстры прикрывают тыл и читают молитву очищения непрерывно. Я иду в центре. Я буду видеть их нити и указывать, куда бить. Никто не стреляет без моей команды. Никто не смотрит в глаза одержимым. Никто не слушает шёпот. Вопросы?

Один из Птиц, молодой парень по прозвищу Сорока, поднял руку:

— А если вы, проповедник, начнёте... ну... видеть то, чего не надо? Мы же знаем про вашу... особенность.

Корвус посмотрел на него долгим взглядом, и Сорока опустил глаза.

— Если я начну кричать или молиться не Императору — Карак отстрелит мне голову. Это мой приказ. Я не хочу стать ещё одной одержимой игрушкой Того-в-Глубине. Ясно?

Все кивнули. Карак положил руку на болтер и сказал спокойно:

— Ясно, проповедник. Но, надеюсь, до этого не дойдёт.

Корвус ещё раз взглянул на карту, потом на свой потрёпанный дневник, где были записаны имена павших.

— Мы идём не мстить, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Мы идём освободить тех, кто ещё может быть освобождён, и отправить в вечный покой тех, кто уже потерян. Мы не герои. Мы — инструменты Императора. И если мы сломаемся, нас заменят другие. Но пока мы целы — мы будем делать свою работу. Смерть ведьмам.

Пока он говорил, Зверь обошёл строй. Остановился возле Ворона, крюком аккуратно подцепил ремень его лазвинтовки, подтянул.

— Болтается. В туннеле зацепишься за выступ — и ты труп.

Ворон торопливо затянул крепление.

— Спасибо.

Зверь кивнул и двинулся дальше, к Сороке, проверил его подсумок.

— Аптечка на месте. Уже хорошо. Половина новобранцев забывает аптечку. Думают, что бессмертны.

— Мы не бессмертны, — тихо ответил Сорока.

Зверь остановился, посмотрел на него — не сурово, а понимающе.

— Нет. Но пока вы проверяете снаряжение и прикрываете друг друга — вы живы. Остальное решит Император.

«Смерть ведьмам!» — хором ответили Птицы и сёстры. Карак повернулся к выходу, и отряд двинулся к дренажному туннелю. У самого входа Ворон замер, вглядываясь в чёрный зев. Он переложил лазвинтовку из руки в руку, и Сорока заметил, как дрожат его пальцы.

— Слышь, — тихо позвал Сорока. — Помнишь, наш сержант в учебке говорил? «Хороший боец — живой боец».

Ворон невесело усмехнулся.

— Помню. Он ещё добавлял: «Мёртвые герои не стреляют». Это значило, что если ты умер красиво — ты всё равно умер.

— Вот именно. Слушай, я что думаю. Если сегодня всё пойдёт плохо... ты не геройствуй. Я серьёзно. Не надо подрываться с гранатой и кричать про Императора.

— А если другого выхода не будет?

Сорока помолчал. Потом ответил негромко:

— Тогда кричи. Но только если совсем край. Договорились? Я хочу, чтобы мы оба вышли отсюда. А не чтобы я тащил твой жетон.

Ворон посмотрел на него, потом кивнул.

— Хороший боец — живой боец.

— Живой боец, — эхом отозвался Сорока.

Карак дал сигнал, и они шагнули в темноту.

Глава 11

Туннель встретил их запахом сырости и времени. Корвус сделал первый шаг, и мир вокруг него рассыпался на осколки. Он снова был молодым аколитом на Верак-Секундус, и кровь одержимой заливала его лицо, жгла глаза, проникала в рот, и он кричал, но никто не слышал. Потом картинка сменилась: колодец, тьма, лицо Элианны, которая улыбается ему сквозь двадцать лет проклятой жизни, и её голос: «Ты пришёл... ты наконец пришёл...» Корвус пошатнулся, и Карак подхватил его под локоть.

— Проповедник? — тихо спросил сержант, но Корвус уже не слышал.

Следующий флешбэк — храм. Годы одиночества. Он сидит на холодных ступенях и учится не закрывать глаза, а смотреть. Смотреть в варп, не моргая, не отворачиваясь, не позволяя ужасу сломать себя. Он видит нити — тонкие, серебряные, они тянутся от каждого живого существа к его страхам, желаниям, тайнам. Он учится не рвать их, а лишь касаться, чувствовать, куда они ведут. Он учится использовать проклятие как оружие. Три года в храме он не молился — он тренировался. Он стал живым детектором скверны, ходячим прибором Инквизиции, но цена была страшной: каждый раз, заглядывая в варп, он оставлял там частицу себя.

Корвус открыл глаза. Карак всё ещё держал его, Амелия читала молитву, Птицы замерли с оружием наизготовку.

— Всё в порядке, — прошептал проповедник, выпрямляясь. — Это просто... гостья. Она знает, что я здесь. Она пытается напугать меня воспоминаниями. Но я видел и не такое. Идёмте.

Он двинулся вперёд быстрее, увереннее, и теперь его шаги были не шагами старика, а шагами охотника, который знает, что дичь уже в загоне. Он чувствовал нити — они тянулись от стен, от пола, от воздуха. Он указывал Караку: «Там, за поворотом, трое культистов. У одного ритуальный нож, у двух факелы. Не стреляйте — я сам». Он подошёл к углу, выждал секунду и шагнул прямо на них. Культисты даже не успели вскрикнуть — Корвус коснулся их нитей, и они рухнули замертво, с пустыми, ничего не понимающими глазами. «Их души ушли к Императору, — сказал проповедник, не глядя на тела. — Быстро и без боли. Они этого не заслужили, но так милосерднее».

Отряд двинулся дальше, и с каждым шагом Корвус становился всё спокойнее, всё холоднее. Флешбеки больше не возвращались — он подавил их волей, как учился в храме. Теперь он был не жертвой своих видений, а их хозяином. Впереди, в глубине туннеля, уже угадывался свет — не естественный, а мертвенный, зеленоватый, тот самый, что исходит от алтарей Того-в-Глубине. Корвус поднял руку, останавливая отряд.

— Приготовьтесь, — сказал он тихо. — Сейчас мы войдём в самое сердце гнезда. Там будет много скверны. Но я вижу её слабые места. Делайте то, что я скажу, и мы выживут. А если я ошибусь... — он посмотрел на Карака, — ты знаешь, что делать.

Карак кивнул, не отводя взгляда. Болтер был заряжен. Молитва — прочитана. Император — в душах. Они шагнули в зелёный свет.

Глава 12

Помещение было огромным — не чета тому подвалу на Терре. Своды уходили вверх, теряясь в темноте, и стены, сложенные из чёрного, будто обожжённого камня, уходили в стороны так далеко, что свет фонарей не доставал до углов. По периметру горели чаши с зелёным пламенем — тем самым, что высасывает волю, а не греет. В центре зала, прямо под отверстием в потолке, зиял колодец. Не такой, как в прошлый раз, а огромный, диаметром в добрых десять метров, и из него поднимался пар, смешанный с запахом крови и озона. Внизу, на глубине, пульсировал ровный, давящий на разум свет.

Корвус остановился у края, вглядываясь вниз. Его глаза варп-видящего засветились — буквально, тусклым серебристым светом, который заметили даже обычные люди.

— Это оно, — сказал он тихо, но в тишине зала его голос прозвучал как удар колокола. — Главное гнездо. Не просто логово, а вход в саму суть культа. Тот, кого они называют Тот-в-Глубине, не демон и не бог. Это... трещина. Разрыв между мирами, который они питают жертвами. И если мы просто закидаем его гранатами, трещина только расширится.

Карак подошёл сбоку, держа болтер наготове.

— Проповедник, вы сказали, что справитесь с колодцем сами. Что вы задумали?

Корвус повернулся к нему, и в его лице не было ни страха, ни сомнения — только холодная, выстраданная решимость.

— Я закрою его. Своей волей, своей кровью и своим даром. Я научился в храме не только видеть нити, но и ткать их. Я сплету из них сеть, которая затянет эту трещину. Но для этого я должен спуститься туда один. Если со мной будет кто-то ещё, нити запутаются, и мы оба погибнем — или, что хуже, станем частью культа.

Амелия, стоявшая позади, сделала шаг вперёд.

— Проповедник, это самоубийство. Даже для тебя.

— Может быть, сестра. Но я должен. Потому что двадцать три года назад я не спас Элианну. Я не закрыл тогда этот колодец — только запечатал вход. Теперь пришло время исправить ошибку. Кроме меня, этого не сделает никто. Карак, ты берёшь командование на себя. Если через час я не вернусь или из колодца начнёт подниматься что-то... нечеловеческое — ты бомбишь это место с орбиты. Не жалей ни меня, ни себя. Приказ ясен?

Карак стиснул зубы.

— Ясен, проповедник. Но, Император свидетель, я буду ждать до последнего.

Корвус скинул с плеч рясу, оставшись в одном подряснике и ржaвом нагруднике Элианны. Он взял у Амелии флягу со святой водой, вылил её себе на голову, прочитал последнюю молитву и шагнул в пустоту. Не полез по скобам — просто шагнул, как в омут. И упал вниз, в зелёное свечение, которое тут же поглотило его, словно голодная пасть.

Карак, Амелия, Хельмут, Сорока, Ворон, Зверь и остальные замерли у края, глядя вниз. Секунда, две, десять. Потом снизу донёсся голос Корвуса — не крик, а ровное, монотонное пение. Это был псалом, но не на готике, а на каком-то древнем, забытом языке, который, казалось, вибрировал в самих камнях. И вместе с пением из колодца начал подниматься свет — не зелёный, а белый, ослепительный. Он бил вверх, рассеивая тьму по углам, и там, где он касался чаш с зелёным пламенем, те гасли с шипением, как от святой воды.

— Он делает это, — прошептала Амелия, крестясь. — Он действительно закрывает трещину. Император, дай ему сил...

Карак не отвечал. Он смотрел на свет, который становился всё ярче, и молился беззвучно, так, как умел только он — сквозь стиснутые зубы и шрам на щеке в виде грозовой птицы.

Глава 13

Снизу больше не доносилось пения — только ровный, набирающий силу гул, похожий на звук огромного органа в соборе. А потом из колодца начали подниматься они. Белые фигуры, сотканные из света и тумана, безликие, но с очертаниями человеческих тел. Они не нападали. Они медленно выплывали из зелёной бездны, застывали в воздухе на мгновение, а затем опускались на каменный пол вокруг колодца, вставая в круг, как стражи или как прихожане на невидимой мессе. Их было всё больше — десять, двадцать, пятьдесят. Они заполнили пространство между колоннами, и от них исходил холод, но не тот, что от варпа, а тот, что бывает в склепах святых: чистый, торжественный, неживой.

Карак первым заметил деталь, от которой у него перехватило дыхание. На некоторых фигурах, прямо поверх их светящейся плоти, висели куски брони. Рваные, обгорелые, покрытые копотью — но узнаваемые. Вот наплечник с выгравированной грозовой птицей — точно такой же был у самого Карака. Вот перчатка с выжженным символом «Алого Псалма». Вот пояс с запасными обоймами, которые Корвус всегда носил на левом боку. Амелия вскрикнула, прижав руку ко рту.

— Это... это его броня. Та, в которой он спустился. Он... он рассыпается?

Хельмут, стоявший за её спиной, передёрнул затвор.

— Или его пожирают. Я предлагаю открыть огонь, пока эти штуки не окружили нас полностью.

— Стоять! — рявкнул Карак, и его голос эхом прокатился по залу. — Они не атакуют. Смотрите.

Одна из фигур, та, что стояла ближе всех, повернула своё белое, безликое лицо к Караку. Из её груди, там, где у живого человека бьётся сердце, торчал пробитый болтом нагрудник Элианны. И вдруг фигура заговорила. Не голосом, а вибрацией, которая рождалась прямо в мозгу: «Он просит времени. Он ткёт сеть. Не мешайте. Мы — те, кого он освободил. Мы — его щит».

Карак узнал этот тембр. Не мог ошибиться.

— Элианна? — спросил он, и его собственный голос дрогнул впервые за много лет.

Фигура не ответила, но на том месте, где должно быть лицо, проступило слабое подобие улыбки. Амелия опустила цепной меч и встала на колено.

— Она права. Мы не должны мешать. Он сам выбрал эту жертву. Наше дело — ждать и не дать никому прервать его ритуал.

Хельмут сплюнул, но спорить не стал. Птицы Карака рассеялись по периметру, взяв в кольцо и колодец, и белые фигуры, которые теперь стояли неподвижно, как статуи. Карак остался у края, глядя вниз, в зелёную мглу, откуда всё ещё пробивался слабый, но ровный серебряный свет. Он сжимал болтер так, что костяшки побелели, и шептал: «Держись, проповедник. Держись, ради Императора. Мы здесь. Мы не уйдём. Даже если ты рассыплешься в прах, мы будем охранять этот прах, пока последний из нас не падёт».

Глава 14

Крик Ворона разорвал тишину зала, и сразу же следом загрохотали выстрелы — болтер Хельмута и лазвинтовки остальных Птиц. Карак развернулся на звук, вскидывая оружие, и увидел, как из бокового прохода, которого не было на карте, хлынули культисты. Их были десятки, может, сотни — полуголые, покрытые чёрными венами, с ритуальными ножами в руках и пустыми, безумными глазами. Они не кричали, не рычали — они беззвучно бежали вперёд, топоча босыми ногами по камню, и единственным звуком был шелест их тел, похожий на шум прибоя.

— В круг! — заорал Карак, перекрывая пальбу. — В круг, к колодцу! Не дайте им приблизиться к нему! Амелия, молитву! Хельмут, коси их!

Птицы и сёстры битвы мгновенно перестроились, образовав живое кольцо вокруг колодца. Белые фигуры, которые до этого стояли неподвижно, вдруг начали двигаться — медленно, плавно, они вставали между культистами и отрядом, принимая на себя первые удары. Ножи проходили сквозь их светящиеся тела, но культисты при этом вскрикивали и падали, будто их самих ранили. Одна из фигур, та, что носила нагрудник Элианны, шагнула навстречу толпе и развела руки в стороны — и десяток культистов отлетели назад, как от невидимой стены.

— Она помогает нам! — крикнула Амелия, рубя цепным мечом очередного еретика. — Они все помогают! Продолжайте стрелять, но не задевайте белых!

Карак стрелял короткими очередями, не целясь — на такой дистанции промахнуться было невозможно. Культисты падали штабелями, но на их место прибегали новые. Их становилось всё больше, они лезли из того же прохода, из другого, из третьего — откуда-то сверху, с балконов, которые до этого были не видны. Птицы несли потери: Ворон, который крикнул первым, лежал на полу с пробитым животом, но продолжал стрелять из пистолета, стиснув зубы. Хельмут разрядил болтер и перезаряжал, матерясь сквозь зубы. Амелия рубила и рубила, её белая броня стала красной.

Карак увидел, как один из культистов прорвался сквозь строй и побежал прямо к колодцу, к краю, откуда всё ещё бил серебряный свет. Сержант не успевал — расстояние было слишком большим. Но белая фигура, стоявшая у самого обрыва, вдруг метнулась вперёд и схватила культиста за горло. Тот захрипел, выронил нож и начал чернеть, сжиматься, превращаясь в сухой, безжизненный комок, который рассыпался в прах, едва коснувшись пола.

— Император, спаси нас... — прошептал Карак, вытирая кровь с лица. Он понял, что эти белые твари — не просто души. Они — оружие. Оружие, которое Корвус выковал из своих страданий и своей веры. И теперь они защищали его так же яростно, как живые воины.

Снизу, из колодца, донёсся новый звук — не пение, а протяжный, торжествующий крик. Не Корвуса. Того, кто был в глубине. Культ понял, что его уничтожают, и бросил в атаку всех, кого имел. Зал наполнился воплями, и из проходов полезли уже не люди, а нечто большее — одержимые, перекрученные, с лишними суставами и светящимися глазами. Белые фигуры попятились, их свет потускнел. Они умирали, истаивали, защищая колодец.

— Держаться! — заорал Карак, заряжая последнюю обойму. — Держаться, ради Корвуса! Ради Императора! Если мы падём, он погибнет!

Он шагнул вперёд, к самой гуще схватки, и начал стрелять в упор, не щадя себя. Потому что знал: если Корвус закроет трещину, все эти жертвы будут не напрасны. А если нет — то не имеет значения, выживет он или умрёт. Смерть или победа. Третьего не дано.

Глава 15

Поле боя превратилось в мясорубку. Карак стрелял уже не целясь — просто вгонял болты в серую массу тел, которая лезла и лезла из всех щелей. Рядом Хельмут орудовал цепным мечом, разрубая культистов пополам, и матерился так, что заглушал даже вой одержимых. Амелия, обессиленная, стояла на колене и читала последнюю молитву, прикрываясь щитом из чистой веры, который с каждым ударом врага становился тоньше.

Карак оглянулся. Из всего отряда остались только они трое и ещё трое Птиц — Ворон, Сорока и Зверь. Остальные лежали в лужах крови, перемешанной с чёрной жижей культистов. Белые фигуры почти все исчезли, растворились, истаяли, защищая колодец. Последняя из них — та, что с нагрудником Элианны — стояла на самом краю, её свет едва теплился, но она не уходила. Она ждала.

— Карак! — крикнул Хельмут, отшвыривая очередного еретика. — Их не становится меньше! Мы перебили уже сотню, а они всё лезут! У них тут бесконечный резерв!

— Я вижу! — рявкнул Карак, перезаряжая болтер дрожащими руками. — Держись! Корвус почти закончил! Я чувствую!

Внизу, из колодца, свет больше не бил — только пульсировал, как сердце, с каждым ударом заливая зал то серебром, то тьмой. Пение Корвуса превратилось в хриплый, надрывный шёпот, который смешивался с воем Того-в-Глубине. Трещина закрывалась, но последние сантиметры давались тяжелее всего. Культ чувствовал это и бросал в атаку последнее, что у него было.

Амелия упала — её щит веры лопнул, и удар когтистой лапы одержимой пришёлся по плечу. Она вскрикнула, но тут же вскочила, зажимая рану и продолжая молиться.

— Император, дай нам сил! — кричала она, не слыша себя. — Дай нам выстоять!

Ворон, юнец, не выдержал и побежал — прямо в толпу культистов, с гранатой в руке.

— За Императора! — заорал он, и взрыв разметал десяток тел, но сам Ворон исчез в клубах дыма.

Зверь с крюком молча рубился рядом с Хельмутом, его лицо превратилось в кровавую маску, но он не отступал ни на шаг.

Карак понял, что они не выдержат. Ещё минута — и враги сомнут их, доберутся до колодца, прервут ритуал. Он посмотрел на белую фигуру, которая всё ещё стояла у края.

— Элианна! — крикнул он, не зная, слышит ли она. — Если ты можешь помочь — помоги! Мы умираем!

Фигура вздрогнула. Её свет на секунду вспыхнул ярче, а затем она шагнула вперёд — прямо в толпу культистов. И в тот же миг из её груди, из пробитого болтом нагрудника, вырвался луч — тонкий, ослепительный, белый. Он прошёл сквозь ряды врагов, испепеляя их на месте, не оставляя даже пепла. Культисты, одержимые, даже те твари, что прятались в глубине проходов — все, кого коснулся этот луч, исчезали, словно их и не было.

А затем фигура рассыпалась. Нагрудник упал на камень с глухим звоном, и свет погас. Но проходы опустели. Оставшиеся враги, те, что не попали под луч, замерли, а потом с воем бросились прочь, в темноту, спасая свои жалкие жизни.

Карак опустил болтер. Его руки тряслись. Он посмотрел на Амелию, на Хельмута, на Зверя — живые, израненные, но живые.

— Она... она спасла нас, — прошептал он. — Элианна спасла нас даже после смерти.

Снизу, из колодца, донёсся последний вздох — не крик, не вой, а тихий, усталый выдох. А потом свет погас окончательно, и наступила темнота. Тишина. И в этой тишине Карак услышал, как что-то тяжёлое, мокрое шлёпнулось на дно колодца.

— Корвус... — сказал он, бросаясь к краю. — Проповедник! Ты жив?

Ответа не было. Только запах озона и святой воды, смешанный с кровью.

Глава 16

Карак не раздумывал. Он сбросил с плеча болтер, перекрестился аквилой и прыгнул в чёрную пасть колодца, не глядя, не считая скобы, просто падая вниз, туда, где среди осколков камня и остывающей золы лежало тело. Корвус был жив — чудо, но он дышал, хотя каждый вздох давался ему с хрипом и кровью. Его ряса превратилась в лохмотья, ржавый нагрудник Элианны оплавился и прикипел к груди, а из-под него сочилась тёмная, венозная кровь. Но глаза проповедника, когда он поднял веки, смотрели ясно — они видели не варп, а Карака, и в них не было страха.

— Ты... спустился, — прошептал Корвус, и его губы тронула слабая улыбка. — Зря. Я ведь просил не приходить...

— Молчите, проповедник, — Карак подхватил его, как куль с мукой, перекинул через плечо и полез вверх, на одних мышцах, игнорируя скобы, карабкаясь по выступам. — Вы ещё поживёте. Вы закроете не одну трещину. Император не примет такую жертву — он вернёт вас нам, я буду молиться каждую секунду.

Наверху его уже ждали. Хельмут наскоро перевязал свои раны, Амелия, шатаясь, держала наготове аптечку, а Зверь с крюком отгонял оставшихся культистов, которые ещё шевелились в дальних проходах. Увидев Корвуса, Амелия вскрикнула, но тут же взяла себя в руки.

— Корабль на взлёте. Я вызвала эвакуацию. Бежим!

Они бежали. По коридорам, по лестницам, через расстрелянный зал, где до сих пор пахло гарью и святой водой. Карак нёс Корвуса, не чувствуя веса, только молитву, которая пульсировала в висках: «Император, не дай ему умереть. Он нужен нам. Он нужен Тебе. Он — Твоё орудие, не ломай его, прошу...»

Сорока споткнулся возле тела Ворона — того, что осталось после взрыва. Замер на секунду. Потом резко нагнулся, сорвал жетон и побежал догонять отряд, на ходу пристёгивая его рядом со своим. Карак, не сбавляя шага, заметил это движение и молча пересчитал осколки в мешочке на поясе. Плюс один.

На посадочной площадке их ждал челнок с открытой рампой. Техножрец у трапа, завидев окровавленного проповедника, замахал механическими конечностями: «Быстрее! Быстрее! Я запустил форсаж, через семь минут будем на орбите, там госпитальный корабль!»

Карак влетел внутрь, уложил Корвуса на нары и только тогда позволил себе выдохнуть. Но расслабляться было рано. Проповедник не приходил в себя — его дыхание становилось всё реже, кожа — всё бледнее. Амелия колдовала над ним с аптечкой, вкалывая стимуляторы и зашивая раны, но кровь не останавливалась. Из груди, там, где нагрудник прикипел к телу, всё ещё сочилась та самая тёмная, венозная жидкость.

— Карак, — сказала Амелия тихо, так, чтобы не слышал техножрец. — Он теряет слишком много крови. Если мы не остановим внутреннее кровотечение... он не дотянет до госпиталя.

Карак посмотрел на Корвуса, на его лицо, похожее на восковую маску, на его грудь, которая почти не поднималась. А потом он сделал то, чему научился за годы службы, — снял с пояса флягу со святой водой, отвинтил крышку и вылил её прямо на рану, на прикипевший нагрудник. Проповедник закричал — первый раз за всё время, закричал от боли, но его глаза открылись, и в них снова вспыхнул тот самый серебряный свет.

— Не... не надо, — прохрипел Корвус. — Тратишь... зря... святую воду... она нужна... для ведьм...

— Вы мне нужнее, проповедник, — ответил Карак, стиснув зубы. — А ведьм мы и без воды найдём. Держитесь. Ради Элианны. Ради всех, кто остался внизу. Ради Императора — держитесь!

Челнок тряхнуло, когда он оторвался от земли и устремился вверх, к орбите, к госпитальному кораблю, к надежде, которая таяла с каждой секундой. Карак сжимал руку Корвуса, чувствуя, как слабеет её хватка, и молился, молился, молился — первый раз в жизни так истово, так отчаянно, как не молился даже в самые страшные моменты боя. Потому что он знал: если Корвус умрёт сегодня, то вместе с ним умрёт и часть его, Карака, души. Та самая часть, что научила его не бояться тьмы и бить ногой по гранатам.

— Пожалуйста, — прошептал он, не обращаясь уже ни к кому конкретному. — Пожалуйста, дайте ему выжить...

Глава 17

Операция длилась четырнадцать часов. Карак не спал, не ел, не пил — он сидел на корточках у дверей реанимационной палаты, сжимая в руке пробитый болтом нагрудник Элианны, который успел забрать с собой перед самым взлётом. Рядом с ним, привалившись к стене, дремала Амелия, её плечо было замотано бинтами, пропитанными кровью и антисептиком. Хельмут и Зверь ушли в оружейную чистить болтеры, но возвращались каждые полчаса — справляться о состоянии проповедника. Медики, выходя из операционной, сначала качали головами, потом пожимали плечами, а под конец — устало, но уверенно кивали: «Выкарабкался. Чудо. Император хранит его».

Карак выдохнул так, будто всё это время не дышал. Амелия перекрестилась, всхлипнула и уткнулась лицом в его бронированное плечо.

— Он жив... он жив, Карак. Мы не потеряли его.

— Мы никого не потеряли, — поправил её сержант, хотя в глубине души знал, что это ложь. Внизу, в колодце, остались десятки — Ворон, Сорока, другие Птицы, имена которых он ещё не успел выучить. Но сейчас, в эту минуту, он позволил себе маленькую ересь: он обрадовался тому, что Корвус выжил, и не стал корить себя за то, что другие погибли.

Корвуса перевели в обычную палату через два дня. Он был слаб, бледен, весь замотанный в бинты, и вместо правой руки у него теперь болтался пустой рукав — медикам пришлось ампутировать её по локоть, потому что варп-энергия разъела кость. Но он был жив. Он улыбнулся, когда увидел Карака, и прошептал:

— Ну что, сержант... я же говорил, что справлюсь с колодцем.

Карак присел на край койки, положил нагрудник Элианны на тумбочку и сказал:

— Вы справились, проповедник. Но больше никогда не смейте прыгать в колодец без меня. Иначе я сам отрежу вам голову, как вы учили.

Корвус хрипло рассмеялся и закашлялся кровью. Амелия тут же подскочила с флягой, дала воды, поправила подушку. Хельмут и Зверь стояли в дверях, смущённо переминаясь с ноги на ногу, и не решались войти.

— Заходите уже, — позвал их Корвус. — Я не кусаюсь. Только ведьм кусаю. А вы — свои.

Они вошли, и палата наполнилась запахом мазей, крови и тяжёлого мужского облегчения. Карак посмотрел на своих — на этих израненных, усталых, но живых людей — и подумал, что, наверное, именно так выглядит благословение Императора. Не в золотых лучах и трубных гласах, а в молчаливом присутствии тех, кто готов умереть за тебя и ради кого готов умереть ты.

— Что будем делать дальше, проповедник? — спросил Карак. — Культ уничтожен, но его корни могут тянуться дальше. Вы это видите?

Корвус закрыл глаза на секунду, сосредоточился, а потом покачал головой.

— Нет. Трещина закрыта. Тот-в-Глубине больше не здесь. Я порвал последнюю нить, когда спускался. Он ушёл туда, откуда пришёл. Нам больше нечего бояться в этом секторе... — он помолчал, а потом добавил тише: — Но есть и другие сектора. Другие культы. Другие трещины. И наша война никогда не кончится.

— Значит, будем воевать, — просто сказал Карак. — Как всегда.

Они помолчали. Потом Корвус попросил принести ему письменные принадлежности — у него осталась только левая рука, но он хотел записать имена всех, кто погиб в том подземелье. Чтобы никто не был забыт. Карак принёс перо и бумагу и остался сидеть рядом, пока проповедник выводил неровные буквы, шепча каждое имя, как молитву.

За окном госпитального корабля простирались звёзды. Холодные, равнодушные, но в этой холодности была и своя правда — правда того, что даже в самой тёмной бездне находится место для веры, для подвига и для тех, кто отказывается сдаваться. И пока такие люди, как Корвус и Карак, живы — Империум будет стоять. А если они падут — их место займут другие. Потому что война с ересью никогда не кончается. Но в ней можно выигрывать битвы. Одну за другой. Ценой крови, пота и слёз. Но выигрывать.

«Смерть ведьмам», — подумал Карак, глядя на засыпающего Корвуса. — «Смерть еретикам. И да пребудет с нами Император, ибо мы — Его меч и Его щит. И мы ещё вернёмся».

Эпилог

Шли годы. Война с ересью не кончалась, но легенда о проповеднике Корвусе, закрывшем колодец ценой собственной руки и едва не погибшем, начала жить своей жизнью. Её рассказывали в казармах и храмах, передавали из уст в уста, дополняли деталями, спорили о том, что было правдой, а что — вымыслом. Карак, Амелия, Хельмут и Зверь продолжали воевать — на других планетах, в других секторах, — а их история тем временем стала назиданием для нового поколения слуг Императора.

Эпископ закрыл фолиант, и сухой стук обложки о стол разнёсся по залу, как выстрел болтера в склепе. Он поднял голову и медленно обвёл взглядом тех, кто сидел перед ним — молодых инквизиторов, только что получивших розетты, сестёр битвы из ордена «Алый Псалом», ветеранов с ожогами на лицах и даже нескольких псайкеров в цепях, которых привели сюда в назидание. Все они замерли, боясь шелохнуться. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи на алтаре.

— Вот так, — сказал эпископ, и его голос прозвучал как скрежет по металлу, — вот так происходили основные операции против культа Того-в-Глубине в нашем секторе. Не в красивых сводках Инквизиции, не в героических балладах менестрелей, а в грязи, крови и святой воде, которую лили на раны вместо того, чтобы беречь для ведьм. Корвус, проповедник с проклятым даром, потерял руку, но обрёл покой для сотен души. Карак, сержант с птицей на щеке, научился молиться не только перед боем, но и после. Амелия, Хельмут, Зверь и те, кто не вернулся — они стали тем щитом, о который разбилась скверна.

Он помолчал, давая словам осесть, как пеплу после пожарища. Потом продолжил, уже тише, но не менее твёрдо:

— Но не думайте, что эта победа — конец. Ибо ересь не умирает. Она ждёт. Она прячется в забытых подвалах, в шёпоте безумцев, в глазах тех, кто слишком долго смотрел во тьму. И наш долг, долг каждого, кто носит на груди аквилу или розетту, — быть вечным дозором. Мы не герои. Мы — могильщики, которые хоронят надежды Хаоса. И если однажды мы устанем, если опустим руки — мир падёт. Так запомните эту историю. Запомните имена. И когда вам покажется, что враг слишком силён, а сил больше нет — вспомните Корвуса, который прыгнул в колодец без руки, без брони, только с верой и проклятым даром. И спросите себя: а я смогу так же?

Эпископ поднялся, и его облачение тяжело колыхнулось. Он взял со стола ржавый, пробитый болтом нагрудник — тот самый, что принадлежал сестре Элианне — и поднял его над головой, чтобы все видели.

— Смерть ведьмам, — произнёс он, и зал ответил ему единым рыком, от которого задрожали стёкла в витражах. — Смерть еретикам. И да пребудет с нами Император, ибо мы — Его гнев, Его меч и Его последняя надежда. А теперь ступайте. У вас есть свои культы. Свои колодцы. Своя война.

Он опустил нагрудник, повернулся к алтарю и замер в молитве. Зал начал пустеть — инквизиторы, сёстры, ветераны расходились молча, каждый обдумывая услышанное. Последним ушёл Карак. Он постарел, поседел, но шрам в виде грозовой птицы всё ещё темнел на его щеке. Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на эпископа, на нагрудник в его руках, и тихо сказал:

— Мы не забудем, господин эпископ. Никого не забудем.

Эпископ не ответил. Он лишь кивнул, не прерывая молитвы. И когда последний звук шагов затих в коридоре, он прошептал, обращаясь к пустому залу и к тем, кто был за гранью жизни:

— Император, прими души павших. Дай покой живым. И дай нам сил нести эту войну вечно. Ибо только так мы искупим свою слабость. Только так мы спасём человечество... или умрём, пытаясь.

Свечи догорели. Зал погрузился в полумрак. Но где-то далеко, в другом секторе, на другой планете, уже открывался новый колодец, и кто-то из тех, кто слушал эту историю, уже затягивал броню, заряжал болтер и шептал: «Смерть ведьмам». Потому что война с ересью никогда не заканчивается. Она лишь переходит из рук в руки — от проповедника к сержанту, от сержанта к новобранцу, от живых к мёртвым и обратно. Вечно. Во имя Императора.

Конец первой книги трилогии «Алый Псалом».

Книга 2

Книга 2. «Алый Псалом. История Карака»

Алый Псалом: История Карака

Вторая книга трилогии «Алый Псалом»

Часть первая. Вермиллион

Слушай же, верный слуга Императора, ибо речь пойдёт не о святых, а о сломленных. О тех, кто не рождался с верой, но выковал её из грязи, крови и шёпота варпа. О тех, кто держал периметр, когда закон молчал.

Нижний улей Вермиллион, ярус-восемь, мануфакторумный сектор. Здесь небо заменяли своды из ржавого феррокрита, а свет — тусклые лампады, заправленные переработанным жиром. Женщина с клеймом сервы на левой ключице работала у конвейерных лент, сортируя бракованные болванки для пустотных щитов. Она никогда не жаловалась. Когда её сын просыпался от скрежета дренажных систем, она садилась рядом и читала «Отче Император» — единственный текст, который знала наизусть. Мальчик запоминал слова, но не чувствовал за ними тепла. Для него Император был далёким золотым пятном где-то на Терре, а тепло — это ладонь матери на лбу перед сном.

Первое тело он увидел в семь лет. Работника из соседней ячейки списали за невыполнение нормы — и принесли в общем коллекторном мешке для биомассы, чтобы семья простилась. Мать шептала:

— Не смотри, это не наше дело. Молись Императору, чтобы нас не списали так же.

Но мальчик смотрел. Он запомнил серое лицо, скрюченные пальцы и запах — не гнили, а машинного масла, которым был пропитан весь улей. Тогда он впервые подумал: «Мир устроен так, что одних перерабатывают на удобрения, а другие проходят мимо. Я не хочу проходить мимо».

К двенадцати годам он уже работал подсобным в том же мануфакторуме — таскал ящики с заготовками и получал четверть водного пайка. Тогда же впервые убил. Обезумевший от голода серв напал на надзирателя с обломком арматуры. Мальчик не раздумывал — поднял с пола штырь и ударил. Серв умер не сразу, хрипел долго, пока не пришли арбитры. Мальчика не наказали. Сказали: «Ты защитил порядок». Он запомнил это слово. Порядок.

В шестнадцать он записался в протекторы — улейное ополчение, зачищавшее дренажные туннели от мутантов и ловившее беглых сервов. Через год его приметил сержант-арбитр Веллан — сухой, как мощи святого, с единственным глазом. Второй ему выжгли при штурме культового логова в секторе Фебрус. Веллан посмотрел на парня, на его манеру держать дубину, и сказал:

— Ты не веришь в закон. Ты веришь в порядок. Это разное. Но для арбитра подходит. Приходи в участок.

Так он стал арбитром. Пять лет служил в патрулях Вермиллиона: вытаскивал культистов из подалтарных крипт, глушил мутантов в сточных артериях, сопровождал псайкеров на Чёрные Корабли. Его ценили за молчание и за то, что никогда не пытал ради удовольствия. Калечил ради информации — и любой арбитр понимал эту грань.

Глава 1. Приказ Сорок Девять

Это был обычный день. Патруль шёл по галерее яруса-девять — сектора паломников, где ютились пришлые проповедники, отбракованные сервы и прочий люд, которому не нашлось места наверху. Он знал многих в лицо. Привратник храма, что всегда крестился аквилой при виде арбитров. Сестра-госпитальерка Марта, лечившая раненых. Учётчик Администратума, вечно путавший отчёты. Обычные люди.

Они вышли без криков. Просто встали и двинулись. Глаза — чёрные, пустые, без зрачков. Не безумные — именно пустые, будто кто-то вынул душу и забыл заменить. Восставшие давили патрули молча, без единого выкрика, только топот босых ног и шелест тел.

Сержант Веллан собрал уцелевших в оружейной. Тридцать два арбитра против двух тысяч. Он сказал:

— Приказ — держать периметр шесть недель. Подкрепление будет. Кто хочет уйти — сейчас. Я не осужу.

Никто не ушёл. Молодой арбитр остался не из веры — ему было всё равно.

Шесть недель они держали ярус. Без сна, почти без воды. Каждый день теряли бойцов. Он убивал, пока не перестал считать. Сначала стрелял прицельно, как учили. Потом — в упор, когда толпа напирала. Потом кончились болты, и они дрались дубинами, штырями, ножами. Веллан погиб на четвёртой неделе. Его забили арматурой, когда он прикрывал эвакуацию раненых к алтарю полевого храма. Перед смертью он сорвал с себя пробитый шлем и сунул молодому арбитру:

— Теперь ты сержант. Держи закон.

Он держал. Две недели командовал семью выжившими. Они взрывали переходы, заваливали коридоры, спали по очереди, приковав себя кандалами к опорам свода. Он не молился. Просто стоял и ждал конца.

Подкрепление пришло на сорок третий день. Астра Милитарум снесли пол-яруса фосфорными зарядами, не разбирая, где там свои. Из-под завалов вытащили троих: его, младшего арбитра Лекса и новобранца Йохана, мальчишку, взятого за месяц до восстания. Он был в чужой крови. Свою ещё не пролил.

Глава 2. Шрам

Его кровь пролилась позже — в карантинном бараке, куда согнали выживших для проверки на скверну. Йохан сидел напротив, смотрел в стену и вдруг заговорил. Сначала шёпотом, потом громче:

— Приказ Сорок Девять отменяется. Не надо больше ждать. Надо умирать. Император любит только мёртвых.

Сержант не сразу понял. А когда понял — мальчишка уже вскочил с ножом. Откуда в карантине нож? Может, варп. Может, кто-то изнутри. Йохан ударил — полоснул по щеке от виска до подбородка. Боль была страшная, но сержант успел. Схватил нападавшего за горло и держал, пока Лекс ломал ему руки. А потом задушил. Голыми руками. Мальчишку, с которым делил паёк.

Когда вошла стража, сержант сидел на полу и смотрел на свою кровь. Йохан лежал рядом. Шрам горел. Но он уже знал: это не последний шрам.

Инквизиторский аудитор признал его чистым. Но он ушёл из арбитров. Не смог. Закон, которому он служил, шептал Йохану, что надо умирать. Закон приказал держаться и забыл о них. Такое не прощается.

Глава 3. Наёмник

Он стал наёмником. Сопровождал конвои Механикус, стоял на воротах в портах, выслеживал культистов. Не верил ни во что. Просто делал работу и ждал пули, которая всё закончит. Судьба привела его в сектор Скопус, где старый сержант Рольф собирал отряд для срочного рейда. Поступил сигнал бедствия: какой-то проповедник загнал себя в подвал вместе с толпой прихожан, обнаружил гнездо ведьм и теперь просил подкрепление у всех, кто способен держать оружие. Платили мало, но Рольф обещал двойную долю тем, кто пойдёт первым. Бывший арбитр взял болтер и встал в строй.

Они ворвались в подвал, когда бой уже шёл. Он увидел проповедника — тот стоял у лестницы, разряжая мелту в толпу культистов. Рядом рубилась сестра с цепным мечом, какой-то здоровяк с болтером орал и палил по сторонам. Рольф повёл людей к алтарю. Девушка на алтаре открыла чёрные глаза и впилась ему в горло.

Дальше всё пошло наперекосяк. Корвус скомандовал отход, отряд попятился к лестнице. Здоровяк выронил гранату, и она покатилась по камню. Бывший арбитр не раздумывал — ударил ногой. Граната ушла в грудь горящей одержимой. Он выдохнул: «Есть!» — и швырнул вторую.

Бой закончился. Они выбрались наверх, и проповедник Корвус, обернувшись, посмотрел на того, кто пнул гранату. Посмотрел долго, цепко, будто читая что-то невидимое.

— Ты умеешь принимать решения. У тебя есть имя?

— Карак.

— Мне нужен такой человек, Карак.

Бывший арбитр поднял на него глаза:

— Ладно. Только без проповедей.

Корвус улыбнулся:

— Без проповедей. Только работа.

Так Карак стал Птицей. Так началась история, которую позже назовут «Алым Псалмом». Смерть ведьмам, смерть еретикам — эти слова он выучит позже. А пока он просто шёл за человеком, который знал, куда идти. И этого было достаточно.

Часть вторая. Первый колодец

Сигнал бедствия пришёл под вечер. Сержант Рольф собрал своих в портовом бараке — десяток наёмников, бывших арбитров и просто ветеранов, готовых подписаться на любую работу, если платят серебром. Среди них стоял и тот, кого позже назовут Караком, — со свежим шрамом через щёку, с болтером на плече и пустым, ничего не ждущим взглядом. Ему было всё равно. Рейд так рейд.

Они выдвинулись, когда солнце уже село за шпили храмового квартала. Улицы Скопуса встретили их мелким дождём и запахом гари. Где-то впереди горел храм — не весь, но несколько пристроек уже занялись, и дым стелился над мостовой. Отряд Рольфа подошёл к вратам, когда бой уже шёл внутри. Из подвала доносились крики, выстрелы и тот особенный, ни с чем не сравнимый гул, который бывает, когда варп рядом.

— Эти психи уже там, — бросил Рольф, проверяя автопушку. — Двойная доля тем, кто пойдёт первым. Вперёд, во имя Терры.

Карак не рвался вперёд. Он вообще никогда не рвался. Он просто поправил болтер и шагнул в темноту следом за остальными.

Глава 4. Подземелье

Ступени вели вниз, и с каждым шагом воздух тяжелел. Пахло не просто гарью — серой, гнилой водой и чем-то сладковатым, как испорченный ладан. На стенах дрожали отблески пламени, и тени бегущих людей метались по камню. Когда отряд спустился к подножию лестницы, Карак увидел подземелье во всей его мерзости.

Это была не крипта. Это была улица под землёй. Кривые хибары лепились к стенам, их окна горели больным зелёным светом. Чёрная вода под мостками пузырилась, источая запах застоявшейся смерти. Везде — на стенах, на дверях, на полу — были вырезаны символы, от которых рябило в глазах. И везде был шёпот. Неразборчивый, множественный, пробирающийся не в уши, а куда-то в кости.

Проповедника он заметил сразу. Тот стоял у мостков, в рваной рясе, с мелтой в одной руке и факелом в другой. Его глаза — ещё не белые, но уже не человеческие — отражали пламя, и казалось, что он видит не толпу врагов, а что-то за ними. Что-то, чего не видят обычные люди. Он кричал, командуя прихожанами, и голос его, хриплый, надтреснутый, перекрывал даже стрельбу.

Рядом с ним рубилась сестра в белой броне — Амелия, как позже узнал Карак. Её цепной меч гудел святым пламенем, и каждая ведьма, попавшая под удар, разлеталась ошмётками. Чуть дальше здоровяк с болтером — Хельмут — палил в толпу культистов, матерясь сквозь зубы. Всё это Карак охватил одним взглядом, привычным к хаосу боя. Он понял: здесь не просто драка. Здесь идёт зачистка гнезда. И те, кто внизу, уже загнали дичь в угол.

Рольф, не слушая окриков проповедника, скомандовал своим:

— К алтарю! Там девка привязана! Живая, может!

Карак не побежал к алтарю. Он замешкался. Что-то было не так с этой девушкой. Он видел её лицо — бледное, спокойное, почти умиротворённое. И глаза. Когда Рольф уже тянул к ней руки, она открыла глаза. Чёрные. Без зрачков. Пустые, как колодец. И Карак понял: это не жертва.

— Стоять! — заорал Корвус, но поздно.

Девушка рванулась вперёд и впилась сержанту в горло. Кровь хлынула на алтарь, Рольф захрипел и рухнул. Его бойцы отшатнулись. И в ту же секунду ещё одна тварь — та, что горела от святой воды, — с диким визгом бросилась на них сзади. Начался ад.

Глава 5. Граната

Корвус скомандовал отход к лестнице. Всё смешалось: крики, выстрелы, шипение святой воды, которую Амелия плескала в морды культистам. Прихожане, что спустились с проповедником, дрались отчаянно, но неумело. Отряд Рольфа, потеряв командира, огрызался огнём и пятился. Хельмут на ходу рванул чеку и заорал:

— Граната! Берегись!

Но пальцы его были мокры — то ли от пота, то ли от святой воды. Ребристый цилиндр выскользнул и покатился по камню. Прямо к началу ступеней, где в три ряда сгрудились свои и уже напирали одержимые. Секунда — и рванёт под ногами.

Карак не думал. Он вообще редко думал в такие моменты. Тело сработало само — наследие арбитресской учебки и долгих лет в патрулях. Он выбросил ногу вперёд, ловя гранату на носок сапога, и резким движением отправил её в грудь ближайшей твари — той самой, горящей. Плоть чавкнула, принимая металлический плод. Одержимая замерла, опустила голову и уставилась на вспухший живот, где что-то зашипело.

— Есть! — рявкнул Карак и уже срывал чеку со второй гранаты — фосфорной. Он швырнул её под ноги той, что грызла Рольфа. — А этой — в подарок от Императора!

Грохнуло дважды. Первая одержимая разлетелась изнутри: ошмётки полетели во все стороны, голова застряла под сводом и ещё шевелила челюстями, нашёптывая что-то неразборчивое. Хельмут добил её очередью. Вторая, та, что у алтаря, исчезла в провале. Не сдохла — ушла вниз со смехом, и этот смех был хуже крика. Он обещал: я вернусь.

Корвус подхватил раненого Рольфа и потащил вверх. Отряд выбрался из подвала, заваливая дверь. Снаружи, на холодном рассвете, проповедник упал на колени и замер, сжимая в руках ржавый нагрудник — пробитый болтом, с выцарапанным на металле именем. Он не плакал. Просто сидел неподвижно, и его глаза смотрели не в этот мир.

Глава 6. Птица

Карак стоял поодаль, вытирая болтер, и смотрел на него. В голове крутилось странное. Он видел много командиров — и хороших, и плохих. Видел фанатиков, которые бросались в бой с молитвой и гибли первыми. Видел циников, которые выживали, но теряли всё человеческое. Этот проповедник был другим. Он не просто знал, куда стрелять. Он знал, куда смотреть. И он не боялся.

Позже, когда раненых уносили, а Инквизиция ещё не прибыла, Корвус подошёл к нему. Посмотрел долго, цепко, будто читая что-то внутри.

— Ты умеешь принимать решения, — сказал он. — У тебя есть имя?

— Карак.

— Мне нужен такой человек, Карак.

Бывший арбитр поднял на него глаза:

— Ладно. Только без проповедей.

Корвус почти улыбнулся.

— Без проповедей. Только работа.

Так Карак стал Птицей. Так началась история, которую позже назовут «Алым Псалмом». Смерть ведьмам, смерть еретикам — эти слова он выучит позже. А пока он просто стоял рядом с проповедником, который знал, куда идти, и чувствовал, что впервые за долгие годы его собственная жизнь обрела какое-то направление. Не надежду — нет, надежды в Империуме не бывает. Но цель. А цель — это больше, чем вера.

Часть третья. Временной разрыв

Первый колодец остался позади, но память о нём не уходила. Она оседала в костях, в шрамах, в том, как ветераны вздрагивали, услышав случайный шёпот в дренажных трубах. Для Карака эта память имела вкус горелого мяса и звук — тот самый смех из провала, который обещал вернуться.

Проповедник Корвус исчез. Не буквально — он просто ушёл в храм на окраине портового квартала, запер за собой двери и перестал выходить. Прихожане, те, что выжили в подвале, говорили: он молится. Карак думал: он хоронит. Не тела — их почти не осталось. Он хоронит что-то внутри себя, что умерло в том колодце, когда он поднял ржавый нагрудник с женским именем.

Первые недели после рейда Карак провёл в порту. Рольф лежал в госпитале при местном соборе — выжил, но потерял голос. Горло заросло рубцами, и теперь бывший сержант объяснялся жестами. Карак навещал его пару раз, но говорить было не о чем. Рольф просто смотрел на него и иногда показывал знак, который Карак расшифровывал как «спасибо». Он не нуждался в благодарностях. Он просто сделал работу.

Но что-то изменилось. Раньше после каждого рейда он брал плату, напивался в первой попавшейся таверне и ждал следующего контракта. Теперь он ловил себя на том, что смотрит в сторону храма, куда ушёл Корвус. Ему не нужен был проповедник. Ему не нужна была вера. Но там, в подвале, среди воющей тьмы, он впервые за долгие годы почувствовал, что действовал не просто ради серебра. Он действовал, потому что кто-то должен был. И этот кто-то — не герой, не святой, а просто человек, умеющий бить ногой по гранатам — оказался нужен.

Глава 7. Амелия

Амелия осталась в порту. Её орден прислал запрос: почему она участвовала в рейде без санкции канониссы. Она ответила что-то короткое, сухое, сославшись на присутствие инквизитора Мордрена. Формально это было правдой — Мордрен дал добро на зачистку. Но Карак знал, что сестра осталась не из-за бюрократии. Она осталась, потому что видела то же, что и все они: провал, куда ушла смеющаяся тварь, и глаза проповедника, когда он поднял нагрудник. Она чувствовала, что это не конец.

Хельмут запил. Это было ожидаемо. После каждого крупного боя здоровяк на неделю уходил в нижний улей, в заведение под названием «Ржавый Шлем», и возвращался помятый, злой, но рабочий. Карак нашёл его там на четвёртый день. Хельмут сидел в углу, глядя в кружку с дешёвым амасеком, и молчал. Карак сел рядом.

— Ты зачем пришёл? — спросил Хельмут, не поворачивая головы.

— Проверить, жив ли ты.

— Жив. Проверил. Вали.

Карак не двинулся. Он взял со стола вторую кружку, налил себе воды и выпил. Хельмут наконец поднял глаза — красные, воспалённые.

— Я гранату уронил, — сказал он тихо. — Если б не ты, нас бы всех разнесло. Я помню. Я всё помню. И я не знаю, как дальше с этим жить.

— Жить надо, — ответил Карак. — Жить надо и стрелять. Остальное приложится.

Хельмут долго смотрел на него, потом хмыкнул и залпом допил амасек.

— Ладно. Ещё один рейд — и завяжу.

Он не завязал. Но в следующий раз, когда Карак позвал его, он пошёл без вопросов.

Глава 8. Сорока и Зверь

Шли месяцы. Отряд, ещё не имевший названия, постепенно собирался. Не формально — никто не подписывал контрактов. Просто те, кто выжил в первом колодце, держались рядом. Сорока, молодой парень с вечно дрожащими пальцами, прибился сам. Он был из прихожан — тех, кого Корвус повёл в подвал прямо с проповеди. После боя он не мог спать. Приходил к Караку в порт, сидел на ящиках и молча чистил лазган. Карак не гнал. Он понимал: Сорока ищет, на кого опереться. И лучше уж на бывшего арбитра, чем на дно бутылки или на шёпот из темноты.

Потом появился Зверь. Его никто не звал — он просто пришёл. Высокий, тощий, с лицом, которое ничего не выражало, и с крюком на поясе, заменявшим ему левую кисть. Он не говорил, где служил. Не говорил, почему ушёл. Он просто встал в строй и начал проверять снаряжение у каждого, кто соглашался идти в рейд. Карак сначала насторожился: такие молчаливые либо предатели, либо святые. Но Зверь не был ни тем, ни другим. Он был профессионалом. Его крюк умел и подтягивать ремни, и вскрывать глотки — одинаково споро.

Однажды вечером, когда они сидели в портовом бараке и чистили оружие, Зверь заговорил. Это было так неожиданно, что Хельмут даже отставил кружку.

— У каждого есть шрам, который не снаружи, — сказал Зверь, глядя на свой крюк. — Мой — снаружи. Удобнее. Видно сразу, где болит.

Он замолчал, и больше в тот вечер никто не проронил ни слова. Но после этого Карак заметил, что люди стали относиться к Зверю иначе. Не как к чужаку. Как к своему.

Глава 9. Три года

Так прошёл год. Первый год после колодца.

Корвус всё ещё был в храме. Карак не пытался войти — чувствовал, что не время. Но он приходил к воротам, садился на ступени и ждал. Однажды из храма вышла Амелия. Она носила проповеднику воду и хлеб — раз в месяц, не чаще.

— Как он? — спросил Карак.

— Молится. Молчит. Иногда пишет что-то.

— Что пишет?

Амелия покачала головой:

— Я не читаю. Это его разговор с Императором. Я не вправе.

Карак подумал, что разговор с Императором — это, наверное, единственное, что ещё держит Корвуса. Он помнил его глаза там, на ступенях после боя. Так смотрят люди, которые потеряли всё, но ещё не умерли, потому что должны закончить одно дело. Какое — они и сами не всегда знают.

На второй год пришли слухи. Сначала тихие, как шелест крыс в дренаже. Говорили, что в соседнем секторе, на планете Десмон, стали пропадать паломники. Потом — что в порту видели символы, похожие на те, что были в первом подвале. Потом — что кто-то слышал шёпот в старых акведуках, и шёпот этот называл имена. Одно из имён было «Корвус».

Карак знал: это не просто слухи. Это дыхание того, что осталось в провале. Того, что не сдохло. Он удвоил тренировки. Хельмут перестал пить. Сорока научился стрелять без дрожи. Зверь проверил снаряжение каждого бойца, заменил все слабые ремни и лично освятил каждую гранату у сестёр. Птицы — так они стали называть себя между собой — готовились к тому, что грядёт.

А потом пришёл аудитор.

Глава 10. Храм

Сухой, как щепка, инквизиторский проверяющий в сопровождении двух штурмовиков явился к храму Корвуса. Карак узнал об этом от Амелии — она прибежала в барак с побелевшим лицом. Они бросились к храму, но внутрь их не пустили. Аудитор приказал вскрыть пол под алтарём. Под плитами, в неглубокой крипте, лежали они: останки павших. Не только из первого колодца — со всех войн, которые вёл Корвус до того, как стал проповедником. Фрагменты брони, обгорелые нашивки, пробитые шлемы. Аудитор сказал: «Это не должно лежать во тьме. Павшие достойны света». Останки извлекли и сложили в мемориал у стены храма. А Корвуса оставили внутри — в качестве наказания и одновременно как живого стража.

Карак стоял у ворот и смотрел, как рабочие выносят мешочки с прахом. Он думал: этот человек двадцать лет носил с собой мёртвых. И теперь они лежат под открытым небом, а он сам — заперт. Справедливо ли это? Да какая разница. Главное, что он жив. И когда придёт время, он снова встанет.

Время пришло через три года после первого колодца.

Гонец примчался из сектора Десмон — оборванный, перепуганный, с письмом от местного техножреца. В письме говорилось: под землёй обнаружена полость, похожая на ту, что описана в рапортах Инквизиции. На стенах — те же символы. Из глубины доносится смех. И шёпот. И этот шёпот называет имя Корвуса.

Карак прочитал письмо дважды. Потом сложил его и сунул за пояс. Отряд собрался сам — никто не рассылал приказов. Хельмут пришёл с болтером и полным подсумком. Сорока принёс две лишние аптечки. Зверь молча проверил ремни. Амелия стояла в стороне, сжимая цепной меч, и читала молитву — ту же, что читала перед первым колодцем.

Карак направился к храму. Он не знал, что скажет. Просто знал, что идти нужно.

Глава 11. Проповедник

Внутри было темно. Пахло сыростью, ладаном и старой кровью. Корвус стоял у алтаря, сгорбленный, седой, с пустым рукавом на месте правой руки. Он не повернулся, когда Карак вошел. Но Карак знал: он слышит. Слышит всё — и шаги, и дыхание, и, возможно, даже мысли.

— Проповедник, — сказал Карак. Голос прозвучал глухо, будто камень упал в колодец. — Я не умею говорить красиво. Я был арбитром в Вермиллионе. Мы держали периметр шесть недель. А потом закон сказал: «отступаем». Я ушёл. Люди остались.

Он замолчал. Корвус не двигался.

— Я не верю в проповеди. Я верю в то, что если враг стоит перед тобой — ты должен его убить. Если друг ранен — вытащить. Если командир приказывает — выполнить. Всё остальное — слова. Вы знаете, куда стрелять. Это всё, что мне нужно. Я не спрашиваю, чисты ли вы. Я спрашиваю: вы идёте?

Тишина длилась долго. Потом Корвус медленно, с хрустом в суставах, повернулся. Его глаза — теперь совсем белые — смотрели не на Карака. Но Карак чувствовал: его видят. Видят глубже, чем любой обычный взгляд.

— Ты говоришь, что не веришь в проповеди, — сказал Корвус, и в его голосе прорезалось что-то похожее на улыбку. — Но только что прочитал лучшую из тех, что я слышал за три года. Идём, сержант.

Карак кивнул.

— Вы дали мне шанс, когда доверили ту гранату. Теперь я даю шанс вам. Император не запирает, он посылает в бой.

Корвус взял со ступеней ржавый нагрудник Элианны, пристегнул поверх рясы. Потом поднял голову и сказал:

— Я иду с тобой, Карак. Но если я начну видеть то, что не должен видеть, или слышать то, что не должен слышать — ты знаешь, что делать.

— Отрезать голову, проповедник. Как вы и учили. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

Они вышли из храма вместе. На улице их ждали. Амелия опустилась на колени, сёстры последовали её примеру. Птицы — те, кто выжил и кто пришёл позже, — замерли в молчании. Старый проповедник посмотрел на небо и прошептал:

— Император, если Ты ещё слышишь меня — дай мне сил уничтожить эту ересь. А потом забери мою душу, ибо она устала.

Карак стоял рядом и думал о том, как странно устроена жизнь. Когда-то он был мальчишкой, который увидел тело в коллекторном мешке и решил не проходить мимо. Потом — арбитром, который верил в порядок, пока порядок не предал его. Потом — наёмником, которому было всё равно. А теперь он стоит рядом с полуслепым проповедником, который говорит с Императором, и чувствует, что его жизнь наконец обрела смысл. Не в вере. Не в законе. В людях. В этих людях, которые готовы спуститься в колодец, потому что кто-то должен.

Корабль ждал на посадочной площадке. Челнок взревел двигателями. Впереди был Десмон, второй колодец, и тьма, которая помнила их имена. Но теперь они были не просто отрядом. Они были «Алым Псалмом». И они шли заканчивать начатое.

Смерть ведьмам, смерть еретикам. И да пребудет с ними Император, ибо они идут туда, где даже ангелы боятся ступать.

Часть четвёртая. Второй колодец

Посадочный модуль дрожал, входя в атмосферу Десмона, и Карак, пристёгнутый к десантному креслу, смотрел на переборку напротив. Он не молился. Он никогда не молился перед боем — оставлял молитвы тем, у кого они работали. Вместо этого он перебирал в уме план операции: цель, маршрут, силы, возможные точки провала. Цель: колодец. Маршрут: дренажный туннель под старым храмом. Точки провала: все.

Корвус сидел через два кресла от него, пристёгнутый так же, но с закрытыми глазами. Его левая, единственная рука лежала на нагруднике Элианны, пальцы чуть шевелились, будто перебирали невидимые нити. Карак заметил, что губы проповедника двигаются — не молитва, что-то другое, похожее на беззвучный разговор. С кем? Он не спрашивал. За три года, прошедшие с первого колодца, он научился не задавать Корвусу вопросов, на которые тот всё равно не ответит.

Амелия сидела напротив, в полном боевом облачении, и читала «Литанию Очищения». Рядом Хельмут проверял болтер в десятый раз, хотя Карак знал: он проверил его ещё на орбите. Сорока возился с аптечкой, перекладывая бинты с места на место. Зверь, как всегда, молчал. Его крюк был закреплён на поясе, а здоровая рука лежала на рукояти дробовика. Остальные — полтора десятка Птиц, прошедших с Караком последние годы, — сидели тихо. Кто-то смотрел в пол, кто-то перебирал чётки. Все знали, куда летят.

Глава 12. Туннель

Модуль сел жёстко. Рампа откинулась, и в проём ударил сухой, горячий воздух Десмона. Планета встретила их ржавым небом и запахом гари — где-то за горизонтом горели очистительные костры, разведённые Астра Милитарум. Но здесь, у старого храма, было тихо. Слишком тихо.

— Выдвигаемся, — скомандовал Карак и первым шагнул на каменистую почву.

Дренажный туннель нашёлся быстро: вход был завален камнями, но техножрецы уже расчистили его и пометили метками Механикус. Птицы выстроились в походный порядок. Впереди пошёл Карак с тремя бойцами, за ними — Корвус и Амелия, дальше — основная группа с Хельмутом на прикрытии, замыкающим — Зверь. Шли молча. Туннель пах сыростью и временем, и этот запах был до отвращения знаком. Так пахло в том, первом подвале на Скопусе. Так пахло в Вермиллионе.

Свет фонарей выхватывал из тьмы влажные стены, покрытые плесенью и — чем дальше, тем чаще — символами. Те же, что и раньше. Три перекрещённых меча, вырезанные то ли ножом, то ли когтями. Увидев первый такой символ, Карак остановил отряд и молча указал на него Корвусу. Проповедник подошёл, коснулся стены кончиками пальцев и тихо сказал:

— Она здесь. Я чувствую её нити. Они тянутся к центру.

— Сколько? — спросил Карак.

— Много. Больше, чем в прошлый раз.

Двинулись дальше. Через сотню метров туннель расширился, и впереди замаячил зеленоватый свет — тот самый, от которого у нормального человека сводило челюсти. Карак поднял руку, останавливая отряд, и подошёл к Корвусу.

— Дальше зал. Тот самый. Готовьтесь.

Проповедник внезапно пошатнулся. Карак подхватил его под локоть — привычка, въевшаяся за годы. Лицо Корвуса побелело, глаза закатились, и он прошептал что-то на языке, которого Карак не знал. Через секунду всё прошло. Проповедник выпрямился и сказал:

— Она знает, что мы здесь. Она попытается напугать меня. Не обращайте внимания. Делайте своё дело.

— Что вы видели? — спросила Амелия.

— Сестру Элианну. Она улыбалась. Идёмте.

Они шагнули в зелёный свет.

Глава 13. Зал

Зал был огромен. Не чета первому подвалу — этот уходил вверх и в стороны так далеко, что фонари не доставали до стен. По периметру горели чаши с зелёным пламенем, высасывающим волю. В центре, под отверстием в потолке, зиял колодец — шире десяти метров, полный пара и запаха озона. Из глубины доносился ритмичный, влажный стук, похожий на сердцебиение.

Карак остановился у края и посмотрел вниз. Там, в зеленоватой мгле, что-то пульсировало. Он не видел нитей, как Корвус. Но он чувствовал: это место живое. И оно ждёт.

Корвус подошёл к самому краю колодца. Его глаза засветились — буквально, серебристым, нечеловеческим светом.

— Это оно, — сказал он. — Главное гнездо. Трещина между мирами. Если мы просто закидаем её гранатами, она расширится. Я должен спуститься и закрыть её изнутри.

Карак ожидал этого. Он помнил, как проповедник говорил о том, что тренировался в храме, учился не только видеть нити, но и ткать их. И всё же внутри что-то сжалось.

— Один? — спросил он.

— Один. Если со мной будет кто-то ещё, нити запутаются. Мы оба погибнем — или станем частью культа. Ты берёшь командование на себя. Если через час я не вернусь или из колодца начнёт подниматься что-то нечеловеческое — бомбишь это место с орбиты. Приказ ясен?

Карак стиснул зубы.

— Ясен, проповедник. Но, Император свидетель, я буду ждать до последнего.

Корвус скинул рясу, оставшись в подряснике и ржавом нагруднике Элианны. Амелия протянула ему флягу со святой водой. Он вылил её себе на голову, прочитал короткую молитву и шагнул в пустоту. Не полез по скобам — просто шагнул, как в омут. Зелёное свечение поглотило его.

Глава 14. Белые фигуры

Тишина. Секунда. Десять. Потом снизу донёсся голос — не крик, а ровное, монотонное пение. Псалом на древнем, забытом языке, который вибрировал в камнях. И вместе с пением из колодца начал подниматься свет — не зелёный, а белый, ослепительный. Он бил вверх, рассеивая тьму, и там, где он касался зелёных чаш, те гасли с шипением.

— Он делает это, — прошептала Амелия.

Карак не отвечал. Он смотрел на свет и молился — беззвучно, так, как умел: сквозь стиснутые зубы и шрам на щеке.

А потом из колодца начали подниматься они.

Белые фигуры, сотканные из света и тумана, безликие, но с человеческими очертаниями. Они выплывали из глубины, застывали в воздухе, а затем опускались на каменный пол, вставая в круг. Их становилось всё больше — десятки, полсотни, больше. На некоторых висели куски брони. Наплечник с грозовой птицей — такой же, как у Карака. Перчатка с символом «Алого Псалма». Пояс с обоймами.

Хельмут передёрнул затвор.

— Что это за хрень?! Он рассыпается?

— Стоять! — рявкнул Карак. — Они не атакуют. Смотрите.

Одна из фигур повернулась к нему. Из груди её торчал пробитый болтом нагрудник — тот самый. И вдруг фигура заговорила. Не голосом, а вибрацией, рождающейся прямо в мозгу: «Он просит времени. Он ткёт сеть. Не мешайте. Мы — те, кого он освободил. Мы — его щит».

Карак узнал этот тембр.

— Элианна? — спросил он, и голос дрогнул.

На месте лица проступило подобие улыбки.

— Она права, — сказала Амелия, опуская меч. — Мы не должны мешать.

Карак отдал приказ занять круговую оборону. Птицы рассредоточились, образовав живое кольцо. Белые фигуры стояли неподвижно, как статуи. Карак остался у края колодца, глядя вниз.

— Держись, проповедник. Держись, ради Императора. Мы здесь.

Глава 15. Атака

И тогда пришли они.

Крик Ворона разорвал тишину. Карак развернулся, вскидывая болтер. Из бокового прохода, которого не было на карте, хлынули культисты. Десятки, может, сотни. Полуголые, в чёрных венах, с ритуальными ножами. Без криков, без рёва — только топот босых ног и шелест тел.

— В круг! — заорал Карак. — К колодцу! Не дайте им приблизиться!

Птицы открыли огонь. Болтер Хельмута заговорил длинными очередями, лазвинтовки зашипели. Культисты падали, но на их место лезли новые. Из других проходов, сверху, с балконов — они пёрли со всех сторон. Белые фигуры ожили и встали между врагами и отрядом, принимая удары на себя.

Карак стрелял коротко, экономно, меняя позицию. Он видел всё поле боя: Амелия рубит справа, Хельмут держит левый фланг, Зверь молча рвёт глотки крюком. Птицы — его Птицы — сражались яростно, но врагов было слишком много.

Ворон, молодой парень с дрожащими пальцами, крикнул «За Императора!» и бросился в толпу с гранатой. Взрыв разметал десяток, но самого Ворона Карак больше не видел. Только обрывки нашивки. Младший боец споткнулся и упал, и культисты накрыли его. Ещё один — Карак не успел запомнить имя — захрипел и рухнул с пробитой грудью. Кольцо сжималось.

— Держаться! — орал Карак, перезаряжая. — Держаться, ради Корвуса!

Снизу, из колодца, свет пульсировал. Пение Корвуса превратилось в надрывный шёпот. Трещина закрывалась, но враги чувствовали это и бросали в атаку последнее.

Амелия упала — удар когтистой лапы пробил наплечник. Она вскочила, зажимая рану, и продолжила рубить. Хельмут расстрелял все обоймы и дрался прикладом. Зверь, весь в крови, стоял на колене, но не отступал.

Карак понял: они не выдержат. Он посмотрел на белую фигуру у края колодца — ту, с нагрудником.

— Элианна! — крикнул он. — Если ты можешь помочь — помоги! Мы умираем!

Фигура вздрогнула. Свет вспыхнул ярче. Она шагнула вперёд, прямо в толпу, и из нагрудника вырвался луч — ослепительный, белый. Он прошёл сквозь ряды врагов, испепеляя их на месте. Культисты, одержимые, твари из проходов — все исчезали, как дым. Луч ударил и погас. Фигура рассыпалась. Нагрудник упал на камень с глухим звоном. Проходы опустели.

Карак опустил болтер. Руки тряслись. Он посмотрел на Амелию, на Хельмута, на Зверя — живы. Изранены, но живы.

Снизу, из колодца, донёсся последний вздох. Свет погас. Тишина. И в этой тишине — звук падения тела.

— Корвус! — Карак бросился к краю. — Проповедник!

Ответа не было.

Глава 16. В колодец

Карак не раздумывал. Сбросил болтер, перекрестился аквилой и прыгнул в чёрную пасть колодца.

Он падал, не считая скоб, хватаясь за выступы. Внизу, среди остывающей золы, лежал Корвус. Живой — дышал. Ряса в лохмотьях, нагрудник прикипел к груди, сочилась чёрная кровь. Глаза проповедника открылись.

— Ты... спустился. Зря. Я просил не приходить...

— Молчите, — Карак подхватил его, взвалил на плечо и полез вверх, на одних мышцах.

Наверху ждали. Амелия прижимала аптечку. Зверь отгонял тех культистов, что ещё шевелились.

— Корабль на взлёте! Бежим!

Они бежали по коридорам, и Карак нёс Корвуса, не чувствуя веса, и шептал, как молитву: «Император, не дай ему умереть. Он нужен нам. Он нужен Тебе». Сорока споткнулся возле останков Ворона, сорвал жетон и побежал дальше. Карак, не сбавляя шага, пересчитал жетоны на поясе. Плюс один.

Челнок ждал. Техножрец махал механическими руками. Карак влетел внутрь, уложил Корвуса. Амелия колдовала над ранами, но кровь не останавливалась.

— Он не дотянет, — прошептала она.

Карак снял с пояса флягу со святой водой и вылил её прямо на рану. Корвус закричал, но глаза его открылись.

— Не... трать... святую воду...

— Вы мне нужнее. Держитесь. Ради Элианны. Ради всех, кто остался внизу. Ради Императора — держитесь!

Челнок рванул вверх. Карак сжимал руку Корвуса и молился — так, как не молился никогда в жизни.

Глава 17. Госпиталь

Четырнадцать часов спустя медики сказали: «Выкарабкался». Карак выдохнул. Амелия всхлипнула. В углу госпитальной палаты Зверь молча проверял ремни на новой броне. Хельмут, ещё в бинтах, уже точил штык. Сорока прикручивал к поясу жетон Ворона.

Корвуса перевели в обычную палату через два дня. Правую руку отняли по локоть, но он был жив и даже улыбался.

— Ну что, сержант, я же говорил, что справлюсь.

— Справились, проповедник. Но больше никогда не прыгайте без меня. Иначе я сам отрежу вам голову, как вы учили.

Корвус рассмеялся сухим, надтреснутым смехом, и Карак вдруг понял: он только что пообещал то, что действительно сделает. И от этой мысли стало не страшно, а правильно.

Часть пятая. Первое время после второго колодца

На следующий день Карак пришёл в палату Корвуса рано утром. Проповедник не спал — сидел, откинувшись на подушки, и смотрел в потолок. Его левая рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть шевелились, будто перебирали невидимые нити. Пустой правый рукав был аккуратно подоткнут под локоть. На тумбочке лежал нагрудник Элианны, всё ещё покрытый копотью, и стояла нетронутая чашка с водой.

— Как рука? — спросил Карак, садясь на табурет.

— Которой нет? — Корвус чуть усмехнулся. — Не болит. Болит та, которой нет. Так всегда бывает. Но я привыкну.

— Привыкайте. Вы нужны живым, а не целым.

Корвус повернул голову и посмотрел на него своими белыми, незрячими глазами.

— Ты знаешь, сержант, что первое время после потери я чувствовал только пустоту. Не ту, что в колодце. Другую. Будто вместе с рукой отрезали часть моей веры. Но потом я понял: вера не в руке. И не в глазах. Она там, — он коснулся левой ладонью груди, — где нагрудник Элианны. Там, где боль. Боль — это тоже вера.

Карак ничего не ответил. Он взял с тумбочки чашку с водой и подал Корвусу. Тот отпил, кивнул в знак благодарности и снова откинулся на подушки.

Глава 18. Мордрен

В коридоре послышались шаги. Чёткие, размеренные, с металлическим отзвуком — так ходят только те, кто носит броню не для боя, а для статуса. Карак встал и шагнул к двери. В палату вошёл инквизитор Мордрен.

Он был всё тот же — сухой, с кибернетическим глазом, в тёмном плаще, пахнущем озоном и старой бумагой. За ним стояли два штурмовика, но в палату они не вошли — замерли у дверей, как статуи. Мордрен окинул взглядом Корвуса, задержался на пустом рукаве, потом перевёл взгляд на Карака.

— Сержант Карак, — сказал он. — Тот самый, что пнул гранату. Я читал рапорт. Ты прыгнул в колодец за ним.

— Так точно, господин инквизитор.

— Зачем?

Карак не ответил сразу. Он думал, что Мордрен спросит про тактику, про угрозу, про состояние Корвуса. Но он спросил «зачем». Это был вопрос не из устава. Карак посмотрел на проповедника, потом снова на инквизитора.

— Потому что он нужен, — сказал он наконец. — Империуму. Отряду. Мне. Я не мог позволить ему умереть.

Мордрен долго молчал. Его кибернетический глаз тихо жужжал, фокусируясь то на Караке, то на Корвусе. Потом инквизитор кивнул — сухо, одними уголками губ.

— Я запомню это. Корвус, доклад о зачистке я получу, когда ты сможешь говорить.

— Я уже могу, — прохрипел проповедник. — Гнездо уничтожено. Трещина закрыта. Тот-в-Глубине ушёл туда, откуда пришёл. Но это не последний колодец, инквизитор. Вы знаете. Их много. И они все соединены.

— Знаю. Поэтому ты мне и нужен живым. Отдыхай.

Мордрен повернулся и вышел.

Глава 19. Дни в госпитале

Дни в госпитальном корабле текли медленно, как вода в дренажных трубах нижнего улья. Карак почти не спал. Он обходил раненых, проверял списки погибших, отправлял рапорты в Инквизицию и следил за тем, чтобы тела доставили на орбиту и похоронили по обряду. Семнадцать человек — треть отряда. Ворон. Двое парней из второго набора. Ещё четверо ветеранов. Он записывал имена в дневник Корвуса — теперь уже своим почерком. Проповедник, ещё не оправившийся, диктовал ему молитвы.

Амелия держалась рядом. Её раны заживали быстрее, чем у обычных людей — она говорила, что это вера, но Карак подозревал, что дело в упрямстве. Она каждый день приходила в палату Корвуса, читала ему «Литанию Очищения» и меняла повязки. Хельмут, всё ещё помятый, но трезвый, чистил болтеры в оружейной и матерился на техножрецов, которые, по его мнению, слишком медленно ремонтировали снаряжение. Зверь исчез на два дня, а потом вернулся с новым крюком — старый сломался в том самом бою. Сорока больше не плакал. Он ходил за Караком тенью, выполнял поручения, и его пальцы больше не дрожали.

Через две недели Корвуса выписали.

Глава 20. Новый отряд

Он вышел из госпитального корабля, опираясь на плечо Карака, и вдохнул сухой воздух Десмона. На планете ещё дымились очистительные костры, но храм, под которым был колодец, стоял целый. Техножрецы залили подвал бетоном, смешанным с освящённым серебром, и опечатали вход. Мордрен распорядился выставить постоянный пост. Карак смотрел на запечатанный зев и думал: «Этот закрыт. Но будут другие».

Он собрал выживших Птиц на посадочной площадке. Двадцать четыре человека — не считая Амелии, которая формально оставалась при ордене, и Зверя, который формально нигде не числился. Строй вышел неровный: кто-то ещё в бинтах, кто-то опирался на костыль, но все стояли. Карак обвёл их взглядом — постаревший, с новыми шрамами, но всё с той же татуировкой грозовой птицы на щеке — и заговорил:

— Мы потеряли семнадцать человек. Ворон, Деккер, Малыш, Хет, Корвин и остальные. Они погибли, чтобы закрыть колодец. И колодец закрыт. Я не скажу, что это победа. Война с ересью не кончается. Но мы сделали дело. И будем делать его дальше. Кто хочет уйти — сейчас. Я не осужу. Как не осуждал сержант Веллан. Как не осуждал Корвус. Никто не осудит.

Никто не ушёл. Сорока стоял в первом ряду, и его лицо было спокойным. Хельмут сжимал болтер. Зверь молчал, но его крюк был наготове. Амелия, в новой броне, стояла чуть поодаль, но Карак знал: она тоже здесь.

— Тогда слушайте меня, — продолжил он. — Отныне мы не просто отряд. Мы — «Алый Псалом». Я не знаю, кто придумал это название. Может, Корвус. Может, сама война. Но теперь мы его носим. И каждый, кто захочет стать одним из нас, должен знать: мы не герои. Мы — инструменты. Мы идём туда, где тьма, и делаем свою работу. Если сломаемся — нас заменят. Но пока мы целы — мы будем драться. Смерть ведьмам, смерть еретикам. Да пребудет с нами Император.

— Смерть ведьмам! — ответил строй негромко, но слитно.

Глава 21. Часовня

В тот же вечер Карак сидел с Корвусом в маленькой часовне на окраине храма. Проповедник держал в единственной руке перо и выводил на бумаге имена павших. Карак сидел рядом и помогал ему вспоминать.

— Элианна, — произнёс Корвус, записывая. — Ты знаешь, что она была жива всё это время? Не телом. Душой. Она держалась в колодце двадцать три года. Ждала, пока я вернусь. И я вернулся. Она улыбалась мне, когда я плёл сеть. Её больше нет. Она ушла к Императору. Теперь точно.

— Вы расскажете мне о ней? — спросил Карак.

Корвус помолчал. Потом кивнул:

— Когда-нибудь. Когда я буду готов. А пока — пиши. Ворон, Деккер, Малыш, Хет, Корвин, Лидия, Грег...

Он диктовал имена, и Карак записывал. За окнами часовни сгущалась ночь, но где-то далеко, в других секторах, в других мирах, уже открывались новые колодцы. И новые Птицы, ещё не знавшие своего названия, уже заряжали болтеры и шептали молитвы. Потому что война с ересью никогда не кончается. Она переходит из рук в руки — от проповедника к сержанту, от сержанта к новобранцу, от живых к мёртвым и обратно. Вечно. Во имя Императора.

Эпилог

Свечи догорали. Епископ стоял у алтаря, и его облачение тяжело колыхалось в такт дыханию. Перед ним, на аналое из потемневшего дерева, лежал фолиант — толстая книга в переплёте из человеческой кожи, с выжженным на обложке символом «Алого Псалма»: три перекрещённых меча, обвитых терновым венцом. Страницы, исписанные убористым почерком, хранили историю, которую только что слышали все собравшиеся. Историю Карака.

Зал был полон. Молодые инквизиторы, только получившие розетты, сидели на первых скамьях, выпрямив спины и сжав челюсти. За ними — сёстры битвы из ордена «Алый Псалом», в доспехах, ещё пахнущих ладаном и гарью недавних боёв. Дальше — ветераны с ожогами на лицах, с протезами вместо конечностей, с пустыми рукавами и полными глазами. И у самых дверей, в цепях и под охраной, стояли несколько псайкеров — их привели в назидание, и они слушали, опустив головы. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи на алтаре.

Епископ закрыл фолиант, и сухой стук обложки о дерево разнёсся по залу, как выстрел болтера в склепе.

— Вот так, — сказал он. — Вот так ковался «Алый Псалом». Не в золотых залах Терры, не под сводами соборов, а в грязи нижних ульев, в крови павших товарищей и в шёпоте проклятых колодцев. Вы услышали историю Карака — сержанта, который не умел молиться, но знал, куда стрелять. Арбитра, который держал периметр, когда закон молчал. Наёмника, который не верил ни во что, пока не встретил проповедника с проклятым даром. Капитана, который прыгнул в колодец за своим командиром и вытащил его живым.

Он помолчал.

— Вы думаете, вера — это слова? Это гимны, литании, красивые жесты перед алтарём? Нет. Вера — это когда ты стоишь на галерее яруса-девять, и у тебя кончились болты, а враг всё лезет, и ты дерёшься дубиной, потому что кто-то должен. Вера — это когда ты бьёшь ногой по гранате, потому что друг уронил её, а враг в трёх шагах. Вера — это когда ты спускаешься в чёрную бездну за тем, кто тебе дорог, и не знаешь, выйдешь ли сам.

Он простёр руку над фолиантом.

— Корвус видел нити. Карак умел принимать решения. Амелия рубила, даже когда падала. Хельмут ронял гранаты — и всё равно шёл в бой. Зверь молча точил крюк. Сорока снимал жетоны с павших. Это и есть вера. Неудобная, грязная, живая. Та, что не на пергаменте, а в крови.

Он взял со стола ржавый, пробитый болтом нагрудник и поднял его над головой.

— Смотрите. Вот он. Символ «Алого Псалма». Не меч, не аквила, не розетта. Пробитая броня женщины, которая двадцать три года ждала в варпе, пока её проповедник вернётся. Она дождалась. И когда он пришёл, она встала рядом и испепелила врагов одним лучом. А потом ушла к Императору. Это не легенда. Это правда.

Он опустил нагрудник и обвёл взглядом зал.

— Так запомните эту историю. Запомните имена. Корвус — проповедник, который потерял всё, кроме веры. Карак — сержант, который нашёл веру, потеряв всё. Амелия, Хельмут, Зверь, Сорока, Ворон и те, кто не вернулся. Они стали тем щитом, о который разбилась скверна. И когда вам покажется, что враг слишком силён, а сил больше нет — вспомните Карака, который прыгнул в колодец без приказа, без надежды, просто потому что кто-то должен был. И спросите себя: а я смогу так же?

Он поднял руку, сжатую в кулак.

— Смерть ведьмам.

Зал ответил единым рыком:

— СМЕРТЬ ВЕДЬМАМ! СМЕРТЬ ЕРЕТИКАМ!

— Да пребудет с нами Император, — сказал епископ, — ибо мы — Его гнев, Его меч и Его последняя надежда. А теперь ступайте. У вас есть свои культы. Свои колодцы. Своя война.

Он опустил руку, повернулся к алтарю и замер в молитве. Зал начал пустеть. Инквизиторы, сёстры, ветераны расходились молча.

Последним уходил старый ветеран с татуировкой грозовой птицы на щеке. Он постарел, поседел, но шрам всё ещё темнел на его лице — от виска до подбородка. Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на епископа, на нагрудник в его руках, и тихо сказал:

— Мы не забудем, господин епископ. Никого не забудем.

Епископ не ответил. Он лишь кивнул, не прерывая молитвы. И когда последний звук шагов затих в коридоре, он прошептал, обращаясь к пустому залу и к тем, кто был за гранью жизни:

— Император, прими души павших. Дай покой живым. И дай нам сил нести эту войну вечно. Ибо только так мы искупим свою слабость. Только так мы спасём человечество... или умрём, пытаясь.

Свечи догорели. Зал погрузился в полумрак. Но где-то далеко, в другом секторе, на другой планете, уже открывался новый колодец. И кто-то из тех, кто слушал эту историю, уже затягивал броню, заряжал болтер и шептал:

— Смерть ведьмам.

Потому что война с ересью никогда не заканчивается. Она лишь переходит из рук в руки — от проповедника к сержанту, от сержанта к новобранцу, от живых к мёртвым и обратно. Вечно. Во имя Императора.

Конец второй книги трилогии «Алый Псалом».

Книга 3

Книга 3. «Алый Псалом. История сестры Амелии»

Алый Псалом: История сестры Амелии

Третья книга трилогии «Алый Псалом»

Пролог. Три святыни

Свечи ещё не зажжены, но полумрак храма уже полон дыханием тех, кто пришёл слушать. Епископ стоит у аналоя, и перед ним, на выцветшем бархате, лежат три предмета. Он не смотрит на паству — он смотрит на них, потому что каждый из трёх предметов, как прожитая жизнь.

Первый предмет — ржавый, пробитый болтом нагрудник. Имя «Элианна» выцарапано на металле чем-то острым, возможно, штыком. Края букв неровные, но твёрдые — видно, что тот, кто царапал, не торопился и не сомневался. В дыре от болта застыла копоть десятилетий, но вокруг неё металл отполирован прикосновениями тысяч пальцев. Этот нагрудник знают все, кто служил в ордене «Алый Псалом» хотя бы год. Его передают из рук в руки, когда рассказывают историю Первого колодца.

Второй предмет — оплавленный шлем. Он принадлежал сержанту, и его владелец прошёл через столько боёв, что металл помнит не только удары, но и молитвы. На правой скуле шлема выгравирована грозовая птица — неумело, явно не фабричным инструментом, а чем-то кустарным, вроде раскалённого гвоздя. Тот, кто наносил этот знак, не был художником. Он был воином, который хотел, чтобы его узнавали даже после смерти. И его узнавали.

Третий предмет — цепной меч. Вернее, то, что от него осталось. Меч перебит у самой гарды, звенья цепи оплавлены и спеклись в бесформенную массу. Рукоять обуглена. Крови на ней нет — её отмыли священными маслами перед тем, как возложить на алтарь. Но если присмотреться, в глубоких царапинах на гарде ещё можно различить бурые следы. Этот меч не сломался в бою. Его сломала женщина, которая держала его, когда принимала командование над теми, кого любила. Она сломала его не о врага — о собственную слабость. И потом взяла другой.

Епископ не торопится говорить. Он стоит неподвижно, и его облачение, тяжёлое, многослойное, колышется в такт дыханию. Он знает, что в зале сидят разные люди. Молодые инквизиторы, только что получившие розетты, — их выправка безупречна, но пальцы ещё нервно теребят края плащей. Сёстры битвы из ордена «Алый Псалом» — кто-то в полном доспехе, кто-то в простых рясах поверх брони, кто-то с незажившими шрамами от недавних боёв. Ветераны — те, что постарше, сидят ближе к выходу, потому что привыкли видеть всё помещение целиком. И псайкеры в цепях, которых привели в назидание, — они стоят у самых дверей, под охраной, и их лица бледны от понимания, что каждая история здесь — о том, как такие, как они, могут пасть или спастись.

Епископ ждёт, когда стихнет шёпот в задних рядах. Ждёт, когда перестанут звякать чётки у сестёр. Ждёт, когда перестанет поскрипывать кожа перевязей у ветеранов. Он слушает тишину, как учили его предшественники: тишина в храме перед проповедью — это не пустота. Это сосуд, который нужно наполнить. И если наполнить его неправильными словами, он лопнет и порежет души.

Потом он поднимает голову. Его лицо — карта выжженной планеты, где каждая морщина проложена либо временем, либо скорбью. Но глаза горят. Не фанатичным огнём, а ровным, тёплым светом, какой бывает у старых священников, которые уже не боятся ни ереси, ни смерти, потому что видели и то, и другое.

— Вы слышали о пророке, — начинает он, и его голос разносится под сводами медленно, как первый удар далёкого колокола. — Вы слышали о воине. Историю Корвуса вам читали здесь полгода назад — о том, как юный аколит принял кровь одержимой в лицо и был навеки отмечен варпом, но вместо того, чтобы пасть, превратил своё проклятие в оружие. О том, как он закрывал колодцы ценой собственной плоти, терял друзей, хоронил их в подвалах и под алтарями, а потом, сгорбленный и седой, с одной рукой, всё равно спускался в бездну, потому что больше некому. Историю Карака вы слышали три месяца назад — о мальчишке из нижнего улья Вермиллион, который увидел тело в коллекторном мешке и решил никогда не проходить мимо. О том, как он стал арбитром, держал периметр шесть недель, потерял всё, во что верил, стал наёмником с пустым взглядом, а потом пнул гранату в подвале на Скопусе и обрёл новую семью.

Епископ делает паузу. В зале так тихо, что слышно, как оплывает воск на свечах.

— Сегодня, — продолжает он, и его голос теперь звучит тише, но весомее, — вы услышите о той, кто держала их души в своих ладонях, когда они сами уже не могли. Ибо без неё не было бы ни Псалма, ни Птиц, ни этого ордена. Без неё Корвус бы сгорел в первом же колодце, а Карак так и остался бы наёмником с пустым взглядом, и никто бы не рассказал вам их истории, потому что их некому было бы помнить. Она не искала славы. Она не претендовала на святость. Она просто делала то, чему её учила наставница, которую Церковь сожгла как еретичку. И она прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как её собственная вера превратилась в сталь, а сталь — в легенду.

Он кладёт ладонь на сломанный цепной меч. Пальцы касаются оплавленных звеньев так бережно, будто это не оружие, а мощи святой.

— Это история сестры Амелии. Первой канониссы «Алого Псалма». Матери Птиц. Женщины, чью исповедь я прочитаю вам так, как она сама записала её перед смертью. Она завещала: «Пусть тот, кто усомнится, прочтёт. И если моя слабость даст ему сил — значит, Император не зря терпел меня так долго». И я исполню её волю.

Он открывает фолиант. Страницы, исписанные убористым почерком, пахнут старым пергаментом и ладаном. И прежде чем начать чтение, епископ добавляет — уже не для зала, а будто для самого себя:

— Она была последней из них. Пророк, Воин, Сестра. Три столпа. Три жизни, сплетённые в одну судьбу. И сегодня мы поставим третий столп, чтобы храм Псалма стоял вечно.

Он откашливается и начинает читать.

Глава 1. Послушница

Запах ладана и гари

Моё первое воспоминание — запах ладана, смешанный с гарью. Я не знала тогда, что это сочетание станет главным запахом моей жизни. Оно будет сопровождать меня везде: в храмах перед боем, в лазаретах после, в сожжённых подвалах, где ещё тлеют останки одержимых, и на тихих вечерних молитвах, когда гарь приносят не пожары, а собственные воспоминания.

Мне было четыре года, и я сидела на холодном полу приюта при ордене Сестёр Битвы на планете Лигейя-Прим. Пол был каменный, стёртый тысячами детских коленей до зеркального блеска. В высокие окна лился серый свет — на Лигейе-Прим редко бывало солнце, планета славилась туманами и дождями. Я помню, как рассматривала витраж над алтарём: золотой Император в доспехах, окружённый ангелами, смотрел куда-то вверх и вдаль. Его лица я разглядеть не могла — слишком высоко, слишком много золота, слишком ярко для детских глаз.

Мне выдали грубую серую рясу и сказали: «Ты теперь дочь Императора. Если будешь послушной, Он не оставит тебя». Ряса была велика — её скатали в несколько слоёв на талии и подкололи булавками. Она пахла старым сукном и чужим потом. Я не жаловалась. Дети в приютах быстро учатся не жаловаться, потому что жалобы всё равно ничего не меняют. Я не понимала, кто такой Император. Я думала, это большой золотой человек на витраже, который всегда смотрит вверх. Может, он искал что-то там, за потолком, и не мог найти. Может, поэтому он не смотрел на нас. Но я кивала — потому что дети в приютах быстро учатся кивать.

К десяти годам я уже знала наизусть «Литанию Очищения», «Гимн Святого Пламени» и «Молитву перед Боем». Нас учили читать, писать и разбирать болтер. Учёба была простой: буквы, цифры, основы тактики, Основы Катехизиса Имперского Вероучения. Никаких излишеств. Никаких игр. Игры были для детей губернаторов и торговцев, но не для послушниц ордена. Мы были будущими солдатами. Солдатам игры не положены.

Сначала нам давали деревянные макеты оружия — болтеров, лазвинтовок, цепных мечей. Дерево было тяжёлым, отполированным до блеска тысячами детских ладоней, и пахло машинным маслом, которым его пропитывали, чтобы не рассыхалось. Мы разбирали и собирали их с завязанными глазами — сёстры говорили, что настоящий воин должен узнавать своё оружие на ощупь. Потом, когда руки становились достаточно крепкими, нам выдавали настоящие. Тяжёлые. Холодные. Пахнущие маслом и металлом. Я до сих пор помню тот трепет, когда впервые взяла в руки настоящий болтер. Он был больше, чем я ожидала. Тяжелее. Настоящее. И я подумала: «Вот оно. То, чем убивают еретиков. То, чем защищают Империум. И теперь оно моё».

В двенадцать я впервые выстрелила. Болтер дёрнулся в руках, как живое существо, и отдача ударила в плечо с такой силой, что я упала на спину. Сёстры засмеялись — не зло, а по-доброму, как смеются над щенком, который впервые укусил собственный хвост. Я встала, подняла болтер и выстрелила снова. Плечо болело три дня, но я запомнила не боль, а чувство: когда нажимаешь на спуск, мир на секунду становится простым. Есть цель. Есть выстрел. Всё остальное исчезает. Это было удобно. Это было правильно. Я стала искать этого чувства везде — в молитвах, в тренировках, в редкие минуты тишины перед сном.

________________________________________

Глава 2. Каллиста

Наставницу мне дали в тринадцать. Сестра Каллиста была высокой, сухой, как древко знамени, с лицом, изрезанным шрамами. Она не носила косметики, не украшала доспех лентами и реликвиями, как некоторые сёстры. Её броня была чистой, но исцарапанной — видно, что она в ней не красовалась, а воевала. Один из шрамов, через левую щёку, был свежим — она получила его за месяц до нашего знакомства, при штурме культового логова в нижнем улье. Она никогда не рассказывала подробностей. Просто говорила: «Если ты замешкаешься, умрёт тот, кто рядом. Поэтому не замешкивайся».

Она не была ласковой. Она никогда не гладила меня по голове, не говорила «молодец», не хвалила. Её похвала звучала иначе. Если я правильно разбирала болтер за положенное время, она просто кивала — и это значило больше, чем любые слова. Если я ошибалась, она не кричала. Она говорила: «Ещё раз». И я делала ещё раз. И ещё. И ещё, пока не получалось. Она учила меня не просто рубить. Она учила меня думать.

«Вера без разума — это фанатизм, — говорила она однажды вечером, когда мы сидели в её келье после долгой тренировки. Я чистила цепной меч, она перебирала чётки. — Фанатики умирают первыми и утаскивают за собой других. Их смерть красива, но бесполезна. Императору нужны живые солдаты, а не мёртвые герои. Поэтому думай, Амелия. Думай всегда. Даже когда страшно. Особенно когда страшно».

Я спросила: «А если замешкаюсь от страха? Что тогда?»

Она посмотрела на меня долгим взглядом. У неё были серые глаза — спокойные, как вода в старом колодце. «Тогда замешкайся. Дай себе секунду. Но потом всё равно иди. Страх — не грех. Грех — не сделать шаг, когда страх уже прошёл. Понимаешь разницу?»

Я кивнула, хотя тогда не понимала до конца. Но я запомнила каждое слово. Я всегда запоминала её слова, потому что чувствовала: она говорит то, что узнала на собственной шкуре.

Она учила меня читать поле боя: где враг слаб, где у него прикрытие, где он заманивает в ловушку. Она учила меня слышать тишину — потому что перед атакой культисты всегда затихают, даже те, что бормочут молитвы. Тишина перед атакой — это не пустота, говорила она. Это сосредоточенная злоба. Учись её различать. Она учила меня различать виды еретической порчи: одержимость, мутацию, скверну на крови, шёпот в разуме. Она показывала картинки в старых фолиантах — зачитанных до дыр, с пометками на полях, сделанными её собственным почерком. «Вот это — гнездо Нургла, видишь слизь? Вот это — Тзинча, видишь перья и глаза? А вот это — Кхорна, тут всё просто, кровь и черепа. Но самые опасные — Слаанеш. Они красивые. Они заманивают. Никогда не верь красоте в бою».

И главное — она учила меня, что Император не требует слепой жертвы. Он требует служения. «Служение — это не умереть красиво, — говорила она, когда мы шли по коридору после вечерней молитвы. — Служение — это жить долго и убить как можно больше врагов. Мёртвый воин перестаёт убивать врагов. Живой — продолжает. Поэтому твоя задача — выжить. Не трусливо, не предавая, но выжить. Чтобы завтра снова выйти на бой».

Я верила ей. Я верила в неё больше, чем в литании, чем в проповеди капелланов, чем в наставления канониссы. Для меня Каллиста была живым воплощением того, что Император есть. Потому что если Он создал такого человека — сильного, мудрого, справедливого, — значит, Он того стоил. Если Он позволил такому человеку служить Ему — значит, служение не напрасно.

Глава 3. Бой на складе

В четырнадцать лет я впервые попала в настоящий бой. Не тренировочный. Не учебная тревога. Настоящий.

Нас подняли по сирене в третьем часу ночи. Я спала в общей дормитории — длинной комнате с двумя рядами коек, где послушницы спали по четыре человека в смену, потому что мест не хватало. Сирена взвыла так, что я подскочила и ударилась головой о верхнюю койку. Вокруг уже гремели сапогами старшие девочки, кто-то кричал «Тревога!», кто-то молился. Я натянула броню — ещё не полный доспех, а облегчённый тренировочный комплект, — схватила лазвинтовку и побежала в строй.

Культисты-рецидивисты захватили склад с прометием в портовом квартале. Две дюжины безумцев с ритуальными ножами и тремя самодельными бомбами. Ничего серьёзного для боевых сестёр — так сказал сержант-командор на построении. В его голосе даже слышалось разочарование: он рассчитывал на что-то более серьёзное. Нас, послушниц, взяли в оцепление, чтобы мы понюхали порох. Сержант-командор так и сказал: «Пускай понюхают порох. Настоящий бой — лучший учитель». Я стояла в третьей линии, сжимая лазвинтовку мокрыми от пота ладонями, и молилась, чтобы не опозориться. Я повторяла про себя: «Не замешкайся, не замешкайся, не замешкайся». Но страх уже скрёбся где-то под диафрагмой — холодный, липкий, как руки утопленника.

Бой пошёл не по плану. Культисты, вместо того чтобы сдаться или попытаться прорваться, взорвали одну из бомб прямо у себя в укрытии. Прометий рванул так, что обрушилась восточная стена склада. Грохот был такой, что у меня заложило уши. В воздух поднялось облако пыли и дыма, и в этом облаке я потеряла строй. Только что я стояла плечом к плечу с другими послушницами — и вдруг оказалась одна. В дыму. Среди криков и теней.

Я не помню, сколько прошло времени. Может, несколько секунд. Может, минута. Я стояла, вжавшись в какой-то ящик, и пыталась понять, где свои, а где враги. От дыма слезились глаза. В ушах звенело. Я слышала крики, выстрелы, чей-то смех — но не могла понять, откуда они доносятся. Всё смешалось в один сплошной гул.

И тут из дыма вышла она.

Я не знала слова «одержимая» тогда. Я просто увидела женщину в лохмотьях, которая шла ко мне сквозь дым, и её глаза были чёрными. Полностью чёрными. Без белков. Без зрачков. Два провала в никуда. Она не кричала, не рычала. Она улыбалась. И она шептала что-то — я не помню слов. Помню только, что шёпот этот не доносился до ушей. Он звучал прямо в голове, в костях, в желудке. Как будто кто-то скрёбся изнутри.

Я замерла. Совсем. Лазвинтовка висела в руках, но я не могла поднять её. Не могла пошевелить пальцами. Ноги приросли к полу. Я смотрела в эти чёрные глаза и видела там такое, чего не должна видеть ни одна живая душа. Я видела колодец. Тот самый колодец, который потом, через много лет, я увижу снова — на Скопусе, на Десмоне, на Игалионе. Но тогда я не понимала, что это. Я просто знала, что там — конец. Что если я упаду туда, я исчезну навсегда. И я понимала: сейчас я умру. Вот так. Не в героической атаке, не с молитвой на устах, а просто стоя и глядя в пустые глаза твари, которая даже не считает меня врагом. Просто добычей.

Каллиста появилась из того же дыма. Она была без шлема — сбило взрывной волной. Её лицо было в крови из рассечённой брови, но глаза — те самые серые глаза — смотрели ясно и холодно. Она не кричала, не звала на помощь. Она просто встала между мной и одержимой, и её цепной меч загудел святым пламенем — звук, похожий на рассерженных шершней.

Одержимая прыгнула. Каллиста ударила — один раз, точно под подбородок. Звенья цепного меча вспороли плоть, разбрызгивая чёрную кровь. Тварь разлетелась ошмётками, но одна из её когтистых лап, уже мёртвая, по инерции, успела полоснуть Каллисту по лицу. От лба до подбородка. Кровь хлынула на её броню, на пол, на меня — горячая, солёная, смешанная с чёрной дрянью одержимой.

Одержимая ещё шевелилась — её верхняя половина пыталась ползти, цепляясь скрюченными пальцами за камни. Каллиста добила её ударом сапога в голову. Потом повернулась ко мне.

— Жива? — спросила она.

Голос был ровным, будто она не заметила, что у неё пол-лица залито кровью. Я не могла говорить. Язык прилип к нёбу, горло сжало спазмом. Я только кивнула.

Она вытерла кровь с лица рукавом — грубым, пропитанным пылью и потом. Шрам уже начинал набухать, края раны расходились, и я понимала, что этот шрам останется навсегда.

— Ты не струсила, — сказала она. — Ты замерла. Это разные вещи. Теперь ты знаешь, как это бывает. Запомни это чувство. Запомни, как холодно внутри и как тяжело в ногах. В следующий раз замрёшь — и всё равно выстрелишь. Потому что кто-то будет стоять за твоей спиной, как ты стояла сейчас за моей. И если ты не выстрелишь, умрёт он.

Потом она потеряла сознание. Просто осела на пол, как пустой мешок. Я закричала — впервые за весь бой. Подбежали санитары, её унесли в лазарет. Я стояла и смотрела на чёрную кровь одержимой, которая смешивалась с её кровью на моих сапогах. Две крови, перемешанные в грязной луже. Кровь врага и кровь наставницы. И я думала: «Я не заслужила, чтобы за меня умирали. Я не заслужила, чтобы за меня получали шрамы. Я должна стать такой, чтобы за меня не нужно было умирать. Я должна стать такой, чтобы в следующий раз я встала между врагом и тем, кто за моей спиной».

С этого дня я перестала быть послушницей, которая просто кивает. Я стала послушницей, которая хочет стать сестрой. Не для Императора — я всё ещё не понимала Его. Для Каллисты. Чтобы она, глядя на меня, не жалела о своём шраме.

Глава 4. Годы ученичества

Годы ученичества пролетели как один долгий бой без передышки — только этот бой шёл не с врагом, а с собственными слабостями. Каллиста учила меня не просто рубить. Она учила меня думать. «Вера без разума — это фанатизм, — повторяла она при каждом удобном случае, и я уже знала эти слова наизусть, но каждый раз она добавляла что-то новое. — Фанатики умирают первыми и утаскивают за собой других. Их смерть красива, если смотреть издалека. Но вблизи это просто мясо, разбросанное по камням, и дыра в строю, которую некому закрыть. Императору нужны живые солдаты, а не мёртвые герои. Поэтому думай, Амелия. Думай всегда. Даже когда страшно. Особенно когда страшно».

Она учила меня читать поле боя — не по картам, а по тому, что видят глаза и слышат уши. «Врага выдаёт всё, — говорила она, когда мы сидели на наблюдательном посту над тренировочным плацем и смотрели, как новобранцы отрабатывают перестроения. — Смотри на тени: если тень движется не в такт ветру, там кто-то есть. Слушай паузы между выстрелами — опытный стрелок делает их ровными, новичок сбивается. И запоминай запахи. Запах пота, ладана и машинного масла — это свои. Запах гнили, сладкого ладана и озона — это варп. Если ветер дует от врага, ты узнаешь его раньше, чем увидишь».

Я впитывала эти уроки, как сухая земля впитывает воду. Вставала затемно, ложилась затемно. Тренировалась с оружием до кровавых мозолей, перевязывала их и тренировалась снова. Читала старые фолианты в библиотеке — не только «Основы Катехизиса», но и тактические трактаты, написанные ещё во времена Ереси Хоруса, с пометками давно умерших командиров. Я хотела быть достойной Каллисты. Не просто выжить. Стать такой, чтобы она, глядя на меня, знала: её шрам был не зря.

Однажды, через два года после того боя на складе, я набралась смелости и спросила её о том, что давно вертелось на языке. Мы сидели в её келье — крошечной комнате с голыми каменными стенами, где из мебели были только жёсткая койка, аналой с потрёпанным томиком «Литаний» и стойка для доспеха. На стене висел её старый цепной меч — тот самый, которым она убила ту одержимую. Она никогда его не точила с тех пор. Говорила, что он отслужил своё и теперь просто напоминает ей о чём-то.

— Сестра Каллиста, — начала я, тщательно подбирая слова, — тот шрам... от одержимой... вы его получили из-за меня?

Она не сразу ответила. Взяла с аналоя чётки, перебрала несколько узелков.

— Я получила его, потому что не надела шлем, — сказала она наконец. — Шлем сбило взрывной волной. Я могла бы задержаться на три секунды и подобрать его. Но я увидела тебя в дыму и решила, что три секунды стоят больше, чем моя щека. Это был мой выбор, Амелия. Не твой. Ты не отвечаешь за решения других людей.

— Но если бы я не замешкалась...

— То, возможно, убила бы её сама, — перебила Каллиста. — А возможно, она убила бы тебя. Мы не знаем. Мы никогда не знаем, что было бы. Мы знаем только, что было. А было то, что ты выжила, я получила шрам, и обе мы стали сильнее. Этого достаточно.

Она замолчала, и я поняла, что разговор окончен. Но, уже стоя в дверях, я услышала, как она добавила — тихо, будто для себя:

— Шрамы не уменьшают веры. Они её подтверждают. Запомни это, послушница.

Я запомнила.

Глава 5. Экзамен

В шестнадцать лет мне предстояло пройти Испытание — формальный экзамен на звание сестры битвы. Это было не просто соревнование. Это был рубеж, после которого послушница либо получала право носить полный доспех, либо навсегда оставалась в вспомогательных службах — санитаркой, писарем, поварихой. Позора в этом не было: Империуму нужны разные слуги. Но я хотела быть сестрой. Только сестрой.

Испытание состояло из трёх этапов. Первый — стрельба из болтера по движущимся мишеням на дистанции в сто, двести и триста метров. Мишени изображали еретиков — грубые силуэты, вырезанные из фанеры и раскрашенные в цвета культов. Я отстрелялась чисто: все мишени поражены, ни одного промаха. Плечо больше не болело — мышцы привыкли к отдаче.

Второй этап — рукопашный бой. Три раунда против сервитора, запрограммированного на убийство. Сервитор был старый, переделанный из списанного боевого дрона: металлические руки с затупленными клинками, один красный сенсор вместо глаз, гусеничный ход вместо ног. Он двигался с жутким скрежетом и не знал ни усталости, ни жалости. Я победила его в трёх раундах из трёх. В последнем он рассёк мне предплечье — клинок прошёл через щель в тренировочной броне. Кровь залила наруч и капала на пол, но я не остановилась. Дожала его, заклинив гусеницу цепным мечом, и добила учебным болтерным выстрелом в сенсор.

Третий этап был самым сложным — тактическая задача. Меня посадили перед гололитической картой и дали сценарий: твой отряд из десяти сестёр при поддержке взвода Астра Милитарум должен зачистить захваченный культистами храм. Известно, что в храме есть заложники, псайкер-проводник и неизвестное количество одержимых. Твои действия?

Я сидела над картой полчаса, расписывая фазы операции: разведку, блокирование выходов, задымление святой водой для подавления псайкера, три штурмовые группы, резерв, эвакуацию заложников, точку сбора. Канонисса, принимавшая экзамен, прочитала мой план, хмыкнула и сказала: «Ты забыла про возможность обрушения сводов». Я ответила: «Никак нет, канонисса. Я учла это в фазе три: если своды начнут рушиться, группа прикрытия отходит через боковой неф, который не был затронут основным взрывом». Она промолчала. Потом кивнула.

Вечером того же дня меня вызвали в зал собраний. Там, при полном построении сестёр, канонисса зачитала приказ: послушница Амелия Лигейская успешно прошла Испытание и отныне принимается в ряды Сестёр Битвы с правом ношения полного доспеха, цепного меча и болтера. Я опустилась на колени, и канонисса возложила мне на плечи белый плащ — символ чистоты. Он был тяжёлым, плотным, пахнущим новой тканью. Я поднялась и посмотрела в зал. Среди сестёр, стоявших в строю, я увидела Каллисту. Она не улыбалась. Но её серые глаза смотрели на меня с тем самым выражением, которое я научилась читать как высшую похвалу.

Той же ночью я впервые надела полный доспех. Церемониальный, ещё не обкатанный в боях. Он сидел как влитой — броню подгоняли по меркам. Я стояла в своей келье, смотрела на себя в кусок полированного металла, служивший зеркалом, и думала: «Теперь я сестра. Теперь я могу защищать других. Теперь я — та, кто стоит между врагом и невинными». И где-то глубоко внутри, под слоями стали и веры, маленькая девочка, которая когда-то замерла от страха, наконец выдохнула.

Глава 6. Фебрус

Первый серьёзный бой в качестве сестры случился через полгода. Я уже командовала отделением — двенадцать сестёр, почти все старше меня. Но никто не оспаривал моего права командовать: Каллиста лично рекомендовала меня на эту должность, и в ордене знали, что её рекомендации не раздаются просто так.

Нас бросили в сектор Фебрус. Это была гнилая планета с вечными дождями и болотами, которые дышали ядовитыми испарениями. Культ Нургла пустил там глубокие корни — целые деревни были заражены гнилостной порчей, люди превращались в ходячие трупы с провалившимися носами и отваливающимися пальцами, но при этом продолжали молиться своему «Дедушке», размазывая гной по импровизированным алтарям. Вонь стояла такая, что даже фильтры шлемов не спасали — она пропитывала броню, волосы, кожу. Я до сих пор чувствую её, если закрыть глаза.

Наша рота — сорок сестёр под командованием Каллисты, уже повышенной до палатины, — получила задачу зачистить центральное логово культа. Старый собор, переделанный в гнилостный храм. Стены были покрыты слизью, пол усеян костями и сгнившими подношениями, а в воздухе висели споры — мелкие, невидимые глазу, от которых начинался кашель с кровью. Мы шли в противогазах, но споры проникали сквозь любые фильтры. Трое сестёр слегли с лёгочной гнилью ещё до начала основного штурма.

Бой был тяжёлый. Одержимые Нургла не умирали, даже когда им сносило голову. Их тела продолжали двигаться, разбрызгивая гной и заразу. Мы жгли их огнемётами, поливали святой водой, рубили цепными мечами на куски — и всё равно они ползли, хватали за ноги, пытались затащить в зловонные ямы. Я потеряла в том бою двух сестёр из своего отделения: одна наступила на гнилую доску и провалилась в подвал, кишащий трупными червями; вторую обнял культист-смертник, взорвавший себя вместе с ней зарядом гнилостной плоти. От неё не осталось даже нашивки.

Каллиста командовала ротой жёстко и точно. Она распределила огнемётчиков по флангам, чтобы создать огневой коридор, а сама с основным клином пошла прямо к алтарю. Я со своим отделением прикрывала левый фланг. Мы отбили три волны культистов, расстреляли весь запас болтов и перешли на цепные мечи. Я рубила и рубила, пока руки не загудели от усталости. В какой-то момент я поскользнулась на слизи и упала. Надо мной навис одержимый — бывший священник этого собора, судя по остаткам рясы, с раздутым животом, из которого торчали его собственные кишки, шевелящиеся как щупальца. Его глаза были мутными, но сознание ещё теплилось в них — он улыбался, и от этой улыбки меня затошнило сильнее, чем от вони. Он занёс ритуальный нож, но я успела выхватить пистолет и выстрелила ему в пасть. Голова разлетелась, но тело продолжало двигаться, и мне пришлось отползать, пока другая сестра не добила его цепным мечом.

Мы всё-таки зачистили собор. Алтарь облили святой водой и подожгли — пламя получилось зелёное, с чёрными прожилками, и горело три дня. Но главный удар ждал нас при отходе. Культисты, засевшие в дренажных туннелях, взорвали опоры. Основные ворота завалило. Мы оказались в ловушке — под землёй, в окружении гнили, с истощёнными боеприпасами и тремя тяжелоранеными.

Глава 7. Отход

Каллиста не колебалась ни секунды. Она собрала командиров отделений — меня, сестру Марцеллу, сестру Грету — и отдала приказ: «Уходим через дренажные туннели. Они не заминированы, потому что культисты сами по ним отступали. Я иду первой. Амелия — замыкающей. Раненых — в середину. Если кто-то отстанет — не останавливаться. Мы не можем позволить себе потерять всю роту ради одного человека».

Я хотела возразить — предложить, чтобы она шла в середине, а первым пошёл кто-то другой. Но я промолчала. Это был приказ. И приказ был правильный: Каллиста лучше всех знала подземные коммуникации, она изучала планы города перед рейдом. Если кто и мог вывести нас через этот лабиринт, то только она.

Мы спустились в туннели. Там было темно, сыро и пахло даже хуже, чем в соборе, — дренаж на Фебрусе представлял собой смесь канализационных стоков, гнилой воды и культовых отходов. Фонари едва пробивали этот мрак на несколько метров вперёд, и каждый шаг сопровождался чавканьем грязи под сапогами. Где-то в стенах скреблись крысы-мутанты размером с собаку, но мы не обращали на них внимания — главной угрозой были культисты, которые могли появиться из любого бокового ответвления.

Каллиста вела нас уверенно. Она ориентировалась по меткам на стенах — старым, ещё имперским, оставшимся с тех времён, когда город не был заражён скверной. Иногда она останавливалась, поднимала руку, и вся рота замирала, вслушиваясь в темноту. И каждый раз, через несколько секунд, она кивала: «Чисто. Дальше». Я восхищалась её хладнокровием. Она не боялась. Или, точнее, не показывала страха.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Мы проходили через старую насосную станцию — огромное помещение с ржавыми цистернами и трубами, свисавшими с потолка как гнилые лианы. Каллиста шла впереди, освещая путь фонарём, прикреплённым к наплечнику. Я замыкала колонну, метрах в двадцати позади неё. И вдруг одна из цистерн — та, что висела прямо над Каллистой, — лопнула.

Позже мы выяснили, что культисты специально подорвали крепления. Но в тот момент я увидела только, как на Каллисту обрушивается поток чёрной, маслянистой жидкости, светящейся изнутри мертвенным фиолетовым светом. Это была не просто гнилая вода. Это были отходы варп-ритуалов — концентрированная скверна, которую культисты сливали в цистерны и использовали для своих обрядов.

Каллиста даже не вскрикнула. Она просто исчезла под этой жижей, и я услышала, как зашипела её броня — святое масло на доспехе вступило в реакцию со скверной, порождая облако едкого пара. Сёстры бросились к ней, но я оказалась быстрее. Я бежала по скользкому полу, не думая ни о чём, кроме одного: «Только не она. Только не она».

Когда я добежала, Каллиста уже поднималась сама. Жижа стекала с неё, оставляя на броне чёрные, дымящиеся разводы. Но главное было не в броне. Главное было в лице. Шлема на ней не было — она сняла его, чтобы лучше слышать в туннеле. И жижа попала прямо на неё. Я увидела, как кожа на левой щеке, там, где уже был шрам, начала чернеть и отслаиваться прямо на глазах. Глаз — тот самый серый глаз, который так спокойно смотрел на меня все эти годы, — побелел, потом потемнел, потом лопнул, и из глазницы потекла не кровь, а какая-то густая, зеленоватая сукровица.

Каллиста не закричала. Она стиснула зубы так, что я услышала скрежет, но не проронила ни звука. И только её правая рука, сжимавшая цепной меч, побелела от напряжения.

— Палатина! — крикнула я. — Вы ранены! Нужно...

— Молчать! — перебила она, и её голос был твёрже стали. — Командуй эвакуацией, Амелия. Я замыкаю. Выполнять.

— Но...

— Это приказ, сестра. Выполнять!

Я выполнила. Я вывела роту из туннелей, оставив Каллисту позади. Она шла последней и, как потом оказалось, в одиночку отбила две атаки культистов, пытавшихся догнать нас с тыла. Когда мы выбрались на поверхность, она была без сознания. Её лицо превратилось в месиво из чёрной плоти, костей и сукровицы. Но она дышала. И цепной меч всё ещё был в её руке — его пришлось буквально выламывать из окоченевших пальцев.

Глава 8. Допрос и приговор

Я не отходила от неё в лазарете. Меня пытались прогнать — смены менялись, медики колдовали над ранами, а я всё сидела на табурете в углу палаты и смотрела на то, что осталось от её лица. Ей удалили левый глаз — точнее, то, что от него осталось. Выжгли заражённую плоть. Зашили то, что можно было зашить. Но шрамы остались такие, что от прежней Каллисты не осталось и следа. Пол-лица было стянуто рубцами, угол рта не закрывался, и из-под бинтов сочилась сукровица.

Я молилась. Впервые за долгое время я молилась не по уставу, а ртом, вслух, словами, которые сами рвались из груди. «Император, пожалуйста. Пожалуйста. Она служила Тебе всю жизнь. Она спасла десятки, если не сотни жизней. Она ни разу не усомнилась. Пожалуйста, не забирай её так. Пожалуйста, дай ей выжить. Я сделаю всё, что Ты хочешь. Я буду лучшей сестрой, я буду молиться каждую ночь, я никогда больше не замешкаюсь. Только дай ей выжить».

Каллиста выжила. Через две недели она открыла единственный оставшийся глаз — правый. Он всё ещё был серым. Всё ещё спокойным. Но теперь к нему добавилось что-то новое — усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который уже прошёл через всё и не ждёт ничего хорошего.

— Ты всё ещё здесь, послушница? — прошептала она, увидев меня. — Или уже сестра?

— Сестра, — ответила я. — Уже год как сестра. Вы забыли?

— Не забыла. Просто хотела убедиться, что ты помнишь.

Она попыталась улыбнуться, но рубцы стянули лицо, и улыбка превратилась в гримасу. Я взяла её за руку. Рука была сухой и горячей, как печка.

А потом пришёл инквизитор.

Он явился на третий день после того, как Каллиста пришла в сознание. Сухой, как церковный шпиль, старик с кибернетическим глазом, который тихо жужжал, фокусируясь на предметах. Его сопровождали два штурмовика в чёрной броне — ни эмблем, ни нашивок, только розетты на нагрудниках. Инквизитор не представился. Он просто вошёл в палату, окинул Каллисту взглядом, задержался на её лице, на бинтах, на сочащейся сукровице, и сказал — даже не поздоровавшись:

— Палатина Каллиста. Вы обвиняетесь в том, что понесли скверну через контакт с варп-субстанцией. Согласно статье семь-три-один Уложения Ордо Еретикус, такая скверна подлежит проверке. Вы будете помещены под стражу до выяснения степени заражения. Молитесь, чтобы Император был милостив.

— Она не виновна! — я вскочила с табурета, забыв про субординацию. — Она спасала роту! Она приняла этот удар, прикрывая нас! Если бы не она, мы все были бы мертвы!

Инквизитор повернулся ко мне. Его кибернетический глаз жужжал, фокусируясь на моём лице. Секунду он молчал, потом произнёс — сухо, как будто зачитывал статью кодекса:

— Благодарность за спасение не отменяет факта контакта с варпом. Сестра, если вы будете препятствовать дознанию, я буду вынужден включить вас в список подозреваемых. Сядьте.

Я не села. Я стояла и смотрела на него, и во мне кипела ярость — та самая, святая праведная ярость, о которой говорят проповедники. Но Каллиста остановила меня.

— Амелия, — тихо сказала она. — Сядь. Это приказ.

Я села. Штурмовики подошли к койке, подняли Каллисту и увели. Она шла сама, хотя ноги её подкашивались. У дверей она обернулась и посмотрела на меня. Только один раз. И ничего не сказала.

Допрос длился две недели. Я не знаю в точности, что с ней делали. Слухи ходили разные. Говорили, что её пытали — стандартная процедура проверки на одержимость: лишение сна, воды, сенсорная депривация, пси-сканирование. Говорили, что она не сказала ни слова в своё оправдание — просто молчала и молилась. Говорили, что инквизитор был поражён её стойкостью, но это ничего не изменило.

Я пыталась добиться встречи с ней. Писала прошения на имя канониссы, капеллана, самого инквизитора. Мне отвечали: «Ждите». Я пыталась прорваться к месту заключения — меня остановил штурмовик. Я угрожала ему цепным мечом — он даже не моргнул. Тогда я пошла в часовню и попыталась молиться. Но слова не шли. Они застревали в горле, как кости.

Через две недели инквизитор огласил вердикт. Я стояла в общем строю сестёр — вся рота, что выжила на Фебрусе, и ещё множество других сестёр, которых согнали на плац. Инквизитор вышел на помост с пергаментом в руке и зачитал приговор. Суть его сводилась к следующему: палатина Каллиста невиновна в ереси — её вера осталась чиста. Но её тело было осквернено прямым контактом с варп-субстанцией. Такая скверна может распространяться, даже если душа остаётся верной. Во избежание заражения окружающих, а также в назидание всем, кто недооценивает опасность варпа, палатина Каллиста приговаривается к очищению огнём.

Я слышала эти слова. Я понимала их смысл. Но я не могла в них поверить. Очищение огнём — это смерть на костре. Для сестры битвы, которая всю жизнь жгла еретиков, быть сожжённой как еретичка — это не просто казнь. Это поругание. Это посмертное бесчестье. Это значит, что её имя вычеркнут из списков ордена, её шлем не будет висеть в зале памяти, её жетон не будет носиться на поясе у выживших. Её будто не было.

Я хотела закричать, но не могла. Хотела броситься на инквизитора — но ноги не слушались. Это был тот самый ступор, тот самый холод внутри, который я испытала много лет назад перед одержимой. Только теперь враг был не из варпа. Враг носил розетту Императора.

Глава 9. Костёр

Казнь состоялась через три дня на главной площади перед собором. Согнали весь орден. Всех сестёр, послушниц, вспомогательный персонал. Пришли даже гражданские — горожане, которым разрешили присутствовать «для укрепления веры». Площадь была забита так, что яблоку негде упасть. Небо над нами было серым, как всегда на Лигейе-Прим, и моросил мелкий дождь — даже погода будто оплакивала то, что должно было произойти.

Каллисту вели к столбу два штурмовика. Её руки были связаны за спиной. На ней была простая серая ряса без знаков отличия — её доспехи сорвали, как положено осуждённой. Лицо, ещё недавно исполосованное шрамами, было почти полностью скрыто под повязками, но единственный правый глаз смотрел прямо перед собой. Она шла сама — не спотыкалась, не замедляла шаг, не опускала головы. Шла, как ходят в бой.

Я стояла в первом ряду сестёр. Ближе всех к помосту. Я хотела, чтобы она меня видела. Я хотела, чтобы она знала: я здесь, я не отвернулась, я помню. Но я не могла сделать ни шагу. Строй держал меня, как держит бетонный фундамент. И я молчала. Молчала, потому что если бы открыла рот, оттуда вырвался бы крик, и этот крик ничего бы не изменил.

Её привязали к столбу. Цепями. Символично — цепями, на которых обычно держат псайкеров. Палач — один из сержантов ордена — подошёл с факелом. Я видела, как дрожали его руки. Я знала его — он не раз сражался бок о бок с Каллистой. Но приказ есть приказ.

Перед тем как зажечь костёр, инквизитор спросил — формально, как предписано ритуалом:

— Палатина Каллиста. Есть ли у вас последнее слово перед тем, как вы предстанете перед Императором?

Она молчала несколько секунд. Дождь стучал по столбу, по цепям, по её бинтам. Потом она подняла голову — в последний раз — и ответила. Её голос был хриплым, но твёрдым:

— Я служила Императору сорок лет. Я убила сто двадцать семь еретиков, тридцать четырёх одержимых и одного демона. Я спасла больше жизней, чем помню. Если моя смерть нужна Ему — я принимаю её. Но вам, братья и сёстры, я скажу одно: не дайте страху сделать вас убийцами. Еретики — там. — Она дёрнула головой в сторону города. — А не здесь. Запомните это.

Она замолчала. Сержант-палач, стиснув зубы, поднёс факел к хворосту. Пламя вспыхнуло с треском, заглушившим всё. Дым взвился к серому небу — чёрный, густой, с запахом горелого дерева и... и плоти. Я стояла и смотрела. Я не могла отвести взгляд. Я видела, как огонь подбирается к её ногам, к её рясе. Видела, как она закрыла единственный глаз — не от боли, а от концентрации. И услышала, как она запела.

«Гимн Святого Пламени». Тот самый, который она учила меня петь перед боем. Её голос был хриплым, надтреснутым, но он звучал громче треска огня, громче шёпота толпы. Она пела, пока дым не оборвал её дыхание. И даже когда голос умолк, её губы ещё шевелились — она продолжала петь беззвучно, до самого конца.

Я не знаю, сколько времени это длилось. Может, минуту. Может, вечность. Я знаю только, что когда всё закончилось и от костра остались только угли и пепел, я всё ещё стояла. И мои глаза были сухими. Я не плакала. Я не могла плакать. Плач — это для тех, кто ещё что-то чувствует. А внутри у меня не осталось ничего. Только пепел.

Перед тем как её уводили — ещё живую, ещё целую, — наши глаза встретились. Всего на одно мгновение. И она едва заметно кивнула мне. Не прощальный жест. Не отчаяние. Она кивнула так, будто говорила: «Ты помнишь, чему я тебя учила. Помни. И делай».

Я запомнила. Я делала. Но той же ночью, в своей келье, я встала на колени, чтобы помолиться, и поняла, что не могу. Не могу произнести ни слова. «Отче Император» застревало в горле и рассыпалось пеплом. Я просидела на коленях до рассвета, глядя на аквилу на стене, и внутри у меня была пустота. Такая же пустая и чёрная, как глазницы одержимой.

Глава 10. Пустота

Последующие годы я жила, как живёт меч в ножнах: холодно, темно и безразлично. Я не ушла из ордена. Не стала кричать на инквизитора. Даже не плакала. Я просто перестала чувствовать. Вера, которая раньше грела меня изнутри, погасла, как гаснет свеча, накрытая стеклянным колпаком: фитиль ещё тлеет, но света уже нет.

Я продолжала служить. Я рубила еретиков с прежней сноровкой — может быть, даже лучше прежнего, потому что теперь я не боялась смерти. Смерть не пугает, когда ты уже мёртв внутри. Я лезла в самое пекло, вызывалась на самые опасные задания, дралась с яростью, которую окружающие принимали за священное рвение. Меня повышали. Меня ставили в пример молодым сёстрам: «Смотрите, это сестра Амелия — она не знает страха». Они ошибались. Я знала страх. Я просто не придавала ему значения.

Я не могла молиться. Слова литаний, которые раньше текли сами собой, теперь вставали поперёк горла. Я пыталась — честно, много раз пыталась. Вставала на колени перед алтарём, складывала руки, открывала рот — и ничего. Только пустота. Только образ Каллисты, которая горит, и её голос, поющий гимн. И я думала: «Какой смысл молиться, если Ты не спас её? Какой смысл молиться, если Ты молчал, когда её убивали свои? Если Ты есть, Император, то Ты либо бессилен, либо безразличен. И то, и другое означает, что мы одни».

Это была ересь. Я знала, что это ересь. Мне было всё равно.

Я воевала. Год за годом, бой за боем. Я получала раны, лечилась и шла в новый бой. Я хоронила павших сестёр и забирала их жетоны. Я выполняла приказы и не задавала вопросов. Я была идеальным солдатом — исполнительным, бесстрашным, бездушным. И никто не замечал разницы, потому что в Империуме бездушных солдат ценят выше, чем живых людей.

Через несколько лет меня перевели на Скопус. Командование сочло, что моё «чрезмерное рвение» требует смены обстановки — на Лигейе-Прим я участвовала в таком количестве рейдов, что начала вызывать вопросы у капелланов. «Она ищет смерти», — написал один из них в рапорте. И он был прав. Я искала смерти. Быстрой, чистой, в бою, с мечом в руке — такой, какой не дали Каллисте. Но смерть не приходила. Она обходила меня стороной, как будто насмехалась.

Скопус был грязным портовым миром. Шумным, вонючим, перенаселённым. Здесь не было величественных соборов — только храмы-коробки, построенные на скорую руку для обслуживания портовых рабочих. Меня приписали к одному из таких храмов — маленькой часовне в портовом квартале, где пахло соляркой и тухлой рыбой даже сквозь ладан. Я не жаловалась. Какая разница, где ждать смерти?

Именно там, в этой забытой Императором дыре, я встретила проповедника Корвуса. Он ворвался в храм однажды вечером, когда я сидела у алтаря и чистила цепной меч — не молясь, просто чистила. Он был запыхавшийся, с горящим факелом и мелтой, и кричал о ведьмах в подвале.

Но это уже другая история.

Часть третья. Между пророком и воином

Глава 11. Скопус

Скопус был не похож на Лигейю-Прим. Если моя родная планета была серой, влажной и тихой, как склеп, то Скопус орал. Орал со всех сторон: гудками портовых кранов, скрежетом погрузочных платформ, криками торговцев, руганью грузчиков, молитвами уличных проповедников и той особенной, ни с чем не сравнимой какофонией нижнего улья, где люди живут так плотно, что их страдания перемешиваются в единый гул. Пахло здесь соответственно: соляркой, горелым маслом, тухлой рыбой с рынков, потом тысяч тел и далёким, но вездесущим ароматом ладана из десятков маленьких храмов, разбросанных по портовым кварталам как заплатки на рваной одежде. Этот запах — смесь святости и грязи — стал для меня запахом новой жизни, хотя тогда я этого ещё не знала.

Храм, в который меня направили, назывался храмом Святого Себастьяна Мученика. Громкое имя для скромного строения. Это была не величественная базилика с витражами и золотыми аквилами, а приземистая коробка из серого феррокрита, втиснутая между складом текстильной фабрики и общественной баней. Крыша протекала в трёх местах. Скамьи были сколочены из бракованных транспортных поддонов. Алтарём служила переделанная платформа от списанного погрузчика, освящённая капелланом ещё лет двадцать назад. Приход составляли портовые рабочие, их жёны, дети, старики и инвалиды — те, кому не нашлось места в более богатых храмах верхних ярусов. Они приходили сюда не за красотой, а за тем, чтобы их выслушали. И я слушала.

Священник, отец Бенедикт, был старым, сгорбленным человеком с жёлтыми от дешёвого табака пальцами и неожиданно ясными глазами. Он не произносил громких проповедей. Он просто сидел на ступенях алтаря и разговаривал с прихожанами, как с соседями. Когда я явилась к нему с предписанием из ордена, он прочитал бумагу, хмыкнул и сказал: «Прислали, значит. Ну, проходи. Мне как раз нужен кто-то, кто умеет держать меч. А то у нас тут иногда культисты захаживают. Не часто, но метко». Я кивнула. Я не спрашивала, почему ему нужен меч, а не молитва. Я уже поняла, что на Скопусе молитва без меча долго не живёт.

Мои обязанности были простыми: охранять храм, помогать с обрядами, иногда инструктировать местное ополчение. Ничего героического. Никаких колодцев. Никакой скверны. Просто рутинная служба в тихом, забытом Императором углу галактики. Я думала, что так и буду доживать свои дни — тихо, без цели, без веры, без надежды на что-либо, кроме быстрой смерти в случайной стычке. Смерть всё не приходила, и я постепенно смирилась с мыслью, что, возможно, это и есть моё наказание за трусость на костре Каллисты: жить дальше.

Глава 12. Проповедник

Он ворвался в храм на закате, когда я сидела на ступенях алтаря и чистила цепной меч. Это было моё обычное занятие в свободные часы: разбирать меч до последнего винтика, протирать каждое звено святым маслом, собирать обратно. Монотонная работа успокаивала. Когда руки заняты, мысли не лезут в голову так навязчиво. Я уже заканчивала со звеньями, когда входная дверь распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно схватилась за меч. В проёме стоял человек.

Он был в рваной рясе, когда-то, возможно, бывшей серой или коричневой, а теперь заляпанной грязью, копотью и, кажется, кровью. В одной руке он держал мелта-пистолет — оружие серьёзное, не для уличного проповедника. В другой горел факел, сделанный из обрезка трубы и пропитанной соляркой тряпки. Лицо его было перекошено не страхом, а какой-то лихорадочной, почти безумной энергией. Глаза смотрели не на меня, а куда-то сквозь, будто видели что-то за моей спиной.

— Сестра! — закричал он, и голос его эхом прокатился под низкими сводами. — Подвал! Гнездо ведьм! Нужна помощь! Я чувствую их, они уже близко, они выползают, они скоро будут здесь, и тогда весь квартал захлебнётся в крови! Ты слышишь? Ты должна пойти со мной!

Я не сразу ответила. Я спокойно отложила меч, поднялась со ступеней и оглядела его с ног до головы. Ряса — дешёвая ткань, грубая, штопаная в трёх местах. Мелта — старая модель «Инфернус», но в хорошем состоянии, видно, что за ней ухаживают. На поясе — фляга со святой водой, несколько гранат, потрёпанный томик «Литаний». На шее — аквила на простом шнурке. Пальцы дрожат, но не от страха, а от возбуждения, которое бывает у охотников перед броском. Типичный городской проповедник-фанатик, подумала я. Таких я видела десятками на Лигейе-Прим. Они приходят в храм, кричат о конце света, о ведьмах в подвалах, о заговорах культистов, а потом исчезают — кто в канаве с перерезанным горлом, кто в лапах Инквизиции за незаконную проповедь.

Я уже хотела сказать ему: «Иди к арбитрам». Или: «Вызывай Инквизицию». Или просто: «Успокойся, проповедник, выпей воды». Но он заговорил снова, и я запнулась.

— Я вижу их нити, сестра, — сказал он, и его голос вдруг стал другим. Тише. Собраннее. Как будто он на секунду снял маску безумца и показал что-то настоящее. — Дар и проклятие. Я был аколитом Инквизиции на Верак-Секундус, и кровь одержимой попала мне в глаза. С тех пор я вижу варп. Инквизиция знает. Я чист — меня проверяли, пытали, сканировали. Я чист. Но я вижу то, чего не видят другие. Я вижу, где у них слабые места. Я вижу, куда наносить удар. И я говорю тебе, сестра: под этим кварталом, прямо сейчас, открывается колодец. Если мы не зачистим его сегодня, к утру здесь будут не просто ведьмы. Здесь будет прорыв.

Я всмотрелась в его глаза. Они были не безумными. В них горел страх — но не за себя. За тех, кто умрёт, если он не вмешается. За тех, кто живёт в этом портовом квартале: за грузчиков, шлюх, стариков, детей. За паству отца Бенедикта. За всех, кто не умеет держать меч.

И я вспомнила. Вспомнила ту Каллисту, которая вышла из дыма и встала между мной и одержимой. Она тоже могла пройти мимо. Могла сказать: «Я без шлема, это опасно, пусть идут другие». Но она пошла. И получила шрам. И это спасло меня.

— У меня есть святой воды две фляги и один цепной меч, — сказала я. — Если ты ведёшь — я иду.

Он кивнул. Не поблагодарил. Просто повернулся и побежал. Я схватила меч и побежала за ним. И в этот момент во мне что-то дрогнуло. Не вера. Не надежда. Что-то другое. Как будто ржавая шестерня, давно заклинившая внутри, вдруг провернулась на один зубчик. Я не поняла этого тогда. Я просто бежала за человеком с факелом.

Глава 13. Первый колодец

Вы уже слышали эту историю. От Карака — в его книге, где он рассказал, как пнул гранату и спас отряд. От Корвуса — в его книге, где он описал, как спускался в бездну и закрывал трещину. Я не буду пересказывать подробности боя. Скажу только то, чего они не видели.

Когда мы спустились в подвал и я увидела подземную улицу — кривые домики, чёрную воду, символы на стенах, зелёный свет, сочащийся из щелей, — меня накрыло не страхом. Меня накрыло узнаванием. Я уже была в таком месте. Нет, не физически — я никогда раньше не видела колодцев Того-в-Глубине. Но в своей душе я жила в этом подвале уже много лет. Тот же холод. Та же пустота. Тот же шёпот в костях, который называет тебя по имени и говорит, что ты недостойна. Я годами носила это внутри. А теперь увидела снаружи. И поняла: если я не уничтожу это здесь, оно уничтожит меня.

Я рубила в том бою не просто ведьм. Я рубила собственную смерть. Каждый удар цепного меча выбивал из меня кусок той ледяной пустоты, что поселилась во мне после костра Каллисты. Я не думала об этом тогда — в бою нет времени на размышления. Я просто дралась. Я была там, где гуще всего, где враг наседал особенно сильно. Я рубила, пока руки не загудели от усталости. Я вылила на одержимую первую флягу святой воды и смотрела, как её плоть дымится и шипит. Я перезарядила цепной меч, когда он заклинил от чёрной крови, и продолжила рубить. Я слышала, как Корвус орал команды. Слышала, как Хельмут уронил гранату. Слышала, как Карак пнул её и рявкнул: «Есть!» Видела, как одержимая рассыпалась, а вторая ушла в провал со смехом.

Но всё это было как в тумане. Главное происходило внутри меня. С каждым ударом я вспоминала Каллисту. Не её смерть — её жизнь. Её слова: «Ты не струсила. Ты замерла. Это разные вещи». Её шрам. Её серые глаза. Её голос, поющий гимн в огне. И я думала: «Она пела, когда горела. А я могу хотя бы рубить, пока жива».

Когда бой закончился и мы выбрались на поверхность, я увидела, как Корвус упал на колени, сжимая пробитый болтом нагрудник с выцарапанным именем «Элианна». Он не плакал. Он просто сидел неподвижно, и его глаза смотрели не на рассвет, а куда-то за него, в прошлое, которое он носил с собой все эти годы. Я видела лицо человека, который только что отдал долг, копившийся двадцать три года, и теперь не знает, что делать с облегчением.

И в этот момент я впервые за долгие годы почувствовала что-то внутри. Не веру. Не надежду. Тепло. Оно было слабым, как огонёк свечи на сквозняке. Но оно было. И оно грело.

Я осталась с ними. Не из приказа. Не из благодарности. Я осталась, потому что впервые увидела людей, которые не притворялись святыми. Карак — угрюмый наёмник с пустым взглядом, который пнул гранату не из героизма, а потому что «кто-то должен». Хельмут — здоровяк, который уронил эту гранату и готов был провалиться сквозь землю от стыда, но не побежал. А остался и дрался прикладом, когда кончились болты. И Корвус — проповедник с проклятым даром, который знал, что может сгореть в любой момент, и всё равно лез в пекло. Они были сломлены — каждый по-своему. Как и я. Но вместе мы образовывали что-то целое. Как осколки брони, пригнанные друг к другу не по форме, а по трещинам.

В ту ночь я не спала. Я сидела у походного костра, который развели у входа в запечатанный подвал, и смотрела на огонь. И впервые за долгие годы я не видела в нём Каллисту. Только огонь. Обычный, тёплый, живой огонь, который даёт свет и тепло, а не отнимает жизнь. И я подумала: «Может быть, вера — это не слова. Может быть, вера — это просто быть рядом с теми, кто держит строй. И держать его вместе с ними».

Глава 14. Три года тишины

Первый колодец был запечатан. Корвус ушёл в храм на окраине портового квартала — тот самый, где когда-то читал проповеди, пока не обнаружил гнездо ведьм. Он запер за собой двери и почти не выходил. Говорили, что он молится. Карак думал, что он хоронит что-то внутри себя. Я знала: он тренируется. Не молитвам. Он учится владеть своим проклятым даром, чтобы в следующий раз, когда откроется новый колодец, не просто видеть нити, а ткать их. И я не мешала ему.

Я стала приносить ему воду и хлеб. Раз в месяц. Не по чьему-то приказу, а потому что кто-то должен был. Дорога к храму занимала час пешком через портовые трущобы — мимо рынков, где торговали бракованными болтами и ворованными пайками, мимо баров, из которых доносилась пьяная ругань и дешёвая музыка, мимо арбитресских патрулей, которые провожали меня подозрительными взглядами. Я привыкла к этим маршрутам. Они стали частью моей новой жизни.

Храм был маленьким и тёмным. Внутри пахло сыростью, ладаном и старым потом. Корвус сидел на ступенях алтаря, сгорбленный, седой, с пустым рукавом вместо правой руки. Его глаза — теперь совсем белые, без зрачков — смотрели в стену перед собой, но я знала, что он видит не стену. Он видит нити. Каждый раз, когда я приходила, он не поворачивался. Он только чуть склонял голову, приветствуя меня, и мы сидели в тишине. Я ставила кувшин с водой и свёрток с хлебом у алтаря, садилась на скамью и молчала.

Иногда мы разговаривали. Редко. Короткими фразами, которые весили больше, чем долгие проповеди.

— Ты всё ещё не молишься, сестра? — спросил он однажды, не поднимая головы.

— Я молюсь, — ответила я. — Только не словами.

— А чем?

— Действиями. Я проверяю снаряжение новобранцев. Слежу за их ранами. Учу их, как не смотреть в глаза одержимым. Это считается?

Он помолчал, потом чуть кивнул.

— Императору нужны не только те, кто говорит с Ним, но и те, кто работает для Него. Считается.

И больше мы к этому не возвращались. Но после того разговора я впервые за долгие годы подумала, что, может быть, я не такая уж еретичка. Может быть, моя пустота — это не отречение от веры, а просто другая форма служения. Может быть, и такое бывает.

Глава 15. Птицы

Отряд тем временем рос. Не формально — никто не подписывал контрактов, Инквизиция ещё не признала их отдельной структурой. Просто те, кто выжил в первом колодце, держались рядом. Сорока, тогда ещё совсем молодой парень с вечно дрожащими от страха пальцами, прибился сам. Он был из прихожан Корвуса — тех, кого проповедник повёл в подвал прямо с проповеди. После боя он не мог спать. Приходил ко мне в храм, садился на ящики и молча чистил лазган. Я не гнала его. Я помнила, как сама когда-то не могла заснуть после первого боя. Просто сидела рядом, иногда наливала ему воды, иногда молчала. Постепенно дрожь прошла. Не совсем — она возвращалась перед каждым боем. Но он научился с ней жить.

Потом появился Зверь. Его никто не звал — он просто пришёл однажды и встал в строй. Высокий, тощий, с лицом, которое ничего не выражало, и с крюком на поясе, заменявшим левую кисть. Он никогда не говорил, откуда он и где потерял руку. Никогда не участвовал в общих разговорах. Но когда кто-то из молодых бойцов забывал проверить снаряжение, Зверь молча подходил и поправлял ремни, подтягивал ослабевшие пряжки, проверял заряд болтов. Он стал негласным оружейником отряда — не потому, что ему это поручили, а потому что он сам взял на себя эту обязанность. Я спросила его однажды: «Почему ты этим занимаешься?» Он ответил коротко: «Кто-то должен». И я поняла его лучше, чем если бы он сказал длинную речь.

Моя роль в этом стихийно образующемся отряде была неформальной, но ощутимой. Я была не командиром — командовал Карак. Не духовным лидером — это был Корвус. Но я была тем, к кому приходили после боя. Тем, кто выслушивал. Тем, кто мог сидеть рядом и молчать, чтобы человек не был один. Тем, кто накладывал повязки и вливал святую воду в раны, даже когда фляги пустели. Я стала старшей сестрой отряда — не по званию, а по сути. И это давало мне то, чего я не могла найти в молитвах: ощущение, что я нужна. Что моя жизнь — не пустая оболочка, а инструмент, который всё ещё работает.

Карак однажды зашёл ко мне в храм, когда я перевязывала руку молодому бойцу, порезавшемуся при чистке цепного меча. Он постоял в дверях, глядя, как я затягиваю бинт и говорю парню: «Ничего страшного, до свадьбы заживёт». Потом, когда боец ушёл, он сказал: «Ты делаешь больше, чем я, сестра. Я учу их стрелять. Ты учишь их не ломаться. Это труднее».

Я пожала плечами. Я не знала, что на это ответить. Мне было неловко от похвалы. Я просто делала то, что делала. И это приносило странное, тихое удовлетворение — не гордость, не радость, а что-то похожее на покой. Как будто я наконец нашла своё место в строю.

Глава 16. Разговоры у костра

После каждого рейда — а их было немало за эти три года — мы собирались у костра или в портовом бараке, который стал нашей неофициальной базой. Рольф, выживший, но потерявший голос, сидел в углу и объяснялся жестами. Хельмут, если не уходил в запой, чистил болтер и матерился на техножрецов за медленный ремонт. Сорока сидел рядом с Вороном, и они о чём-то перешёптывались. Ворон тогда ещё был жив — молодой, горячий, с вечно горящими глазами и готовностью геройствовать. Я всё время говорила ему: «Не геройствуй. Хороший боец — живой боец». Он кивал и всё равно лез в пекло. Но пока оставался жив.

Однажды вечером, когда мы сидели у костра после особенно тяжёлой зачистки дренажного туннеля, Корвус вдруг заговорил. Он редко говорил о себе, но в тот вечер что-то нашло на него. Может быть, усталость. Может быть, близость огня. Он сидел, глядя на пламя, и рассказывал об Элианне. Не всё — только обрывки. Как они вместе охотились на ведьм на Верак-Секундус. Как он был самоуверенным аколитом. Как она прикрывала его спину и смеялась над его попытками выглядеть суровым. Как она попала в засаду в подземельях, и он не успел её спасти. И как потом, двадцать три года спустя, спустился в колодец на Десмоне и освободил её.

— Она улыбалась, — сказал он тихо, и его белые глаза отражали пламя. — Там, в колодце, когда я плёл сеть. Она стояла рядом и улыбалась. И я понял, что всё это было не зря. Всё. Даже моё проклятие. Даже её смерть. Даже эти годы в храме. Всё.

Никто не ответил. Хельмут перестал чистить болтер. Сорока замер. Зверь, как всегда, молчал, но его здоровый глаз был открыт и смотрел на проповедника. Я сидела рядом с Корвусом и чувствовала, как внутри теплеет та самая свеча, которую я зажгла после Первого колодца. Я не знала Элианну. Но я понимала, что значит потерять того, кто был тебе дороже веры. И понимала, что значит — вернуть его хотя бы на миг.

После того вечера мы все стали ближе. Не просто товарищами по оружию. Чем-то большим. Семьёй — вот то слово, которое я долго не решалась произнести. У сестёр битвы не должно быть семей, кроме ордена. Но здесь, на Скопусе, я обрела то, чего у меня не было даже в ордене: людей, которые принимали меня такой, какая я есть. Без притворной святости. Без ложного рвения. С моей пустотой, которая медленно заполнялась делами.

Глава 17. Второй колодец

Когда через три года после Первого колодца пришла весть о гнезде на Десмоне, я не колебалась ни секунды. Я уже знала, что пойду. Не из долга. Не из жажды мести. Просто потому, что там будут мои. И если они пойдут в бездну, я пойду с ними.

Второй колодец вы хорошо знаете по рассказам Карака и Корвуса. Я не буду повторять детали штурма, не буду описывать, как Корвус спускался в трещину и ткал сеть из собственной воли и боли. Я расскажу о том, что было после.

Когда Корвус спустился и из колодца начали подниматься белые фигуры — души освобождённых, — я стояла, замерев от того же холодного узнавания, что и в Первом колодце. Но теперь я не боялась. Я смотрела на них и видела не призраков, а свидетелей. Тех, кто уже прошёл через тьму и вышел с другой стороны. Одна из фигур, та, что носила пробитый нагрудник Элианны, повернулась ко мне — и я услышала её голос не ушами, а чем-то глубже. «Он просит времени, — сказала она. — Не мешайте. Мы — его щит».

Когда началась атака культистов и Птицы стали падать, когда Ворон крикнул и бросился в толпу с гранатой, когда Хельмут матерясь перезаряжал болтер трясущимися от ярости руками, когда всё смешалось в кровавую кашу, — я рубила. Я рубила и читала молитву. Не про себя, а вслух, громко, перекрывая грохот боя. Это была та же «Литания Очищения», которую я не могла произнести после казни Каллисты. Но теперь слова шли. Они лились сами, как святая вода из фляги, и каждый удар цепного меча лож ился в такт слогам.

Я упала — удар когтистой лапы пробил наплечник, и боль была такая, что я на секунду потеряла зрение. Но я вскочила. Я не могла не вскочить. Потому что если бы я осталась лежать, кто-то другой принял бы удар вместо меня. И я не хотела больше, чтобы кто-то принимал удары вместо меня.

Когда белая фигура — Элианна — шагнула в толпу врагов и испепелила их ослепительным лучом, а потом рассыпалась, уронив нагрудник на камни, я услышала звон этого падения даже сквозь шум боя. И когда Карак прыгнул в чёрную пасть колодца за Корвусом, а потом вылез обратно с проповедником на плече, я поняла.

Я поняла всё.

Вера — это не когда не страшно. Это когда страшно, а ты всё равно делаешь. Вера — это не слова, которые ты произносишь у алтаря. Это действия, которые ты совершаешь, когда алтарь разрушен, свечи погасли, а вокруг только тьма и враг. Каллиста знала это. Она учила меня этому. Но только теперь я поняла урок до конца.

В ту ночь, на госпитальном корабле, когда медики колдовали над Корвусом, а Карак сидел у стены, бледный от потери крови, но отказавшийся лечь, я впервые за много лет встала на колени и прочитала «Отче Император». Не для показухи. Не по уставу. Для себя.

Слова всё ещё скрежетали, как несмазанные шестерни. Но они шли. И я знала: Каллиста где-то там, в свете Астрономикана, слышит меня. И она больше не горит. Она улыбается — так же, как Элианна в колодце. И я когда-нибудь увижу её снова. Но не сейчас. Сейчас я ещё нужна здесь. Птицам. Караку. Корвусу. Себе.

Часть четвёртая. Мать Птиц

Глава 18. Двадцать лет

Двадцать лет — долгий срок. Для Империума это мгновение: Администратум всё ещё обрабатывает запросы, подданные поколение назад, звёздные корабли всё ещё летят к далёким мирам сквозь варп, а на Терре всё ещё длятся церемонии, начатые до моего рождения. Но для человека двадцать лет — это жизнь. За двадцать лет ребёнок становится воином. Воин становится ветераном. Ветеран становится стариком. А старики умирают, освобождая место для следующего круга.

Я смотрю на себя в кусок полированного металла, заменяющий зеркало в моей келье, и вижу не ту Амелию, что спускалась в Первый колодец. Та Амелия была молодой, угловатой, с горящими от затаённой ярости глазами и шрамом в душе, который не заживал годами. Та Амелия не умела молиться и не хотела жить. Та Амелия была готова умереть в любом бою, потому что не видела разницы между жизнью и существованием.

Женщина, которая смотрит на меня из зеркала сейчас, — другая. У неё седые виски и морщины в уголках глаз. У неё шрам на левом плече — память о том ударе когтистой лапы во Втором колодце. У неё сухие, жилистые руки, которые двадцать лет держали цепной меч. И у неё глаза — нет, не горящие. Спокойные. Как вода в старом колодце. Как глаза Каллисты когда-то.

Я улыбаюсь своему отражению. Не потому, что довольна собой. А потому, что наконец-то понимаю: я стала той, кого хотела видеть моя наставница. Не святой. Не героиней. Просто женщиной, которая делает своё дело.

Цитадель «Алого Псалма» выросла из ничего. Когда-то это был заброшенный собор на окраине портового квартала — тот самый, где я впервые встретила Корвуса. Отец Бенедикт умер через год после Первого колодца — тихо, во сне, с аквилой в руках. Он завещал храм «Птицам», как он нас называл, хотя тогда у нас ещё не было этого имени. Мы не стали перестраивать собор в крепость — просто постепенно обживали его. Сначала расчистили главный зал и алтарь. Потом, когда стало ясно, что отряд растёт, пробили стены и присоединили соседние здания: бывший склад текстильной фабрики и общественную баню, которую закрыли за антисанитарию. Техножрецы, присланные Мордреном, укрепили фундамент, провели новые коммуникации, установили генераторы и систему вентиляции. Через десять лет это была полноценная цитадель — не такая величественная, как бастионы Империума на Терре, но достаточно крепкая, чтобы выдержать осаду.

В подвалах мы оборудовали арсенал. Там пахло машинным маслом, озоном от зарядных станций и святым ладаном, который жгли для благословения оружия. Ряды болтеров, лазвинтовок, цепных мечей, гранат, фляг со святой водой — всё разложено по полкам, пронумеровано, учтено. Хельмут, ставший главным оружейником, заведовал арсеналом с такой ревностью, будто это был его личный гарем. Он проводил там больше времени, чем в трапезной, и каждый болтер проходил через его руки минимум раз в месяц: разборка, чистка, смазка, тестовый выстрел, сборка. Он говорил: «Если оружие чисто, оно не подведёт. Если оно не подведёт, ты выживешь. Если ты выживешь, ты убьёшь ещё еретиков. Так что моя работа — убивать еретиков, просто через оружие».

На первом этаже мы устроили лазарет. Я настояла на этом. После Второго колодца, когда Корвус едва не умер от потери крови, а Карак сидел у его постели и молился впервые в жизни, я поняла: ордену нужен не просто набор аптечек первой помощи. Нужно место, где раненых можно лечить долго, не отправляя их на переполненные госпитальные корабли Инквизиции. Где можно держать запас стимуляторов, синтетической крови, бинтов, антисептиков, хирургических инструментов. И, что не менее важно, место, где можно ухаживать за теми, кто ранен не телом, а душой. Потому что в нашей войне душевные раны были такими же частыми, как телесные, и заживали куда дольше.

Я набрала санитарок из местных — женщин, потерявших мужей и сыновей в портовых стычках или культовых рейдах. Они не умели читать и писать, но умели держать бинт и не отводить взгляд от открытой раны. Я учила их всему, что знала сама: как останавливать кровотечение, как распознавать признаки заражения варпом, как говорить с ранеными, чтобы они не теряли волю к жизни. Они стали моими помощницами — и со временем многие из них приняли обеты и стали сёстрами ордена.

На втором этаже был зал для тренировок. Просторное помещение с матами на полу, мишенями у стен и сервиторами для спарринга — старыми, списанными из арбитресских участков, с затупленными клинками и замедленными реакциями. Карак лично обучал новобранцев. Он постарел, поседел, его лицо покрылось новыми шрамами, но он всё ещё двигался с той скупой, экономной точностью, которую выработал за годы в патрулях Вермиллиона. Он редко повышал голос. Он просто показывал движение — один раз, два, три, — и требовал, чтобы новобранец повторил его, пока не получалось идеально. Я иногда заходила в тренировочный зал и смотрела, как он работает. В эти минуты я видела не капитана ордена, а того молодого арбитра с татуировкой грозовой птицы на щеке, который когда-то пнул гранату и спас нас всех.

На третьем этаже были кельи — маленькие комнаты для каждого бойца. Кельи Карака, Корвуса и моя находились рядом. Мы не договаривались об этом — так вышло. Просто когда распределяли помещения, эти три оказались смежными, и никто не стал возражать. Иногда по ночам, когда я не могла спать — а бессонница мучила меня всё чаще с годами, — я слышала сквозь стену, как Карак переворачивается на койке или как Корвус бормочет что-то во сне. Это были звуки живых людей. И они успокаивали меня лучше любых молитв.

На крыше мы оборудовали посадочную площадку для челноков. Собственно, с неё и начиналась каждая операция: отряд строился на холодном ветру, техножрецы проверяли челнок, Карак отдавал последние распоряжения, Корвус, если участвовал в рейде, стоял в стороне и смотрел в небо, а я обходила строй и проверяла снаряжение каждого бойца. Я знала: из боя вернутся не все. Всегда кто-то остаётся там — в подвалах, в колодцах, в чёрной воде. Но я проверяла снаряжение, потому что это было единственное, что я могла сделать для них перед уходом.

Глава 19. Новобранцы

«Алый Псалом» никогда не был большим орденом. В лучшие годы нас было около полусотни боеспособных Птиц, не считая вспомогательного персонала. Но мы не гнались за числом. Карак говорил: «Лучше десять, которые не побегут, чем сто, которые побегут». И мы набирали медленно, тщательно, приглядываясь к каждому новичку.

Новобранцы приходили разные. Бывшие арбитры, уставшие от бездействия закона и искавшие отряд, где можно по-настоящему воевать. Бывшие гвардейцы Астра Милитарум, демобилизованные по ранению и не нашедшие себя в гражданской жизни. Бывшие сервы, бежавшие от хозяев и искавшие искупления в бою. Пара бывших культистов, которые раскаялись и прошли проверку у Инквизиции — их взяли с испытательным сроком, и они дрались отчаяннее всех, потому что знали: второй шанс даётся не каждому. И просто молодые парни и девушки из портовых трущоб, которые слышали истории о Птицах и хотели служить.

Я отвечала за первичный отбор. Не по физическим кондициям — это делал Карак. Я беседовала с каждым. Спрашивала не о том, сколько ведьм они убили. Спрашивала, почему они хотят воевать. Чего боятся. Что будут делать, если в бою увидят одержимую — ту самую, которая смотрит в душу и нашёптывает страхи. Те, кто говорил: «Я ничего не боюсь, я верю в Императора», — вызывали у меня подозрение. Я слишком хорошо знала, что значит «не бояться». Чаще всего это значило «ещё не встречал настоящий страх». Те, кто честно признавался: «Я боюсь, но хочу научиться драться», — проходили дальше.

Был один парень, лет семнадцати, по имени Томас. Он пришёл к воротам цитадели с одной лазвинтовкой, доставшейся от отца, и с историей, которую рассказывал, запинаясь, через каждые три слова. Его семью убили культисты в нижнем улье. Он выжил, потому что спрятался под кроватью. Он слышал, как умирали его родители и младшая сестра. Он ничего не сделал. И теперь он хотел либо умереть, сражаясь, либо научиться сражаться так, чтобы больше никогда не прятаться. Я выслушала его, налила воды и сказала: «Ты не трус. Ты выжил. Теперь научись жить так, чтобы их смерть была не напрасной». Он стал хорошим бойцом. Не лучшим — но надёжным. И никогда больше не прятался.

Другая история — женщина лет тридцати пяти, по имени Марта. Она была санитаркой в портовом госпитале и пришла к нам после того, как её дочь погибла при нападении культистов. Марта не хотела мстить. Она хотела, чтобы другие матери не теряли своих дочерей. Она стала моей лучшей ученицей в лазарете, а позже приняла обеты и превратила нашу маленькую больницу в полноценное отделение, способное принимать до двадцати раненых одновременно. Она никогда не брала в руки болтер — дала обет не убивать, только лечить. Я уважала её выбор. В ордене нужны не только те, кто стреляет, но и те, кто подбирает осколки после боя.

Глава 20. Будни

Типичный день в цитадели начинался затемно. Я просыпалась по старой привычке — без всяких будильников, просто потому что тело помнило годы муштры. Умывалась холодной водой из крана (техножрецы провели водопровод, за что я благодарила их каждый день), надевала броню или простую рясу, смотря по расписанию, и шла в часовню на утреннюю молитву.

Молитва была короткой. Я не любила долгих церемоний. «Отче Император, сущий на Терре, дай нам сил прожить этот день. Дай нам зоркость видеть врага, крепость рук, чтобы его убить, и милосердие, чтобы не стать такими, как он. Храни живых, прими павших, прости наши слабости. Смерть ведьмам». И всё. Птицы, стоявшие рядом, повторяли за мной. Кто-то добавлял что-то от себя — я не запрещала. Молитва — личное дело, даже если читается вместе.

После молитвы я обходила цитадель. Лазарет — проверить раненых, поговорить с теми, кто идёт на поправку, подбодрить тех, кто застрял в постели надолго. Арсенал — убедиться, что Хельмут не переработал (он перерабатывал всегда). Кухня — попробовать паёк, который готовили для отряда, и, если нужно, отвесить пару крепких слов местному повару, бывшему коку Астра Милитарум, который имел склонность экономить на специях. Тренировочный зал — посмотреть, как Карак гоняет новобранцев. Кельи — заглянуть к тем, кто не вышел на построение, и выяснить, в чём дело.

Чаще всего причина была простая: бессонница. После каждого рейда кое-кто из бойцов не мог спать неделями. Им мерещился шёпот из темноты, лица одержимых, глаза погибших товарищей. Я знала это состояние. Я прожила в нём годы. Я не читала им проповедей. Я просто садилась рядом и говорила: «Я тоже это вижу. Каллисту. Одержимых. Шёпот. Но я здесь, и ты здесь — значит, мы справились. И справимся снова». Иногда этого было достаточно. Иногда нет. Но я не оставляла их одних.

Карак однажды сказал мне, когда мы сидели в моей келье вечером и разбирали сводки о перемещениях культов в секторе: «Ты говоришь с ними больше, чем я. Я учу их убивать. Ты учишь их жить. Это две разные вещи, и вторая — труднее». Я пожала плечами. Мне было неловко от похвалы. Я просто делала то, что когда-то делала для меня Каллиста. Передавала дальше. В этом был свой смысл: если ты не можешь спасти тех, кто уже пал, спаси тех, кто ещё жив.

Глава 21. Корвус

Корвус тем временем почти не выходил из своей кельи. Его дар с годами становился всё острее — он видел нити варпа даже с закрытыми глазами, и это выматывало его. Он написал несколько трактатов, которые мы использовали как учебные пособия для новобранцев: «О природе скверны», «Как распознать одержимость», «Ткань реальности и способы её защиты». Он писал их левой рукой — правой у него больше не было. Почерк получался неровным, но разборчивым. Я хранила эти трактаты в запечатанном сундуке в алтаре и доставала, когда нужно было обучить новую партию Птиц.

Иногда он проповедовал. Редко. Раз в несколько месяцев. Он выходил из кельи — сгорбленный, седой, с пустым рукавом вместо правой руки и с неизменным нагрудником Элианны поверх рясы. Поднимался на кафедру в главном зале и говорил. Его голос был хриплым и слабым, но когда он начинал, все затихали. Птицы бросали свои дела, санитарки выходили из лазарета, даже Хельмут отрывался от арсенала. Они слушали.

Он никогда не говорил о святости. Он говорил о тьме. «Тьма — это не монстр под кроватью, — сказал он однажды. — Тьма — это пустота внутри вас. Та пустота, которая появляется, когда вы теряете друга. Когда вы видите, как невиновных убивают свои. Когда вы перестаёте понимать, за что сражаетесь. Тьма — это не варп. Варп лишь использует эту пустоту. Заполняет её страхом, гневом, отчаянием. И если вы не заполните свою пустоту чем-то другим — верой, делом, любовью к тем, кто рядом, — варп заполнит её за вас. Вот что такое одержимость. Не когда демон входит в тело. А когда вы сами открываете ему дверь, потому что внутри у вас ничего не осталось».

После той проповеди я подошла к нему и сказала: «Ты говоришь обо мне». Он покачал головой: «Я говорю о каждом из нас. Ты просто прожила это дольше и поняла раньше».

Глава 22. Карак и я

С Караком мы виделись ежедневно. Он командовал операциями, я обеспечивала тыл. Мы редко спорили — научились понимать друг друга без слов. Он знал, что если я говорю «этому бойцу нужно ещё неделю отдохнуть», значит, этот боец действительно не готов идти в бой, и Карак не настаивал. Я знала, что если он говорит «этот рейд опасен, нужны только ветераны», он не пытается уберечь новобранцев от славы — он просчитал риски и понял, что лишняя смерть будет напрасной.

Иногда, после тяжёлого дня, мы сидели в трапезной. Он пил воду — Карак никогда не пил амасек, говорил, что от него мутнеет взгляд. Я — дешёвый рекаф, который варил наш повар из местных зёрен. Мы сидели и молчали. Молчание с ним было комфортным. Оно не требовало заполнения.

Однажды он сказал — без предисловий:

— Знаешь, сестра, когда я был арбитром в Вермиллионе, я думал, что порядок — это когда все подчиняются закону. Я верил в это. А потом закон приказал нам отступать, и мы ушли. И люди остались. И тогда я решил, что порядок — это когда ты сам решаешь, что правильно. Но и это не сработало. Я стал наёмником, мне было всё равно. А теперь... — Он помолчал, подбирая слова. — Теперь я знаю: порядок — это когда ты знаешь, что кто-то прикроет тебе спину. Не по уставу. Не за деньги. Просто потому, что ты ему небезразличен. Спасибо тебе за это.

Я ничего не ответила. Просто налила ему ещё воды. Но внутри у меня зажглась ещё одна свеча — маленькая, но тёплая. Я знала, что ему трудно говорить такие вещи. Карак вообще был не мастер на слова. Его благодарности выражались в действиях: он проверял моё снаряжение перед каждым рейдом так же тщательно, как своё; он следил, чтобы в лазарете всегда был запас стимуляторов; он никогда не отдавал приказов, которые могли бы подвергнуть меня неоправданному риску. Я замечала это. И ценила больше, чем любые слова.

Глава 23. Сорока и Ворон

Помню день, когда погиб Ворон. Вы уже знаете эту историю от Карака: он бросился в толпу культистов с гранатой, крикнул «За Императора!» — и исчез в клубах дыма. От него остался только жетон, который Сорока сорвал с обрывка нашивки и пристегнул к своему поясу.

Что Карак не описывает в своей книге — что было с Сорокой после. Я сидела с ним три ночи. Три ночи он не спал, не ел, только смотрел на этот жетон. На первой ночи он молчал. На второй он начал говорить — о том, как они с Вороном спорили перед боем: «Хороший боец — живой боец» и «мёртвые герои не стреляют». На третьей ночи он заплакал — скупо, коротко, как плачут мужчины, которые не позволяли себе плакать годами.

— Я не успел, — сказал он, и его голос был тусклым, как старая медь. — Я крикнул ему: «Не геройствуй». А он всё равно побежал. И я не успел его остановить. Может быть, если бы я побежал за ним, мы бы оба погибли. Но я не побежал. Я остался в строю. И он умер.

— Ты поступил правильно, — сказала я. — Он сделал выбор. Ты не мог его остановить. Никто не мог.

— Тогда почему так больно?

— Потому что ты живой. Если бы тебе не было больно, ты был бы уже не Птицей, а машиной. Машины не скорбят. Люди скорбят. Это цена.

После той ночи Сорока изменился. Дрожь в пальцах прошла. Не совсем — она возвращалась перед каждым боем, — но он перестал её бояться. Он стал взрослым воином. И когда позже ему дали под командование отделение, он учил новобранцев тому же, чему я учила его: «Хороший боец — живой боец. Но иногда живой боец — это тот, кто остался жив, чтобы помнить мёртвых».

Глава 24. Зверь

Зверь оставался загадкой даже для меня. Я провела с ним бок о бок двадцать лет и не знала о нём почти ничего. Он не рассказывал о прошлом. Не участвовал в общих разговорах. Не жаловался. Не просил помощи. Он просто был: высокий, тощий, с неподвижным лицом и крюком на поясе, который он носил так естественно, будто родился с ним.

Он взял на себя обязанности, которые никто не хотел брать. Проверял снаряжение перед каждым рейдом — не своё, а всего отряда. Он мог обойти строй, молча ткнуть крюком в ослабевшую пряжку, и боец поспешно исправлял недоделку. Он сам точил крюк, сам чинил его, когда тот ломался — а ломался он часто, потому что Зверь дрался им как основным оружием, вскрывая глотки культистам и пробивая броню одержимым.

Однажды я спросила его — прямо, без обиняков: «Зверь, почему ты не говоришь о себе? Мы знаем друг друга много лет, а я даже не знаю, откуда ты родом». Он долго молчал. Потом ответил — тихо, нехотя, будто каждое слово вытягивали клещами: «Мне нечего рассказывать, сестра. То, что было, умерло. То, что есть, — здесь. А здесь — только работа».

Я больше не спрашивала. Каждый имеет право на свою тьму. И если Зверь предпочитал держать её запертой, я не собиралась взламывать эту дверь.

Когда он ушёл — через много лет, без предупреждения, просто исчез однажды, оставив на столе свой крюк и выцарапанную на стене надпись «Иду к своим», — я не удивилась. Я знала, что этот момент рано или поздно настанет. Зверь не был Птицей навсегда. Он был странником, который задержался у нас на время, чтобы сделать какую-то свою, неведомую работу. И я надеялась, что он её сделал.

Глава 25. Хельмут

Хельмут старел тяжело. Его тело, когда-то могучее, способное поднять болтер одной рукой и удерживать его на весу, не дрогнув, начало сдавать. Раны, полученные в боях — а он никогда не был осторожным, всегда лез в самое пекло, прикрывая других, — напоминали о себе болями в суставах, одышкой и тремором в левой руке. Он скрывал это, как мог: продолжал работать в арсенале по двенадцать часов в сутки, продолжал чистить болтеры, продолжал материться на техножрецов и новобранцев. Но я замечала, как он украдкой растирает плечо. Как он медленнее встаёт по утрам. Как он чаще просит у меня настойку от боли, которую я делала из местных трав.

Однажды я зашла в арсенал и застала его сидящим на ящике с болтами, с опущенными плечами и пустым взглядом. Перед ним лежал болтер — разобранный, наполовину почищенный. Он смотрел на него и молчал.

— Хельмут? — окликнула я.

Он вздрогнул, будто не слышал моих шагов, и попытался принять бодрый вид. Получилось плохо.

— Задумался, сестра. Извини.

— О чём?

Он помолчал. Потом сказал — тихо, без обычного своего напора:

— О том, что я больше не могу. Раньше я держал болтер, как спичку. Сейчас рука трясётся, когда целюсь. Мне стыдно, сестра. Я всегда был тем, кто прикрывает. Тем, на кого можно положиться. А теперь... теперь я сам нуждаюсь в прикрытии.

Я села рядом с ним на ящик. От него пахло машинным маслом, потом и старой кожей перевязей.

— Ты прикрывал нас двадцать лет, — сказала я. — Первый колодец, Второй, десятки рейдов. Ты уронил гранату и дрался прикладом, когда кончились болты. Ты ни разу не побежал. Ты думаешь, это можно забыть только потому, что у тебя теперь трясётся рука?

— Я не хочу быть обузой, — сказал он глухо. — Я не хочу, чтобы меня берегли в бою. Лучше умереть, чем быть обузой.

— А кто сказал, что ты обуза? Ты теперь в арсенале. Ты чинишь оружие для всего отряда. Ты учишь новобранцев разбирать и собирать болтер с завязанными глазами. Ты делаешь то, чего не умеют ни Карак, ни Корвус, ни я. Ты нужен, Хельмут. Не как стрелок — как оружейник. Как учитель. Как товарищ. Это разве мало?

Он долго молчал. Потом шмыгнул носом — от него, здоровенного ветерана с лицом, изрубленным шрамами, этот звук был неожиданным, почти детским.

— Ты правда так думаешь, сестра?

— Я никогда не лгу, Хельмут. Ты же знаешь.

Он кивнул и снова взялся за болтер. Руки всё ещё дрожали, но движения стали увереннее. Я посидела с ним ещё немного и ушла. С тех пор он больше не жаловался. Только иногда, проходя мимо, я замечала, как он разминает плечо. И я оставляла на его верстаке баночку с настойкой.

Глава 26. Годы летят

Так шли годы. Мы старели, но держали строй. Мордрен, постаревший ещё сильнее нас, всё ещё числился нашим куратором в Инквизиции, хотя на деле уже почти не вмешивался в дела ордена. Он присылал депеши раз в полгода — сухие, лаконичные, с неизменным: «Продолжайте служение. Император наблюдает». Я не знала, наблюдает ли Он на самом деле. Но мы продолжали.

Мы провели десятки операций. Зачистили три малых колодца — не таких глубоких, как Первый и Второй, но опасных. Потеряли ещё товарищей. Пополнились новыми. Вырастили целое поколение Птиц, которые знали Корвуса и Карака только по рассказам, а меня — как старую канониссу, которая проверяет снаряжение и читает молитвы по утрам. Я не возражала. Легенды — удел мёртвых. Живые должны работать.

Каждый вечер, перед сном, я зажигала свечу и садилась на край койки. Я не читала молитв — не могла, да и не хотела. Я просто перебирала в памяти тех, кого потеряла. Каллиста. Элианна. Ворон. Имена павших Птиц. Я не просила Императора принять их — я знала, что Он примет. Я не просила прощения за свои ошибки — я знала, что они останутся со мной. Я просто помнила. И это было достаточно.

Однажды Карак зашёл ко мне поздно вечером. Он был бледен и держался за бок — старые раны давали о себе знать в плохую погоду, а в тот день над Скопусом шёл дождь. Он постоял в дверях, потом сказал:

— Сестра, я хочу, чтобы ты знала. Когда меня не станет — отряд переходит к тебе. Я уже составил завещание и отправил Мордрену. Корвус согласен. Птицы тоже.

Я отставила свечу и посмотрела на него. Он не шутил — Карак вообще редко шутил.

— Я не командир, — сказала я. — Я сестра. Я не умею командовать.

— Умеешь. Ты двадцать лет командуешь. Просто не называешь это так. Ты командуешь лазаретом, ты командовала эвакуациями, ты командовала новобранцами. И люди идут за тобой. Не потому, что ты приказываешь. А потому, что ты заботишься о них. Это лучший вид командования.

Он повернулся и ушёл, не дав мне возразить. Я сидела и смотрела на пламя свечи. И думала: «Каллиста, слышишь ли ты меня? Твоя послушница стала канониссой. Не знаю, заслужила ли я это. Но я постараюсь».

Глава 27. Затишье перед бурей

Последние годы перед Ночью Скорби были тихими. Слишком тихими. Я, наученная горьким опытом, знала, что затишье перед бурей — самое опасное время. Враг не исчезает. Он копит силы. И я чувствовала это копошение — не варп-зрением, как Корвус, а простым чутьём старого солдата. Слишком мало донесений о культах. Слишком тихо в дренажных туннелях. Слишком спокойно в портах.

Я говорила об этом Караку. Он соглашался, но сделать ничего не мог — мы не знали, где враг и когда ударит. Корвус, когда я спросила его, закрыл глаза и долго всматривался в своё внутреннее зрение. Потом сказал тихо: «Они не исчезли, сестра. Они ждут. Они знают, что я слабею. Они знают, что Карак стареет. Они хотят взять нас живыми — меня как проводника, его как символ. Они ненавидят нас не просто так. Мы мешали им много лет. Теперь они хотят покончить со всем сразу».

Я запомнила эти слова. И когда сирены взвыли в третьем часу ночи, я уже знала, что это не учебная тревога.

Часть пятая. Ночь Скорби

Глава 28. Сигнал

Сигнал тревоги прозвучал в третьем часу ночи — в тот глухой, мёртвый час, когда даже крысы в дренажных трубах затихают, а часовые на стенах с трудом борются с дремотой, кутаясь в плащи от холодного ветра с порта. Я проснулась мгновенно. За двадцать лет службы тело привыкло переходить от сна к бою без промежуточных состояний: секунду назад я лежала на жёсткой койке, накрывшись тонким одеялом, и видела во сне лицо Каллисты — она что-то говорила мне, но я не слышала слов, — и вот я уже сижу, свесив ноги на холодный камень пола, и рука сама тянется к броне.

Сирена выла не так, как обычно. Обычно это был короткий, резкий гудок — учебная тревога или оповещение о локальной угрозе. Сейчас сирена захлёбывалась длинными, надрывными завываниями, которые повторялись каждые десять секунд. Это был сигнал общей тревоги. Такой не объявляли со времён Второго колодца.

Я натянула броню быстрее, чем когда-либо в жизни. Пальцы сами находили застёжки, ремни, пряжки — тело помнило каждое движение, отточенное тысячами повторений. Нагрудник. Наплечники. Наручи. Перевязь с цепным мечом через плечо. Пояс с флягами святой воды и запасными обоймами. Шлем я не надела — решила, что в цитадели он будет мешать обзору, а мне понадобится видеть всё. И слышать. И чувствовать запахи.

В коридоре уже гремели сапоги. Птицы бежали на посты — кто-то в полном доспехе, кто-то накинув броню прямо поверх спальной одежды. Я видела их лица: встревоженные, но не панические. Хорошо. Паника убивает быстрее врага. Я побежала в командный зал, на ходу перекрикиваясь с бойцами.

— Что происходит? Есть данные? — спросила я Сороку, который выскочил из бокового коридора с лазвинтовкой в руках и с болтерным поясом, надетым задом наперёд — видно, одевался в спешке.

— Прорыв у восточных ворот, — ответил он, поправляя пояс. — Культисты. Много. Очень много. Как они подобрались незамеченными, не понимаю — у нас же посты на подходах, патрули, сигнальные растяжки...

— Потом разберёмся. Сейчас — к капитану.

Когда я добежала до командного зала, Карак уже был там. Он стоял над гололитической картой цитадели — старый, седой, с татуировкой грозовой птицы на щеке, которая с годами выцвела, но всё ещё была различима. Его лицо было мрачнее грозовой тучи, но голос звучал ровно. Он уже отдавал приказы через вокс-связь, и его пальцы, когда-то дрожавшие после десятков переломов, сейчас были совершенно спокойны — они двигались над картой, расставляя метки, как будто он передвигал фигурки на тактической доске в учебке.

— Сорока, бери второе отделение, держи восточный коридор. Там два узких места — у старой ризницы и у лестницы в подвал. Если займут ризницу, мы теряем весь восточный фланг. Если прорвутся к лестнице, они получат доступ к жилым кельям. Ни того, ни другого допустить нельзя. Стой насмерть.

— Понял, капитан, — Сорока кивнул и убежал, на ходу проверяя заряд лазвинтовки.

— Хельмут, арсенал — твоя зона. Там весь резервный боезапас. Если враг возьмёт арсенал, мы останемся без болтов к утру. Держи двери, стреляй по всему, что движется без опознавательного знака.

— Да понял я, не в первый раз, — пробурчал Хельмут, но в его голосе слышалось напряжение. Он уже стоял в дверях, сжимая болтер, и его раненая нога заметно подрагивала — но не от страха, а от боли, которую он скрывал.

— Зверь, ты со мной, — продолжал Карак. — Пойдём к восточным воротам, посмотрим, что там за дерьмо. Если это просто толпа фанатиков — отобьём. Если что-то серьёзнее...

— Отобьём в любом случае, — сказал Зверь.

— Нападение, — коротко бросил Карак, поворачиваясь ко мне. — Культисты. Много. Они прорвались через восточные ворота.

— Как? — спросила я. — У нас же двойной периметр: внешние посты, внутренние патрули, сигнальные растяжки с освящёнными зарядами. Чтобы прорваться незаметно, им нужно было знать расположение каждого поста, каждого патруля, каждой растяжки.

— Кто-то открыл им изнутри, — сказал Карак, и его челюсть сжалась так, что я услышала скрежет. — Предатель. Сейчас выясняем, кто.

У меня похолодело внутри. Не от страха — от ярости. За двадцать лет у нас были дезертиры. Были те, кто не выдерживал напряжения и уходил, не попрощавшись. Были те, кто спивался и становился обузой. Но предателей — тех, кто сознательно открыл ворота врагу, — не было ни разу.

Я не успела ответить — в зал вбежал молодой боец из отделения Сороки, запыхавшийся, с кровью на щеке — не своей, судя по расположению брызг, — и выкрикнул, задыхаясь:

— Капитан! Капитан, они идут к келье проповедника! Их главная группа прорывается не к арсеналу и не к воротам! Они идут наверх, в крыло Корвуса! Сорока держит коридор, но их слишком много, он просит подкрепление, они прут как безумные, не считая потерь, мы перебили уже десятка три, а они всё лезут!

Карак выругался — коротко, зло, с чувством — и схватил болтер.

— Вот оно что. Не просто нападение. Им нужен Корвус. Живым. Поэтому они не взорвали стену, а прорываются через коридоры. Сорока, держись, мы идём. Амелия, ты остаёшься в командном центре, координируй оборону остальных секторов. Если враг отвлечёт нас на Корвуса и ударит с другой стороны — мы пропали.

— Я иду с вами, — сказала я.

Карак повернулся ко мне с тем самым выражением лица, которое я знала слишком хорошо. Он хотел возразить. Но он не сказал ничего. Он просто посмотрел на меня — и я увидела, как в его глазах мелькнуло понимание.

— Тогда бежим, — сказал он коротко. — Зверь, прикрывай левый фланг. Хельмут, за мной. Амелия — держись в центре, будешь цепным мечом работать, если дойдёт до рукопашной. И да поможет нам Император.

Мы побежали.

Глава 29. Коридоры

Цитадель пылала. Пожары уже занялись в нескольких местах — по-видимому, культисты успели разлить прометий в восточном крыле, прежде чем их заметили. Языки пламени лизали стены, пожирая старые гобелены с литаниями и деревянные скамьи, которые мы так и не заменили на металлические. Дым стелился под потолком густыми, удушливыми волнами, и даже через фильтры на поясе я чувствовала его едкий запах — смесь горелого дерева, оплавленного пластика и чего-то сладковатого, похожего на испорченный ладан. Последнее мне не понравилось. Сладковатый запах в бою часто означал варп-присутствие.

Мы бежали через главный зал собора — тот самый, где Корвус когда-то проповедовал, где я часами сидела на ступенях алтаря в ожидании вестей, где новобранцы приносили клятвы. Сейчас это было поле боя. Скамьи перевёрнуты и разбросаны, некоторые горят. На полу — тела: трое Птиц из второго отделения лежали неестественно скрюченными, их броня была покрыта чёрной слизью, а глаза — открыты и пусты. Культисты, убившие их, лежали рядом — их было больше, десятка полтора, порубленных цепными мечами и расстрелянных болтами. Но на место убитых лезли новые. Они появлялись из боковых проходов, из-за колонн, из тёмных углов, которых в старом соборе было множество, и набрасывались на нас с фанатичным безмолвием.

Они не кричали. Это было самое жуткое. Обычно культисты орут — лозунги, молитвы своим тёмным богам, проклятия в адрес Императора. Эти молчали. Они просто бежали — босые ноги, лохмотья, разрисованные чёрной краской лица, ритуальные ножи в руках. Их глаза были пустыми — не как у одержимых, а как у людей, которым уже нечего терять. Или как у людей, которым кто-то приказал умереть и они приняли этот приказ.

Я рубила. Цепной меч гудел в руках, разбрасывая ошмётки плоти и чёрной крови. Удар — культист с занесённым ножом падает с распоротой грудью. Второй удар — женщина в лохмотьях, пытавшаяся вцепиться в меня зубами, отлетает с перебитым позвоночником. Третий удар — по ногам, чтобы замедлить тех, кто бежит следом. Я больше не думала. Я действовала. Как учила Каллиста. Как учил Корвус. Как учил Карак.

Рядом со мной гремел болтер Карака. Он стрелял прицельно, экономно, не тратя снаряды впустую — каждый выстрел находил цель, и цель падала. Зверь работал слева: его крюк мелькал с такой скоростью, что я едва различала движения — только брызги крови и падающие тела. Он дрался молча, как всегда, и это молчание было страшнее любого крика. Хельмут палил из болтера, матерясь сквозь зубы, и его очереди прокладывали в толпе врагов целые просеки.

— Сколько же их! — крикнул он, перезаряжая. — Откуда они взялись? Мы перебили сотню, а они всё лезут!

— Дренажные туннели, — ответил Карак между выстрелами. — Под нами целая сеть старых коммуникаций. Мы их контролируем не полностью. Кто-то показал им проход. Кто-то из своих.

— Кто?! — выкрикнул Хельмут, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и боль.

— Узнаем, — сказал Карак мрачно. — Если выживем.

Глава 30. Падение Хельмута

Мы пробивались к восточному крылу, туда, где находилась келья Корвуса. Сопротивление становилось всё яростнее. Культисты поняли, что мы прём к главной цели, и стягивали силы в узкий коридор, ведущий к лестнице. Их командир — огромный, перекрученный мутациями детина с лицом, на котором не было кожи, только красные мышцы и жёлтые глаза без век, — орал приказы, размахивая цепным топором. На его груди висел символ Того-в-Глубине — три перекрещённых меча, обвитых змеями. Я знала этот символ. Я видела его в колодцах. И сейчас он был здесь.

— Это их верховный жрец, — крикнула я Караку. — Или один из верховных. Видишь татуировки на черепе? Это ритуальные знаки. Он повелевает этой толпой. Если снять его — они могут дрогнуть.

— Согласен, — ответил Карак. — Хельмут, можешь достать его отсюда?

Хельмут приложился к прицелу болтера, прищурился. Его руки дрожали — та самая дрожь, о которой он говорил мне в арсенале. Он стиснул зубы, выдохнул, нажал на спуск. Выстрел. Мимо. Болт ушёл в стену рядом с жрецом, выбив облако каменной крошки.

— Дерьмо! — выругался Хельмут. — Рука...

— Спокойно, — сказал Карак. — Я достану.

Но жрец уже заметил нас. Он повернул свою ужасную голову и уставился прямо на Хельмута. Его жёлтые глаза вспыхнули — буквально, из них вырвался зеленоватый свет. И Хельмут вдруг пошатнулся, будто его ударило чем-то невидимым. Болтер выпал из его рук и покатился по полу. Он схватился за голову и закричал — страшно, пронзительно, совсем не похоже на того здоровяка, которого я знала.

— Хельмут! — я бросилась к нему, но Зверь опередил меня. Он прыгнул вперёд, закрывая Хельмута собой, и одновременно метнул крюк в жреца. Крюк пролетел через весь коридор, вращаясь, и вонзился точно в грудь мутанта, пробив символ Того-в-Глубине. Жрец отшатнулся, захрипел, но не упал. Он вырвал крюк из груди с влажным чавканьем и швырнул его обратно. Зверь поймал крюк — и в этот момент культист с ритуальным ножом, подкравшийся сбоку, ударил Хельмута в бедро. Нож вошёл глубоко, между пластинами брони, и Хельмут рухнул на одно колено, зажимая рану рукой. Кровь хлестала сквозь пальцы — яркая, артериальная.

— Хельмут! — я рванулась к нему, забыв обо всём.

— Не смей! — рявкнул он, поднимая голову. Его лицо было искажено болью, но глаза смотрели ясно. — К проповеднику! Я прикрою! Я сказал — прикрою! Выполняй!

— Но ты ранен!

— Я старый, Амелия. Я двадцать лет собирался умереть в бою. Дай мне сделать это с толком. Иди!

Карак схватил меня за плечо:

— Он прав. Если мы не успеем к Корвусу, всё будет зря. Хельмут продержится. Верь в него.

Я посмотрела на Хельмута. Он уже поднялся — опираясь на болтер, как на трость. Кровь всё текла, но он зарядил новую обойму, передёрнул затвор и занял позицию в дверном проёме. Его лицо было бледным, но челюсть сжата твёрже стали. Он будет держать этот проход, пока не потеряет сознание. Или пока не умрёт.

— Я вернусь за тобой, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — А теперь беги, сестра. И передай проповеднику, что я больше не роняю гранаты. Никогда не роняю.

Я побежала.

Глава 31. Келья Корвуса

Мы опоздали.

Когда мы ворвались в крыло, где находилась келья проповедника, бой уже стихал. Не потому, что враг отступил — потому, что ему больше нечего было здесь делать. Коридор был завален телами Птиц. Я насчитала шесть наших. Все мертвы. Они дрались до последнего — я видела это по позам, по расположению ран, по тому, как их тела легли вокруг двери в келью. Они знали, кого защищают, и сделали всё, что могли.

Дверь была взломана. Сорвана с петель чем-то тяжёлым — возможно, тараном. На пороге лежал седьмой Птица — молодой парень по имени Маркус, один из последнего набора. Ему было двадцать лет. Он пришёл к нам полгода назад, после того как культисты убили его отца — арбитра в портовом участке. Я обучала его обращаться со святой водой. Теперь его глаза смотрели в потолок, и в них не было ни страха, ни боли — только пустота. Я закрыла их ладонью и шагнула внутрь.

В келье царил хаос. Стол перевёрнут. Сундук с трактатами Корвуса открыт и разорён — страницы разбросаны по полу, многие порваны, несколько горят в луже разлитого прометия. Подсвечник валяется под стеной, свечи раскатились и залиты кровью. На полу — дневник Корвуса, тот самый, исписанный его неровным почерком, с именами павших. Его не сожгли — просто бросили, будто хотели, чтобы мы нашли.

А на стене, над тем местом, где обычно стоял Корвус, преклонив колени перед сном, кровью было начертано — крупно, неровно, капающими вниз потёками:

«ОН ВЕРНУЛСЯ. ТЫ ЗНАЕШЬ ГДЕ. ПРИХОДИ».

Я смотрела на эту надпись и чувствовала, как внутри закипает ярость — не горячая, слепящая ярость новичка, а холодная, спокойная ярость старого солдата, который знает, что будет делать дальше. Они хотели, чтобы мы испугались. Хотели, чтобы мы запаниковали. Хотели, чтобы мы совершили ошибку. Они не понимали, с кем связались.

Карак стиснул зубы так, что послышался скрежет. Он стоял, глядя на надпись, и его руки, сжимавшие болтер, побелели от напряжения. Я видела, как желваки заходили на его скулах — той самой, с выцветшей грозовой птицей. Он ничего не сказал. Не закричал. Не ударил кулаком в стену. Он просто стоял и смотрел, и это молчание было страшнее любого гнева.

— Они взяли его живым, — сказала я наконец. Мой голос прозвучал чужим — слишком спокойным для того, что я чувствовала. — Почему? Зачем он им живым? Почему не убили сразу?

— Потому что он им нужен, — ответил Карак, не оборачиваясь. — Его дар. Его связь с варпом. Двадцать лет Корвус видел нити и закрывал трещины. Культ Того-в-Глубине боится его — но и восхищается им. Они думают, что если сломают его, если заставят перейти на их сторону, то получат не просто проводника — они получат ключ. Тот-в-Глубине — это не демон, не бог. Это сама трещина, разрыв между мирами. Корвус умеет такие трещины закрывать. Значит, он может их и открывать. Понимаешь?

— Понимаю. Если они проведут ритуал и используют его как проводника, они смогут открыть трещину где угодно. Не обязательно ждать, пока она откроется сама.

— Именно. И они сделают это там, откуда всё началось. Там, где сила Того-в-Глубине максимальна.

— Игалион.

Карак повернулся ко мне. В его глазах читался вопрос: откуда ты знаешь?

— Корвус бредил этим названием после Второго колодца, — объяснила я. — Его держали на стимуляторах, он то терял сознание, то приходил в себя, и в бреду повторял: «Игалион... первая трещина... там всё началось... она ждёт...» Я думала, это просто горячка. Но теперь понимаю: он знал, что рано или поздно они ударят именно там.

— Значит, Игалион, — сказал Карак, и в его голосе прозвучала мрачная решимость. — Нужно выступать немедленно. Пока ритуал не завершён. Пока Корвус ещё жив.

Он шагнул вперёд — и вдруг пошатнулся. Я едва успела подхватить его под локоть. Он был тяжёлым — броня, оружие, мышцы, которые всё ещё держали форму, несмотря на возраст. Но когда я опустила взгляд, я увидела, что из-под его нагрудника, из щели между пластинами, сочится кровь. Она была тёмной, почти чёрной в полумраке кельи, и текла не переставая.

— Ты ранен, — сказала я, и мой голос прозвучал обвинением. — Сильно ранен.

— Ерунда. Царапина. Зацепило в коридоре, я даже не заметил.

— Карак, ты врёшь. Ты теряешь кровь. Дай мне взглянуть.

— Некогда! — он вырвал локоть из моей хватки, и его глаза блеснули старым, арбитресским упрямством. — Корвус у них. Каждый час промедления — это шаг к тому, что ритуал завершат. Нужно собирать отряд и вылетать.

— Ты никуда не полетишь.

— Это приказ, сестра.

— Нет, Карак. Это ты послушай меня. Ты двадцать лет отдаёшь приказы. Сейчас я скажу тебе то, что ты сам когда-то говорил новобранцам. Мёртвые герои не стреляют. Если ты сядешь в челнок в таком состоянии, ты умрёшь по пути. Или в первом же бою. И твоя смерть будет напрасной. Корвуса это не спасёт, а Птицы останутся без капитана. Ты этого хочешь?

Он молчал. Я видела, как он борется с собой — тот самый Карак, который никогда не отступал, никогда не сдавался, никогда не позволял ранам встать между собой и долгом. Его челюсть ходила ходуном. Пальцы, сжимавшие болтер, то сжимались, то разжимались. А кровь всё текла, тёмная и ровная, как капли дождя по стеклу.

— Если я лягу в лазарет, кто поведёт отряд? — спросил он наконец. — Корвус захвачен. Я ранен. Сорока хорош, но он не командир. Хельмут... — он осёкся, вспомнив, что оставил Хельмута истекать кровью в дверном проёме. — Кто, сестра?

— Я.

Он уставился на меня. Я видела, как в его глазах промелькнули эмоции — удивление, сомнение, оценка и, наконец, медленное, неохотное признание.

— Ты не боевой командир, — сказал он тихо. — Ты никогда не водила отряд в атаку.

— Я водила эвакуации. Я водила лазарет. Я водила тренировки. И я была в каждом бою за последние двадцать лет. Ты сам говорил — я командую, просто не называю это так.

Он молчал долго. Потом вдруг кашлянул — и на его губах появилась кровь. Внутреннее кровотечение. Плохо. Очень плохо.

— Санитары! — крикнула я в коридор. — Капитана в лазарет, быстро!

Двое Птиц из подоспевшего резерва подхватили его под руки. Он не сопротивлялся больше — видимо, последняя попытка шагнуть вперёд отняла у него остатки сил. Когда его уносили, он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза — те самые, что когда-то смотрели пустым взглядом наёмника, а потом обрели смысл, — сейчас смотрели на меня с выражением, которое я никогда у него не видела. Это было доверие. Полное, безоговорочное доверие.

— Не опоздай, сестра, — сказал он тихо. — Верни его.

— Верну, — ответила я. — Отдыхай.

Глава 32. Командование

Я осталась в келье одна. Вокруг были тела, разбросанные страницы трактатов, запах дыма и крови. На стене алела надпись. А я стояла и смотрела на всё это — и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Как будто последний кусок мозаики, которого не хватало все эти годы, наконец встал на место.

Каллиста говорила: «Святость — это действие». Корвус говорила: «Тьма заполняет пустоту, если ты не заполнишь её сам». Карак только что сказал: «Ты командуешь, просто не называешь это так». И я поняла: они все правы. Я больше не та послушница, которая замерла от страха перед одержимой. Я не та сестра, которая потеряла веру после казни наставницы. Я не та женщина, которая искала смерти в каждом бою. Я — мать Птиц. И сейчас мои дети в опасности. Мой друг в плену. Мой капитан ранен. И командовать некому, кроме меня.

Я вышла в коридор. Там уже собрались Птицы — те, кто выжил в ночной бойне. Их было меньше, чем должно было быть. Я насчитала двадцать три человека в строю, и ещё несколько в лазарете с ранениями разной тяжести. Сорока стоял впереди, держа в руках лазвинтовку, и его лицо было бледным, но спокойным. Рядом с ним — Зверь, как всегда молчаливый. Чуть поодаль — остальные: старые ветераны со шрамами и новобранцы, для которых это был первый серьёзный бой.

Я встала перед ними, опираясь на цепной меч. Мой доспех был заляпан кровью — своей и чужой. Руки ещё дрожали после боя, но голос, когда я заговорила, был твёрдым. Я не знала, откуда взялась эта твёрдость. Может быть, от Каллисты. Может быть, от Карака. А может быть, она всегда была во мне, просто ждала своего часа.

— Птицы, — сказала я. — Проповедник Корвус захвачен культом Того-в-Глубине. Капитан Карак тяжело ранен и не может вести отряд. С этой минуты я принимаю командование на себя. Мы идём на Игалион. Мы вытащим проповедника из лап врага, или умрём, пытаясь. Вопросы есть?

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание, в котором я слышала дыхание каждого из стоявших передо мной. Я видела их лица: встревоженные, израненные, усталые. Но я не видела в них сомнения. Они знали меня. Они знали, что я не подведу. И они ждали.

Потом Сорока шагнул вперёд.

— Нет вопросов, сестра, — сказал он, и его голос прозвучал звонко, как выстрел болтера. — Мы за тобой.

— Мы за тобой, — повторил Зверь.

— Мы за тобой, — раздалось ещё несколько голосов из строя.

Я кивнула. Внутри у меня горела свеча — уже не слабая, не дрожащая, а яркая и ровная. Та самая свеча, которую я зажгла после Первого колодца и поддерживала все эти годы.

— Тогда готовьте снаряжение. Мы выступаем через час. За этот час нужно успеть: оправиться от ран, перезарядить болтеры, пополнить запас святой воды, проверить челнок и, если нужно, попрощаться. Сделайте это. Вопросы по снаряжению — к Зверю. По медицине — ко мне. По тактике — к Сороке. Всё ясно?

— Так точно! — ответил строй негромко, но слитно.

— Тогда по местам. И да пребудет с нами Император.

Они разошлись. Я осталась стоять в пустом коридоре, глядя на кровавую надпись на стене. «ОН ВЕРНУЛСЯ. ТЫ ЗНАЕШЬ ГДЕ. ПРИХОДИ». Да, знаю. И да, приду. Только вы ещё не знаете, с кем связались. Вы думаете, что сломали нас, убив наших товарищей и захватив Корвуса. Вы думаете, что мы в отчаянии. Вы ошибаетесь. Мы не в отчаянии. Мы в ярости. А ярость Птиц — это страшная сила. Я знала это двадцать лет. Теперь узнаете и вы.

Я повернулась и пошла в лазарет — проверить раненых и дать последние распоряжения. Час. У нас был час.

Часть шестая. Спуск в Серую Бездну

Глава 33. Игалион

Игалион встретил нас тишиной. Не той тишиной, что бывает в храме перед рассветной молитвой, когда воздух густеет от благоговения и даже свечи, кажется, горят беззвучно, чтобы не тревожить покой. Не той тишиной, что окутывает лазарет глубокой ночью, когда раненые наконец засыпают и только тихое гудение медицинских аппаратов напоминает о том, что жизнь ещё теплится. Это была другая тишина. Мёртвая. Абсолютная. Тишина, которая не обещает покоя, а предупреждает о том, что покой здесь уже никогда не наступит.

Челнок сел жёстко — пилот, молодой Птица из последнего набора по имени Грегор, ещё не привык к атмосферным манёврам, и посадочные опоры ударились о каменистую почву с такой силой, что меня подбросило в кресле. Но я едва заметила это. Всё моё внимание было приковано к обзорному экрану, который показывал то, что лежало снаружи. И то, что я видела, мне не нравилось.

Планета была мёртвой уже много веков — её выжгли ещё во времена Анжуйского крестового похода, а потом, по слухам, которые мне удалось наскрести в архивах Инквизиции перед вылетом, использовали как тайное кладбище для отходов варп-ритуалов. Сюда свозили то, что нельзя было уничтожить и нельзя было оставить на обитаемых мирах: заражённые артефакты, осквернённые останки, книги на запретных языках, которые продолжали шептать даже после сожжения. Игалион был не просто планетой-склепом. Он был шрамом на теле реальности.

Сейчас, с орбиты, он выглядел как серый шар, покрытый сетью чёрных трещин, похожих на варикозные вены на ногах старика. Никакой растительности. Никакой воды. Никаких признаков человеческого присутствия — только руины, разбросанные по поверхности, как кости, обглоданные временем. И над всем этим — багровое зарево на горизонте, которое не двигалось, не меняло цвета, не угасало. Оно просто висело там, как открытая рана в небе.

— Император всемилостивый, — прошептал кто-то в строю, когда рампа челнока опустилась и в проём ударил сухой, горячий воздух планеты. — Что это за место?

— Кладбище, — ответила я, поднимаясь с десантного кресла. — Кладбище, которое не хочет быть мёртвым.

Я первой шагнула на поверхность. Почва под ногами была твёрдой и ломкой, как старая кость, — спекшаяся порода, перемешанная с пеплом. Воздух был сухим и горячим, он пах не гарью даже, а чем-то более древним: пылью, временем и тем особенным, металлическим привкусом, который появляется, когда реальность истончается и сквозь неё начинает сочиться варп. Этот привкус я узнала сразу. Я чувствовала его в Первом колодце. Во Втором. В десятках малых колодцев, которые мы зачищали. Но здесь он был сильнее. Гуще. Как будто сам воздух был пропитан скверной.

Отряд выстроился позади меня. Их было семнадцать. Семнадцать Птиц из тридцати, что выжили в Ночь Скорби. Остальные остались на корабле — раненые, которых нельзя было брать в бой. Среди тех, кто стоял сейчас за моей спиной, были Сорока, Зверь и Хельмут.

Хельмут настоял на том, чтобы лететь. Медики возражали — он потерял много крови, рана на бедре всё ещё сочилась сквозь наспех наложенные швы, и каждое движение причиняло ему боль. Но он сказал им: «Если вы думаете, что я дам вам умереть без меня, вы все еретики, и я доложу об этом канониссе». Медики доложили мне. Я пришла к нему в лазарет, готовая приказать остаться, но он посмотрел на меня своими красными, воспалёнными глазами — теми самыми, что когда-то смотрели на упавшую гранату, — и сказал: «Сестра, я двадцать лет в строю. Я уронил гранату в Первом колодце, и меня прикрыл Карак. Я получил шрам в шестнадцати рейдах, и меня штопала ты. Я дрался прикладом и крюком, когда кончались болты. Дай мне закончить вместе со всеми. Не в лазарете. Там».

Я разрешила. Не потому, что это было тактически правильно — это было глупо, брать тяжелораненого в рейд. А потому, что я понимала: для Хельмута остаться на корабле было бы хуже смерти.

Теперь он стоял в строю, опираясь на болтер как на трость, и его лицо было бледным, но спокойным. Сорока стоял рядом с ним, сжимая лазвинтовку, и его пальцы, когда-то дрожавшие от страха, теперь были неподвижны. Зверь, как всегда, молчал, но его крюк был закреплён на поясе, а здоровая рука лежала на рукояти дробовика. Я обвела их взглядом — каждого, одного за другим, — и заговорила:

— Птицы. Вы знаете, зачем мы здесь. Проповедник Корвус захвачен культом Того-в-Глубине. Он жив — я чувствую это. Они держат его где-то внизу, в старом храме, который вы видите перед собой. — Я указала на руины в трёх километрах от нас: массивный купол, расколотый надвое, и чёрный провал под ним. — Наша задача — войти, найти проповедника и вытащить его. Культисты будут сопротивляться. Их будет много. Но мы — Птицы. Мы не отступаем. Мы не сдаёмся. Мы делаем свою работу. Вопросы?

Вопросов не было. Только молчание — такое же твёрдое, как почва под ногами.

— Тогда вперёд. Строем. Сорока — левый фланг. Зверь — правый. Хельмут — в центр, прикрываешь меня. Я иду первой. Двинулись.

Глава 34. У входа

Храм был древним — старше самого Империума, старше, возможно, даже Эры Раздора. Его стены были сложены не из феррокрита и не из камня, а из какого-то чёрного, обожжённого материала, напоминавшего вулканическое стекло. На поверхности этого стекла, если присмотреться, проступали узоры — не человеческие буквы, не знакомые символы, а что-то текучее, постоянно меняющее форму. Когда я смотрела на них прямо, они казались просто трещинами. Но боковым зрением я видела, что они движутся. Медленно, как змеи, сплетающиеся в клубок.

У входа нас уже ждали.

Это были не культисты — мы видели культистов в Ночь Скорби, и я знала, как они выглядят. Полуголые, разрисованные, с ритуальными ножами. Эти были другими. Они стояли у врат храма, как стражи, но их тела были сотканы из белого, полупрозрачного света — того самого света, что я видела во Втором колодце, когда Корвус спустился в трещину и начал ткать свою сеть. Тогда этот свет был чистым. Тогда он означал освобождение. Сейчас он был выцветшим, искажённым, больным. Как фотография, выцветшая на солнце. Как воспоминание, которое слишком долго терзали.

Их было около дюжины. Они стояли неподвижно, перекрывая вход, и их лица — если это можно было назвать лицами — были пусты. Ни глаз, ни ртов. Только слабые очертания человеческих черт, искажённые и размытые, как будто кто-то попытался нарисовать портрет по памяти и ошибся в пропорциях.

— Призраки, — прошептал Сорока, вскидывая лазвинтовку. — Как те, в колодце на Десмоне?

— Нет, — ответила я. — Те были освобождёнными душами. Эти — захваченные. Тот-в-Глубине поглотил их, но не отпустил. Они не нападают, но и не пропустят нас. Они — щит.

— Прорвёмся, — сказал Хельмут, вскидывая болтер, но я остановила его жестом.

— Погоди. Если это пленённые души, мы не можем просто расстрелять их. Они не враги. Они — жертвы. И они заслуживают освобождения.

— Как мы их освободим? — спросил Зверь.

— Так же, как освобождал Корвус. Святой водой и верой.

Я шагнула вперёд, вынимая из пояса флягу. Она была старой, помятой — я носила её ещё с Лигейи-Прим, с тех времён, когда была послушницей. Каллиста подарила мне её после того боя на складе. С тех пор я наполняла её святой водой из каждого храма, который мы посещали, и освящала перед каждым рейдом. Я отвинтила крышку и плеснула воду вперёд, окропляя землю перед собой.

— Именем Императора, — сказала я громко, — я приказываю вам: уйдите. Вы страдали достаточно. Ваш покой заслужен. Идите к свету.

На мгновение ничего не произошло. Белые фигуры остались неподвижны. Но потом одна из них — та, что стояла в центре, — дрогнула. Её свет на секунду стал ярче, почти чистым, почти как у тех душ во Втором колодце. И я услышала голос — не ушами, а где-то внутри головы, такой же тихий и далёкий, как голос Элианны тогда:

«Мы не можем. Он держит нас. Он держит... её. Освободи её — и мы уйдём».

«Её»? Я не поняла, о ком речь. Но фигура подняла свою полупрозрачную руку и указала внутрь храма, в темноту. И остальные фигуры расступились, открывая нам проход.

— Они пропускают нас, — сказала я. — Вперёд. Но будьте наготове. Внутри может быть что угодно.

Глава 35. Костяные туннели

Мы ступили под своды храма. И оказались не в храме.

Это был туннель. Не построенный, а прорытый — или прогрызенный — в земле. Его стены были выложены костями. Не символически, не ритуально — буквально. Тысячи, десятки тысяч человеческих костей были спрессованы в стены, скреплённые какой-то чёрной, блестящей смолой, которая пульсировала слабым, ритмичным светом, похожим на сердцебиение. Черепа смотрели на нас пустыми глазницами. Пальцы, сложенные в последнем жесте, торчали из стен, как корни деревьев. И от этих стен шёл запах — не гнили, а чего-то более страшного: времени, страдания и той особенной, сладковатой вони, которую источает варп.

— Император, спаси нас, — прошептал кто-то из новобранцев.

— Он уже спас, — ответила я, перекрестившись аквилой. — Теперь наша очередь делать свою работу.

Мы двинулись вперёд. Шли медленно, держа строй, освещая путь фонарями. Свет выхватывал из тьмы всё новые и новые кости — и надписи. На стенах, поверх костей, были вырезаны символы. Три перекрещённых меча, обвитых змеями. Знак Того-в-Глубине. И под каждым символом — имя. Я пригляделась к ближайшему. «Сестра Марцелла». Моё сердце пропустило удар.

— Что это? — спросил Сорока, заметив моё замешательство.

— Имена, — ответила я. — Культ записывает своих жертв. Это... реестр. Трофейный список.

Сорока подошёл к другой стене и осветил её фонарём. Я видела, как меняется его лицо — он узнал имя. «Ворон». Потом ещё одно — «Деккер». «Малыш». «Хет». Все те, кого мы потеряли за эти годы. Все здесь, вырезанные в кости.

— Они гордятся этим, — сказал Хельмут сквозь зубы. — Они ведут счёт нашим павшим, как будто это их заслуга.

— Спокойно, — сказала я, хотя внутри у меня тоже кипела ярость. — Это провокация. Они хотят, чтобы мы вышли из себя. Не поддавайтесь.

Мы шли дальше, и чем глубже мы спускались, тем сильнее становился шёпот. Сначала он был едва слышным — просто шорох на грани восприятия, который можно было списать на гул ветра или шум крови в ушах. Потом он стал громче. Он называл имена. Наши имена.

«Амелия... Амелия... ты бросила её... ты смотрела, как она горит, и ничего не сделала... ты могла остановить это... ты могла закричать... но ты молчала...»

«Сорока... ты не спас Ворона... он крикнул тебе «не геройствуй», а сам побежал... ты стоял и смотрел... ты трус... ты всегда был трусом...»

«Хельмут... ты уронил гранату... ты старый, ты слабый, ты обуза... все знают, что ты обуза... ты зря настоял на этом рейде... ты умрёшь здесь, и никто не вспомнит тебя...»

«Зверь... ты думаешь, ты искупил своё прошлое?.. Ты думаешь, твой крюк что-то исправил?.. Ты знаешь, что ты сделал... ты знаешь... Император не простит... никогда...»

Я видела, как мои бойцы вздрагивают. У кого-то тряслись руки. Кто-то шептал молитвы. Кто-то закрывал уши. Я чувствовала тот же холод, что и много лет назад, в Первом колодце, — тот самый холод, который проникает в кости и нашёптывает твои самые тёмные страхи.

А потом я увидела её.

Глава 36. Видение

Каллиста стояла посреди туннеля, в десяти шагах от меня. Она была точно такой же, как в день смерти: простая серая ряса, связанные за спиной руки, изуродованное шрамами лицо, единственный уцелевший глаз. Но её улыбка была неправильной. Слишком широкой. Слишком зубастой. И от неё исходил не покой, а угроза.

— Ты не спасла меня, — сказала она, и её голос звучал отовсюду сразу. — Ты стояла и смотрела. Ты предала меня. Ты предала Императора. Ты никогда не верила по-настоящему. Ты знаешь это. Все знают это. Твоя вера — притворство. Твоя сила — поза. Ты такая же трусиха, как тогда, в дыму, на складе. Ты просто научилась скрывать это.

Я стояла, не в силах двинуться. Потому что это была правда — часть правды. Я действительно стояла и смотрела, когда её сжигали. Я действительно ничего не сделала. Я действительно была трусихой тогда, и эта трусость жила во мне до сих пор, спрятанная под слоями брони и лет службы.

Рядом со мной замерли мои товарищи. Сорока смотрел в темноту и видел, как из неё выходит Ворон — молодой, с горящими глазами, с гранатой в руке. «Ты не успел, брат, — говорил Ворон, и его голос был мягким, но укоризненным. — Ты крикнул мне «не геройствуй», а я всё равно побежал. И ты не побежал за мной. Ты дал мне умереть. Потому что испугался».

— Прости, — прошептал Сорока, опуская лазвинтовку. — Прости... я не хотел... я просто не успел...

Хельмут боролся с кем-то невидимым, размахивая болтером и рыча: «Я не ронял гранату! Не ронял! Это была случайность! Я двадцать лет больше не ронял! Я исправился!» Его лицо было залито потом и слезами, рана на ноге снова открылась, и кровь текла по броне, но он не замечал этого.

Зверь просто стоял и смотрел на свой крюк. Его лицо, обычно неподвижное, дрогнуло. Он не видел призраков. Он видел что-то другое — то, что никогда никому не рассказывал. И его молчание было громче любого крика.

Я закрыла глаза. Я знала, что это — морок. Варп использовал наши страхи, чтобы парализовать нас. И если я сейчас поддамся, если поверю видению, мы все погибнем. Не от меча — от собственной слабости.

Я вспомнила Каллисту. Не ту, которую исказил варп, а настоящую. Ту, что встала между мной и одержимой на складе. Ту, что учила меня: «Ты не струсила. Ты замерла. Это разные вещи». Она не обвиняла меня. Она понимала. И если я сейчас поддамся, я предам её по-настоящему.

Я открыла глаза и шагнула вперёд.

— Ты не она, — сказала я громко. Мой голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты — ложь. Ты — шёпот варпа, который пытается сломать нас перед боем. Каллиста учила меня не бояться. Она не стала бы стыдить меня за страх. Она была воином Императора, а не куклой Того-в-Глубине.

Видение дрогнуло. Улыбка Каллисты стала менее зубастой, менее уверенной.

— Ты учила меня, что святость — это действие, — продолжала я, поднимая цепной меч. — Так смотри, наставница. Я действую.

Я ударила. Не по видению — сквозь него. По той сущности, что пряталась за ним, в толще варпа, дёргая за нити наших страхов. Мой цепной меч, освящённый и напитанный святой водой, рассёк воздух — и раздался визг. Нечеловеческий, тонкий, как лопающееся стекло. Видение Каллисты рассыпалось миллионом осколков света, и за ним открылся проход дальше, вниз, к центру колодца.

— Все ко мне! — крикнула я, оборачиваясь к отряду. — Это был морок! Варп пытался нас разделить! Сорока — Ворон мёртв, и он знал, на что шёл. Ты не виноват в его смерти! Хельмут — ты не уронил ни одной гранаты за двадцать лет, и Карак гордился бы тобой! Зверь — что бы ни было в твоём прошлом, оно искуплено делами! Все — слушайте мой голос! Мы — живые! Мы — Птицы! И мы идём дальше!

Мой голос эхом прокатился по костяному туннелю, отскакивая от черепов и позвонков. И, кажется, он разогнал шёпот. Птицы встряхнулись, переглянулись, подняли оружие. Сорока вытер лицо рукавом. Хельмут, хромая, перезарядил болтер. Зверь молча кивнул.

Мы двинулись вперёд. Глубже. К сердцу бездны.

Глава 37. Алтарь

Сердце колодца оказалось огромным залом — не чета тем подвалам, что мы видели раньше. Своды уходили вверх на десятки метров, теряясь во тьме, и их поддерживали колонны, сложенные не из камня, а из тех же костей, что и стены туннеля. Только здесь кости были не человеческими — они были больше, массивнее, с незнакомыми сочленениями и чуждыми пропорциями. Останки ксеносов? Или чего-то, что никогда не было живым в обычном смысле? Я не знала, и у меня не было времени гадать.

В центре зала, на возвышении из чёрного камня, стоял алтарь. Он был сложен из грубо отёсанных плит, испещрённых теми же текучими символами, что и стены храма снаружи. И на этом алтаре, распятый цепями, лежал Корвус.

Он не двигался. Его руки и ноги были прикованы к плите цепями, которые светились изнутри — не светом, а какой-то болезненной зеленоватой мглой. Его ряса была изорвана в клочья. Ржавый нагрудник Элианны всё ещё висел на его груди, оплавившийся, покорёженный, но не снятый — видимо, культисты пытались сорвать его, но не смогли. Его глаза были закрыты, но губы шевелились. Даже отсюда, с расстояния в полсотни метров, я слышала слабый, надтреснутый шёпот: он читал молитву. Ту же самую, которую читал во Втором колодце. Он держался.

Вокруг алтаря стояли они. Высшие жрецы Того-в-Глубине. Их было семеро — по числу порождений варпа, как я потом узнала. Они были облачены в мантии из человеческой кожи, сшитые грубыми стежками, и держали в руках посохи, увенчанные черепами, которые светились изнутри тем же зелёным огнём. Их лица были скрыты капюшонами, но я чувствовала их взгляды. Они смотрели на нас — и ждали.

А над алтарём, в воздухе, уже зияла трещина. Она была небольшой — не больше метра в длину, — но она росла с каждой секундой. Из неё сочился зелёный свет, и шёпот, который мы слышали в туннелях, здесь превращался в гул. Ритмичный, давящий на разум, похожий на биение огромного, больного сердца. Тот-в-Глубине приближался.

— Бейте жрецов! — скомандовала я. — Не дайте им закончить ритуал! Сорока, Хельмут — подавите их огнём! Зверь — прорывайся к алтарю, сбей цепи с проповедника! Остальные — прикрывайте!

Бой начался мгновенно и без предупреждений — жрецы не собирались ждать, пока мы займём позиции. Один из них поднял свой посох, ударил им о камень пола, и из трещины хлынула волна чёрной, маслянистой жидкости, которая растеклась по полу и начала формироваться в фигуры — те самые белые, искажённые души, что мы видели у входа. Только теперь они были не стражами. Они были солдатами. И они атаковали.

Болтеры заговорили. Лазвинтовки зашипели. Хельмут, стоя на одном колене и опираясь на болтер, стрелял короткими очередями, целя в жрецов. Его руки дрожали, но глаза смотрели ясно, и каждый выстрел находил цель. Один жрец упал с пробитой грудью, второй — с разнесённой головой. Но остальные продолжали петь — на том же древнем языке, что пел Корвус во Втором колодце, только их пение было вывернутым, обратным. Оно не закрывало трещину, а расширяло её.

Я рубила белые фигуры цепным мечом. Они рассыпались под ударами, но на их место вставали новые. Сорока, стоящий рядом со мной, палил из лазвинтовки, прикрывая мой правый фланг. Я слышала его голос — он кричал новобранцам: «Держать строй! Не смотреть им в глаза! Они не живые, они не мёртвые, они просто тени! Дышите, дышите, продолжайте стрелять!»

Зверь прорывался к алтарю. Его крюк мелькал в воздухе, разрывая белые фигуры и расчищая путь. Он дрался молча, но в его молчании была такая сосредоточенная ярость, что враги отступали перед ним. Я видела, как он достиг подножия алтаря и начал карабкаться вверх, к цепям, державшим Корвуса.

И тут один из жрецов — самый высокий, с посохом, увенчанным человеческим черепом в золотой короне, — шагнул мне навстречу. Его капюшон упал, и я увидела его лицо. Это был не человек. Это был кто-то, кого варп переделал под себя: кожа бледная, как у трупа, глаза полностью чёрные, без белков, без зрачков, на месте рта — вертикальный разрез, из которого сочилась зеленоватая слюна. Его голос, когда он заговорил, был похож на скрежет ржавого металла:

— Сестра Амелия. Мы ждали тебя. Тот-в-Глубине знал, что ты придёшь. Но ты опоздала. Пророк уже наш. Смотри.

Он указал на алтарь. Корвус открыл глаза. Они светились серебром — тем самым чистым светом, что я видела во Втором колодце. Но вокруг этого света, как змеи, вились нити зелёной скверны. Он боролся. Он всё ещё боролся.

— Ты ошибся, жрец, — сказала я, поднимая цепной меч. — Он не ваш. Он никогда не был вашим. И сейчас я это докажу.

Я ударила. Жрец попытался блокировать удар своим посохом, но я была быстрее. Цепной меч рассёк его от плеча до груди, и он рухнул, заливая пол своей чёрной, вонючей кровью. Остальные жрецы заколебались. Их пение сбилось. Трещина над алтарём задрожала.

— Сейчас! — крикнула я Зверю. — Ломай цепи!

Зверь был уже у алтаря. Его крюк обрушился на первую цепь, державшую левую руку Корвуса. Металл зазвенел, но не поддался. Зверь ударил снова — и цепь лопнула, разбрасывая зелёные искры. Корвус вздохнул глубже — его пальцы шевельнулись. Зверь перешёл ко второй цепи. Третьей. Четвёртой.

— Сестра! — крикнул Сорока. — Трещина закрывается! Точнее, она пульсирует! Мне кажется, что-то идёт не так!

Я обернулась. Трещина действительно вела себя странно. Она то сжималась, то расширялась — будто что-то внутри неё пыталось вырваться наружу. И шёпот изменился. Теперь он не угрожал, не обвинял, не давил. Он... умолял?

«Не закрывай... не закрывай... мы голодны... мы так голодны...»

И тут я поняла: Корвус не просто сопротивлялся скверне. Он тянул её на себя. Он впитывал её в свой дар, в свою связь с варпом, чтобы ослабить трещину. Он делал то, что делал во Втором колодце, но в тысячу раз сильнее. И это убивало его.

Зверь сломал последнюю цепь. Корвус попытался сесть, но не смог — он был слишком слаб. Его тело было лёгким, как у ребёнка, от него остались одни кости и вера. Но его глаза — те самые серебряные глаза — нашли меня. И в них не было страха. Только решимость. Та самая решимость, которую я видела в глазах Каллисты перед костром.

Я рванулась к алтарю.

Глава 38. Решение

— Корвус, — я подхватила его, помогая сесть. Он был лёгким, невесомым почти — за двадцать лет он высох так, что даже ребёнок поднял бы его одной рукой. Но его взгляд был твёрдым, как сталь.

— Ты пришла, сестра, — прошептал он. — Я знал, что придёшь.

— Молчи. Мы вытащим тебя. Зверь, помоги мне поднять его!

— Нет, — сказал Корвус, и это короткое слово прозвучало как удар колокола. — Амелия, слушай меня. Трещина. Я должен закрыть её. Сейчас, пока она нестабильна. Если я не сделаю этого сейчас, она откроется так широко, что будет видна с Терры. И тогда уже никто не остановит Того-в-Глубине.

— Тогда мы закроем её вместе. Как во Втором колодце. Ты плетёшь сеть, я прикрываю.

— Нет. Второй колодец был глубоким, но этот — бесконечный. Это первая трещина. Та, из которой всё началось. Моего дара хватит, чтобы закрыть её, но только если я останусь здесь и порву её изнутри. Я стану частью сети. Навсегда.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Я видела это в его глазах — тех самых, что когда-то смотрели на меня в храме Скопуса с лихорадочной энергией, а потом, много лет, смотрели с тихой мудростью. Он уже всё решил. Ещё там, в келье, когда услышал сирены. Или, может быть, ещё раньше — когда ему было двадцать лет и он впервые увидел нити варпа. Всю жизнь он готовился к этому моменту.

— Я остаюсь с тобой, — сказала я. Слова вырвались сами. Я больше не контролировала их.

— Не смей. — Его голос стал твёрже, и в нём прорезалась старая командирская сталь. — Карак умирает — я вижу его нить, она истончается с каждой минутой. Игалион — не конец войны. Птицы останутся без головы. Ты — их мать. Не оставляй детей сиротами.

— Я не могу снова потерять всех. Каллисту. Карака. Теперь тебя. Почему я должна выживать, когда все, кого я люблю, умирают?!

— Потому что такова твоя ноша. Ты думаешь, мне было легко отпустить Элианну? Ты думаешь, Караку было легко оставить свой патруль в Вермиллионе? Каждый из нас нёс своё бремя. Теперь твоё бремя — жить. Жить и помнить. И рассказать им. — Он кивнул в сторону Птиц, которые держали оборону вокруг алтаря. — Расскажи им всё. Пусть знают, что вера — это не когда не страшно. Это когда страшно, а ты всё равно делаешь.

Сорока подбежал ко мне:

— Сестра! Потолок рушится! Трещина снова расширяется! Нужно уходить!

Я взглянула вверх. Своды зала дрожали, с них сыпалась каменная крошка и костяная пыль. Трещина над алтарём пульсировала всё быстрее, и из неё уже высовывались чёрные щупальца, слепо шарящие в воздухе. Жрецы были мертвы, но ритуал продолжался сам собой — инерция скверны была слишком велика.

Корвус оттолкнул меня. Слабо, но решительно.

— Иди. Это приказ. — Он впервые за всё время повысил голос до крика. — Иди и не оборачивайся!

Я отступила. Каждый шаг отдавался болью во всём теле — не физической, а той, что глубже, в душе, где уже образовалась новая трещина, которую никто не закроет. Я повернулась и побежала.

— Сорока, уводи людей! Зверь, прикрой отход! Все — к выходу, бегом!

Мы побежали. Позади раздавался грохот — это своды зала начали обрушаться. Я не оборачивалась, как велел Корвус. Но на бегу, краем глаза, я увидела отражение в блестящей от влаги стене — как проповедник встал с алтаря, раскинув руки. Из его глаз, из его рта, из его груди вырывался белый свет. Он не пел — он кричал, но это был крик не боли, а торжества. Он ткал последнюю нить. И трещина сжималась, сжималась, пока не схлопнулась с оглушительным звоном, похожим на колокол, разбивающийся о камень.

А потом всё поглотила тьма.

Глава 39. Поверхность

Мы выбрались на поверхность, когда солнце — или то, что заменяло солнце на Игалионе, — уже клонилось к горизонту. Из семнадцати Птиц, спустившихся в колодец, наружу вышли девять. Хельмута, потерявшего сознание от потери крови, тащили на руках двое новобранцев. Сорока был ранен в плечо, но шёл сам. Зверь молча пересчитывал жетоны погибших, которые успел сорвать с тел. Я шла последней.

Я встала у входа в храм и обернулась. Руины ещё дымились — не от огня, а от той энергии, что вырвалась из закрывшейся трещины. Над провалом, где только что был колодец, поднимался столб белого света — чистого, тёплого, почти живого. Он был похож на свет, который когда-то исходил от белых фигур во Втором колодце. На свет освобождённых душ. И в этом свете, на мгновение, я увидела два силуэта. Корвус. И рядом с ним — женщина в пробитом болтом нагруднике. Элианна. Они стояли рука об руку, глядя на нас. Потом свет погас, и на месте храма осталась только воронка, заполненная остывающей золой.

Я не плакала. Птицы не плачут. Но внутри у меня горела свеча — уже не слабая, не дрожащая, а яркая и ровная. Свеча в память о проповеднике, который потерял всё, кроме веры. И о наставнице, которая сгорела, чтобы я жила. И я знала: теперь мой долг — не дать этому свету погаснуть.

— Канонисса, — тихо позвал меня Сорока. — Челнок готов. Нужно уходить. Планета нестабильна.

— Да. Уходим.

Я повернулась и пошла к челноку, не оглядываясь больше. Впереди был долгий путь домой. Впереди были раненые, которых нужно лечить. Мёртвые, которых нужно хоронить. И живые, которых нужно вести дальше. Потому что война с ересью не кончается. Но в ней можно выигрывать битвы. Одну за другой. Ценой крови, пота и слёз. И я буду вести их — пока могу. Пока дышу.

Часть седьмая. Последняя жертва

Глава 40. Возвращение на корабль

Челнок оторвался от поверхности Игалиона с тем надсадным воем двигателей, который бывает только у перегруженных машин. Пилот Грегор, бледный, со сжатыми до побеления челюстями, выжимал из машины всё, на что она была способна. Никто не упрекал его за тряску. Все понимали: чем быстрее мы покинем эту планету, тем лучше. Она умирала. Буквально. Кора земной коры, которую мы видели на обзорных экранах, покрывалась новыми трещинами, и из них в небо били столбы зеленоватого пара. Игалион, лишённый своей сердцевины — той самой первой Трещины, которую закрыл Корвус, — разрушался. Через несколько часов, может, дней, планета превратится в пояс астероидов, и никто больше никогда не ступит на её проклятую почву.

Я сидела в десантном отсеке, пристёгнутая к креслу, и смотрела на переборку напротив. На моих коленях лежал цепной меч — тот самый, которым я рубила жрецов у алтаря. Он был покрыт чёрной, запёкшейся кровью и мелкими осколками костей, и звенья цепи местами оплавились от контакта с варп-субстанцией. Меч нужно было чистить. Срочно. Но я не могла заставить себя пошевелиться. Всё, что я могла, — это смотреть на переборку и перебирать в памяти лица тех, кто не сидел сейчас в этом отсеке вместе со мной.

Из семнадцати Птиц, спустившихся в колодец, в челнок поднялись девять. И из этих девяти четверо были ранены настолько, что не могли держать оружие без посторонней помощи. Хельмут, потерявший сознание ещё в туннелях, лежал на носилках, и санитары колдовали над его раной, вливая синтетическую кровь и стимуляторы. Его лицо было серым, как пепел Игалиона, но грудная клетка вздымалась — он дышал. Он всё ещё дышал.

Сорока сидел напротив меня. Его плечо было перевязано наспех, бинты пропитались кровью, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на жетоны, разложенные у него на коленях. Жетоны тех, кого мы потеряли сегодня. Их было восемь. Восемь новых имён для Книги Птиц. Сорока перебирал их пальцами, которые больше не дрожали, и шевелил губами — то ли молился, то ли запоминал. Я не мешала ему.

Зверь сидел в углу отсека, прислонившись спиной к вибрирующей переборке. Его крюк лежал рядом на полу — он не стал его чистить. Это был плохой знак. Зверь всегда чистил оружие сразу после боя, с методичностью, граничащей с одержимостью. Но сейчас он сидел неподвижно, глядя в пол, и его единственный здоровый глаз был пуст. Я знала, о чём он думает. Там, в колодце, варп показал ему что-то из прошлого. Что-то, о чём он молчал двадцать лет. И теперь это что-то вернулось и сидело у него внутри, как заноза под кожей.

— Зверь, — позвала я тихо.

Он не ответил.

— Ты сделал всё, что мог. Ты сломал цепи. Ты дал Корвусу шанс закрыть трещину. Без тебя он бы не справился.

Молчание.

— Я не знаю, что ты там видел. И не спрашиваю. Но помни — что бы это ни было, ты искупил это. Сегодня. Там.

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. Его глаз был красным от усталости и, возможно, от чего-то ещё. Но он кивнул — коротко, одними уголками губ. И этого было достаточно.

Челнок тряхнуло в последний раз, и Грегор объявил по внутренней связи, что мы вышли на орбиту и стыкуемся с госпитальным кораблём. Я заставила себя встать. Ноги слушались плохо, но я заставила их. Впереди было ещё одно дело. Возможно, самое трудное.

Глава 41. Карак

На корабле меня ждали две новости. Одна плохая. Вторая — тоже плохая.

Первую сообщил старший медик, немолодой мужчина с усталыми глазами и шрамами от химических ожогов на руках — наследие работы с заражёнными ранами. Он вышел мне навстречу у шлюза и, не дожидаясь моих вопросов, сказал:

— Капитан Карак жив. Но умирает. Мы сделали всё, что могли: переливание, стимуляторы, хирургия. Но рана, которую он получил в Ночь Скорби, была глубже, чем мы думали. Нож прошёл между пластинами брони и задел печень. Внутреннее кровотечение не останавливается. К тому же... — он замялся, подбирая слова. — Он скрывал от нас ещё одну рану. Старую. Кажется, ещё со Второго колодца. Там была трещина в рёбрах, которая так и не срослась правильно. И сейчас, с новым ранением, она дала осложнение на лёгкое. Боюсь, канонисса, у нас нет средств, чтобы его спасти. Мы можем только облегчить его страдания.

— Сколько ему осталось?

— Часы. Может, меньше.

Я кивнула и, не говоря больше ни слова, пошла в лазарет. Я не бежала. Я шла ровным, размеренным шагом, каким ходят на построение. Потому что если бы я позволила себе побежать, я бы уже не остановилась. И тогда я не смогла бы сделать то, что должна была сделать.

Лазарет корабля был маленьким — всего десять коек, и сейчас все они были заняты ранеными Птицами. Но Карака положили отдельно, в изолированной палате за занавеской. Когда я вошла, он лежал на койке, бледный, как простыня, и дышал с влажным хрипом, который доносился откуда-то из глубины его груди. Вокруг него стояли медики, но он отослал их движением руки — слабым, но всё ещё командирским. Увидев меня, он открыл глаза и даже попытался усмехнуться. Усмешка вышла кривой, но настоящей.

— Проповедник? — спросил он. Голос был слабым, как шелест осенних листьев, но разборчивым.

Я покачала головой. Медленно. Он закрыл глаза и помолчал. Потом сказал:

— Я так и знал. Он не мог по-другому. Он всегда лез в самое пекло. С самого первого дня.

— Он закрыл трещину, — сказала я, садясь на табурет рядом с его койкой. — Навсегда. Игалион разрушается. Больше не будет колодцев Того-в-Глубине. По крайней мере, в нашем секторе.

— Значит, он сделал то, ради чего жил. А ты?.. Ты как?

— Я жива.

— Это хорошо. Очень хорошо.

Он закашлялся — влажно, с кровью. Я подала ему воды, но он отстранил флягу слабым движением.

— Не трать. Слушай меня, сестра. У меня мало времени, поэтому я скажу прямо. Я не мастер на речи, ты знаешь. Когда я был молодым, я вообще предпочитал молчать. Но сейчас нужно сказать.

Он перевёл дыхание. Каждое слово давалось ему с трудом, но он продолжал:

— Ты теперь старшая. Не по званию — Инквизиция утвердит формальное назначение позже, если захочет, но это уже неважно. По сути. Ты была сердцем отряда с самого первого дня. Я учил их стрелять. Я учил их держать периметр. Но я не умел учить их жить. А ты умела. Ты знала, что сказать каждому. Ты знала, когда нужно промолчать, а когда — дать им выговориться. Ты помнила дни рождения погибших, хотя никто тебя об этом не просил. Ты сидела с ранеными ночами, когда медики уже уходили. Ты делала всё это не по уставу — просто потому, что кто-то должен.

Он снова закашлялся, и на его губах появилась кровь. Я промокнула её тряпкой, лежавшей на тумбочке.

— Не молчи, — сказал он. — Скажи что-нибудь.

— Я не хотела командовать, — произнесла я. — Я не для этого создана. Я — сестра. Я лечу, а не веду.

— Именно поэтому у тебя получится. Ты не хочешь власти. Значит, не будешь злоупотреблять. Ты будешь делать то, что нужно для них. Как делала всегда. Корвус это знал. Я это знаю. Теперь узнай и ты.

Он снова закрыл глаза. Я думала, он заснул, но он заговорил снова — тихо, будто вспоминая что-то из далёкого прошлого:

— Знаешь, сестра... когда я был мальчишкой в Вермиллионе, я увидел тело в коллекторном мешке. И решил, что никогда не буду проходить мимо. Всю жизнь я пытался не проходить мимо. Держал периметр, когда закон молчал. Прыгнул в колодец, когда Корвус упал туда. Таскал на себе раненых. Но только сейчас я понял: я никогда не проходил мимо, потому что рядом были вы. Корвус, который знал, куда смотреть. Ты, которая знала, как лечить. Хельмут, который стрелял без промаха. Зверь, который молчал и делал. Сорока, который всех помнил. Я один ничего не мог. Мы все вместе могли всё.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде не было страха. Только спокойствие. Спокойствие человека, который заканчивает свой путь и знает, что путь был пройден не зря.

— Не дай нам рассыпаться, сестра. Обещай.

— Обещаю.

Он улыбнулся. По-настоящему, не через силу. Его лицо, изрезанное шрамами и покрытое старой татуировкой грозовой птицы, на секунду стало лицом того молодого арбитра, который когда-то, в далёком Вермиллионе, ударил штырём обезумевшего серва и запомнил слово «порядок».

— Вот и хорошо. А теперь иди. Тебе нужно к Птицам. Они ждут. А мне нужно... поговорить с Императором. Я давно с Ним не разговаривал. Пора.

Я встала. У дверей я обернулась — в последний раз. Он уже не смотрел на меня. Он смотрел в потолок, и губы его беззвучно шевелились. Может быть, он молился. Может быть, вспоминал лица павших. Может быть, просто прощался с этим миром. Я тихо прикрыла за собой дверь и пошла в командный отсек.

Сорока встретил меня в коридоре.

— Капитан? — спросил он.

— Держится. Но...

Он понял. Ему не нужно было заканчивать фразу. Сорока молча кивнул, и я увидела, как его рука сама потянулась к поясу, где висели жетоны павших. Теперь там будет ещё один.

Через два часа медики доложили, что капитан Карак скончался. Я приняла доклад стоя, поблагодарила медиков и отдала распоряжения о погребении. Не по гражданскому обряду — по воинскому. Болтерный залп над шлемом. Молитва. Внесение в списки павших.

Я велела снять с его шлема татуировку грозовой птицы — аккуратно, чтобы не повредить металл. Шлем пойдёт новому капитану, когда родится следующий «Алый Псалом». Но символ должен был остаться в мемориале. Я лично проследила за этим.

Глава 42. Хельмут, Сорока и Зверь

После похорон Карака я обошла лазарет. Хельмут пришёл в себя, но был слаб. Увидев меня, он попытался сесть и чуть не сорвал швы.

— Лежи, — велела я. — Не дёргайся.

— Карак? — спросил он хрипло. Я покачала головой. Он закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал: — Он был лучшим из нас. Я никогда ему этого не говорил. Думал, успеется.

— Он знал, Хельмут. Поверь мне.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он мне сказал однажды. Он сказал: «Если бы не Хельмут, я бы умер ещё в Первом колодце. Он прикрывал меня, когда я пнул ту гранату. Я помню». Он помнил.

Хельмут отвернулся к стене. Его плечи дрожали, но он не издал ни звука. Я оставила его одного. Иногда человеку нужно побыть одному.

Сорока стоял у шлюза, глядя на звёзды. Он услышал мои шаги, но не обернулся. Я встала рядом. Молчание длилось долго, прежде чем он заговорил.

— Знаешь, о чём я думаю? Ворон когда-то сказал мне: «Хороший боец — живой боец». А потом умер. И я подумал, что он ошибался. Что хороший боец — это мёртвый герой, который пожертвовал собой ради товарищей. Но теперь я думаю иначе. Хороший боец — это тот, кто выжил и помнит мёртвых. Потому что если никто не выживет, никто не помянет. А без памяти все жертвы напрасны.

— Ты вырос, Сорока, — сказала я.

— Ты тоже, сестра.

Зверь ушёл с корабля без предупреждения. Когда мы приземлились на Скопусе и я обходила строй, его уже не было. В его келье нашли крюк — старый, истерзанный, со следами чёрной крови в зазубринах. Он оставил его на столе и выцарапал на стене четыре слова: «ИДУ К СВОИМ. ПРОЩАЙТЕ».

Никто не знал, куда он делся и кто эти «свои». Может, у него была семья до того, как он стал Зверем, и варп в колодце показал ему, что они ещё живы. Может, он пошёл мстить за них — или к ним. А может, он просто устал от людей и решил воевать в одиночку, как привык когда-то, до Птиц.

Я не стала его искать. Он имел право на свою дорогу. Но когда я зашла в его опустевшую келью и взяла в руки крюк, я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Ещё один ушёл. Ещё одно место в строю опустело. Но я знала: память о Звере останется. Как осталась память о Корвусе и Караке. Как останется память обо всех, кто отдал жизнь за «Алый Псалом». Я убрала крюк в мемориал и написала имя Зверя в Книгу Птиц. Без даты смерти. Просто запись: «Зверь. Служение: двадцать лет. Дальнейшая судьба неизвестна. Императору ведома».

Эпилог

Свечи на алтаре догорели почти до основания, и их пламя, некогда высокое и трепетное, теперь сжалось в маленькие, ровные язычки, почти не дающие тени. Епископ закрыл фолиант — медленно, бережно, как закрывают глаза усопшему. Сухой стук обложки о дерево прокатился под сводами, и в этом звуке было что-то от залпа болтера над могилой.

Он поднял голову и обвёл взглядом зал. Он изменился за время чтения — не физически, а внутренне. Молодые инквизиторы сидели, опустив головы, и их пальцы, прежде нервно теребившие края плащей, теперь лежали неподвижно. Сёстры битвы из ордена «Алый Псалом» замерли, и на глазах некоторых блестело — не слезы, нет, сёстры не плачут, но что-то очень похожее. Ветераны с протезами и шрамами смотрели прямо перед собой, и в их глазах читалось узнавание: они видели это всё сами, они помнили. Псайкеры у дверей, которых привели в назидание, стояли тише воды ниже травы, и даже их охранники, обычно грубые и нетерпеливые, теперь слушали, затаив дыхание.

— Вы услышали, — начал епископ, и его голос, после долгого чтения, стал ниже, почти шёпотом, но пробивал каждую щель в зале, — исповедь сестры Амелии. Первой канониссы «Алого Псалма». Матери Птиц. Женщины, которая потеряла веру, но не потеряла дела. Которая научилась молиться не словами, а бинтами и святой водой. Которая приняла командование, когда не осталось никого, и вывела отряд из Серой Бездны, хотя сама была ранена не только телом.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Корвус закрыл первую трещину. Карак научил Птиц держать строй. Амелия сделала нечто иное: она научила их жить после. Помнить павших, но не застывать в скорби. Лечить раны — и те, что на теле, и те, что в душе. Сидеть рядом с теми, кто не может спать, и молчать, когда слова бессильны. Она была не героем в золотых доспехах. Она была матерью. И поэтому её имя стоит в наших свитках не ниже имён пророка и воина.

Епископ взял со стола сломанный цепной меч — тот самый, которым Амелия рубилась на Игалионе, перебитый у самой гарды, оплавленный, с застывшей чёрной кровью в звеньях. Он поднял его над головой, и в свете умирающих свечей меч отбросил на стену длинную, изломанную тень, похожую на крест.

— Она умерла не в бою, — сказал он тихо. — Многие удивляются: как так, сестра битвы, канонисса, мать Птиц — и умерла в постели, окружённая врачами и сиделками? Но я скажу вам: это была её последняя победа. Она дожила до того момента, когда смогла передать орден в надёжные руки. Она дожила до того, чтобы увидеть, как Сорока, тот самый мальчишка с дрожащими пальцами, становится капитаном. Как Хельмут, уже совсем старый, всё ещё чинит болтеры в арсенале и учит новобранцев не ронять гранаты. Как новые Птицы, которых она сама отбирала, приносят присягу перед её алтарём. Она умерла не от вражеского клинка, а от того, что сделала всё, что должна была. И Император призвал её к себе, как призывал Каллисту, как призывал Корвуса и Карака. Но в отличие от них, она ушла не в огне и не во тьме. Она ушла в тишине, с улыбкой, держа в руках аквилу, которую когда-то подарила ей наставница.

Он опустил меч и положил его обратно на стол, рядом с нагрудником Элианны и шлемом Карака.

— Три предмета. Три жизни. Три ответа на вопрос, что значит служить. Корвус — пророк, который нёс проклятие как дар. Карак — воин, который нёс порядок как веру. Амелия — сестра, которая носила в себе память о всех, кого любила, и эта память стала её силой. Они не были святыми. Они ошибались, сомневались, боялись. Но они делали. И пока есть те, кто делает, Империум будет стоять.

Епископ поднялся из-за аналоя, и его облачение тяжело колыхнулось. Он прошёл к алтарю, зажёг от одной из умирающих свечей новую — длинную, белую, — и поставил её в центр, перед тремя реликвиями.

— Эта свеча, — сказал он, — будет гореть три дня. В память о трёх основателях «Алого Псалма». А когда она догорит, мы зажжём следующую. И так — пока существует орден. Потому что память — это тоже оружие. И оно не тупится.

Он повернулся лицом к залу. В его глазах, старых, усталых, но всё ещё острых, горел тот самый свет, который когда-то горел в глазах Корвуса, Карака и Амелии.

— Ступайте, — сказал он. — У вас есть свои культы, свои колодцы, своя война. Но теперь, когда вы услышали эту историю, вы знаете: вы не одни. Те, кто шёл до вас, прошли через ту же тьму. И они вышли. И вы выйдете. Смерть ведьмам. Смерть еретикам. Да пребудет с нами Император.

Зал ответил — не рыком, как в прошлые разы, а тихим, торжественным шёпотом, от которого, однако, задрожали стёкла:

— Смерть ведьмам... Смерть еретикам... Да пребудет...

Потом заскрипели скамьи, зашуршали плащи, зазвякали чётки. Псайкеров увели первыми, затем — инквизиторы и сёстры. Старые ветераны не торопились. Они сидели, глядя на три реликвии на алтаре, и каждый из них вспоминал кого-то своего. Тех, кто не вернулся. Тех, кто остался в колодцах. Тех, кто научил их не проходить мимо.

Последним поднялся старый ветеран с протезом вместо левой ноги и с татуировкой грозовой птицы на правой руке — уже не той, что была у Карака, а новой, выведенной поверх старых шрамов. Он подошёл к алтарю, остановился перед свечой, помолчал. Потом достал из-за пазухи небольшой, истёртый жетон и положил его к подножию сломанного меча.

— Это тебе, мать, — сказал он тихо. — От всех нас.

Он повернулся и, чуть хромая, пошёл к выходу. За ним потянулись остальные.

Епископ остался один у алтаря. Он смотрел на свечу, на три реликвии, на жетон, который только что положил ветеран. И прошептал — не молитву, нет, просто слова, обращённые к тем, кто уже не слышит:

— Вы сделали достаточно. Отдыхайте. Мы продолжим.

Свеча горела ровно и ярко, не колеблясь на сквозняке. А где-то далеко, в другом секторе, на другой планете, новый отряд «Алого Псалма» готовился к вылету. Молодые Птицы проверяли снаряжение, старый сержант, помнивший ещё Амелию, отдавал приказы, и в воздухе пахло святым маслом и порохом. Потому что война с ересью никогда не заканчивается.

Она переходит из рук в руки. От проповедника к сержанту. От сержанта к канониссе. От канониссы к тем, кто придёт после.

Вечно. Во имя Императора.

Конец третьей книги и всей трилогии «Алый Псалом».