Зои: Сталь под кожей

Глава 1

В детстве я думала, что масло пахнет домом.

Густое, тёмное, оно просачивалось сквозь ветошь, которой отец вытирал руки, и оставалось на всём, к чему он прикасался — на кружках, на дверных ручках, на моей щеке, когда он забывался и гладил меня после работы. Мать ворчала, что отстирать невозможно, но я любила этот запах. Он означал, что отец рядом, что мастерская жива, что мир не рухнул.

Сейчас, пять лет спустя, я могу зажмуриться и вспомнить его до мельчайших оттенков — машинное масло, канифоль, озон от работающих генераторов и чуть-чуть табака, хотя отец бросил курить, когда мне исполнилось десять. Говорил, что для дочки готов на всё. Даже на это.

— Зойка, ты спать собралась или работать?

Голос отца выдернул меня из задумчивости. Я моргнула, возвращаясь в реальность: мастерская, пахнет всё тем же, вечный двигатель на стенде, отец в промасленной куртке стоит надо мной и смотрит с притворной строгостью.

— Работаю, — буркнула я, хотя паяльник давно остыл в руке.

— Работает она, — фыркнул отец. — Ты уже пять минут в одну точку смотришь. Думаешь, плата сама пропаяется?

Я виновато уставилась на гравитационный стабилизатор, разложенный на верстаке. Старая модель, ещё с тех времён, когда SOL-блоки были размером с чемодан. Сейчас такие ставят разве что на музейные экспонаты, но отец умел договариваться с коллекционерами. Говорил, что настоящий мастер должен уметь починить что угодно, от утюга до звездолёта.

— Давай сюда паяльник, — он протянул руку. — Смотри в последний раз. Видишь эту дорожку?

Я прищурилась, вглядываясь в плату. Под яркой лампой, питаемой от небольшого SOL-блока, было видно каждое микроскопическое ответвление. Отец ткнул пальцем, стараясь не касаться контактов.

— Вот здесь. Контакт окислился, видишь зеленоватый налёт? Его надо зачистить, а потом уже паять. Если пропустишь, стабилизатор будет врать на два процента. Для гравитации это много, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— Что ты поняла?

— Что надо зачищать.

— Умница. — Он улыбнулся, и морщины у глаз стали глубже. — Давай, пробуй.

Я взяла тонкую щёточку, провела по контакту. Зелёный налёт исчез, открывая чистый металл. Потом прогрела жало паяльника, капнула припоя — ровно столько, сколько учил отец. Он вечно твердил, что лишний припой — та же грязь.

— Молодец, — сказал он, когда контакт застыл ровной каплей. — Чистая работа. Из тебя выйдет толк.

Я заулыбалась, чувствуя гордость. Похвала отца значила больше, чем любые пятёрки в школе, куда я ходила через пень-колоду. Школа казалась мне бесполезной — какие-то древние языки, история, которую никто не помнит. А здесь, в мастерской, было настоящее дело.

— Пап, — спросила я, откладывая паяльник. — А ты долго учился?

— Я? — Он усмехнулся, достал из кармана ветошь, вытер руки. — Я, Зойка, нигде не учился. Самоучка. Дед мой был шахтёром, отец на стройке горбатился. А я в детстве вечно что-то ломал, чтобы понять, как работает. Потом чинить научился. А потом понял, что чинить интереснее, чем ломать.

— А меня научишь всему, что сам умеешь?

— Научу. — Он присел на корточки рядом, положил тяжёлую руку мне на плечо. — Всему научу. Потому что человек, который умеет работать руками, никогда не пропадёт. Могут отнять дом, деньги, даже семью… — он запнулся на секунду, и я почувствовала, как дрогнула его рука. — Но если руки помнят, как чинить, ты всегда будешь нужен. А нужным быть — это почти то же самое, что живым.

Я тогда не поняла глубины этих слов. Просто кивнула и спросила:

— А у нас могут отнять дом?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая значила «не бери в голову».

— Не бери в голову. Мастерская наша, земля наша, всё законно. Никто не отнимет.

Я хотела спросить ещё о чём-то, но в этот момент хлопнула входная дверь, и в мастерскую ввалилась мать.

Она всегда вваливалась — по-другому не скажешь. Уставшая, с серым лицом, в рабочей робе, которая пахла текстильной пылью и дешёвым мылом. Двенадцатичасовая смена на фабрике выматывала её до такой степени, что иногда она засыпала прямо за ужином.

— Оба здесь, — сказала она вместо приветствия, вешая куртку на крючок. — Хорошо.

— Мам, ты чего? — я подбежала к ней, хотела обнять, но она отстранилась.

— Потом, Зоя. — Она посмотрела на отца. — Игнат, поговорить надо.

Отец выпрямился, вытер руки о ветошь, бросил её на верстак.

— Что случилось?

— Выйдем.

— Мам, я не маленькая! — возмутилась я.

— Я сказала — выйдем.

Они вышли. Я осталась одна в мастерской, и гул генератора, который всегда казался мне успокаивающим, вдруг стал громче, тревожнее. Я подошла к окну, осторожно выглянула из-за пыльного стекла.

Отец и мать стояли у стены, мать что-то быстро говорила, размахивая руками. Отец слушал, потом положил руку ей на плечо, и она вдруг обмякла, прижалась к нему. Так они стояли долго. Я смотрела и чувствовала, как внутри завязывается тугой узел.

Когда они вернулись, мать была бледная, но спокойная. Подошла ко мне, погладила по голове.

— Всё хорошо, дочка, — сказала она. — Папа всё решит.

— Что решит? — Я перевела взгляд на отца.

— Вечером поговорим, — ответил он. — А сейчас работай. У нас заказ на послезавтра, надо успеть.

До вечера мы работали. Я пропаяла ещё три платы, разобрала и собрала небольшой ионный регулятор, который отец надеялся продать одному знакомому. Руки делали своё дело, а мысли крутились вокруг одного: что случилось? Кто приходил?

Мать ушла на кухню готовить ужин. Я слышала, как она гремит кастрюлями — громче обычного, будто пыталась заглушить тревогу.

Вечером мы сидели за столом. Картошка, овощи, синтезированное мясо, которое я ненавидела, но ела, потому что мать расстраивалась, если я оставляла. Отец ел молча, мать ковырялась в тарелке.

— Ну? — не выдержала я. — Что случилось?

Мать подняла глаза на отца. Тот кивнул.

— Сегодня приходили люди, — сказала она тихо. — Двое. В чёрных куртках. Сказали, что теперь в нашем районе новые порядки. И что все, кто держит мастерские и лавки, должны платить.

— Кому платить? — не поняла я.

— Им. — Мать сжала вилку так, что пальцы побелели. — Сказали, что это крыша. Что если не платить, то может случиться всякое.

— А ты? — я повернулась к отцу. — Ты согласился?

Отец молчал. Потом отложил вилку, посмотрел на меня.

— Я сказал, что подумаю.

— Но ты же не будешь платить? — Я вскочила. — Это же бандиты! Ты всегда говорил, что бандитам платить нельзя, потому что они потом не отстанут!

— Зоя, сядь, — тихо сказал отец.

Я села. Глаза защипало от злости и страха.

— Я не буду платить, — сказал он. — Но и отказывать сразу нельзя. Надо узнать, кто за ними стоит, какие у них связи. Может, удастся договориться.

— Договориться? С бандитами? — мать всхлипнула. — Игнат, они же убьют тебя!

— Не убьют. — Отец встал, подошёл к ней, обнял за плечи. — Я кое-что про них знаю. Есть люди, которым это будет интересно.

— Какие люди?

— Потом расскажу. — Он посмотрел на меня. — Зоя, запомни: если что-то случится, у меня в мастерской есть тайник. За стеллажом с запчастями. Там документы. Если меня не станет, ты должна будешь их забрать и отдать тем, кому можно доверять.

— Пап, не говори так! — я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. — Ничего не случится!

— Конечно, не случится. — Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Но ты должна знать. На всякий случай.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала на своей койке, слушала, как за стеной гудит генератор, и думала о тех двоих в чёрных куртках. Представляла их лица, их голоса. И впервые в жизни хотела сделать кому-то больно.

Через три дня я встретила Лукана.

Я стояла в очереди за хлебом — вечная очередь у пекарни, где давали ещё тёплые буханки, если успеешь к выпечке. В кармане у меня лежало несколько кредитов, которые отец дал на обед, но я решила сэкономить и взять хлеба на всех.

Очередь двигалась медленно. Люди стояли угрюмые, молчаливые, только иногда кто-то кашлял или переступал с ноги на ногу. Я смотрела на свои ботинки — старые, разношенные, но ещё крепкие — и думала о своём.

— Скучаешь?

Я подняла голову. Рядом стоял парень. Высокий, чуть старше меня, в потрёпанной куртке, с тёмными волосами, падающими на глаза, и улыбкой, которая казалась здесь, в Нижнем городе, такой же неуместной, как цветок на свалке.

— Не твоё дело, — буркнула я.

— А ты всегда такая колючая? — не обиделся он. — Или только по утрам?

Я хотела ответить что-то едкое, но он смотрел так открыто, без той наглой уверенности, которая бывает у уличных придурков, что я промолчала.

— Я Лукан, — сказал он, протягивая руку. — Работаю курьером в Северном квартале. А ты?

Я посмотрела на его руку. Чистая, без мозолей, но с парой свежих царапин. Не рабочий, но и не бездельник.

— Зоя, — ответила я, руку не подавая.

— Красивое имя.

— Дурацкое.

Он усмехнулся, убрал руку в карман.

— Можно, я провожу тебя до дома? — спросил он. — Мало ли что.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ты в безопасности. Слышал, в вашем районе неспокойно.

Я хотела сказать «нет». Хотела развернуться и уйти, как учила меня мать: «Никогда не доверяй незнакомцам, Зоя, особенно тем, кто слишком добр». Но вместо этого я посмотрела на его глаза — тёмно-карие, с искорками — и кивнула.

Мы пошли медленно. Он рассказывал о своей работе: развозит документы, иногда мелкие грузы, знает все короткие пути. Говорил, что мечтает накопить на свой фургон и открыть маленький бизнес.

— А твой отец? — спросила я. — Чем занимается?

Лукан замолчал на секунду.

— Нет у меня отца. Погиб, когда я был мелким. На стройке. — Он смотрел под ноги. — Мать еле тянет. Я и пошёл в курьеры, чтобы помочь.

— Извини.

— За что? Ты же не виновата.

У подъезда мы остановились. Я чувствовала себя странно — неловко и в то же время тепло. Такого со мной давно не было.

— Зоя, — сказал он, — я бы хотел увидеть тебя ещё. Можно?

— Зачем?

— Не знаю. — Он улыбнулся той самой улыбкой. — Может, просто поговорить. Ты мне нравишься.

Я почувствовала, как щёки заливает краска. Это было так глупо, так по-детски, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Ладно, — буркнула я. — Приходи завтра. В это же время. К пекарне.

И быстро зашла в подъезд, чтобы не видеть его улыбку.

Дома было тихо. Отец ещё в мастерской, мать на фабрике. Я прошла на кухню, поставила хлеб на стол, села на табурет. В голове крутился Лукан, его глаза, его улыбка. Я злилась на себя за то, что думаю о нём, когда в семье такие проблемы, но ничего не могла с собой поделать.

В мастерскую я спустилась через час. Отец возился с тем самым гравитационным стабилизатором — видимо, заказчик пришёл раньше срока.

— Пап, я принесла хлеб, — сказала я, кладя буханку на верстак.

— Молодец. — Он даже не обернулся. — Зойка, подай-ка тот ключ, на шестнадцать.

Я подала. Отец работал молча, сосредоточенно. Я стояла рядом и смотрела.

— Пап, — спросила я через минуту, — а те бандиты… они ещё приходили?

Он замер на секунду, потом продолжил работу.

— Приходили. Вчера.

— И что?

— Ничего. Сказали, что дают неделю на раздумья. Потом будут жёсткие меры.

— Какие меры?

Отец повернулся ко мне. В глазах его была усталость и что-то ещё — твёрдость, которую я редко в нём видела.

— Не думай об этом. Я разберусь.— Но пап…

— Зоя. — Он положил ключ, подошёл ко мне. — Я сказал, разберусь. А ты занимайся своими делами. Вон, лучше стабилизатор доделай. Я тебе показывал, что там надо.

Я хотела возразить, но встретила его взгляд и поняла: бесполезно. Взяла инструмент и принялась за работу.

Мы работали до позднего вечера. Я паяла, чистила, проверяла. Отец рядом колдовал над двигателем. Иногда мы перебрасывались парой фраз, но больше молчали. В мастерской было тепло и спокойно, и на какое-то время я забыла о бандитах, о тревоге, о будущем.

Когда стемнело, отец выключил основной свет, оставив только лампу над верстаком.

— Всё на сегодня, — сказал он. — Идём ужинать.

Мы поднялись в квартиру. Мать уже вернулась, грела на плите суп. Пахло едой и домашним теплом.

За ужином отец был молчалив, мать тоже. Я смотрела на них и думала о том, что мы — семья. Что мы вместе. И что я сделаю всё, чтобы эту семью никто не разрушил.

Прошла неделя. Бандиты не появлялись, и мы начали надеяться, что они забыли про нас. Лукан приходил каждый день к пекарне, мы гуляли, разговаривали. Я рассказала ему про мастерскую, про отца, про то, что учусь чинить технику. Он слушал с интересом, не перебивал.

— Ты умная, — сказал он однажды. — Не то что я. Я школу бросил, работать пошёл.

— Не умная, просто руки помнят.

— Это и есть ум. — Он взял меня за руку, и я не отдёрнула. — Зоя, я…

— Тсс, — перебила я. — Слышишь?

Где-то вдалеке взвыла сирена. Потом ещё одна. Лукан нахмурился.

— Полиция, — сказал он. — Что-то случилось.

Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Мастерская. Отец.

— Мне надо домой, — выдохнула я и побежала.

Я бежала через весь город, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Люди шарахались в стороны. Кто-то кричал вслед. Я не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Мастерская была цела.

Я влетела внутрь, тяжело дыша. Отец стоял у верстака, целый и невредимый, и смотрел на меня с удивлением.

— Зоя? Ты чего?

— Сирены… — выдохнула я. — Я думала…

— Это не у нас, — он подошёл, обнял. — В соседнем квартале что-то горит. Пожарные едут. Всё хорошо.

Я прижалась к нему, чувствуя, как колотится сердце. Он гладил меня по голове, как в детстве.

— Глупая, — шептал он. — Я же никуда не денусь.

В тот момент я поверила.

Через два дня они пришли.

Я была в мастерской одна — отец ушёл к клиенту за запчастями, мать на фабрике. Услышала шаги, тяжёлые, уверенные, и замерла. Дверь распахнулась без стука.

Те двое. Толстый и тощий. Я узнала их по описанию матери.

— А где хозяин? — спросил толстый, оглядывая мастерскую.

— Вышел, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А ты, значит, дочка? — Он подошёл ближе, и я отступила к верстаку. — Красивая. Вся в мать.

— Чего вам надо?

— Да так, поговорить. — Толстый уселся на табурет, и тот жалобно скрипнул. — Передай отцу: срок вышел. Завтра последний день. Если послезавтра утром не увидим наши деньги — пеняйте на себя.

— Он вам ничего не должен, — сказала я.

Тощий хмыкнул и вдруг схватил с верстака мой паяльник — тот самый, тонкий, удобный, который отец купил специально для меня. Покрутил в руках, разглядывая.

— Хороший инструмент, — сказал он. — Дорогой. Интересно, сколько таких здесь?

— Положи на место.

— А то что? — Он усмехнулся и сунул паяльник в карман своей куртки. — Будешь кричать? Полицию звать? Давай, позови.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело, но я заставила себя молчать. Толстый поднялся, подошёл к двери.

— Передай отцу, — повторил он. — Послезавтра.

Они ушли. Я стояла, глядя на дверь, и дрожала — то ли от страха, то ли от ярости. А потом развернулась и со всей силы ударила кулаком по верстаку. Боль обожгла костяшки, но это было даже приятно.

В этот момент я впервые поняла, что такое ненависть.

Когда отец вернулся, я рассказала ему всё. Он выслушал молча, потом подошёл к стеллажу с запчастями, отодвинул его и жестом подозвал меня.

За стеллажом в стене был замаскированный тайник — я и не знала о нём. Отец нажал на кирпич, и тот бесшумно отошёл в сторону, открывая металлический ящик с кодовым замком — старый, армейского образца, ещё с тех времён, когда SOL-блоки были роскошью.

— Здесь, — сказал он, доставая ящик и ставя его на пол. — Код ты знаешь: день моего рождения. Если что — запомни, как открывать.

Я смотрела на ящик, и сердце колотилось где-то в горле.

— Что там?

— Бумаги. — Отец открыл крышку. Внутри лежали стопки старых листов, фотографии, какие-то чипы памяти. — Всё, что я собрал про этих людей. Имена, даты, связи. Здесь и про Кроу, и про его людей в администрации, и про тех, кто ему помогает. Даже про поставки Kerr на чёрный рынок.

— Зачем тебе это?

— На всякий случай. — Он закрыл ящик, задвинул обратно в тайник. — Если они меня убьют, эти бумаги — твоя защита. Ты отдашь их тому, кому сможешь доверять.

— Пап, не говори так…

— Зоя. — Он взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я должен был сказать тебе раньше. Прости. Но теперь ты знаешь. Если что — бери ящик и уходи. Поняла?

— Поняла.

Он обнял меня. Крепко, как в детстве. И я зажмурилась, стараясь запомнить этот момент навсегда.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в мастерской, но всё было залито странным красным светом. Отец стоял у верстака и улыбался. Я хотела подойти к нему, но не могла сдвинуться с места. А потом он начал таять, превращаться в дым, и я закричала.

Проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, руки дрожали. Я села на койке, обхватила колени руками и заплакала — впервые за долгое время.

В коридоре зажегся свет. Вошла мать.

— Зоя? Что случилось?

— Ничего, — прошептала я. — Кошмар приснился.

Она села рядом, обняла. От неё пахло усталостью и тем самым фабричным мылом.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказала она. — Папа всё решит.

Я хотела верить.

Я очень хотела верить.

Утром я пошла к пекарне. Лукан уже ждал.

— Ты какая-то бледная, — сказал он, вглядываясь в моё лицо. — Случилось что?

— Нет. — Я мотнула головой. — Просто не выспалась.

Он не поверил, но не стал допытываться. Мы купили по стаканчику дешёвого синтезированного сока и пошли к парку.

— Зоя, — сказал он, когда мы сели на скамейку. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я нашёл новую работу. Платят больше. Скоро смогу снять комнату, а не жить в общежитии.

— Это хорошо, — сказала я без особого энтузиазма.

— И я хочу, чтобы ты знала: если тебе будет трудно, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я помогу. Чем смогу.

Я посмотрела на него. В его глазах было что-то, чего я не замечала раньше — серьёзность, взрослость.

— Спасибо, — сказала я. — Но у меня всё нормально.

— Я знаю. Но мало ли.

Мы сидели молча, глядя на серое небо. Где-то вдалеке гудел патрульный дрон. Город жил своей обычной жизнью, равнодушный к нашим маленьким трагедиям.

— Лукан, — спросила я вдруг. — А ты боишься смерти?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Странный вопрос. Не знаю. Наверное, боюсь. А что?

— Просто так.

Он взял меня за руку.

— Зоя, что бы ни случилось, помни: ты не одна.

Я кивнула, но в глубине души знала, что это неправда. Каждый из нас был один. Даже когда рядом кто-то есть.

Домой я вернулась затемно. Отец ещё работал в мастерской, мать гремела на кухне. Я спустилась вниз, села на табурет у верстака.

— Пап, — сказала я. — Завтра последний день.

— Знаю. — Он не оборачивался. — Я всё решил.

— Что решил?

Он повернулся ко мне. В руках у него была толстая папка.

— Завтра я отнесу это в полицию. Копии, конечно. Оригиналы останутся здесь. Пусть знают, что у меня есть на них компромат.

— А если они узнают? Убьют же!

— Не узнают. Я буду осторожен. — Он положил руку мне на плечо. — Зоя, я должен это сделать. Не ради себя — ради вас. Чтобы они знали, что мы не беззащитны.

Я смотрела на него и понимала: он прав. И всё равно было страшно.

В ту ночь я не спала. Сидела у окна, глядя на тёмные улицы, и ждала рассвета. Рассвет, который принёс с собой вой сирен, чёрный дым и пустоту, которую ничем не заполнить.

Но это уже другая история.

А пока — пока мне было четырнадцать, и я ещё верила, что мы справимся. Что отец сильнее всех бандитов. Что любовь защитит нас.

Я была ребёнком.

Я была дурой.

Глава 2

После похорон отца я перестала плакать.

Не потому что стала сильнее или что-то поняла. Просто слёзы кончились. Как будто в организме был встроен резервуар, и за те три дня, что я провела у оцепления, глядя на обгоревшие останки мастерской, я вылила его до дна. Теперь внутри была только пустота — звенящая, холодная, как стальная струна, натянутая от горла до самого низа живота.

Мать сидела в своём кресле третьи сутки. Она не ходила на работу, не ела, не разговаривала. Только смотрела в стену перед собой, где висела старая фотография — они с отцом в день свадьбы, молодые, счастливые, с дурацкими улыбками. Я приносила ей еду, ставила на столик рядом, через час убирала нетронутой.

— Мам, — говорила я, — ну поешь. Папа бы не хотел, чтобы ты…

Она не отвечала. Даже не поворачивала голову.

На четвёртый день она встала, подошла к шкафу, достала оттуда бутылку. Дешёвый синтетический спирт, который продавался в каждой палатке Нижнего города. Налила в гранёный стакан, выпила залпом, поморщилась. Потом налила ещё.

— Мам!

— Отстань, — сказала она. Голос был хриплым, чужим. — Дай мне хоть немного забыться.

— Чем забыться? Тем, что ты себя убьёшь?

— А зачем мне жить? — Она посмотрела на меня впервые за эти дни. Глаза её были пустыми, как у той рыбы, что мы иногда покупали на рынке. — Ты знаешь, кто это сделал?

— Бандиты. Те двое.

— А доказать можешь?

Я молчала. Полиция оформила несчастный случай. В протоколе значилось: «взрыв бытового газа». Подписи, печати, дело закрыто.

— Вот видишь. — Мать снова налила. — Нет никого. Нет справедливости. Нет ничего. Только мы и эта дыра.

Она выпила, закашлялась, уткнулась лицом в ладони. Я подошла, обняла её за плечи. Она была худой, почти прозрачной, и вся дрожала.

— Мам, мы справимся. Я буду работать. Я умею чинить технику, отец научил. Буду ходить по мастерским, предлагать помощь. Что-нибудь заработаем.

— Работать? — Она подняла голову. — Кто тебя возьмёт, Зоя? Тебе четырнадцать. Ты девчонка. В лучшем случае будут платить едой, в худшем — просто пошлют. А если узнают, чья ты дочка? Если эти… эти твари узнают, что ты осталась?

Я не думала об этом. Совсем.

— Они не узнают, — сказала я неуверенно.

— Узнают. — Мать выпила ещё. — У них везде глаза. Ксан вон у них на побегушках, и ничего. Боится, но бегает. А ты — дочка того самого Игната, который отказался платить. Ты для них — угроза. Если они поймут, что у тебя могут быть… — Она осеклась, посмотрела на меня с внезапной тревогой. — У тебя есть что-нибудь? Бумаги какие-нибудь? Отец говорил про тайник…

— Есть, — сказала я тихо. — Он показал перед смертью. Там ящик с документами.

Мать вцепилась в мою руку с неожиданной силой.

— Спрячь. Спрячь так, чтобы никто не нашёл. Если они узнают, что у тебя это есть, тебя убьют. Поняла? Никому не говори. Даже мне не говори, где. Чем меньше знаю, тем безопаснее.

— Мам, ты пьяна.

— Трезвее некуда. — Она отпустила меня и снова уставилась в стену. — Иди. Иди и спрячь. А я посижу тут. Мне уже ничего не страшно.

Я вышла в коридор, спустилась в подвал. Там, за грудой старого хлама, в стене был тот самый тайник. Я отодвинула доски, нащупала ящик. Он был тяжёлым, холодным, пах металлом и старой бумагой. Я прижала его к груди и посидела так несколько минут, слушая, как стучит сердце.

Что там внутри? Я не знала. Отец не показывал. Говорил только, что там имена, даты, связи. Компромат на людей, которые убили его.

Я спрятала ящик обратно, заложила досками, закидала хламом. Выбралась из подвала, отряхнула колени. И в этот момент впервые почувствовала: я не просто девочка, у которой убили отца. Я — хранительница чего-то опасного. И если они придут за мной, я должна быть готова.

Лукан появился через два дня.

Я сидела на скамейке у дома, смотрела, как мимо проплывают редкие прохожие, и думала о том, что делать дальше. Мать пила уже не переставая. Деньги кончались. В холодильнике пусто. Я пыталась устроиться в мелкие мастерские, но везде получала отказ: слишком молодая, слишком неопытная, да и вообще девчонка, куда тебе.

— Зоя.

Я подняла голову. Лукан стоял передо мной, запыхавшийся, с красными от быстрого бега щеками. В руках он держал бумажный пакет, из которого пахло чем-то съестным.

— Ты чего здесь? — спросила я.

— Искал тебя. Пришёл к мастерской, а там… — Он запнулся. — Я слышал, что случилось. Соболезную.

Я кивнула. Слова были пустыми, но в его глазах я видела искреннюю боль.

— Держи. — Он протянул пакет. — Тут бутерброды и сок. Ты, наверное, не ела ничего.

Я хотела сказать, что не голодна, но живот предательски заурчал. Я взяла пакет, достала бутерброд — хлеб с синтезированной колбасой, который в другое время я бы назвала дрянью, — и впилась зубами. Лукан сел рядом.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— А что ты хочешь услышать? — Я откусила ещё кусок, прожевала. — Что мне хреново? Что я не знаю, как жить дальше? Что мать пьёт и скоро, наверное, тоже умрёт? Это ты хочешь услышать?

— Я хочу услышать правду, — сказал он тихо. — И хочу помочь.

— Чем ты поможешь? Ты сам курьер, денег у тебя не больше, чем у меня.

— Я могу быть рядом.

Я посмотрела на него. Он говорил серьёзно, без своей обычной улыбки. И от этой серьёзности у меня защипало в носу.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Я тебе кто? Подружка? Знакомая? Мы виделись всего несколько раз.

— Этого достаточно, — сказал он. — Я знаю, каково это — когда теряешь близких. Я сам терял. И знаю, как важно, чтобы рядом кто-то был. Даже если этот кто-то ничего не может сделать. Просто быть.

Я молчала. Жевала бутерброд и смотрела на серое небо. Где-то вдалеке гудел патрульный дрон, равнодушный ко всем нашим бедам.

— Ладно, — сказала я наконец. — Будь рядом. Только не лезь с советами и не жалей.

— Договорились.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня ёкало сердце. И впервые за много дней мне стало чуточку легче.

Мать умерла через три месяца.

Я пришла домой после очередной безуспешной попытки найти работу. В квартире пахло перегаром и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Я сразу поняла, что случилось, ещё до того, как зашла в комнату.

Она сидела в том же кресле. Бутылка валялась на полу, пустая. Лицо было спокойным, почти умиротворённым. Глаза закрыты.

Я подошла, потрогала руку — холодная. Давно.

Я не плакала. Даже не удивилась. Просто стояла и смотрела, а внутри было пусто, как в вымершем доме.

Пришёл Лукан, когда стемнело. Увидел, обнял. Я позволила себя обнять, но не чувствовала ничего.

— Зоя, — сказал он, — надо вызывать службу. Оформить документы. Я помогу.

— Не надо, — сказала я. — У меня есть дядя. Ксан. Он работает в администрации. Он поможет.

Лукан хотел что-то сказать, но промолчал. Только кивнул.

Ксан приехал через час. Был бледен, суетлив, всё время вытирал мокрый лоб платком. Посмотрел на мать, перекрестился, потом повернулся ко мне.

— Зоя, девочка моя… — начал он.

— Не надо, — перебила я. — Просто помоги с документами. И с похоронами. Денег у меня нет.

— Я помогу, конечно, помогу. — Он засуетился ещё больше. — Ты только… ты не одна, я рядом, если что…

— Спасибо.

Я сказала это и вышла в коридор. Стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как в комнате суетятся люди в форме, как выносят тело, как Лукан разговаривает с кем-то из службы. А внутри было всё так же пусто.

Похороны были бедными. Ксан оплатил самый дешёвый участок на краю кладбища, где хоронили таких же, как мы — нищих, никому не нужных. Гроб был простой, деревянный, даже без покрытия. Я стояла у края могилы, сжимала в руке комок мёрзлой земли и смотрела, как гроб опускают вниз.

Лукан стоял рядом, держал меня под руку. Я не чувствовала его прикосновения.

— Землю брось, — шепнул кто-то сзади. — По обычаю.

Я разжала пальцы. Комок упал на крышку глухо, как удар сердца.

Потом все разошлись. Остались только я, Лукан и свежий холмик с табличкой, на которой коряво выведено имя: «Рада Игнатьевна Коршунова». Ни дат, ни эпитафии. Просто имя.

— Пойдём, — сказал Лукан. — Холодно.

— Иди. Я постою.

Он не ушёл. Стоял рядом, молча, пока не стемнело. А когда стемнело, взял меня за руку и повёл прочь. Я дала себя увести.

В ту ночь я впервые ночевала у него. В его комнатушке в общежитии для рабочих, тесной, прокуренной, но чистой. Он постелил мне на кровати, сам лёг на полу. Я лежала и смотрела в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры.

— Лукан, — сказала я.

— М?

— Мне страшно.

— Знаю. — Он помолчал. — Мне тоже было страшно, когда мать умерла. Но потом прошло.

— А что делать, пока не прошло?

— Жить. Просто жить. День за днём. А потом оглянешься — и уже не так больно.

Я закрыла глаза. Впервые за много дней мне захотелось спать.

Утром я вернулась в пустую квартиру.

Здесь пахло матерью — тем самым сладковатым запахом, который я возненавидела навсегда. Я открыла окна, проветрила. Перебрала её вещи — старые платья, дешёвые украшения, стопка писем, которые она так и не отправила. Среди писем я нашла фотографию: мы втроём, я маленькая, родители молодые и счастливые. Я смотрела на неё долго, потом убрала в карман.

В подвале я проверила тайник. Ящик был на месте. Я открыла его впервые.

Внутри лежали стопки бумаг, старые фотографии, несколько чипов памяти. Я пролистала несколько страниц. Имена, даты, схемы. Кроу, Легат, Торн. Люди в дорогих костюмах, пожимающие руки тем, кто убил моего отца. Цифры, суммы, названия компаний.

Я закрыла ящик, задвинула обратно. Сердце колотилось где-то в горле.

Теперь я знала, что это не просто документы. Это бомба. И если они узнают, что она у меня, меня убьют так же, как отца.

Но я не могла её выбросить. Это всё, что от него осталось.

Следующие два года я выживала.

Сначала пыталась найти легальную работу, но быстро поняла, что в Нижнем городе это почти невозможно без связей или денег. Меня брали только на подёнщину — разгружать ящики, мыть полы, чинить что-то в подсобках. Платили гроши, часто едой, иногда просто выгоняли без оплаты.

Я научилась воровать. Поначалу было противно, мерзко, но голод сильнее принципов. Стащить булку в пекарне, стянуть кошелёк у зазевавшегося прохожего, обчистить рыночный лоток, пока продавец отвернулся. Я делала это быстро, чисто, без лишних движений. И каждый раз после меня тошнило.

— Ты не создана для этого, — сказал Лукан, когда я впервые призналась ему. — У тебя глаза не те.

— Какие глаза?

— Честные. Воры так не смотрят.

— А как они смотрят?

— Пусто. Как будто внутри ничего нет. А у тебя есть.Я не знала, хорошо это или плохо. Но воровать не перестала.

Лукан тем временем поднимался. Он сменил работу — теперь развозил не только документы, но и мелкие грузы, часто сомнительного происхождения. Я не спрашивала, что в свёртках, он не рассказывал. Но деньги у него появились. Он снял отдельную комнату, купил нормальную одежду.

— Зоя, — сказал он однажды, — я могу тебе помочь. Деньгами, связями. Хочешь, устрою на хорошее место?

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что это твои деньги. И я не знаю, откуда они.

Он обиделся. Неделю мы не разговаривали. Потом помирились. Но осадок остался.

Я продолжала жить своей жизнью. Скиталась по углам, иногда ночевала у Лукана, иногда в заброшенных домах. Научилась спать с открытыми глазами, просыпаться от любого шороха, бесшумно уходить от погони. Нижний город стал моим домом — опасным, грязным, но единственным, который у меня был.

Иногда я возвращалась в тот район, где стояла мастерская. От неё ничего не осталось — только пустырь, заросший бурьяном. Я стояла и смотрела, и в голове всплывали голоса: отцовский, с его вечными уроками, материнский, усталый, и тот, чужой, который сказал: «Передай отцу — послезавтра».

Я сжимала кулаки и уходила. Потому что если бы осталась, то закричала бы. А кричать нельзя. Крики привлекают внимание.

В семнадцать лет меня поймали.

Я задержалась в одном районе дольше обычного — там была неплохая работа в маленькой мастерской, где старик-хозяин закрывал глаза на мои документы. Я думала, что затерялась, что они забыли про меня.

Ошибалась.

Они подошли вечером, когда я возвращалась с работы. Трое. Те же лица, что и три года назад. Толстый, тощий и ещё один — молодой, с холодными глазами.

— Здравствуй, Зоя, — сказал толстый, улыбаясь жёлтыми зубами. — А мы тебя ищем. Долго ищем.

Я рванула прочь, но они были быстрее. Удар по голове, темнота, провал.

Очнулась я в подвале.

С тех пор я ненавижу запах сырости.

Три дня. Три дня ада, который я не забуду никогда, даже если проживу сто лет.

Они били меня, жгли раскалённым железом, топили в грязной воде. Требовали одно: «Где бумаги твоего отца? Где ящик? Кому ты его отдала?»

Я молчала. Не потому что была сильной или храброй. Просто если бы я сказала, они бы убили меня сразу. А пока я молчала, у меня был шанс. Маленький, призрачный, но шанс.

На третий день охранник заснул. Я выползла из подвала, вся в крови и грязи, и побежала. Бежала, пока не кончились силы. Потом ползла. Потом снова бежала.

Я не помню, как добралась до Лукана. Помню только его лицо, белое как мел, и его руки, которые подхватили меня, когда я упала у его двери.

— Зоя! Зоя, что с тобой?!

Я не могла говорить. Только смотрела на него и сжимала его руку.

Он выходил меня. Две недели я лежала в его комнате, зализывала раны. Шрамы на руках остались навсегда. Я смотрела на них и думала: теперь я никогда не смогу притворяться нормальной. Теперь это видно каждому.

— Зоя, — сказал Лукан однажды, — уходи из города. Здесь тебя убьют.

— А ты? Ты останешься?

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Это ты так думаешь.

Он отвернулся. Я видела, как напряглись его плечи, как он сжал кулаки.

— Лукан, — сказала я. — Ты ведь тоже на них работаешь?

Молчание было ответом.

— Зачем?

— Затем, что иначе я не выживу. Затем, что мать больна, и ей нужны лекарства. Затем, что в этом городе нет другого способа подняться со дна.

— Они убили моего отца.

— Я знаю. — Он повернулся ко мне. В глазах его была боль. — И я ненавижу их за это. Но я ничего не могу изменить. Пока не могу.

— А когда сможешь?

Он не ответил.

Через месяц его убили.

Я узнала об этом случайно. Услышала разговор каких-то типов на рынке: «Слышал, Лукана того, курьера, того…» — «Да, говорят, свои же за то, что слишком много знал».

Я стояла за прилавком, делая вид, что выбираю овощи, и слушала. А внутри всё оборвалось.

Я не пошла на похороны. Не могла. Если бы я пришла, меня бы тоже убили. А я не хотела умирать. Я хотела жить. Хотя бы чтобы отомстить.

В ту ночь я достала фотографию отца, смотрела на неё долго, потом убрала. Достала брелок, подаренный Луканом, сжала в кулаке, потом спрятала обратно в карман.

— Прости, — шепнула я в пустоту. — Я не смогла тебя спасти. Никого не смогла.

Пустота молчала.

Мне было восемнадцать, когда я устроилась на грузовой терминал.

Ксан помог. Он нашёл меня в очередном подвале, где я пряталась после смерти Лукана, и сказал: «Хватит, Зоя. Идём со мной. У меня есть работа. Легальная. Будешь сканировать грузы. Жить можно».

Я посмотрела на него — испуганного, суетливого, но в глазах его была искренняя тревога. Он был моим дядей. Единственной роднёй, которая у меня осталась.

— Ладно, — сказала я. — Попробую.

Терминал оказался огромным. Грузовые отсеки, конвейеры, дроны, снующие туда-сюда. Я стояла у сканера и смотрела, как мимо проплывают ящики с маркировкой «SOL», «Kerr», «Оружие», «Медикаменты». Всё смешалось в этом потоке: легальное и нелегальное, дорогое и дешёвое.

Я быстро научилась отличать контрабанду. Не потому, что меня учили — просто отец показывал когда-то, как пакуют настоящие военные грузы. Аккуратно, с умом, с дополнительной защитой. А тут везли всё подряд, надеясь, что сканер не заметит.

Иногда я видела ящики с логотипом Синдиката — те самые перекрещённые молнии. Сердце замирало, но я отворачивалась и продолжала работать. Не моё дело.

Я прожила так почти год. Тихо, незаметно, ни во что не вмешиваясь. У меня даже появилась своя каморка в углу терминала, где я могла спать и хранить немногочисленные вещи. Иногда я чинила старые сканеры, которые выходили из строя, и механики смотрели на меня с уважением.

— Золотые руки, — говорили они. — Где научилась?

— Отец научил, — отвечала я.

И замолкала.

Однажды на экране появилось имя.

— Смотри, — сказала напарница, кивая на дисплей. — Три армейских контейнера. Дипломатическая почта. Интересно, что там?

Я посмотрела на данные сканирования и замерла.

Оружие. Компактное, дорогое, военного образца. Электроника, которую используют только в спецподразделениях. Нанофабрика — маленькая, но мощная. SOL-блоки повышенной ёмкости.

— Владелец: Алан Корвин, — прочитала я. — Позывной «Клип». Ветеран.

— Чего он сюда припёрся? — напарница пожала плечами. — С таким грузом только на Фронтир.

— Не знаю.

Но я запомнила имя. Алан Корвин. Клип.

Ветеран, который везёт войну в своём багаже. Зачем?

Прошло ещё несколько месяцев.

Я работала, чинила технику, иногда встречалась с Ксаном, который всё так же суетился и вытирал лоб. Жизнь текла своим чередом. Но внутри меня жила тихая, холодная злость. На них. На себя. На весь мир.

А потом Ксан пришёл с новостями.

— Слышала? — спросил он, заглядывая в мою каморку. — Какой-то ветеран отшил людей Легата. Представляешь? Один против троих, говорят, двоих положил, третьего отпустил с предупреждением.

Я отложила отвёртку.

— Корвин?

— Ты его знаешь?

— Нет. Но видела его груз.

— А, тот… — Ксан понизил голос. — Говорят, он ферму восстанавливает в горах. Дедовскую. И отказался платить Синдикату. Совсем. Представляешь?

Я представила. И впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на интерес.

— Где он сейчас?

— В городе. Был в администрации, подавал документы. Торн, говорят, уже готовит отказ.

Я задумалась. Ветеран, который не боится. Который везёт оружие и идёт против системы. Может, это шанс?

— Ксан, — сказала я, — дай мне его данные. Адрес, где он останавливается. Всё, что знаешь.

— Зачем тебе?

— Просто дай.

Он посмотрел на меня с тревогой, но кивнул.

Я вышла из терминала в ночь. Город гудел, мигали огни, где-то выли сирены. А я шла по пустым улицам и думала об одном: завтра я встречу этого человека. И, может быть, всё изменится.

В кармане лежала фотография отца и брелок Лукана. Я сжала их в кулаке и ускорила шаг.

Прошлое осталось позади. Впереди была надежда.

Глава 3

Утро началось с гудения сканеров.

Я лежала на узкой койке в своей каморке и слушала этот звук — ровный, монотонный, убаюкивающий. Обычно он меня успокаивал, но сегодня внутри всё дрожало, как натянутая струна. Сегодня вечером я должна была подойти к нему. К ветерану. К Алану Корвину.

Я села, свесив ноги с койки. Пол был холодным — бетон, даже через год не прогрелся. В углу стоял ящик с инструментами, накрытый чистой ветошью. Рядом — рюкзак, с которым я пришла сюда почти год назад. В нём всё ещё лежали те же вещи: смена белья, старая фотография отца, брелок от Лукана и два SOL-блока, накопленных за это время.

Я встала, подошла к рюкзаку, проверила. Блоки на месте, заряд держат. Инструменты — отвёртки, паяльник, тестер — всё, что успела скопить. Если он возьмёт меня, это пригодится. Если нет… я не думала об этом.

— Зойка, ты жива там? — в дверь постучали.

Лена, моя напарница. Усталая женщина лет сорока, с вечно сизым от недосыпа лицом и добрыми глазами. Она работала на терминале десять лет и знала здесь каждый закоулок.

— Жива, — отозвалась я, открывая дверь.

Лена всунулась, оглядела мою каморку, хмыкнула.

— Собралась куда-то? Рюкзак вон вытащила.

— Может быть, — уклончиво ответила я.

— Дело твоё. — Она вздохнула. — Там Ксан пришёл, тебя ищет. Я ему сказала, что ты ещё спишь, но он весь на нервах, бегает по коридору. Иди, успокой.

Я кивнула, натянула куртку, вышла. Ксан действительно метался по коридору грузового терминала, заламывая руки. Увидев меня, он рванул навстречу.

— Зоя! Зоя, девочка моя, ты с ума сошла! — зашипел он, хватая меня за локоть и оттаскивая в угол. — Ты что задумала? Этот ветеран… он же psychopath! Он против Синдиката пошёл, его завтра же грохнут, и тебя заодно!

— Ксан, успокойся, — сказала я, выдёргивая руку. — Я ещё ничего не сделала.

— А адрес зачем брала? — Он вытер лоб платком. — Я же вижу, у тебя в глазах огонь горит. Ты хочешь к нему пойти. Зоя, умоляю, не надо. Эти люди… они не прощают. Они убьют тебя, как отца убили, как Лукана…

— Не смей говорить про Лукана! — рявкнула я.

Ксан отшатнулся, побледнел ещё больше.

— Прости, прости, — залепетал он. — Я не хотел. Я просто… ты же мне как дочь, Зоя. Я за тебя боюсь.

Я посмотрела на него. Он действительно боялся. За меня. Может быть, впервые в жизни этот трус испугался не за себя, а за другого.

— Ксан, — сказала я тихо, — я должна попробовать. Если я останусь здесь, я никогда не выберусь из этого дерьма. Ты сам знаешь. Рано или поздно они меня найдут. Или я сопьюсь, как мать, или сдохну в какой-нибудь подворотне. А этот человек… он другой. Я видела его глаза.

— Какие глаза? — Ксан растерянно моргнул.

— Не знаю. Такие… будто он тоже прошёл через ад, но не сломался.

Ксан долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Ладно. Делай как знаешь. Но если что… я не смогу помочь. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Он развернулся и ушёл, сутулый, жалкий, в своём вечно мятом пиджаке. Я смотрела ему вслед и думала: странно, как этот человек, работающий на тех, кто убил моего отца, всё-таки пытается меня спасти. Наверное, в каждом есть что-то светлое. Даже в таких, как он.

День тянулся бесконечно.

Я работала на сканере, но мысли были далеко. Конвейер нёс ящики, я отмечала их в системе, но видела только одно: циферблат часов, который двигался черепашьим шагом.

Лена пару раз подходила, смотрела с тревогой, но молчала. Она знала мою историю — не всю, но достаточно, чтобы не лезть с расспросами. Только в обед сунула мне дополнительный паёк и сказала:

— Поешь нормально. Вечером силы понадобятся.

Я послушно съела. Синтезированное мясо, пресные лепёшки, жидкий кофе. Еда как еда. Главное, что внутри появилось тепло.

К вечеру я перестала дрожать. Страх ушёл, осталась только холодная решимость. Я переоделась в чистую футболку, натянула ту же куртку, что носила годами. Проверила рюкзак. Всё на месте.

Перед выходом остановилась у маленького зеркала, привинченного к стене. В нём отражалась девушка с коротко стриженными тёмными волосами, острыми скулами и тёмными кругами под глазами. На вид можно было дать и все двадцать пять, хотя мне только девятнадцать. Шрамы на руках виднелись из-под закатанных рукавов.

— Ну, Зоя, — сказала я себе, — или пан, или пропал.

И вышла.

Нижний город вечером — это особый мир.

Он не спит никогда. Голограммы дешёвых забегаловок мигают, зазывая прохожих. Из подворотен доносится музыка, чужие голоса, иногда крики. Дроны-патрульные лениво скользят над крышами, равнодушные ко всему. Люди идут по своим делам — кто торопится домой, кто ищет приключений, кто просто пытается выжить.

Я шла быстро, держась ближе к стенам. Рюкзак висел на одном плече, внутри лежал маленький нож — на всякий случай. Нижний город не прощает расслабленности.

Адрес, который дал Ксан, вёл в старую гостиницу на границе Среднего города. Там было чуть чище, чуть тише, но всё равно дыра ещё та. Я дошла за полчаса, остановилась на противоположной стороне улицы, присела на корточки у какой-то колонны.

Ждать пришлось долго.

Я смотрела на тёмные окна, на редких прохожих, на дронов в небе. Вспоминала отца, его руки, его голос. Вспоминала, как мы сидели вечером в мастерской, и он рассказывал про разные механизмы. Вспоминала Лукана, его улыбку, его слова: «Ты не одна».

Вдруг дверь гостиницы открылась, и вышел он.

Я узнала его сразу — по походке, по тому, как он держался. Спокойно, собранно, будто вокруг не было ничего опасного. Он остановился на крыльце, достал из кармана батончик, откусил. Жевал медленно, глядя куда-то в сторону.

Я поднялась, сделала глубокий вдох и пошла к нему.

— Алан Корвин?

Он повернулся. Глаза — уставшие, но цепкие. Оценили меня мгновенно, с ног до головы. Задержались на шрамах.

— Кто ты?

— Меня зовут Зоя. Я племянница Ксана. Того, что в порту тебя встречал.

— Помню. Предупредительный чиновник.

— Он не чиновник, он шестёрка. — Я сплюнула на асфальт — привычка, въевшаяся за годы улицы. — Но он мой дядя. И он сказал, что ты идёшь против Синдиката.

— Я иду растить рыбу.

— Одно другому не мешает.

Он смотрел на меня. Без жалости, без любопытства, просто изучал. Я выдержала этот взгляд.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

— Возьми меня с собой.

— Зачем?

Я закатала рукав, показала шрамы.

— Это они меня учили быть послушной. Три дня в подвале. Я молчала. Потом сбежала. С тех пор живу в Нижнем городе, прячусь, выживаю. Я умею чинить технику — любую, от древних движков до современных систем. Отец научил. Я знаю горы, знаю, где можно спрятаться, знаю, как обойти блокпосты Синдиката. Я умею молчать. Возьми меня.

Он слушал молча, не перебивая. Потом спросил:

— Чем докажешь, что не стукачка?

Я усмехнулась и показала шрамы снова.

— Стукачкам такие подарки не делают. Стукачки получают деньги и новую жизнь. А я получила это. Если я тебя сдам, они меня убьют в ту же секунду, как только ты исчезнешь. Я для них — беглая собственность. Мне некуда идти, кроме как с тобой. Или в могилу.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Завтра в восемь у космопорта. Поможешь загрузить контейнеры. Поедем на ферму, посмотрим, что там. Если не сбежишь по дороге и не подведёшь — может, и возьму. Есть будешь за мой счёт. Работать — руками.

Я расплылась в улыбке — редкой, искренней, осветившей моё измождённое лицо.

— Не сбегу, — пообещала я. — Спасибо. Я приду.

Я развернулась и быстро, почти бегом, скользнула в темноту, растворившись среди грязных улиц. Сердце колотилось где-то в горле. Получилось. Он согласился.

До своей каморки я добралась за полночь.

Лена уже ушла, терминал гудел вполголоса, только дежурные механики возились где-то вдалеке. Я заперлась изнутри, села на койку и вдруг почувствовала, как дрожат руки. Страх пришёл только сейчас, когда всё уже решилось.

— Дура, — сказала я себе. — Ты дура. Ты ничего о нём не знаешь. Он может оказаться psychopath’ом, убийцей, маньяком. А ты собралась с ним в горы.

Я помотала головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я видела его глаза. Такие глаза не бывают у psychopath’ов. Такие глаза у людей, которые видели смерть, но не стали ею.

Я достала из рюкзака фотографию отца, посмотрела на неё долгим взглядом.

— Пап, — прошептала я, — я встретила человека. Странного. Но, кажется, хорошего. Ты бы его одобрил, наверное.

Фотография молчала. Я убрала её обратно.

Потом легла, закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли: завтра я уезжаю из этого города. Завтра начинается новая жизнь. Или завтра я умру. Но если умирать, то лучше в горах, чем здесь, в этом подвале, который мне снится каждую ночь.

Я задремала только под утро. И конечно, мне приснился кошмар.

Запах сырости ударил в нос ещё до того, как я открыла глаза.

Я знала этот запах. Сырой бетон, ржавчина, горелая плоть. Подвал. Опять подвал.

Я попыталась открыть глаза, но веки будто склеились. Тело не слушалось. Я слышала шаги — тяжёлые, медленные, приближающиеся. Кто-то шёл ко мне.

— Ну что, сучка, — раздался голос. Тот самый, тощий, с нервным тиком. — Будешь говорить? Где бумаги?

Я молчала. Язык прилип к нёбу.

— Молчишь? — Он рассмеялся. — Ничего, мы тебя разговорим.

Я почувствовала жар. Раскалённое железо приближалось к моей руке. Я закричала.

И проснулась.

Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В комнате было темно, только слабый свет с терминала пробивался сквозь щель в двери. Я села, обхватила колени руками, попыталась успокоить дыхание.

— Тихо, тихо, — прошептала я. — Это просто сон. Ты не там. Ты здесь. Завтра будет новый день.

Я повторяла это как мантру, пока дыхание не выровнялось. Потом посмотрела на часы — четыре утра. До встречи с Аланом ещё четыре часа.

Вставать было рано, но я понимала, что больше не усну. Умылась холодной водой из-под крана, оделась, ещё раз проверила рюкзак. Инструменты на месте, блоки на месте, нож на месте. Фотография отца в нагрудном кармане.

Я села на койку и стала ждать.

В половине шестого я вышла из терминала.

Город только просыпался. Небо на востоке начинало светлеть, но улицы были ещё пусты. Только редкие аэромобили проносились в вышине, да гудели трансформаторные будки, питая энергией Нижний город.

Я шла к космопорту пешком — денег на транспорт не было, да и хотелось пройтись, собраться с мыслями. Дорога заняла почти час. Я никуда не торопилась, боялась прийти слишком рано и показаться навязчивой.

Космопорт встретил меня привычным шумом и суетой. Грузовые дроны сновали туда-сюда, пассажиры тащили чемоданы, пилоты в комбинезонах курили у служебных входов. Я прошла к грузовому терминалу, где накануне договорилась встретиться с Аланом.

Он уже был там.

Стоял у ворот, в той же потрёпанной куртке, с рюкзаком за плечами. Увидел меня, кивнул.

— Не опоздала, — сказал он.

— Я никогда не опаздываю.

— Хорошо. Пошли.

Мы прошли внутрь. Там стояли три герметичных контейнера — те самые, что я сканировала месяц назад. Алан открыл один, проверил замки, кивнул.

— Нам нужен грузовик-вездеход с усиленной подвеской. На SOL-блоках. Тут пункт проката за углом. Справишься?

— Я на таком с двенадцати лет гоняю, — ответила я. — Отец учил.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал.

В пункте проката нас встретил толстый мужчина, который лениво ткнул пальцем в сторону старого, видавшего виды вездехода. Я проверила блоки, заглянула под капот, постучала по колёсам.

— Хлам, — сказала я Алану. — Но доедет. Если не гнать.

— Загружай.

Мы перетащили контейнеры в кузов. Я залезла в кабину, Алан сел рядом, положив на колени автомат. Я покосилась на оружие, но ничего не сказала. Машина взревела, вздрогнула и, подняв облако пыли, выехала с территории терминала.

Город провожал нас равнодушными взглядами пустых окон. Трущобы Нижнего города тянулись километрами — серые многоэтажки с облупившейся краской, оборванные кабели, мигающие голограммы дешёвых забегаловок. Люди шли по улицам, сгорбившись, глядя под ноги.

— Рассказывай, — сказал Алан, когда трущобы остались позади и дорога вырвалась на свободное пространство, петляя между холмами.

Я не отрывала взгляда от дороги. Руки на руле лежали уверенно, но внутри всё дрожало.

— Что рассказывать?

— Всё. Про отца, про то, как выживала. Про Синдикат. Чем больше я знаю, тем меньше вероятность, что ты меня подставишь.

— Логично, — усмехнулась я. — Отец, Игнат, держал мастерскую в Нижнем городе. Ремонтировал всё, от бытовых дроидов до гравидвигателей. Был честным, умелым, уважаемым. Когда Синдикат пришёл в наш район — это было лет десять назад, — они начали собирать дань со всех мастерских. Кто платил — работал дальше. Кто не платил — исчезал.

— Отец отказался?

— Он не то чтобы отказался. — Я сжала руль сильнее. — У него просто не было денег. Мы едва сводили концы с концами, мать работала на текстильной фабрике за гроши. А дань требовали каждый месяц, и сумму называли такую, что хоть продавай мастерскую. Отец просил отсрочку, пытался договориться. Они прикидывались добрыми — давали месяц, потом ещё один. А потом…

Я замолчала. В кабине повисла тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и шорохом шин по гравию.

— Взрыв.

— Взрыв, — эхом отозвалась я. — Я была в школе. Прибежала — от мастерской ничего не осталось. И от отца тоже. Полиция сказала — утечка газа, несчастный случай. Но я видела их. Двоих, в серых плащах, они стояли через дорогу и смотрели, как горит. Когда я подбежала, они уже ушли.

— Ты заявила?

— Кому? — Я резко повернула голову. — Полиции, которая у них на зарплате? Судьям, которые их крышуют? Я пыталась. Меня никто не слушал. Сказали — иди, девочка, не мешай, мы разберёмся. Через месяц дело закрыли за отсутствием состава.

Дорога пошла в гору, становясь уже и извилистее. Аэромобили встречались реже, уступая место тяжёлым грузовикам и редким патрульным машинам.

— А мать?

— Мать не выдержала. — Голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Начала пить. Сначала понемногу, потом каждый день. Я пыталась её остановить, но она только плакала и говорила, что без отца жизнь кончена. Через год её не стало. Официально — цирроз. А по факту — она просто не захотела жить.

— Сколько тебе было?

— Пятнадцать.

Я смотрела на дорогу, но видела только лица — отца, матери, Лукана. Всех, кого забрал Синдикат.

— А как выживала после?

— Как все. — Я пожала плечами. — Воровала, пряталась, ночевала в подвалах. Потом они меня поймали. — Я замолчала, потом вдруг резко выдохнула. — Три дня в подвале. Не хочу об этом. Просто знай: я ничего им не сказала. Ни про документы, ни про кого. Молчала, пока они жгли. А потом сбежала.

Алан кивнул. Больше он не спрашивал.

Мы въехали в зону предгорий. Дорога сузилась до одного полотна, с одной стороны — скалистая стена, с другой — обрыв, внизу которого шумела горная река. Над головой нависали серые тучи. Воздух стал чище, холоднее, пахнущий хвоей и снегом.

— Красиво здесь, — неожиданно сказала я. — Я в горах редко бывала. Всё время в городе, в этой каменной коробке. А тут… дышится по-другому.

— Дышится, — согласился Алан.

Он смотрел на знакомые очертания скал, и я вдруг поняла, что для него это тоже не просто место. Это дом. Или то, что он хочет сделать домом.

— А почему ты вернулся? — спросила я. — Ты ветеран, это понятно. Но зачем именно сюда?

Он задумался. Долго молчал, потом ответил:

— Дед вырастил. Родители погибли, когда мне было десять. Официально — несчастный случай на производстве. Дед всегда подозревал заказное убийство. Он работал биоинженером, кибернетиком, разрабатывал технологии для военных. А потом отказался передать свои наработки каким-то людям из оборонки. Через месяц родители погибли.

— И ты думаешь, это связано?

— Дед был уверен. Он искал доказательства, но не нашёл. А когда мне исполнилось восемнадцать, он умер. Сердечный приступ. Здоровый, крепкий старик, который никогда не жаловался на сердце, — и вдруг приступ.

— Тоже подозрительно.

— Подозрительно, — согласился Алан. — Но доказательств нет. Я завербовался в контрактники, потому что нужно было заработать. Ферма после смерти деда пришла в запустение, мародёры растащили всё, что можно. Чиновники требовали налоги за землю, которой я не пользовался. Я улетел, чтобы вернуться и всё восстановить.

— И вернулся, — сказала я. — Не все возвращаются.

— Не все.

Машина взобралась на очередной перевал, и перед нами открылась долина. Внизу, в окружении скал, укрытых редким лесом, виднелись развалины. Несколько полуразрушенных зданий, остатки теплиц, заросший сорняками пруд. И над всем этим — шум водопада. Вода падала с отвесной скалы, разбиваясь в пену, и этот звук был единственным живым звуком в долине.

— Вот она, — тихо сказал Алан. — Ферма. Дом.

— Выглядит… печально, — осторожно заметила я.

— Это поправимо.

Я сбавила скорость, осторожно ведя машину по разбитой, заросшей тракторной колее. Кусты хлестали по бортам, камни стучали по днищу. Вдруг я резко затормозила.

— Там что-то есть, — сказала я, вглядываясь вперёд. — У дома.

У развалин главного здания стоял чей-то вездеход — помятый, старый, но на ходу. Рядом копошились две фигуры.

— Мародёры? — спросила я.

— Или разведка Синдиката. — Алан перевёл автомат в боевой режим. — Глуши двигатель. Дальше пешком.

Я заглушила мотор. Сердце колотилось где-то в горле.

— Сиди здесь, — сказал он.

— Нет. Я с тобой.

Он посмотрел на меня, хотел возразить, но я уже вылезла из машины. Спорить было некогда.

Мы двинулись вперёд, прячась за кустами. Алан двигался бесшумно, я старалась не отставать. У самого дома он жестом показал мне оставаться на месте, а сам скользнул вперёд.

Я видела, как он подобрался к фигурам. Короткое движение — и один из них рухнул. Второй дёрнулся, но Алан уже был рядом. Удар — и тишина.

— Чисто, — крикнул он.

Я вышла из укрытия, подошла к телам. Двое мужиков в грязной одежде, с дешёвым оружием. Лица опухшие, явно наркоманы.

— Местные шакалы, — сказал Алан. — Помоги оттащить в кусты.

Вдвоём мы убрали тела. Я старалась не смотреть на них. Не потому что боялась — просто напоминали тех, из подвала.

— Забираем их вездеход, — решил Алан. — Пригодится.

Мы осмотрели машину. В кузове нашёлся ящик с инструментами, пара канистр с водой, одеяла.

— Повезло, — сказала я.

— Не то слово. — Алан кивнул на дом. — Пошли внутрь.

Мы зашли в развалины. Внутри было темно, пахло сыростью и запустением. Алан провёл рукой по стене, и я увидела, как на мгновение его лицо смягчилось.

— Дед строил, — сказал он. — На века.

Мы осмотрели все постройки. Теплицы — скелеты из металла. Пруд — заросший, но вода в нём была чистая. Алан зачерпнул ладонью, попробовал.

— Идеально. Если запустить мальков, через год тут будет тонна форели.

Я смотрела на него и удивлялась. Он говорил об этом так, будто планировал жить здесь всегда. Будто не было войны, не было смерти, не было Синдиката.

— Алан, — спросила я, — а ты не боишься, что они придут? Что убьют тебя, как моего отца?

Он повернулся ко мне. В глазах его была спокойная, твёрдая уверенность.

— Боюсь, — сказал он. — Но если бежать от страха, то зачем вообще жить?

Я посмотрела на водопад, на горы, на это место, которое уже начинало казаться мне почти родным. И впервые за много лет я почувствовала, что, может быть, всё будет хорошо.

— Ладно, — сказала я. — Давай работать.

Мы принялись разгружать контейнеры. Впереди был долгий вечер, много дел и, возможно, опасности. Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. Просто потому что была не одна.

Глава 4

Первая ночь на ферме выдалась холодной.

Мы сидели у костра, разведённого во дворе, и я впервые за много лет смотрела на настоящие звёзды — не сквозь дымку городского смога, а чистое, прозрачное небо, усыпанное миллионами огней. Где-то там, за этими звёздами, были другие миры, другие люди, другая жизнь. А здесь, в горах, была только я, Алан и шум водопада, который не умолкал ни на минуту.

— Есть хочешь? — спросил Алан, протягивая мне армейский паёк.

Я взяла, вскрыла упаковку. Внутри оказался питательный гель, хлебные палочки и какой-то синтезированный напиток. Еда как еда, не хуже того, что я ела в Нижнем городе. Но здесь, у костра, под звёздами, она казалась вкуснее.

— Ты всегда так много ешь? — спросила я, заметив, как Алан расправляется со вторым пайком.

— Метаболизм, — ответил он. — Нейросеть жрёт много энергии. Плюс организм восстанавливается.

— Нейросеть? — я удивилась. — У тебя есть нейросеть?

— Военная модель. Вживили ещё в контрактниках. — Он откусил ещё кусок. — Она ускоряет реакции, помогает в бою, но требует постоянной подпитки. Без SOL-блоков я долго не протяну.

Я посмотрела на него с новым интересом. О нейросетях я только слышала — в Нижнем городе такие штуки были роскошью. Только богачи да военные могли себе позволить.

— А сколько у тебя блоков? — спросила я.

— В контейнерах три по тысяче гигаджоулей. Плюс мелкие для инструментов. Должно хватить на полгода, если экономить.

Я присвистнула. Тысяча гигаджоулей — это состояние. На такие блоки можно было купить небольшую мастерскую в Нижнем городе.

— Ты богат, — сказала я.

— Нет. — Он покачал головой. — Это не богатство, это инструмент. Как паяльник или отвёртка. Просто дорогой.

Мы замолчали. Я смотрела на огонь и думала о том, что впервые за пять лет сижу у настоящего костра, а не греюсь у тепловых пушек на улице. Странное чувство — покой.

— Алан, — спросила я, — а что мы будем делать завтра?

— Работать. — Он подбросил ветку в огонь. — Надо проверить генератор, запустить воду, осмотреть теплицы. Если повезёт, к весне сможем посадить что-то.

— А рыба?

— Рыба потом. Сначала надо подготовить пруд. Дед оставил записи, там всё написано.

Он говорил об этом так спокойно, будто планировал обычную жизнь, а не войну с Синдикатом. Я завидовала этой уверенности.

— А если они придут? — спросила я. — Ну, те, с блокпоста?

— Придут, — ответил он. — Но не сегодня. Сегодня мы будем спать.

Он поднялся, потянулся.

— Иди в дом. Там есть старая койка, я постелил тебе в мастерской. Я покараулю.

— Ты не будешь спать?

— Посплю потом. Иди.

Я хотела возразить, но поняла, что бесполезно. Кивнула и пошла в дом. Мастерская оказалась небольшой комнатой с верстаком и старой койкой в углу. Пахло маслом и пылью, но это был хороший запах — запах работы, как у отца.

Я легла, укрылась старым одеялом, пахнущим сыростью, и закрыла глаза. За стеной шумел водопад. Впервые за долгое время мне не снились кошмары.

Утром я проснулась от яркого солнца, бьющего в окно.

Сначала испугалась — где я? Потом вспомнила: ферма, горы, Алан. Села на койке, прислушалась. Тишина, только водопад шумит. В мастерской никого.

Я вышла во двор. Алан стоял у старого генератора, копаясь в его недрах. Увидел меня, кивнул.

— Проснулась? Помогай.

Я подошла, заглянула внутрь. Генератор был старым, ещё дедовским, но в хорошем состоянии. Я сразу увидела проблему — окислившиеся контакты и засор в топливной системе.

— Есть чем чистить? — спросила я.

— В контейнере найдёшь.

Я принесла инструменты, и мы принялись за работу. Я чистила контакты, Алан возился с форсунками. Работали молча, но это было нормальное молчание — не напряжённое, а рабочее. Как в мастерской отца.

Через два часа генератор загудел, засветился индикаторами. Алан подключил тестер — напряжение стабильное.

— Работает, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что. — Я вытерла руки ветошью. — Дальше что?

— Насос надо проверить. И трубы.

Мы пошли к пруду. Насос оказался старым, ржавым, но живым. Я разобрала его, прочистила, заменила прокладки из того, что нашлось в ящиках. Алан наблюдал, изредка подавая инструменты.

— Где научилась? — спросил он.

— Отец учил. — Я не отрывалась от работы. — У него была мастерская в Нижнем городе. Он говорил, что техника не врёт.

— Правильно говорил.

Я закончила, подключила насос. Он загудел, и из трубы полилась вода.

— Есть! — я улыбнулась.

Алан кивнул.

— Молодец.

Эта похвала значила для меня больше, чем любые слова. Я почувствовала, как внутри разливается тепло.

К обеду мы немного обжились. Алан достал из контейнера ещё один паёк, мы съели его, сидя на крыльце. Солнце пригревало, снег на вершинах таял, и водопад шумел громче.

— Алан, — спросила я, — а ты не боишься, что я сбегу? Ночью, например, с блоками?

Он посмотрел на меня.

— А ты сбежишь?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Просто... — я замялась. — Ты меня почти не знаешь. Могла бы оказаться стукачкой. Или просто воровкой.

— Могла бы. — Он откусил хлеб. — Но ты не стукачка.

— Откуда знаешь?

— Глаза другие. У стукачей глаза бегают. А ты смотришь прямо.

Я улыбнулась. Странно было слышать такое от человека, который видел меня второй день.

— А у тебя, — сказала я, — глаза уставшие. Как будто ты всё время ждёшь удара.

— Привычка. — Он пожал плечами. — На войне иначе нельзя.

— А здесь? Здесь же не война.

— Здесь тоже война. Просто другая.

Я подумала о его словах. Он был прав. Здесь, в горах, мы тоже воевали. Только враг был невидимым — страх, одиночество, прошлое.

— Алан, — спросила я, — а ты когда-нибудь жалел, что вернулся?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Каждый день. Но если бы не вернулся, жалел бы ещё сильнее.

Я не стала спрашивать почему. Иногда ответы не нужны.

После обеда мы отправились осматривать окрестности.

Алан хотел поставить сигнальные датчики на дальних подступах, чтобы знать о приближении чужаков. Я вызвалась помочь — знала горы чуть лучше, чем он, хоть и была здесь впервые. Что-то подсказывало мне, где удобнее пройти, где можно спрятаться.

Мы поднялись на восточный склон, откуда открывался отличный обзор на всю долину. Алан установил первый датчик, замаскировал его камнями.

— Дальность — километр, — объяснил он. — Если кто-то пройдёт, нейросеть подаст сигнал.

— У тебя прямо армия, — усмехнулась я.

— Без армии здесь никак.

Мы спустились, обошли западный склон, установили ещё два датчика. К вечеру я чувствовала себя вымотанной, но это была приятная усталость — от работы, а не от страха.

Вечером мы снова сидели у костра. Я смотрела на огонь и думала о том, что этот день был самым нормальным за последние пять лет.

— Алан, — сказала я, — а почему ты мне помогаешь? Я же тебе никто. Могла бы просто дать денег и выгнать.

— Ты умеешь работать, — ответил он. — Такие люди нужны.

— И всё?

— И всё.

Я хотела сказать, что этого мало, но промолчала. Наверное, для него это было достаточно.

На третий день приехал Сильван.

Я услышала шум мотора ещё издалека, вскочила, схватила автомат. Алан жестом остановил меня.

— Свой, — сказал он.

Из-за поворота выехал старенький вездеход, из которого вылез пожилой мужчина в потертом армейском кителе. За ним выбралась женщина — полная, с добрым лицом, в руках она держала большую сумку.

— Алан! — крикнул мужчина, подходя. — А я смотрю, дым идёт, думаю, не случилось ли чего. А ты уже обживаешься!

— Сильван, — Алан пожал ему руку. — Знакомься, это Зоя. Помогает мне.

Сильван посмотрел на меня цепким взглядом, потом кивнул.

— Хорошая девка, видно. Руки вон в масле — значит, работает. А это Мира, жена моя.

Женщина подошла ко мне, оглядела с ног до головы, задержалась на шрамах. Я напряглась, ожидая вопросов, но она только улыбнулась.

— Худая какая. Есть-то хоть нормально дают? — Она сунула мне сумку. — Держи. Тут овощи наши, сало, хлеб. Настоящий, не синтетика.

Я растерянно взяла сумку. От неё пахло едой — настоящей, домашней, какой я не ела с детства.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не за что. — Мира махнула рукой. — Мы здесь все соседи. Должны помогать.

Сильван тем временем разговаривал с Аланом. Я слышала обрывки: «Синдикат», «Легат», «осторожнее». Мира взяла меня под руку и повела к дому.

— Пойдём, покажешь, где у вас кухня. Я научу тебя суп варить, а то с этими пайками вы долго не протянете.

Я позволила себя увести. Впервые за долгое время кто-то относился ко мне не как к жертве или угрозе, а как к обычной девчонке. Это было странно и приятно.

На кухне мы возились до вечера. Мира рассказывала о жизни в горах, о том, как они с Сильваном сюда попали, о детях, которые уехали в город и почти не пишут. Я слушала и удивлялась — оказывается, есть и такие люди. Простые, добрые, без второго дна.

— А шрамы у тебя откуда? — спросила она вдруг, помешивая суп.

Я замерла.

— Не хочешь — не говори, — быстро добавила она. — Я просто так спросила.

— Пытали, — сказала я коротко.

Мира вздохнула.

— Тяжёлая жизнь у тебя, девонька. Но ничего, здесь отойдёшь. Горы лечат.

Я кивнула, хотя не была уверена, что горы могут вылечить всё.

Вечером мы сидели все вместе у костра. Сильван рассказывал истории про старые времена, Мира подкладывала всем еду, Алан слушал, изредка вставляя слова. Я сидела чуть в стороне и просто наслаждалась моментом.

— Алан, — сказал Сильван, — ты с Кроу не спеши дружить. Он, конечно, не зверь, как Легат. У него кодекс свой. Но бандит есть бандит.

— Я знаю.

— Знаешь, а дальше что? — Сильван прищурился. — Заявку в Горный комитет подал?

— Подал. Ещё до всего этого.

— Ну, так они тебе её год рассматривать будут. Торн там заправляет, а он с Кроу в доле. Ты его людям по морде дал, он тебе это припомнит.

— Посмотрим.

Я слушала и впитывала. Торн, Кроу, Легат — имена, которые я знала по документам отца. Теперь они обретали лица.

— Зоя, а ты чего молчишь? — спросила Мира.

— Слушаю, — ответила я. — Мне интересно.

— Ты, говорят, механик отличный. — Сильван посмотрел на меня. — Может, заодно и наш трактор посмотришь? А то барахлит что-то.

— Посмотрю, — пообещала я.

Ночь опустилась на долину. Сильван с Мирой уехали, пообещав заглядывать. Я осталась у костра с Аланом.

— Хорошие они, — сказала я.

— Да. Редкие.

— Алан, — я помялась, — а что, если они придут? Легат и его люди?

— Тогда будем драться.

— А если нас убьют?

— Значит, не судьба.

Я посмотрела на него. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.

— Ты не боишься смерти?

— Боюсь. Но боюсь не так, как раньше. На войне привыкаешь.

— А я боюсь, — призналась я. — Боюсь снова оказаться в том подвале. Боюсь, что меня будут пытать, а никто не придёт на помощь.

— Я приду, — сказал Алан.

Я посмотрела ему в глаза. В них не было жалости, только обещание.

— Спасибо, — прошептала я.

— Иди спать. Завтра много работы.

Я пошла в мастерскую, легла на койку и долго смотрела в потолок. За стеной шумел водопад. Впервые за долгое время я не боялась завтрашнего дня.

Утром четвёртого дня мы начали всерьёз обустраивать ферму.

Алан составил план: сначала восстановить теплицы, потом заняться прудом. Я взялась за теплицы — нужно было заменить разбитые стёкла, укрепить каркас, проверить систему полива. Работы было много, но она мне нравилась.

Я возилась с инструментом, и руки сами делали дело, а мысли уходили далеко. Я вспоминала отца, его мастерскую, его слова о том, что человек с руками никогда не пропадёт. Наверное, он был прав.

В обед Алан принёс пайки, мы сели прямо на землю, прислонившись к стене теплицы.

— Хорошо идёт, — сказал он, глядя на мою работу. — За пару дней управишься.

— Постараюсь.

— Зоя, — он вдруг посмотрел на меня серьёзно, — ты когда-нибудь думала, что будешь делать дальше? Ну, после того, как всё закончится?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Никогда не думала о «после». Просто выживала.

— А теперь?

Я задумалась. Действительно, теперь, когда появилась надежда, можно было думать о будущем.

— Наверное, останусь здесь, если ты не против. Помогать тебе. Рыбу растить.

— Не против.

Я улыбнулась. Это был первый раз, когда я говорила о будущем с уверенностью.

К вечеру четвёртого дня теплицы были готовы. Мы подключили систему полива, проверили герметичность. Алан остался доволен.

— Завтра займёмся прудом, — сказал он. — Надо почистить фильтры и запустить мальков. У Сильвана есть знакомые рыбоводы, могут подогнать.

— А мальки откуда?

— С фермы в соседней долине. Завтра съезжу, договорюсь.

Я кивнула. Всё шло по плану.

Ночью я сидела на крыльце, смотрела на звёзды. Где-то в горах выл зверь, но мне было не страшно. Здесь, на ферме, я чувствовала себя в безопасности впервые за пять лет.

— Зоя, — раздался голос Алана из темноты. — Ты чего не спишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что, наверное, это и есть счастье. — Я усмехнулась. — Странно звучит, да?

— Нет. — Он сел рядом. — Не странно. Я тоже об этом думаю.

Мы сидели молча, глядя на звёзды. Водопад шумел, унося наши тревоги в темноту.

— Алан, — сказала я, — спасибо тебе.

— За что?

— За то, что дал шанс.

— Ты сама его взяла.

— Всё равно спасибо.

Он ничего не ответил, но я чувствовала, что он улыбается. И этого было достаточно.

Глава 5

Утро пятого дня началось с того, что я впервые за долгое время проснулась без мысли «где я и как быстро нужно бежать».

Солнце било в окно мастерской, пылинки танцевали в лучах, за стеной шумел водопад. Я лежала на старой койке, смотрела в потолок и улыбалась. Пять дней. Пять дней без кошмаров, без страха, без вечной готовности сорваться с места. Организм потихоньку оттаивал, как земля под весенним солнцем.

Я потянулась, села. Руки немного ныли после вчерашней работы — таскала доски для теплиц, крутила гайки, чистила фильтры. Хорошая боль. Честная.

Накинув куртку, я вышла во двор. Алан уже был на ногах — стоял у края пруда и смотрел на воду. Я подошла, встала рядом.

— Доброе, — сказала я.

— Доброе. — Он кивнул на пруд. — Вода отстоялась, можно запускать мальков. Сегодня съезжу к Сильвановым знакомым.

— Одному ехать? Может, мне с тобой?

— Не надо. Присмотришь за фермой. — Он посмотрел на меня. — Если что — в подвал. Там оружие.

— Я знаю.

Мы позавтракали остатками того, что привезла Мира. Настоящий хлеб с салом — это было так вкусно, что я чуть не плакала. Алан ел молча, но я видела, что ему тоже нравится.

— Зоя, — сказал он, закончив, — я вернусь к вечеру. Ты тут одна. Не вздумай геройствовать. Если кто-то придёт — прячься.

— Я не буду геройствовать, — пообещала я.

— Дай сюда руку.

Я протянула руку. Он достал из кармана маленький прибор — похожий на тестер, только с экраном — и приложил к моему запястью.

— Это аварийный маяк, — объяснил он. — Если нажмёшь, я сразу узнаю. Только в крайнем случае.

— Поняла.

Он уехал. Вездеход скрылся за поворотом, и я осталась одна.

Первые полчаса было странно. Я ходила по двору, заглядывала в теплицы, проверяла датчики, которые мы вчера поставили. Всё было тихо. Только птицы кричали в горах да водопад шумел.

Потом я зашла в дом, в комнату, где Алан хранил вещи. Там стояли открытые контейнеры, на столе лежали какие-то бумаги. Я не трогала — не моё. Но рядом с контейнерами валялся армейский планшет. Он был включён, на экране висела карта местности с отметками.

Я села на пол, взяла планшет, начала листать. Там были схемы, тактические заметки, какие-то списки. Я мало что понимала, но одно название привлекло внимание: «Кроу Деймон».

Я замерла. Кроу. Тот самый, чьё имя было в документах отца. Тот, кто стоял над Легатом и всеми этими бандитами.

Я пролистала дальше. Там была короткая биография: бывший военный, полковник, бежал после убийства командира, сейчас глава Синдиката в этом районе. И приписка: «Предлагает нейтралитет, но не ручается за Легата».

Я отложила планшет. Сердце колотилось. Кроу был здесь, рядом. И Алан с ним встречался. Я знала это из его рассказов, но увидеть имя своими глазами — другое дело.

Я встала, подошла к окну. Горы молчали. Где-то там, в бункере, сидел человек, который, возможно, знал, кто убил моего отца. Или даже сам отдавал приказ.

— Спокойно, Зоя, — сказала я себе. — Ты ничего не знаешь. Нельзя делать выводы.

Но мысль уже засела в голове, как заноза.

Я вернулась в мастерскую, достала из рюкзака фотографию отца. Посмотрела на неё долгим взглядом.

— Пап, — прошептала я, — я, кажется, рядом с ними. С теми, кто тебя убил. Не знаю, что делать.

Фотография молчала. Я убрала её обратно.

Достала документы — те, что носила с собой в запечатанном пакете. Не все, только копии самых важных. Разложила на верстаке. Имена, даты, схемы. Вот Кроу — на нескольких снимках с разными людьми. Вот Торн — чиновник, который теперь будет рассматривать заявку Алана. Вот Легат — на фото с двумя бандитами, теми самыми, что жгли мастерскую.

Я смотрела на их лица и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Они были здесь. Рядом. И я ничего не могла сделать.

— Пока не могла, — поправила я себя.

Собрала бумаги, спрятала обратно. Вышла во двор, глубоко вздохнула. Надо было чем-то занять руки.

Я взяла инструменты и пошла к пруду. Там стоял старый фильтр, который мы не трогали. Я решила проверить его, пока есть время.

Разобрала, прочистила, заменила прокладки. Работа успокаивала. Руки делали своё дело, а мысли потихоньку улеглись.

Часа через два я закончила, подключила фильтр к насосу. Вода пошла чище. Я улыбнулась — маленькая победа.

И в этот момент я услышала гул.

Знакомый гул — такой издают дроны, когда зависают над целью. Я замерла, вглядываясь в небо. И увидела его.

Маленькая точка на фоне облаков, которая быстро приближалась. Дрон. Не наш — чужой.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я метнулась к дому, схватила автомат, который Алан оставил «на всякий случай». Прижалась к стене, выглянула.

Дрон завис прямо над фермой, метрах в пятидесяти. Он был небольшим, но я сразу узнала маркировку — перекрещённые молнии. Синдикат.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Они нашли нас. Они здесь. Сейчас придут люди, будут стрелять, пытать...

— Стоп, — сказала я вслух. — Это просто дрон. Разведка. Никого нет. Ты одна.

Я заставила себя дышать ровно. Дрон висел, медленно поворачивая камеру. Он сканировал ферму, дом, теплицы, пруд. Я вжалась в стену, стараясь не попадать в объектив.

Потом вспомнила про маяк на руке. Нажать? Алан приедет, но дрон уже всё передал. Поздно. А если это просто патруль?

Я решила ждать. Дрон повисел ещё минуту, потом развернулся и улетел в сторону гор.

Я выдохнула. Ноги подкосились, я сползла по стене на землю. Руки тряслись, в ушах шумело.

— Это просто дрон, — повторила я. — Просто дрон. Они не пришли. Пока.

Я сидела так долго, пока не успокоилась. Потом встала, пошла в дом, проверила оружие. Автомат заряжен, два магазина рядом. В подвале ещё есть.

Я села на крыльце, положив автомат на колени, и стала ждать. Ждать Алана. Ждать, что будет дальше.

Алан вернулся, когда солнце уже садилось за горы.

Я услышала шум вездехода за километр, вскочила, но не побежала навстречу — вдруг чужие? Спряталась за углом, выглянула. Своя машина. Я выдохнула.

Вездеход подъехал к дому, заглох. Из кабины вылез Алан, а с ним ещё двое — мужчина и женщина. Я напряглась, но потом узнала Миру и Сильвана.

— Зоя! — крикнула Мира, увидев меня. — А мы тебе гостинцев привезли! И мальков!

Я вышла из-за угла, спрятав автомат за спину. Алан подошёл, посмотрел на меня внимательно.

— Что случилось? — спросил он тихо.

— Дрон был, — ответила я. — Синдиката. Завис, посмотрел, улетел.

Алан нахмурился, но ничего не сказал. Только кивнул.

Сильван и Мира уже тащили к пруду вёдра с водой, в которых плескалась мелкая рыбёшка. Я пошла помогать.

— Ничего, дочка, — сказал Сильван, заметив моё состояние. — Дроны тут часто летают. Синдикат территорию контролирует. Ты не бойся, они просто смотрят.

— А если придут?

— Если придут — тогда и будем думать. — Он усмехнулся. — А пока — работай.

Мы запустили мальков в пруд. Они сразу разбежались кто куда, прячась в водорослях. Я смотрела на воду и думала о том, как легко и беззаботно всё устроено у этих маленьких существ. Плыви себе, не думай о дронах.

Мира хлопотала на кухне, готовила ужин. Я помогала ей резать овощи, и это отвлекало.

— Ты не переживай, — сказала она, помешивая суп. — Алан мужик толковый. Он что-нибудь придумает.

— Я знаю.

— А шрамы твои... — она помолчала. — Ты сильная. Выжила. Значит, справишься и тут.

Я кивнула. Её слова грели.

За ужином говорили о рыбе, о погоде, о том, что скоро начнутся дожди. Алан был молчалив, но я видела, что он думает о том же, о чём и я.

После ужина Сильван с Мирой уехали. Я и Алан остались у костра.

— Рассказывай про дрон, — сказал он.

Я рассказала. Как увидела, как висел, как улетел.

— Они теперь знают, что мы здесь, — закончила я.

— Знали и раньше. — Алан подбросил ветку в огонь. — Сразу знали. Ещё когда мы въехали.

— И что делать?

— Ждать. Кроу обещал нейтралитет. Посмотрим, сдержит ли слово.

— А если нет?

— Тогда будем драться.

Я смотрела на него. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.

— Алан, — сказала я, — я видела твой планшет. Там про Кроу.

Он повернулся ко мне.

— И что?

— У меня есть документы отца. Там тоже про Кроу. И про Торна. И про Легата.

Алан смотрел на меня долго, потом спросил:

— Ты привезла их с собой?

— Часть. Копии.

— Покажи.

Я принесла из мастерской пакет с бумагами, разложила на земле перед костром. Алан изучал их долго, лист за листом.

— Это серьёзно, — сказал он наконец. — Если это правда, то у нас есть рычаг.

— Какой рычаг?

— Кроу не захочет, чтобы эти бумаги попали к федералам. Значит, будет вынужден держать нейтралитет. Или даже помочь.

— А если он просто убьёт нас и заберёт документы?

— Может. — Алан пожал плечами. — Но тогда он потеряет лицо перед своими. Легат и так уже рыщет. Если Кроу предаст, его люди разбегутся.

Я смотрела на него и удивлялась, как спокойно он рассуждает о таких вещах.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но страх — плохой советчик.

Мы сидели молча, глядя на огонь. Водопад шумел, унося тревоги в темноту.

— Зоя, — сказал Алан, — ты молодец, что сохранила эти бумаги. Они могут нам пригодиться.

— Я не ради этого сохранила. — Я посмотрела на него. — Я просто не могла их выбросить. Это всё, что от отца осталось.

— Понимаю.

Он встал, подбросил ещё веток.

— Иди спать. Завтра много работы. А за дронами я послежу.

Я кивнула и пошла в мастерскую. Но в ту ночь мне снова приснился подвал.

Запах сырости ударил в нос ещё до того, как я открыла глаза.

Я знала этот запах. Сырой бетон, ржавчина, горелая плоть. Подвал. Опять подвал.

Я попыталась открыть глаза, но веки будто склеились. Тело не слушалось. Я слышала шаги — тяжёлые, медленные, приближающиеся.

— Ну что, сучка, — раздался голос. Тот самый, тощий, с нервным тиком. — Будешь говорить? Где бумаги?

Я молчала. Язык прилип к нёбу.

— Молчишь? — Он рассмеялся. — Ничего, мы тебя разговорим.

Я почувствовала жар. Раскалённое железо приближалось к моей руке. Я закричала.

— Зоя!

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыла глаза.

Надо мной стоял Алан. В руке он держал фонарик, лицо было встревоженным.

— Ты кричала во сне, — сказал он. — Всё нормально?

Я села, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

— Кошмар, — прошептала я. — Прости.

— Не извиняйся. — Он сел рядом на край койки. — Бывает.

— Ты не уходи.

— Не уйду.

Мы сидели молча. Я чувствовала тепло его плеча рядом, и это помогало.

— Алан, — сказала я, — они там, в подвале, спрашивали про бумаги. Про документы отца. Они знали, что они у меня есть.

— Знали?

— Да. Наверное, отец кому-то сказал. Или они просто догадались. Не знаю.

— Теперь это неважно. — Он посмотрел на меня. — Ты здесь. Ты в безопасности.

— А если они придут?

— Тогда мы встретим их вместе.

Я кивнула. Внутри понемногу отпускало.

— Спасибо, — сказала я.

— Спи. Я рядом.

Я легла, закрыла глаза. Он сидел на краю койки, и я слышала его дыхание. Водопад шумел за стеной. Кошмар не вернулся.

Утром я проснулась от того, что в мастерской кто-то возился.

Открыла глаза — Алан стоял у верстака и крутил в руках какие-то детали. Увидел, что я проснулась, кивнул.

— Доброе.

— Доброе. — Я села, потянулась. — Ты не спал?

— Спал. Пару часов.

— Совсем psychopath.

Он усмехнулся.

— Идём завтракать.

За завтраком мы обсудили планы. Алан сказал, что нужно укрепить периметр — поставить больше датчиков, может быть, даже мины. Я вызвалась помочь.

— У тебя есть опыт? — спросил он.

— С минами? Нет. Но я быстро учусь.

— Научу.

День прошёл в работе. Мы обошли всю территорию, Алан показывал, куда лучше ставить датчики, как их маскировать, как настраивать. Я впитывала как губка.

К вечеру мы установили ещё четыре датчика. Теперь любое приближение на полкилометра фиксировалось.

— Хорошо, — сказал Алан. — Теперь мы хотя бы будем знать, когда они придут.

— А если они придут с глушилками?

— Тогда будем надеяться, что успеем заметить визуально.

Я смотрела на горы. Солнце садилось, окрашивая снег в розовый цвет. Красиво, но за этой красотой пряталась опасность.

— Алан, — спросила я, — а ты не думал, что мы зря это делаем? Что рано или поздно они придут и убьют нас?

— Думал. — Он повернулся ко мне. — Но если не делать, они придут ещё быстрее. И тогда точно убьют.

— Ты веришь, что мы победим?

— Я верю, что мы должны попытаться.

Мы вернулись к дому, сели на крыльце. Алан достал батончик, откусил, протянул мне. Я взяла, откусила. Синтетика, но сейчас казалась вкусной.

— Зоя, — сказал он, — ты не обязана здесь оставаться. Можешь уехать в город, спрятаться. У меня есть деньги, дам на дорогу.

— Нет, — ответила я. — Я остаюсь.

— Почему?

— Потому что здесь я хоть что-то значу. А в городе я просто никто, который боится подвалов.

Он кивнул.

— Тогда будем вместе.

Мы сидели молча, глядя на звёзды. Где-то в горах выл зверь, но теперь этот звук не пугал. Он был частью этого места, таким же естественным, как водопад.

— Алан, — сказала я, — а ты когда-нибудь любил?

Вопрос вырвался неожиданно. Я сама не поняла, зачем спросила.

Он долго молчал, потом ответил:

— Была одна. Давно.

— Что случилось?

— Война. Я улетел, она осталась. Пятнадцать лет прошло.

— Ты её не забыл?

— Не забыл.

— А она тебя?

— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — А ты?

Я покачала головой.

— Был один парень. Лукан. Его убили.

— Прости.

— Не за что. Это жизнь.

Мы замолчали. Каждый думал о своём.

Ночь опустилась на долину, тёплая, звёздная. Я смотрела на небо и думала о том, что, наверное, это и есть счастье — сидеть с человеком, которому доверяешь, и молчать.

Глава 6

Утро шестого дня встретило меня серым небом и мелким дождём, который моросил с самого рассвета. Я стояла на крыльце, кутаясь в куртку, и смотрела, как капли барабанят по лужам. Водопад шумел глуше обычного — видимо, где-то в верховьях вода поднялась.

Алан вышел из дома, встал рядом.

— Дождь, — сказал он.

— Вижу.

— Хорошо. Меньше вероятность, что полезут.

— А если полезут, мы их не увидим за пеленой.

— Увидим. Датчики работают.

Он замолчал, глядя в ту сторону, где за тучами прятались горы. Я чувствовала, что он о чём-то думает, но не спрашивала.

— Зоя, — сказал он наконец, — сегодня, возможно, придётся уехать. Ненадолго.

— Куда?

— К Кроу. Он прислал сообщение, хочет встретиться.

Сердце ёкнуло. Кроу. Тот самый. Я вспомнила документы отца, фотографии, имена.

— Ты поедешь один?

— Да. Там так надо.

— А если это ловушка?

— Может быть. — Он пожал плечами. — Но рискнуть стоит. Он обещал нейтралитет. Если удастся договориться, у нас появится союзник.

— Союзник? Он бандит.

— Бывший военный. Такие понимают цену слова.

Я хотела возразить, но поняла, что бесполезно. Алан уже всё решил.

— Когда едешь?

— Через час. Покажу тебе, что делать, если что.

Мы вернулись в дом. Алан достал карту, разложил на столе.

— Вот здесь база Кроу, — он ткнул в точку в горах. — Это часа два езды. Если что-то случится, я успею вернуться не раньше вечера. Ты остаёшься одна.

— Я поняла.

— Автомат в мастерской, патроны в ящике. Датчики настроены. Если заметишь движение — сразу в подвал. Там есть запасной выход через старую штольню. Карта у тебя в планшете.

Я кивнула. Внутри всё сжималось от страха, но я старалась не показывать.

— Зоя, — он посмотрел мне в глаза, — ты справишься. Ты сильная.

— Я знаю.

— Я вернусь.

Он вышел. Через минуту заурчал вездеход, и звук удаляющегося двигателя растаял в шуме дождя.

Я осталась одна.

Первые полчаса я просто сидела на крыльце, глядя на дождь. Руки дрожали, в голове крутились мысли: а вдруг не вернётся? А вдруг это ловушка, и его убьют? А вдруг люди Легата нагрянут сейчас, когда я одна?

— Прекрати, — сказала я себе. — Паника — плохой советчик.

Я встала, зашла в дом. Проверила автомат — заряжен, магазин полный. Положила рядом с собой на столе. Достала из рюкзака документы отца, разложила на полу.

Нужно было чем-то занять руки и голову.

Я углубилась в бумаги. Имена, даты, схемы. Я уже просматривала их раньше, но сейчас, зная, что Кроу где-то рядом, они казались другими. Я искала упоминания о нём.

Вот фотография: Кроу с каким-то чиновником. Вот список поставок Kerr с пометкой «Кроу лично». Вот отчёт о встрече, где обсуждались доли.

Я вчитывалась, пытаясь запомнить каждую деталь. Если Алану нужна будет информация, я должна быть готова.

Часа через два я оторвалась от бумаг. Дождь кончился, небо начало светлеть. Я вышла во двор, обошла периметр. Датчики молчали, дронов не видно. Тишина.

Вернулась в дом, поела сухарей, запила водой. Время тянулось бесконечно.

Я снова взяла автомат, вышла на крыльцо, села. Смотрела на дорогу, откуда должен был появиться Алан.

— Возвращайся, — шепнула я в пустоту. — Пожалуйста.

Воспоминания нахлынули неожиданно.

Я сидела на крыльце, и вдруг запах дождя, смешанный с запахом мокрой земли, вернул меня в прошлое. В тот день, когда мы с Луканом гуляли под дождём, прятались в подворотне, и он впервые поцеловал меня.

Мне было пятнадцать. Мать уже пила, отец был мёртв, но рядом был Лукан, и это спасало. Мы стояли под козырьком, прижавшись друг к другу, и дождь хлестал по асфальту.

— Зоя, — сказал он тогда, — я никогда тебя не брошу.

— Врёшь.

— Не вру. Обещаю.

Я посмотрела на него. Вода стекала по его лицу, волосы прилипли ко лбу, но глаза были серьёзными.

— Лукан, — сказала я, — а если нас убьют?

— Не убьют. Я не дам.

— Ты не сможешь.

— Смогу.

Я поверила. Тогда я ещё умела верить.

А через два года его убили. Как и всех, кого я любила.

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Не время раскисать. Сейчас нужно быть начеку.

К вечеру небо прояснилось, выглянуло солнце. Я уже начала нервничать всерьёз — Алана не было почти шесть часов. Что, если случилось? Что, если Кроу его убил?

Я ходила по двору, как зверь в клетке, то заходя в дом, то выходя. Автомат висел на плече. Я проверила датчики раз пять.

Наконец, когда солнце уже коснулось вершин гор, я услышала знакомый гул. Вездеход! Я побежала навстречу.

Машина показалась из-за поворота, целая, невредимая. За рулём сидел Алан. Я выдохнула.

Он подъехал, заглушил двигатель, вышел. Выглядел уставшим, но спокойным.

— Живой, — сказала я.

— Живой. — Он кивнул на дом. — Идём, расскажу.

Мы зашли внутрь. Алан сел за стол, я налила ему воды. Он выпил, потом заговорил:

— Встретился с Кроу. Он бывший военный, полковник. Мы поговорили как люди, которые понимают друг друга. Он предлагает нейтралитет: мы не лезем в его дела, он нас не трогает.

— А Легат?

— За Легата он не ручается. Говорит, тот сам по себе, только числится в Синдикате, но действует независимо.

— И ты ему веришь?

— Частично. — Алан помолчал. — У него есть свои причины не доверять Легату. Тот слишком жесток, может испортить бизнес. Кроу хочет легализоваться, а с такими, как Легат, это невозможно.

— Значит, мы всё равно в опасности.

— Да. Но теперь у нас есть информация. И возможно, союзник в тылу.

Я рассказала ему, что искала в документах отца, нашла несколько упоминаний о Кроу. Алан попросил показать. Мы разложили бумаги на столе, и он долго изучал их.

— Это может пригодиться, — сказал он наконец. — Если Кроу узнает, что у нас есть на него компромат, он будет осторожнее.

— А если захочет убить?

— Может. — Алан посмотрел на меня. — Но тогда он потеряет больше, чем приобретёт. Его люди не поймут убийства без причины.

— Ты так уверен?

— Нет. Но выбора нет.

Мы сидели молча. За окном стемнело. Я зажгла керосиновую лампу — электричество пока не провели.

— Алан, — спросила я, — а что дальше? Будем просто ждать?

— Готовиться. — Он встал. — Завтра начнём укреплять дом. Поставим решётки на окна, подготовим позиции. Надо сделать так, чтобы любой, кто сунется, пожалел.

— Я помогу.

— Знаю.

Ночью мне снова снился подвал.

Но на этот раз сон был другим. Я не была одна — рядом стоял Алан. Он смотрел на моих мучителей, и те отступали в тень. Я чувствовала его руку на своём плече.

— Не бойся, — говорил он. — Я здесь.

Я проснулась в холодном поту, но сразу поняла — это не страх. Это облегчение. Впервые в кошмаре был кто-то, кто защищал.

Я лежала, глядя в потолок, и думала о том, как странно устроена жизнь. Пять лет я была одна, никому не нужная, и вдруг появился этот человек, который взял меня с собой, доверил оружие, рассказал о своём прошлом.

Я не знала, что чувствую к нему. Благодарность? Уважение? Что-то большее? Но одно знала точно: ради него я готова на всё.

Утро седьмого дня началось с работы.

Алан достал из контейнера дополнительные материалы — листы металла, крепления, инструменты. Мы принялись укреплять окна. Я подавала, он приваривал. Работали молча, но это было хорошее молчание.

— Зоя, — сказал он вдруг, — ты когда-нибудь держала в руках гранату?

— Нет.

— Пойдём, покажу.

Мы вышли во двор. Алан достал из ящика небольшую гранату — тёмно-зелёную, с маркировкой.

— Это ЭМИ-граната. Она выводит из строя электронику. Если на нас попрут дроны, такая штука может спасти.

Он объяснил принцип действия, показал, как выдёргивать чеку, как бросать. Я слушала внимательно, запоминала.

— Хочешь попробовать? — спросил он.

— Здесь?

— Далеко есть овраг. Кинешь туда.

Мы пошли к оврагу. Алан дал мне гранату — тяжёлую, холодную. Я выдернула чеку, размахнулась, бросила. Взрыв был глухим, но я почувствовала вибрацию земли.

— Молодец, — сказал Алан. — Теперь ты умеешь пользоваться ЭМИ.

— А если придётся в людей кидать?

— Тогда обычные гранаты. Тоже научу.

Мы вернулись к дому. Я чувствовала, как растёт моя уверенность. Ещё неделю назад я была затравленным зверьком, а теперь училась военному делу.

После обеда пришёл Сильван.

Он был взволнован, лицо красное, дышал тяжело.

— Алан, беда, — сказал он, спрыгивая с вездехода. — Мои люди видели отряд Легата в горах. Человек десять, с техникой. Идут в вашу сторону.

Я замерла. Алан остался спокойным.

— Когда будут?

— К ночи, если не раньше. Они знают дорогу.

— Сколько у нас времени?

— Часа три-четыре.

Алан кивнул, повернулся ко мне.

— Зоя, готовь оружие. Сильван, спасибо. Если хочешь, оставайся у нас, здесь безопаснее.

— Нет, я к Мире. Она одна. Если что, я вас предупрежу.

Он уехал. Мы остались вдвоём.

— Алан, — сказала я, — их десять, а нас двое.

— Нас двое, но они не знают, что мы готовы. — Он уже доставал автоматы, раскладывал патроны. — Займёшь позицию на чердаке. Будешь стрелять, когда я скажу. Главное — не высовывайся.

— Я справлюсь.

— Знаю.

Следующие два часа мы готовились. Я таскала ящики, заряжала магазины, проверяла датчики. Алан расставлял мины на подходах, маскировал их.

Когда стемнело, мы заняли позиции. Я сидела на чердаке, с автоматом наперевес, и смотрела в темноту. Нейросети у меня не было, но глаза уже привыкли.

— Зоя, — раздался в наушнике голос Алана, — они идут. Держись.

Я сжала автомат. Сердце колотилось, но внутри была холодная решимость.

— Я готова.

В темноте замелькали огни — фары вездеходов. Они приближались.

— Пусть подойдут ближе, — сказал Алан. — Огонь по моей команде.

Я ждала. Секунды тянулись бесконечно.

— Огонь!

Я нажала на спусковой крючок. Автомат задрожал в руках, выплёвывая очередь за очередью. Внизу закричали, замелькали вспышки ответного огня.

Глава 7

Я никогда не думала, что стрельба может быть такой громкой.

Автомат в моих руках дрожал, выплёвывая очередь за очередью. В ушах стоял звон, запах пороха забивал ноздри. Внизу, во дворе, мелькали тени, вспыхивали выстрелы, крики людей смешивались с рёвом двигателей.

Я не видела, попадаю ли. Просто стреляла туда, где мелькали огни фар и фигуры в тёмном. Алан кричал что-то в наушник, но я не разбирала слов — только слышала собственное сердце, колотящееся где-то в горле.

— Зоя! — вдруг прорвалось сквозь шум. — Прекрати огонь! Они отходят!

Я замерла, пальцы всё ещё сжимали спусковой крючок. Внизу действительно стало тише. Только где-то вдалеке взревел двигатель и стих.

Я сидела на чердаке, прижимаясь спиной к стене, и тяжело дышала. Автомат лежал на коленях, ствол ещё тёплый. Руки тряслись так, что я не могла их унять.

— Зоя, ты цела? — голос Алана в наушнике.

— Да, — выдохнула я. — Кажется.

— Сиди там. Я проверю периметр.

Я слышала, как он ходит внизу, как переговаривается с кем-то — наверное, с теми людьми Кроу, что пришли на подмогу. Я не знала, сколько их было. Всё смешалось в этом аду.

Минут через десять на лестницу чердака кто-то поднялся. Я вскинула автомат, но это был Алан.

— Всё чисто, — сказал он. — Они ушли. Трое убитых, остальные отступили.

Я кивнула, пытаясь встать. Ноги не слушались. Алан подал руку, помог спуститься.

Во дворе пахло гарью и кровью. На земле лежали тела — трое в чёрной одежде, с автоматами рядом. Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Только пустоту.

— Ты как? — спросил Алан.

— Нормально.

— Врёшь.

— Всегда вру.

Он усмехнулся, но как-то устало.

— Идём в дом. Сейчас люди Кроу придут, будем разбираться.

Мы зашли внутрь. Я села за стол, положила руки перед собой. Они всё ещё дрожали. Алан налил воды, протянул.

— Выпей.

Я выпила. Вода была холодной, обжигала горло.

— Я убила кого-то? — спросила я.

— Не знаю. Наверное. Ты стреляла.

— Я не видела. Просто стреляла.

— Это нормально. В бою никто не целится. Главное — направление.

Я посмотрела на него. В свете лампы его лицо казалось уставшим, но спокойным.

— Алан, — сказала я, — я боюсь.

— Знаю. Я тоже.

— Ты? Ты же ветеран.

— Ветераны тоже боятся. Просто привыкают.

Мы сидели молча, пока не пришли люди Кроу. Серж, кажется, и ещё двое. Они доложили обстановку: трое убитых, двое раненых у них, Легат ушёл, но, скорее всего, вернётся.

— Надо укрепляться, — сказал Серж. — Кроу пришлёт ещё людей.

— Спасибо, — ответил Алан. — Мы справимся.

Серж посмотрел на меня, задержал взгляд на шрамах, но ничего не сказал. Кивнул и ушёл.

Мы остались одни.

— Зоя, — сказал Алан, — иди поспи. Я покараулю.

— Не усну.

— Тогда сиди здесь. Я скоро вернусь.

Он вышел во двор — наверное, проверять трупы и собирать трофеи. Я осталась одна за столом, глядя в стену. Мысли путались.

Я убила человека. Может быть, не одного. И не чувствовала ничего. Ни вины, ни облегчения, ни страха. Только пустоту.

Это нормально? Или я схожу с ума?

Я вспомнила тот подвал, где меня пытали. Вспомнила, как кричала, как молила о смерти. Теперь те, кто пытал, возможно, лежат там, во дворе, мёртвые. Я должна была радоваться. Но не радовалась.

— Дура, — сказала я себе. — Ты просто в шоке. Потом пройдёт.

Но я не была уверена.

Алан вернулся через час. Принёс оружие, патроны, несколько SOL-блоков — трофеи.

— Будешь смотреть? — спросил он.

— Что?

— На них. На тех, кого убила.

Я замерла. Потом кивнула.

Мы вышли во двор. Тела лежали там же, где упали. Алан посветил фонариком. Я смотрела на их лица — обычные лица, без злобы, без ничего. Просто мёртвые люди.

— Узнаёшь кого-то? — спросил Алан.

Я вгляделась. Один из них... да, тот самый, тощий, с нервным тиком. Тот, кто пытал меня в подвале. Он лежал с открытыми глазами, глядя в небо, и на его лице застыло удивление.

— Его, — сказала я, указывая пальцем. — Он был там. В подвале.

Алан посмотрел на меня.

— Ты уверена?

— Да. Я запомнила навсегда.

Он кивнул.

— Значит, сегодня ты отомстила.

— Наверное.

Я смотрела на мёртвого мучителя и пыталась почувствовать хоть что-то. Но внутри было по-прежнему пусто.

— Пойдём, — сказал Алан. — Их скоро заберут.

Мы вернулись в дом. Я села на койку в мастерской и долго смотрела в стену. Алан зашёл, сел рядом.

— Зоя, — сказал он, — ты молодец. Ты держалась.

— Я ничего не чувствую.

— Это пройдёт. Потом нахлынет.

— А если не нахлынет?

— Значит, ты сильнее, чем думаешь.

Я посмотрела на него. В его глазах была усталость, но и что-то ещё — тепло, которого я не замечала раньше.

— Алан, — сказала я, — спасибо тебе.

— За что?

— За то, что не дал мне умереть.

— Ты сама не дала. Я только помог.

Мы сидели молча, пока за окном не начало светать.

Утром пришли люди Кроу, забрали трупы, собрали гильзы, проверили периметр. Серж сказал, что Легат залёг на дно, но ненадолго. Нужно ждать новой атаки.

Алан кивнул, поблагодарил, и они уехали.

Мы остались вдвоём на ферме. Я вышла во двор, смотрела на следы боя — воронки от гранат, пулевые отметины на стенах, кровь на земле. Всё это было реальным. Я была в этом.

— Зоя, — позвал Алан, — помоги убраться.

Мы работали до обеда. Собирали гильзы, засыпали воронки, чистили оружие. Работа успокаивала.

— Алан, — спросила я, — а что мы будем делать, если они вернутся?

— То же самое. Только лучше подготовимся.

— А если их будет больше?

— Значит, будем драться умнее.

Я кивнула. Его спокойствие передавалось мне.

После обеда мы сидели на крыльце. Солнце пригревало, водопад шумел. Всё было как раньше, но уже не как раньше.

— Зоя, — сказал Алан, — ты теперь знаешь, что такое бой. Что ты чувствуешь?

— Я не знаю. — Я помолчала. — Кажется, я стала другой.

— Ты стала сильнее.

— Или жестче.

— Это одно и то же.

Я посмотрела на свои руки. На них были шрамы — старые, от пыток, и новые, от осколков, которые я даже не заметила, когда получила.

— Алан, — сказала я, — а ты когда-нибудь убивал?

— Много раз.

— И что ты чувствовал?

— Ничего. Сначала. Потом привык.

— Это плохо?

— Это война. На войне не до чувств.

Я задумалась. Наверное, он прав. Но мне всё равно было не по себе.

Вечером мы сидели у костра. Алан рассказывал о войне, о своих сослуживцах, о том, как однажды нарушил приказ, чтобы спасти их. Я слушала и удивлялась, как можно столько пережить и остаться человеком.

— Алан, — спросила я, — а ты веришь, что мы победим? Что всё это закончится?

— Не знаю. — Он смотрел на огонь. — Но если не верить, то зачем всё это?

— Чтобы выжить.— Этого мало.

Я понимала, что он прав. Выживание — это не жизнь. А я хотела жить. По-настоящему.

— Зоя, — сказал он, — ты теперь не одна. У тебя есть я. Есть Сильван с Мирой. Есть даже Кроу, который, кажется, на нашей стороне.

— Кроу — бандит.

— Бандит, но с понятиями. Такие иногда полезнее честных.

Я улыбнулась.

— Ты странный, Алан.

— Знаю.

Мы замолчали. Ночь была тихой, звёздной. Где-то в горах выл зверь, но теперь этот звук не пугал.

— Алан, — сказала я, — я хочу научиться всему, что умеешь ты. Стрелять, ставить ловушки, драться.

— Научу. Ты способная.

— Правда?

— Правда.

Я чувствовала, как внутри разгорается маленький огонёк — не надежды, нет, а уверенности. Что я смогу. Что я не сломаюсь.

Ночью мне снова снился подвал. Но на этот раз я не кричала. Я стояла и смотрела на своих мучителей, а рядом был Алан. И они отступали.

Я проснулась с чувством, что всё будет хорошо. Впервые за много лет.

Утром мы начали готовиться к новой атаке. Алан учил меня ставить мины, маскировать ловушки, стрелять из разных положений. Я впитывала как губка.

— Ты прирождённый боец, — сказал он однажды.

— Я просто хочу выжить.

— Это и есть главный инстинкт.

Дни шли за днями. Легат не появлялся, но мы знали — это затишье перед бурей. И мы готовились.

Я чувствовала, как меняюсь. Страх уходил, уступая место холодной решимости. Я больше не была той затравленной девчонкой из Нижнего города. Я становилась кем-то другим.

Кем — я ещё не знала. Но это чувство мне нравилось.