Зрячий во тьме [Trench Crusade]

Глава 1

Снег валил третьи сутки. Крыши приземистых изб прогнулись под тяжестью белого савана, грозя вот-вот проломиться внутрь. Глухая уральская деревня пряталась в ущелье между кривыми грядами черных камней. На краю одного из дворов мерно ухали топоры — мужики кололи дрова. Много дров. Слишком много для простой протопки. К чему-то готовились.

Макар выбрел из снежной метели, тяжело опираясь на кривой посох. Сначала из пелены донесся глухой стук дерева о наст, потом проступил сгорбленный силуэт — старик прикрывал лицо рукавицей от царапающих порывов ветра, швырявших в кожу мелкую ледяную крошку. На нем был выцветший тулуп, на голове — натянутый до самых бровей старый треух. А ниже, там, где должны быть глаза, крест-накрест намотана грязная, задубевшая от мороза и старой крови тряпка.

Скрип. Скрип. Скрип валенок по снегу.

Работа встала. Топор с влажным звуком вошел в чурбак и замер. Вокруг пришлого начали стягиваться местные.

Макар остановился, опершись на посох, и повел носом. Он прошел уже семь лагерей беженцев за Уралом. Везде пахло одним и тем же: гниющими деснами, немытым телом, трупной вытяжкой, которой лечили тиф, и отчаянием. Везде стоял надрывный, выворачивающий легкие кашель.

А здесь стояла идеальная, противоестественная тишина.

Макар «смотрел» на них пустотой под повязкой. Дыхание у мужиков было ровным, глубоким. От баб не разило горячкой. Местные пахли здоровьем. Тянуло жирным, жареным мясом, свежей хвоей и... серой. Едва уловимо, словно где-то глубоко под полом топили адские печи. В мире, где проклятье разъедало целые губернии, такое здоровье было страшнее бубонной чумы, ведь за всё в этом мире надо было платить.

— Доброго здоровья, хозяева, — дребезжащим, жалким голосом начал Макар, кланяясь куда-то в сторону забора. — Ищу внуков своих. Мальчонка лет семи, русый, да девка постарше, с косой по пояс. Отстали от обоза в буран... не видали?

Толпа молчала. Угрюмо, тяжело.

Вперед шагнул здоровый мужик в дубленой телогрейке. Макар по шагам определил его вес — пудов шесть, не меньше.

— Шел бы ты отсюда, дед, — голос мужика гудел, как из бочки. — Нет тут никого. Подачек не даем. Голодных не кормим.

Макар услышал, как скрипнула кожаная рукавица. Мужик потянул топор из чурбака. Сейчас ударит. Шаг, замах...

— Остынь, Игнат, — женский голос резанул морозный воздух. Властный, холодный.

Шаги замерли.

— Не марай снег у избы, дурак, — баба, видимо, хозяйка двора, сплюнула себе под ноги. — На кой ляд он тебе сдался? Посмотри на него — слепой и дохлый почти. Пусть чешет лесом. Сам к утру в сугробе околеет, волкам на радость.

Макар затрясся, мелко, по-стариковски, вжимая голову в плечи.

— Понял, понял, кормильцы. Простите Христа ради. Ухожу. Дай Бог вам здоровья...

Он развернулся и медленно побрел к околице, шаркая валенками и неуклюже тыча посохом в сугробы. Со стороны он выглядел жалко. Сломленный, ни на что не годный кусок мяса, которому осталось жить до первых сумерек. Спиной он чувствовал тяжелые взгляды местных, пока не скрылся за пеленой метели.

Но как только граница деревни осталась позади, дрожь в руках старика исчезла. Спина выпрямилась.

Под грязной тряпкой, там, где раньше были его глаза, пульсировала тьма. Но слух Макара, обостренный страшной клятвой, выхватывал звуки, недоступные обычному человеку. Он отсеивал вой ветра, скрип сосен, хруст льда.

Слева. В тридцати шагах. Заколоченный досками амбар.

Едва слышный, приглушенный толстыми бревнами всхлип. Детский плач.

Под ребрами старика болезненно кольнуло, а затем по венам разлился могильный холод. Он узнал этот голос. Это была его кровь.

Макар поправил сползший треух. Жалкий старик умер прямо здесь, в сугробе. В черный уральский лес шагнул охотник.

——————-

Макар ушел недалеко. Убедившись, что за ним не следят, он резко свернул с протоптанной колеи и по грудь ввалился в снежную целину. Теперь он двигался иначе. Жалкая стариковская походка исчезла. Он шел бесшумно, ставя ноги след в след, как старый, матерый волк, обоняющий добычу. Сделав широкую петлю по лесу, Макар вышел к скалистой гряде, нависающей над деревней. Он занял позицию на самом краю заснеженного холма. Отсюда до заколоченного амбара было не больше сотни шагов.

Ветер наверху свирепствовал. Мороз пробирал до костей, превращая дыхание в колкий иней на седой бороде, но старик холода не чувствовал. Тот ледяной ужас, что поселился в его груди после потери семьи, давно выстудил в нем все страхи. Внутри него горел лишь один огонь — ровное, белое пламя праведного гнева.

Опустившись на колени, Макар развязал жесткие тесемки вещмешка.

На ощупь, привычными, отточенными до рефлексов движениями он начал доставать завернутые в промасленную ветошь детали. Глаза ему были не нужны — пальцы помнили каждую царапину на металле. Шершавое дерево приклада. Тяжелый ствол старой снайперской «мосинки», переделанной монастырскими оружейниками для тайной войны. Лязг стали. Тихий, сухой щелчок затвора. В этом звуке для старика было больше истинной веры, чем в песнопениях иных священников.

Из внутреннего кармана тулупа Макар достал картонную пачку. Пять патронов. Они были тяжелее обычных. Пули отлиты из свинца, щедро смешанного с переплавленными серебряными крестиками павших солдат, а порох содержал алхимическую смесь с ладаном.

Макар начал вгонять патроны в магазин, нежно, поглаживая каждый большим пальцем.

— *Живый в помощи Вышняго...* — беззвучно зашептали потрескавшиеся губы.

Щелк. Первый патрон ушел вниз.

— *...в крове Бога Небеснаго водворится.*

Щелк. Второй.

— *...речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое...*

Третий. Четвертый.

Пятый патрон с резким металлическим клацаньем лег в патронник. Оружие было готово.

На Урал опустилась ночь. Густая, непроглядная тьма поглотила ущелье. Снег продолжал валить, медленно засыпая неподвижную фигуру в тулупе, превращая Макара в ничем не примечательный сугроб на краю обрыва.

Старик прильнул щекой к холодному прикладу. Физическая тьма не имела для него значения. В своем внутреннем, вырванном у Бога зрении он уже видел, как внизу, сквозь бревенчатые стены изб, начинают разгораться тошнотворно-желтые, пульсирующие ауры тех, кто продал человеческий облик за кусок теплого мяса.

Слепой старик перестал дышать, окончательно слившись со снегом. Ангел смерти расправил свои ледяные крылья и стал ждать.

———————

Где-то после полуночи тяжелые деревянные двери амбара со скрипом отворились.

Сквозь гул метели Макар услышал, как в деревне захрустел снег под десятками ног. Запахло керосином и паленой паклей — еретики зажгли факелы. Они шли молча, деловито, как на сенокос. Лишь тонкие, срывающиеся на визг детские голоса разрывали морозную тишину. Пятеро связанных детей, среди которых Макар безошибочно различал надрывный плач своих внуков, волокли к центру площади.

Там, посреди утоптанного снега, зиял широкий зев старого колодца. Вокруг него уже полыхали пять заранее приготовленных костров — по одному на каждую невинную душу. Детей подвели и поставили на колени.

Внезапно земля слабо дрогнула. Из глубины колодца донесся влажный, сосущий звук, за которым последовал лязг тяжелых железных цепей. Дети закричали громче, пытаясь вырваться из грубых рук мужиков.

Из ямы, цепляясь за обледенелые камни, медленно поднялся Пожиратель Хвори.

Он скулил и утробно булькал, источая смрад разлагающейся крови. Тварь напоминала исполинского, болезненно лысого медведя, чья кожа висела дряблыми, складчатыми мешками. На раздутой, деформированной голове извивались короткие, толстые щупальца, а лоб венчали три кривых костяных рога. Из обвисших, как у старого пса, щек сочилась гнойная слизь. Демон жадно втягивал ноздрями воздух, требуя свою кровавую плату за то противоестественное здоровье, которое он дарил своим прихвостням.

На холме, занесенный снегом, Макар медленно поднял винтовку.

Он не видел ни желтых сполохов костров, ни искаженных страхом детских лиц. В его пустых глазницах, под промерзшей повязкой, мир выглядел иначе. В кромешной тьме духовного зрения он отчетливо видел пять маленьких, чистых огоньков, бьющихся в окружении десятков уродливых, пылающих черным и грязно-желтым пламенем душ еретиков. А в центре площади пульсировала огромная, тошнотворно-зеленая аура демона.

Крест прицела, который Макар «видел» мысленным взором, лег точно на черную душу Игната — того самого мужика с топором, что подтаскивал к колодцу первую жертву.

Вдох. Морозный воздух обжег легкие.

Выдох. Палец мягко потянул спуск.

Выстрел разорвал ночь, словно удар грома. В ту же секунду голова Игната взорвалась фонтаном кости и мозгов, окатив снег багровым веером.

Макар дернул затвор с пулеметной скоростью, гильза со звоном отлетела в сторону. Второй выстрел. Пуля прошила грудь властной Марфы, отбросив ее на пару метров в сугроб.

На площади вспыхнула паника. Местные завертели головами, не понимая, откуда в слепой метели пришла смерть. Третий выстрел свалил парня с факелом. Четвертый пробил шею еще одному конвоиру. Пятый раздробил ключицу жрецу, пытавшемуся столкнуть ребенка в яму. Пятеро мертвы за пять секунд. Руку старика направляла не оптика, а сам праведный гнев Господень.

Снова лязгнул затвор. Макар потянулся за новыми патронами.

В этот момент Пожиратель Хвори, не получив свою теплую жертву и почуяв жгучий запах святого серебра, впал в животную ярость. Он взревел так, что с сосен посыпался снег. Одним мощным рывком раздутой туши он порвал якорные цепи. Перебирая кривыми лапами, тварь с немыслимой для таких габаритов скоростью бросилась вверх по скалистому склону. Прямо на холм. Прямо к Макару.

Старик судорожно вгонял патроны в магазин. Один, второй... Демон преодолел сто шагов за пару ударов сердца. Щупальца на его голове бешено извивались.

Макар не успел дослать патрон в патронник.

Тяжелая туша навалилась на него, вминая старика в снег. Выбив винтовку из рук, демон навис над ним. В нос ударил концентрированный смрад всех болезней, которые тварь высосала из деревни. Пожиратель раскрыл пасть, усеянную кривыми желтыми клыками, готовый одним укусом отхватить Макару голову.

Но старик не пытался закрыться руками.

Одним слитным, молниеносным движением он выхватил из-за голенища нож, выкованный из осколка церковного колокола.

— ДА ВОСКРЕСНЕТ БОГ, И РАСТОЧАТСЯ ВРАЗИ ЕГО! — сорванным, нечеловеческим голосом прохрипел Макар.

Он снизу вверх всадил клинок, исписанный православными молитвами, прямо в центр инфернальной ауры — в единственный фасеточный глаз твари.

Святой металл со вспышкой вошел в мозг демона. Эффект был таким, словно в череп твари плеснули расплавленным свинцом. Демон забился в диких конвульсиях. Его гнилая кровь хлынула черным гейзером, заливая снег и лицо старика. Пожиратель заверещал так тонко, словно тысяча свиней, и начал заваливаться на бок.

Макар с силой уперся валенками в раздутое брюхо и оттолкнул бьющуюся в агонии тушу от себя. Демон покатился по снегу, слабо суча лапами.

Старик, тяжело дыша, нащупал упавшую винтовку. Руки, скользкие от чужой крови, дернули затвор, досылая в ствол недосланный патрон. Он приставил дуло к булькающей глотке демона и нажал на спуск.

Контрольный выстрел поставил в этой истории жирную, кровавую точку. Ущелье снова погрузилось в тишину.

_____________

Эхо последнего выстрела еще долго блуждало между черными скалами, пока окончательно не растворилось в вое метели. На площади перед колодцем стояла мертвая тишина. Оставшиеся в живых еретики в ужасе разбежались по лесам, бросив свои дома, факелы и свои грехи.

Макар медленно поднялся. Ребра болели, правое плечо, придавленное тушей демона, немилосердно ныло. Опираясь на винтовку, как на посох, старик тяжело спустился с холма в деревню.

Он шел на звук. Среди потрескивания брошенных в снег костров он слышал сдавленные, судорожные всхлипывания.

Наощупь найдя связанных детей, Макар вытащил колокольный нож и быстрым движением перерезал грубые пеньковые веревки. Трое чужих ребятишек с плачем кинулись врассыпную, ища укрытие в спасительной темноте. Но двое остались сидеть на утоптанном снегу, дрожа от страха и пробирающего до костей холода.

Они жались друг к другу, не смея поднять глаза на жуткую, измазанную в черной крови фигуру, застрелившую их мучителей.

Старик отбросил винтовку. Его заледенелые, дрожащие пальцы потянулись к детям. Он безошибочно нащупал худенькое плечо мальчика и тонкую, растрепанную косичку девочки.

— Илюша... Дашенька... — его голос, сорванный криком, теперь звучал тихо и надломленно, как у обычного, смертно уставшего деда. — Нашел... слава Тебе, Господи, нашел...

Дети вздрогнули. В этом хриплом шепоте сквозь пелену ужаса пробилось что-то до боли родное.

— Дедушка?! — Илья вскинул голову.

Узнав его голос, дети с пронзительным плачем бросились к нему. Они повисли у старика на шее, зарываясь лицами в жесткий мех тулупа, цепляясь за него так, словно боялись, что ветер снова может их разлучить. Макар гладил их по спинам окровавленными руками, не замечая, как по его собственным щекам текут слезы, смешиваясь со снегом и чужой кровью.

Мальчик чуть отстранился, шмыгая носом. В неровном, пляшущем свете брошенного на снег факела он посмотрел на лицо старика. Во время драки с демоном грязная повязка сбилась набок, обнажив то, что она скрывала.

Илья замер. Его детские пальцы судорожно сжали воротник тулупа.

— Деда... — испуганно шепнул ребенок, его глаза расширились от ужаса. — А что у тебя с лицом? Где твои глаза?

Макар замер. Тьма, в которой он жил последние недели, на мгновение показалась ему такой же холодной, как этот уральский снег. Он медленно, с усилием опустился перед внуками на колени.

Его большие, огрубевшие пальцы аккуратно поправили сбившуюся тряпку, закрывая пустые, затянутые жуткими шрамами глазницы.

Затем он снова прижал детей к груди. Крепко, как величайшее сокровище, оставшееся в этом проклятом мире.

— Они мне больше не нужны, родные мои, — тихо, пугающе спокойно ответил старик, гладя Илью по волосам. — Я отдал их, чтобы посмотреть туда, где вас прячут.

Макар поднялся, пряча нож в ножны. Ветер снова завыл, заметая следы, костры и тела.

— Пойдемте домой.