Выживание

Пролог

Предел. Выживание

'Выживание — это не победа над смертью.

Это выбор: как уходить и как оставаться…'

Потря Суровый

— где-то на самых верхних этажах Академии Воинов Предела —

Седой, но всё ещё статный мужчина сидел подле кровати, где лежала донельзя измождённая девушка. Сидел и в который уже раз вопрошал то ли её, то ли окружающую тишину:

— Лаврия, как же так? Зачем? Зачем ты пошла на это?..

Собравшись с силами, та с трудом, едва слышно, но всё же выдохнула:

— Так… правильно…

Глава 1

Решение

'Темница сыра. Решётка крепка. Но земля под ногами — всё та же.

А раз так — ничего ещё не кончено.

Значит, можно грести!'

Родимус Беспечный

Карцер пах камнем, сыростью и прошлым.

А вот страхом — нет, не пах, как бы старательно я не втягивал затхлый воздух. Ведь страх у каждого свой: у одних — кислый, у вторых — терпкий и горячий, а у третьих вообще неосязаемый, если человек прошёл школу самой Жизни и уже давно привык бояться молча.

Делать в карцере, как это водится, было практически нечего, а потому мне оставалось только одно, чем и занимался. Проще говоря, я сидел на каменной лавке, упёршись в стену, да слушал Академию.

Наверное, снаружи казалось, что стены отлично глушат звук. На самом деле — ничего подобного. Сквозь них без труда проникала внешняя жизнь: шаги и бег, слова и выкрики, скрежет засовов и скрип дверей. И далёкий набат часов-эмблемы, который продолжал отмерять время, невзирая ни на что, глухим гулом прокатываясь по всем корпусам.

Я бы с удовольствием присоединился к той жизни, если бы мог, но — увы. Меня удерживала дверь. Делала это, на удивление, надёжно и к моему же великому сожалению, потому что быть здесь периодически становилось вовсе невыносимо. Особенно в те моменты, когда сильно накатывало ощущение внутренней пустоты — карцер напрочь отрезал меня от обоих Средоточий. Вместо привычных тяжести, тепла и Силы в сплетении и голове теперь царила она. Пустота. Мне только и оставалось, что звуками, доносящимися снаружи, пытаться её заполнить. Получалось не очень.

После Арены ожидал разного: мести «Свидетелей Чупакабры», допроса, казни под видом возмездия, благодарности под видом обвинения, обвинения под видом благодарности. В нашем проклятом мире любой из этих вариантов мог получить правильную печать, если подобрать нужного человека и достаточно ровно положить бумагу на стол.

Сигнус умер.

Факт простой, как и совершённый мной ударБременем. Слишком простой для того количества людей, которым теперь требовалось сделать его сложным.

Я сделал так, чтобы шея «чупакабры» оказалась под Щитом. Помнил удары часов, возвестивших пришествие Четвёртой Орды. Знал, чтоЦена Вечностизабрала очередной кусок живого прошлого, оставив мне взамен бледную тень и аккуратную запись в«книге»с отметкой [Потрачено].

Считал ли себя неправым? Нет. Все правила к тому моменту уже умерли. Они сделали это раньше Сигнуса, потому что их переломало вместе с костями Меланиты.

Вот что занимало мои мысли, и оно же шептало:«Власт, нам надо выбраться как можно скорее и во что бы то ни стало!». Незнание всегда заставляет волноваться чересчур сильно. Ты сидишь во мраке и надумываешь всякое…

Я не был исключением.

Меня увели слишком быстро, а до того всё внимание занимал «чупакабра» — его внезапное Отклонение и борьба с запущенным им же Атрибутным Штормом… И мысль, что я обязан это остановить. А если быть честным до конца — отомстить. Отомстить за каждое ребро, за плечо и бедро, за каждый сустав и палец. За каждую, даже самую мелкую трещинку!

Меланита изначально была «серой», была гильдейской. Но уже давно стала родной, если послушать ту часть меня, что никак не советовалась с головой. Между мной и девчонкой всякое было: недоверие и нож, недосказанность и поцелуй, Искажение и Лёд. Но всё ещё оставалось очень и очень много опасного молчания. Такого, что нормальные люди давно бы уже либо поговорили открыто, либо разбежались по разные стороны.

Я и думал сбежать.

Пока вокруг Арены кричали, пока наставники пытались обуздать последствия Шторма, пока кто-то пытался понять, означает ли набат конец сражения или это конец вообще всему, во мне билась мысль — уйти. Открыть серый, мёртвый и честный проход туда, где нет ничего и никого, кроме странного праха и одинокого стола. А уже оттуда, из Бесцветья, проскользнуть в любой практорий и сделать ноги из Академии в неизвестность.

Почти выбрал этот вариант.

Почти — потому чтоБремяпослеЦеныещё оставалось неподъёмным. А потом древний Иатрий, вдруг оказавшийся рядом, сказал, что Меланита жива.

И я остался.

Вероятно, самые глупые решения именно так и выглядят — не подвиг, не клятва, не большой внутренний монолог, а простое и невозможное «нет».

Нет, я не брошу переломанную Мелу.

Нет, я не дам Академии и «свидетелям» решить всё без меня и на меня же повесить всех Побитых Собак.

Нет, я не стану человеком, который умеет открывать дверь в Бесцветный Мир «неживых», но не может дождаться одну-единственную живую.

За всё это меня и упекли в темницу сырую да за крепкую решётку. Закрыли с удачной для всех причастных формулировкой:«До выяснения обстоятельств». Формулировка, которая легко позволяет держать человека взаперти сколь угодно долго, пока обстоятельства выясняются в нужную, верную сторону. А если вдруг нет, то всегда можно начать выяснять новые.

Первый день мне никто ничего не говорил. Второй тоже. На третий, кажется, принесли еду получше прошлой, и я решил, что либо меня собираются казнить с уважением, либо кто-то перепутал поднос. Вместе с последним очень хотелось верить, что туда никто не плюнул. Но Голодная Смерть всегда рядом, и как минимум ради одной человечки я обязан был остаться сильным и выйти отсюда с гордо поднятой головой. Так что плюнул сам да заточил принесённое.

Снаружи было суетно. Там бегали, там спорили, оттуда же ко мне докатывались и последние новости: «Орда», «восточный тракт», «списки из самостоятельных и корпусных», «наследника „свидетелей“ убили». Последнее повторялось реже прочего, но с таким оттенком, что холодок нехорошего предчувствия табуном гонял по спине: «чупакабры» должны были взбеситься. Скорее всего, так и было.

Но Четвёртая

Совпадение или нет, но и пришли ко мне тоже на четвёртый день.

Лаврия.

Причём сначала я увидел не лицо старшей, а то, как она вошла. Обычно девушка двигалась так, будто пространство само подстраивалось под неё, лишь бы не показаться неуклюжим на фоне её змеиной пластики. Исключениями выступали разве что те случаи, когда Лаврия использовала своё Воплощение, сильно тратясь на меня. Сегодняшнее посещение тоже стало таким исключением, потому как пространство не торопилось подстраиваться под старшую, которая заставляла себя держаться слишком ровно.

— Жива, — сказала она, когда молчание стало затягиваться.

Я закрыл глаза. Секунду, может две, но вряд ли больше, а после всё же уточнил, не выдержал:

— Меланита?

— Нет, твоя способность задавать очевидные, но глупые вопросы. Но и Меланита тоже, — отозвалась старшая сухо.

Но эта сухость в её голосе дала мне больше, чем всё прочее сказанное: если Лаврия язвила, значит, всё действительно не настолько плохо, как мне думалось во мраке неведения.

— Что с ней?

Старшая села напротив. Не красиво, не лениво, а экономно, как человек, который заранее распределил остатки сил так, чтобы ни крошки не потратить впустую. Так что не села, а упала — так вернее было.

Прислонилась к стене спиной и выдохнула, глядя куда-то поверх моей головы, то и дело сбиваясь с дыхания:

—Дробление костейзацепило глубже, чем хотелось бы, чем могло бы. Переломы, трещины, внутренние смещения. Мы… Нет, не так! — Она тряхнула головой, сверкнув змеиными зрачками. — Я собрала… Как-то… Не всё быстро восстановится, но жить будет. Ходить будет. И даже ругаться будет.

Всё, что я сейчас смог, это сказать тихо, но искренне:

— Спасибо.

— Это мой долг.

— Нет, — настала моя очередь качать головой. — Это я тебе должен. Сильно.

Лаврия посмотрела на меня. Взгляд её понемногу становился прежним, таким, каким его и помнил — опасным и полным жёлто-зелёного гипнотического света, поднимающегося откуда-то из самых глубин её души.

— Смотри не пожалей.

— Не пожалею, — отозвался нарочито твёрдо, стараясь убедить, наверное, в большей степени себя же самого. Упрямство — наше всё!

— Как знаешь, — старшая то ли приняла такое моё решение, то ли только сделала вид, а затем разговор перевела совсем в другое русло: — И, как бы то ни было, но прекращай.

— Что? — не понял её совершенно.

— Винить себя, злиться на себя, обещать себе, что в следующий раз успеешь, предотвратишь. Это всё очень трогательно, но бесполезно. Особенно последнее. Пусть дважды тебе и повезло — прежде с Флаграной и сейчас с Меланитой.

Я лишь молча сжал пальцы в кулак:

— Не могу обещать.

— А ты постарайся.

— Всё равно не могу, — продолжил стоять на своём и уже сам сменил тему: — Что произошло с Сигнусом? Почему он?..

Лаврия снова долго молчала. А за дверью продолжала кипеть жизнь. Вот кто-то прошёл мимо. Двое — один тяжёлый и шаркающий, второй лёгкий и быстрый. Вот где-то вдали что-то громыхнуло, а затем и часы отбили десяток ударов…

И только тогда старшая наконец-то отозвалась:

— Сигнусу не подтвердили Отклонение.

Я вроде бы удивился, а вроде даже и нет. Подумаешь, был человек, а стал неведомой зверушкой с двумя башками — человечьей и нет. Ха, каждый же день подобное встречается!

Вслух сказал другое:

— Как удобно.

— Неправильное выражение, — тут же отвергла Лаврия моё определение.

— Как по-канцелярски.

— Молодец, уже ближе, — и опять замолчала, позволив тишине вновь восторжествовать…

Но царила та совсем недолго, потому что Лаврия сама же её и свергла:

— До Охоты за Атрибутом ничего подобного за Сигнусом замечено не было. Парень выглядел вполне обычным Воином с Воплощением-Мечом. — На это я мог бы хмыкнуть, да ткнуть пальцем себе же в грудь, но делать того, конечно, не стал. — Никто не фиксировал у него Отклонение. Или не стали, а он отлично справлялся с отведённой ролью. Вариантов много, все грязные, и каждый бьёт по кому-нибудь важному: по Академии, по наставникам, по самой процедуре поступления, по Испытанию, по гильдиям и, Предел ведает, кому ещё.

Я всё сказанное сузил до простого и более ёмкого:«Правда опасна и никому не нужна». А когда она опасна, взрослые и уважаемые люди начинают искать тех, с кем её можно тихонечко похоронить.

— Но расследовать произошедшее ведь будут? — спросил я.

— Конечно.

— По-настоящему?

Лаврия лишь улыбнулась едва заметно, а мне стало почти смешно, особенно, когда старшая дальше произнесла:

— По-настоящему будут решать, что можно расследовать.

Я кивнул, и моя отсидка в карцере сразу стала понятнее, прозрачнее. Меня держали не потому, что не знали, что со мной делать, а потому, что пока выбирали, какое из решений выгоднее выдать за правду. Хотелось надеяться, что с похоронами дело не срастётся.

И надежда эта была не нулевой, потому что в конце-то концов нашлось кое-что получше.

«Чрезвычайное положение».

Лучший друг любого, кому нужно быстро провести неприятное решение без лишних вопросов со стороны. В мирной жизни у каждого контракта есть условия, у гильдии — права и обязанности, у ученика — статус, а у наказания — процедура. Во время Расширения всё это не исчезает, но становится намного гибче. Особенно в руках тех, кто и раньше любил гнуть и лукавить. Что уж говорить о более глобальном явлении, как Орда…

Старшая меж тем продолжала:

— Можно сказать, тебе повезло.

— Хм-м-м?

Умеет Лаврия заинтриговать!

— Ученики с самостоятельными контрактами подлежат отправке на усиление гарнизонов, оказавшихся на пути Орды. Ученики с контрактами на службу-отработку в Корпусе после выпуска — тоже. С гильдейскими контрактами ситуация более сложная. Кто-то ждёт представителей своих гильдий, кто-то уже рванул домой самостоятельно. Но нашлись и те, кто пошёл добровольцем.

— О как… Ну, тут почти не удивлён. А я?..

— Да.

Выходило складно. Крайне.

Мёртвый Сигнус оставался в прошлом, как и его Отклонение. «Свидетели Чупакабры» получали ответ: виновный не гуляет на свободе, а отправлен туда, где может умереть во славу человечества. Академия продолжала сверкать чистой совестью: чрезвычайное

Впрочем, в чём-то должен найтись и подвох?

О чём и спросил:

— А остальные?

— Тоже.

— Меланита сможет идти?

Удивился так удивился!

— Она скажет, что сможет.

— А на самом деле?

— А на самом деле я прослежу, чтобы смогла.

— Ты?

— Я. Пожалуй, мне следует представиться заново. Лаврия — десятник отряда «Лепестки».

А вот и он — всем подвохам подвох!

«Свободу» теперь стопроцентно можно было брать в кавычки — надзирателя я всё-таки получил. Так ещё и место «главы команды» отжали…

Зато из карцера меня отпустили в тот же день. Не торжественно, а тихо и незаметно вывели прочь. Что как раз нормально. Торжественность в таких случаях опасна — может случайных свидетелей навести на ненужную мысль:«Происходит что-то важное! Пойдём скорей смотреть, чтоб потом всем рассказать!». Академии подобное ни к чему, её требовалось, чтобы всё выглядело как самая обычная процедура: один ученик был временно изолирован до выяснения обстоятельств, чрезвычайное положение вступило в силу, и ученик направляется туда, куда направляется тысяча других. И никакой драмы: ни неудобного и очень необычного трупа в центре Арены; ни Отклонения, которое появилось не вовремя, не там и не тогда; ни пострадавшей девушки с костями, собранными чужой Силой.

Коридоры Академии встретили меня не свободой, а списками. Они висели на досках, лежали на столах, переходили из рук в руки. Списки сотен и десятков, обозных мест и лекарских очередей, контрактных категорий и снабжения, долгов и баллов, исключений и временных разрешений, запретов и права на жалобу, которая обязательно будет рассмотрена после стабилизации положения. Последняя формулировка мне особенно понравилась. После стабилизации положения можно рассмотреть что угодно. А ещё можно никогда не объявлять, что всё наконец-то утряслось.

А ещё эти списки заполняли на бесчисленных столах, расставленных как попало, где попало.

У одного из них как раз ругался парень из «серых»:

— Мой отец не позволит! У меня гильдейский контракт! Я не подпадаю под распоряжение о мобилизации!

А старший, заполняющий бумаги, на все восклицания даже не поднял глаз, не прервался:

— Документ?

— Представитель гильдии прибудет завтра.

— Колонна уходит сегодня.

— Тогда я останусь!

— Только при наличии заверенного основания.

— Вы не понимаете, кто я!..

Старший наконец посмотрел на него. Невероятно усталый человек с чернилами на пальцах и глазами, в которых за пару дней умерло больше чужой важности, чем я успел повидать за всю свою жизнь в интернате Сжигающего и Академии Воинов.

— Понимаю. В списках вы номер семьсот тридцать два. Следующий!..

Мы прошли мимо. Никому не было дело ни до меня, ни до моего сопровождения. Академия продолжала жить свой суетной жизнью.

Меланиту я увидел у Лекарского корпуса.

Девушка стояла прямо. Слишком прямо, слишком хрупко. Так стоят не здоровые люди, а упрямцы, держащиеся чисто на собственной воле. На Меланите была дорожная форма, подогнанная уже не под занятия, а под ремни мешка с припасами, нехитрое оружие и долгую дорогу. Лицо — бледнее обычного, а глаза — холодные и ещё более синие, чем прежде…

Лаврия, ранее казавшаяся измождённой, теперь воспринималась человеком, полным энергии, сил и здоровья. А ещё старшая выглядела так, будто с трудом удерживает себя от приказа Меланите сесть, а лучше — лечь.

Я остановился прямо напротив своей гильдейской, а она смотрела на меня.

Между нами была всего-то пара шагов.

По меркам Академии — ничто.

По меркам людей, прошедших через слишком многое, — целая проклятая вечность.

* Побитая Собака: https://author.today/reader/433488/4590710

Глава 2

Грязь

'Неуязвимость — это не умение летать над грязью.

Это умение идти сквозь неё, не меняя ритма дыхания, не сбавляя темпа.'

Астерон Неуязвимый

С Айлин вопрос решили отдельно.

Контракт девчонки мы выкупили в обход Аукциона Выпускников. Формально — благодаря чрезвычайной ситуации, неформально — потому что глупо ждать торжественных торгов, если ученики могут не дожить до выпуска, а баллы можно обменять здесь и сейчас. И Академия не стала упускать свою выгоду.

Хотя, казалось бы, а откуда той выгоде взяться? Но тут внезапно выяснилось, что баллы рейтинга — не игрушечная «валюта» внутри альма-матер. Она ещё как минимум и для взаиморасчёта с Корпусом используется при обмене самых разных ингредиентов со Зверей и интересностей из Аномалий. Почему не обычная расхожая монета? Тут уже никто ответ нам сообщить не удосужился. Мы тоже настаивать не стали, но грешили как раз на то, что корни растут из того единства рейтинговой системы Академии, который когда-то нас и вверг в пропасть уныния от количества баллов у верхних строк.

Айлин после новости о выкупе стояла тихо. Светлая, бледная и ошеломлённая. Бывшая из неприятных «чупакабр», но ставшая одной из десятка «Лепестки» за предводительством Лаврии. А может, бледная вовсе не из-за известия, а по причине всё ещё остающихся проблем с потерей временами материальной плотности.

Кирон рядом с девчонкой сначала выглядел радостным. Видимо, потому что контракт всё-таки выкупили. А потом он сообразил, что теперь она с нами в одной упряжке, и оттого полнился чем-то совсем уж непонятным. Я бы сказал, что Круглый выглядел человеком, которому жизнь поручила разгадку неразрешимой дилеммы.

Баррий тоже не ушёл пустым. За помощь в испытании «В погоне за мечтой» мы дружным и волевым решением начислили ему миллион баллов.

Много это или мало?

Кто-то воскликнул бы:«Да вы рехнулись! Это ж баснословно много!». И так бы сделал не только обрадованный нежданным подгоном Баррий, но и мы сами до недавнего времени.

А кто-то спросил бы другое, как это и сделал Кирон у парня, впавшего в ступор:

— Бар, ты на этот миллион сможешь купить хороший артефакт?

— Смогу! — чуть придя в себя, отозвался тот.

— Даже такой, который не даст умереть? — продолжил допытываться Круглый.

На что Баррий подумал-подумал и честно признал:

— Нет.

— Тогда плохой миллион, бестолковый.

С таким аргументом спорить было трудно. А потому всё рейтинговое «богатство», оставшееся после Айлин и Баррия, спустили в ноль на припасы в дорогу и прочее полезное и нужное.

Последнее Круглый как раз и тащил к месту общего сбора. Навьючив на себя пару здоровенных мешков, он при этом умудрялся выглядеть так, будто ему доверили

Впрочем, зачастую находятся и помощники. Не стали исключением и мы — Аркос молча взял у Круглого один мешок.

— Эй, я справлялся!

— Видел, — прогудел Скала.

— И что?

— Не хотел смотреть дальше.

Что-что, а практически любую ситуацию разрядить эта парочка умела. Так случилось и сейчас — даже на лице Мелы тень улыбки мелькнула.

Баррий рядом тоже без дела не стоял — парень в который раз проверял крепление щита. Самого обычного, а не Воплощения. Не настолько мы могучие и высокоуровневые Воины, чтобы идти в пасть Пределу, рассчитывая только на им же дарованное. Иначе говоря, наш запас сил всё ещё оставался маловат для предстоящих испытаний, а потому каждый постарался подобрать себе что-то на крайний случай. По той же причине и Флаграна полировала здоровенных размеров двуручный меч.

Делия вместе с Айлин пересчитывала перевязочные пакеты, бутыльки зелий и всего прочего лечебного.

Лишь Миктлан стоял чуть в стороне и буравил взглядом двор так, будто там вот-вот появится Камелия, если достаточно долго не моргать… Эх!

Всё закончила Лаврия.

Наш командир вынырнула из толп, бестолково снующих вокруг, и резко, звучно хлопнула по ближайшему столбу:

— Десяток!

Мы замолчали, прервали свои занятия и посмотрели на неё.

Вот так она и стала капитаном окончательно — не приказом сверху и не печатью на бумажке, а звуком ладони и тем, что каждый из нас обернулся на её зов.

— Слушаем внимательно, потому что повторять я буду только тем, кто потеряет сознание. Или память. Последнее, кстати, сильно нежелательно, — прервалась на мгновение, окидывая каждого своим гипнотическим взором, и продолжила: — Мы идём в составе ученической колонны на усиление восточного направления. Официально — как мобилизованные по самостоятельным и корпусным контрактам. В действительности — потому что оставаться здесь для некоторых опаснее, чем идти.

— Это должно было прозвучать ободряюще? — Кирон не удержался.

— Нет.

— Тогда получилось.

А Лаврия продолжила:

— Согласно своему уровню и навыкам, я должна была получить звание сотника. Я отказалась, и по документам наш десяток «Лепестки» закреплён отдельно, хоть и подчиняется общей цепочке. Но на практике это значит лишь одно: я и только я — ваш командир. Если говорю стоять — мы стоим, если говорю идти — мы идём. Если Власт видит шанс героически испортить строй, Власт сначала думает, но с места не двигается.

— Чего сразу Власт-то? — тут же вскинулся я.

Ну а как тут не возмутиться? Что за грязные инсинуации?

Девять молчаливых, немигающих взглядов воткнулось в меня. Даже Меланита исключением не стала!

Мне же только и оставалось, что пробурчать в ответ:

— Предвзятость!

— Статистика, — отрезала Лаврия.

Пожалуй, с этого и начался наш исход из Академии. Не тогда, когда чуть погодя мы вышли за Врата. И не тогда, когда грязь впервые хлюпнула под ногами. А именно там — у доски со списками, печатями и чьими-то попытками избежать призыва во что бы то ни стало.

Всех братьев и сестёр нашего второго курса собрали в удобные единицы — десятки, а уже из них — сотни. Иначе говоря, отряды, пригодные для приказов, отчётов и, конечно, возможной смерти от лап Зверей. Но внутри каждого из таких объединений стояли мы — мальчишки и девчонки, которым ещё только предстояло столкнуться со своей судьбой лицом к лицу и узнать: станем ли мы просто строчкой при подсчёте будущих потерь или же запомнимся чем-то более упрямым и значимым в грядущем противостоянии и предстоящем выживании?

Затем нас и всех остальных построили: около тысячи учеников, наставники и старшие, несколько отрядов Воинов из Корпуса, обоз и лекари, снабжение и вестовые. Столько всех, что, оглядывая это столпотворение, истинным казалось:«Мы — сила, мы — мощь!».

А потом мы вышли на тракт, и вся эта сила начала вязнуть.

Грязь быстро показала, кто же здесь на самом деле главный. Она не уважала уровни, Атрибуты, происхождение, типы и уникальность Воплощений, и уж, конечно, плевала на раздающиеся то и дело приказы держать темп. Грязь обирала всех одинаково: сначала сапоги, потом обмотки, а затем и настроение. Апогеем стало разрушение наивной веры, что крупный отряд обязательно движется быстрее мелкого.

Увы, но нет — большой отряд двигался медленнее. Гораздо.

Аркос взвалил на себя почти всё избыточное из припасённого, будто пытался доказать земле, что тяжесть — его родственница, не властная над Скалой. На моё заикание насчёт артефакта-хранилища знающие секрет в ответ посмотрели так, будто опять деревенского дурачка увидали — прямо как и со «статистикой» этой их. Ну и пусть страдают значит!

Флаграна ворчала, но на привалах грела нас своим монструозным Двуручем.

Кирон шутил громче, чем прежде и чем требовалось сейчас. Но этого как раз хватало, чтобы уже Айлин подбадривала всех своей улыбкой. И не только ею: девчонка — истинная Поддержка!

Правда, на это звание претендовали ещё и Баррий с Делией — мои брат и сестра во Щите. Ребята бдили обе стороны тракта, отчего всем становилось спокойнее. Самую малость, но всё же.

Миктлан шёл с лицом человека, который оставил часть себя рядом с Камелией и теперь не знал, как её вернуть.

Меланита молчала. Днём почти всегда, но не полностью: гильдейская отвечала на вопросы, давала короткие замечания, поправляла тех, кто неправильно понимал работу артефактов и влияние очагов Предела на них же. Но между мной и её снова стояла та броня, которую не пробьёшь силой. После нападения Сигнуса Мела вновь закрылась, заковалось в свой прежний лёд. Может быть, от боли. Может, от унижения. Может, от того, что я видел её слабость. А может, от того, что уже она видела мою ярость. Я не знал, а спросить всё никак то ли сам не решался, то ли попросту не находил момента.

В первый же день пути Кирон возмутился, почему нам не выдали артефактные доски курьеров:

— В Столице они летают так, будто грязь только для бедных, — и попытался отобрать сапог обратно.

— Грязь действительно для бедных, — согласилась Флаграна.

— Я не бедный. Я временно лишён доступа к правильной роскоши!

— Ты временно лишён сапога, — прозвенело со стороны Делии.

Кирон снова дёрнул ногой, ещё сильнее, и чуть не сел в лужу. Точнее,

А Меланита всё объяснила сухо и, пожалуй, несколько занудно:

— Доски дорогие, требуют бережного отношения и плохо переносят зоны нестабильности Предела. А на тракте слишком много этих очагов. Не забывай ещё, что чем быстрее двигаешься, тем меньше времени заметить и больше шансов привлечь Зверя. И это я молчу про шум от движения и всплески Силы от доски.

— То есть чем быстрее едешь, тем проще будешь сожран, — перефразировал я в более лаконичный вариант.

— Или так, — согласилась Мела. Почти разговор, почти прежняя гильдейская. Потом она отвернулась, и всё это «почти» закончилось.

С ездовой животиной всё ещё проще, потому что дорого и редко: для богачей, вестовых и тех, чьё быстрое прибытие важнее сохранности чьей-то жизни. Власти берегли лучшее для приказов, Академия — для будущего. Ну а мы — настоящее — месило грязь ногами. Мы растягивались, сбивались, ругались, вытаскивали телеги, теряли мелочи, находили чужие потерянные мелочи, снова ругались и постепенно становились колонной, которая в меньшей степени похожа на учеников Академии и в гораздо большей на сырьё для будущего противостояния.

Конечно, помимо досок, мастера-артефакторы пробовали создавать и другие поделки, вдохновляясь образами и достижениями древних, но почти все труды всегда пропадали втуне. Воинам высокого уровня подобные костыли для передвижения были ни к чему. Для простого народа — любой вариант баснословно дорогой. А дальше начинали влиять причины, упомянутые Мелой.

Первое нападение случилось уже глубоким вечером, на привале. Не на нас, а в самом хвосте непозволительно растянувшейся колонны. Потому сначала оно было для нас лишь звуком. Одиночным криком. Затем — второй, чересчур резко оборвавшийся. Следом докатился звон металла, отрывистые команды, вспышки чужих навыков и техник меж деревьями…

На ногах оказались все и почти одновременно. Лишь Меланита чуть замешкалась, а я услышал её короткий вдох. Слишком короткий. И я знал, что только одно могло дать такой эффект. Боль. Та, которую девчонка ещё и скрыть постаралась раньше, чем кто-то помимо меня успел заметить и понять.

— Стоять, — раздалось от Лаврии.

И… мы подчинились.

Вот именно это и было хуже всего. Когда не бой и не кровь вокруг, когда даже не смерть. А нужно просто стоять, когда где-то кричат, потому что приказ как раз так и звучит:«Стоять!». Нужно застыть и держать отведённый вашему десятку сектор. Потому что если все побегут на крик — колонна окончательно развалится. Потому что чужая беда может быть приманкой. Потому что дисциплина иногда выглядит как трусость, а трусость иногда спасает больше людей, чем сияющий героизм.

Мы стояли и держали Воплощения наготове. А вместе с тем ещё и это самое понимание крепко ненавидели внутри.

А потом наступил рассвет и подведение итогов. Двое учеников мертвы. Один пропал. Четверо ранены. Две телеги повреждены.

Потери записали. Раненых разместили. Грязь месить продолжили.

На четвёртый день потери стали уже не звуком вдали, а почти привычной частью пути: кто-то подвернул ногу и ехал на телеге, чувствуя себя виноватым; кто-то получил когтем по лицу и отныне на мир смотрел только одним глазом; кто-то молчал после ночного дозора и отчего-то больше не смеялся над шутками Кирона. Вся Поддержка работала как проклятая, но что такое капля в море? Не хватало их, не хватало и времени на отдых и восстановление.

Академия была уже далеко, но её прежняя логика всё ещё оставалась с нами: всё распределить, всё учесть, всё назвать правильно: смерть — потерей, страх — снижением морального духа, грязь — дорожными условиями, вчерашних учеников — усилением, бегство от разборок с не самой слабой гильдией — следованием директивам чрезвычайного положения.

В какой-то момент не удержался и сказал это самое Лаврии.

Наш командир как раз шла рядом. Плащ её был забрызган до плеч, но даже так Лаврия оставалась собой прежней — опасной и непонятной. Потому, наверное, и грязь на ней выглядела, словно получила дозволение свыше запачкать одежду.

Так вот Лаврия сперва усмехнулась одними лишь змеиными зрачками, но потом всё же отозвалась:

— Ты сейчас очень близок к тому, чтобы начать понимать политику.

— Это лечится?..

— Нет.

— Плохо.

— Хуже, чем думаешь. Политика начинается там, где кто-то решает, что твоё тело может закрыть чужую проблему.

— Так получается, что я уже давно в ней.

— Именно. — Она и на сей раз не стала юлить или подбирать слова, оставаясь верной тому образу, который закрепился у всех нас за последние дни. Старшая никогда не сглаживала то, что считала полезным оставить острым, въедающимся в саму душу и плоть. — Но запомни, Власт. Тебя отправили не только чтобы убрать. Был бы ты бесполезен, тебя убрали бы иначе. Есть способы гораздо проще.

— Спасибо. Приятно знать, что жизнь моя имеет значение.

— Не жизнь,наследник.

На миг замешкавшись, я сбился с шага, а тут ещё и грязь снова вцепилась-вгрызлась некстати в сапог. Когда же я наконец освободился, Лаврия уже ушла вперёд. Мне только и оставалось, что тихонько пробурчал ей вслед:

— Ещё лучше, Предел подери…

Уже второй раз старшая назвала меня так. До Бесцветья у меня ещё возникали вопросы, что это могло бы значить. После него — они отпали сами собой. Но и признаваться о «неживых» кому бы то ни было я не то, что не торопился, у меня даже в планах подобного не стояло. Не считая, конечно, друзей.

Чем дальше наша колонна продвигалась на восток, тем холоднее становилось.

Сначала грязь была жидкой и наглой. Потом вязкой. Затем стала тяжёлой. Однажды утром и вовсе начала покрываться коркой. Правда, к почти сразу эта корка ломалась под парой тысяч ног, превращая дорогу в кашу из льда, глины и земли.

Вносили корректировки в наш маршрут и открытые Аномалии. То в одном месте снег начинал падать с чистого неба, буквально из воздуха, то в другом трава звенела о чём-то непонятном, будучи при этом абсолютно мёртвой. А в третьем у некоторых просто кровь пошла из носа, и старшая Ферона велела обойти низину широким крюком.

С каждым днём мы шли всё медленнее.

И чем медленнее мы шли, тем всё больше внутри крепло чувство, что нас не просто отправили на усиление, на передовую. Нет, нас попросту выдавили из прежней и моментами уютной жизни.

Каждый шаг от Академии, от Столицы делал произошедшее ранее

Грязь оставалась позади и ждала впереди.

Глава 3

День и ночь

'Днём огонь — мой слуга. Ночью — мой хозяин.

Вот в чём разница между усталостью и мукой'

Флагран Сжигающий

Впрочем, я беспредельно и столь же бесстыдно лгал себе, ведь не только грязь оставалась и ждала.

Меланита тоже была здесь. Днём девчонка держала дистанцию и держалась ровно, а ночью неизменно укладывалась рядом.

В первый раз я решил, что это случайность. Лагерь был тесным, люди валились, где могли, костры дымили, а плащи путались. Можно было честно признать, что усталость всех победила, заставив забыть о былой гордости и прежней неприязни, ныне ставшей поистине никчёмной. Все эти деления на фракции: «гильдии» и «ордена», «чёрные» и «неприсоединившиеся» — потеряли всякий смысл. Теперь каждому впору было зваться одинаково: «грязерождённый».

Во вторую ночь всё повторилась.

В третью — Мела легла так близко, что мой рукав оказался под её плечом, и не убрала его. А я… Я молчал. Во всей моей жизни было не так много правильных и не очень решений, но иногда даже я умудрялся распознать момент, когда рот лучше держать закрытым.

Мела не спала долго. Я, разумеется, тоже. Между нами лежал далеко не только рукав. Там всякое можно было найти: Сигнус, переломы, синергия, Лёд, Искажение, мой несостоявшийся побег, её дневное молчание, моя невозможность рассказать о дневнике «неживых». Всё это можно было начать обсуждать. Даже не «можно», а «нужно» — любой нормальный человек так бы сделал. Но настолько нормальные люди редко оказываются на восточном тракте после убийства наследника одной гильдии, под набат Четвёртой Орды и с меткой наследия другой гильдии, которая обещает смерть за медлительность.

— Ты не ушёл, — прошептала Мела едва слышно.

Я не сразу понял, о чём она. А потом сообразил:«Бесцветье». Вот только откуда она могла бы узнать, ведь я о том не говорил?.. После произошедшего на Арене, где дорогую мне девушку против моей и её воли целует другой — что-то сломалось.

Или, наоборот, окрепло.

Потому что Меланиту и её Атрибут с тех пор я ощущал иначе. Будто синергия вновь дала о себе знать, и теперь понять, где заканчиваются мои тайны и начинается наше с Мелой взаимное ощущение друг друга, получалось не всегда. Иногда холод от девушки просачивался через все слои ткани. Не тот, которым она убивала, а другой — тонкий и словно бы случайный. Моё Средоточие откликалось на него так, что каждый раз я внутренне ругался и напрягался, старательно удерживая ответные волны Искажения. Складывалось стойкое ощущение, что синергия перестала быть лишь красивым названием для произошедшего после поцелуя. И если я вдруг расслаблюсь, позволив встретиться Искажению и Льду, то Лаврии потом придётся лечить уже совсем не переломы… Это пугало сильнее, чем хотелось признавать.

— Не ушёл, — отозвался я.

— Хотел?

Вопрос был ровным. Не обвиняющим, и от того только хуже.

— Да.

Она молчала.

— Но не ушёл, — повторил прежний ответ.

— Почему?

Наверное, мне следовало солгать. Сказать про обстоятельства; про то, что не успел; про старших наставников, которые нашли бы способ догнать, остановить. Да про что угодно!

Но вместо всего этого я просто признался:

— Там была ты.

Меланита не ответила.

Но её холод чуть дрогнул. Не тот, что снаружи защищал её весь день, а тот, что таился внутри. Наша связь опять отозвалась тонким, болезненным жжением где-то в районе Средоточий, и я сжал зубы, чтобы не дать Искажению потянуться навстречу. Не сейчас, когда Мела лежит рядом только потому, что днём не может позволить себе даже этого.

— Глупо, — в какой-то момент от неё всё-таки прозвучал вердикт моему решению.

— Да, — согласился с ним полностью и совершенно легко.

— Опасно.

— Тоже да, — и с этим искренне согласен был.

— В твоём стиле.

— Эй, это уже оскорбление! — тут соглашаться было уже никак нельзя, ибо чревато.

— Не оскорбление, а наблюдение.

На это оставалось лишь вздохнуть. Что я и сделал, а Мела поступила по-другому: она придвинулась ближе. Всего лишь на палец. А может, и того меньше. Но в дороге, где каждое движение бережёт тепло, даже палец — это много. И утром гильдейская снова станет далёкой. Это я знал точно и не требовал иного. Во всяком случае, пока что.

Однажды колонна прошла мимо брошенного постоялого двора. Не разрушенного, не сожжённого, а просто пустого: двери — распахнуты, на столах — уже засохшая еда, в углу — забытая детская игрушка, у колодца — глубокие следы телеги. Люди ушли быстро. Или их увели.

Наставники вместе с Воинами Корпуса проверили двор и все прилегающие постройки. Всех результатов — кровь в конюшне и два отпечатка, которые старший Малактор велел никому не рассматривать без необходимости.

Необходимость, как это водится, нашлась у половины учеников. После чего все ещё долго шли намного тише…

Пожалуй, так грязь и перестала восприниматься главным врагом. Скорее, она стала доказательством жизни: люди проходили здесь до нас. Они уходили прочь и тащили вещи, падали и поднимались, бросали лишнее и теряли нужное. И теперь мы шли по их следам, где уже каждый наш шаг вдавливал чужой страх ещё глубже в грязь, взамен оставляя наш собственный…

Тем же вечером Лаврия собрала десяток.

— На передовой никто не будет интересоваться, насколько справедливо вас сюда отправили, — сказала она. — Никто не будет разбирать, кто кого убил на Арене, кто чей контракт выкупил и кто сколько баллов получил. Там будут считать другое: держите строй или нет, закрываете сектор или нет, живы или нет.

— Это тоже всё ещё не ободряюще? — тут же привычно влез Кирон со своим извечным вопросом.

— Нет. Это предупреждение, — ответила Лаврия даже не Круглому, а, пожалуй, всем.

Ответ свой старшая сопроводила ещё и тяжёлым взглядом, который достался каждому. Аркосу, который стоял как камень. Флагране, у которой в глазах теплился огонь. Айлин и Кирону. Баррию и Делии. Миктлану, который частенько был где-то в другом месте. Меланите, холодной и прямой. И, конечно, мне.

— Всех нас отправили как удобное решение, — напоследок добавила Лаврия. — Но это не

Вот за это я, наверное, и мог терпеть узурпированное ею лидерство. Старшая не продавала нам грязь под ногами как дорогу к славе. Не обещала, что Академия права, и не требовала благодарности. Она просто показывала, где затаился Зверь, где возник очаг Предела, и ждала, будем ли мы достаточно умны, чтобы не вляпаться во всё сразу.

Той ночью впервые пошёл снег.

Мелкий и злой, он падал почти горизонтально. Ложился на грязь, таял и снова замерзал, делая дорогу слишком похожей на плохо закрытую рану. Дежурные и дозорные стали меняться чаще, а раненые стонали тише, потому что организм предпочёл тратить силы на тепло, а не голос. Лишь где-то у соседнего костра кто-то продолжал шептать, что его гильдия, его род обязательно пришлёт за ним людей. Десяток его слушал и не спорил — милосердие тоже разное бывает…

Я сидел, чистил грязь с пояса-артефакта и в который уже раз думал, как же Академия всё-таки ловко всё решила. Сигнус в прошлом и его Отклонение под замком будущего не-расследования. «Свидетели» заняты Ордой, как и многие прочие гильдии. Ну а Власт и его неудобная команда идут на восток. Если выживут — полезно, если погибнут — печально, но понятно, а если вдруг отличатся — Академия всегда сможет сказать, что именно она вовремя разглядела таланты, вырастила и направила их своевременно на подмогу.

И эта падла-грязь с артефакта ни в какую не счищалась! Ну что за несправедливость-то такая?

Настолько сильно ругался на последнее, что даже не услышал, как Меланита рядом опустилась, пока не раздалось:

— Опять думаешь слишком громко.

— Это навык?

— Недостаток.

— Жаль. У меня их и так предостаточно, — вздохнул, качая головой.

— Знаю, — тихонько отозвалась Мела и руку к пряжке протянула. Провела холодными пальцами по ней, и грязь застыла, чтобы тут же осыпаться сухой морозной крошкой. Такое маленькое движение, практичное и бытовое. Даже почти нежное, если забыть, что девушка, способная помножить всех наАбсолютный Ноль, просто чистит ремень твоего артефакта посреди дороги к Орде.

Я не забыл. Но запомнил и поблагодарил:

— Спасибо.

— Не привыкай.

Может, мне показалось, но очень хотелось верить, что наконец-то в голосе Мелы прозвенели прежние лукавые нотки-колокольчики.

— Поздно, — каюсь, не удержался.

В ответ на меня посмотрели. Долго, пристально и совершенно нечитаемо. А потом гильдейская отвернулась и легла, укрывшись плащом и снова оставляя между нами ровно то расстояние, которое можно было преодолеть только молчанием и временем…

Отложив уже не столько клятый, сколько чистый пояс, я тоже лёг. Наверное, всё-таки показалось… В тон этой мысли где-то далеко, на востоке, низко и протяжно завыло. Не ветер, а нечто такое, что окружающий лес побоялся повторять эхом…

Мы шли уже вторую неделю, хотя ноги утверждали, что третью жизнь подряд. Колонна растянулась по тракту так далеко, что её хвост то и дело пропадал за поворотами, а от головы доносились лишь глухие звуки. Почти армия, если смотреть с холма и почти стадо, если смотреть из грязи. И последнее было на-а-много честнее!

Лаврия каждодневно занимала место впереди нас. Не слишком далеко, а ровно настолько, чтобы все понимали: главная здесь она. Все — это не только мы, десяток «Лепестки», но и соседние отряды. Причём главой для нас она была вовсе не на словах, а прям на деле: вопросы и проблемы, возникающие по мере пути, решала лихо и ловко, чего никак не ожидаешь от, казалось бы, вчерашней ученицы, пусть и старшей. Впрочем, «на словах» тоже свой нюанс имело — с Лаврией, как выяснилось, спорить можно было только в трёх случаях: если ты прав, если ты бессмертен или если заранее договорился с лекарем. Первый вариант никак не гарантировал успеха. Второй пока ещё не был никем подтверждён. Ну а третий после всех последних событий выглядел исключительно неприлично.

Меланита почти всегда шла слева от меня. Не рядом, как ночью, а именно слева. Разница была важной и… неприятной.

Грязь хлюпнула под сапогом, треснула ледяной коркой и попыталась оставить меня без ноги! Не в смысле откусить, а просто всосала ступню по щиколотку, схватила холодом, потянула вниз и сделала вид, что так и было изначально задумано природой, Пределом и Силу имущими. С усилием и под звонкий «чавк» выдернул ногу, едва удержав равновесие Щитом.

И тут же услышал сзади довольное:

— Один-ноль в пользу дороги!

— Кирон, — всё ещё опираясь на Воплощение, пропыхтел, оборачиваясь к Круглому.

— А? — с угадывающимся в голосе подозрением откликнулся тот.

— Если тракт в следующий раз вдруг запросит обмен за сапог, я предложу ему тебя первым.

— Не-е-е, не пойдёт! Я слишком ценный!

— Как балласт?

— Но-но! Как моральная опора коллектива!

Айлин, шедшая рядом с ним, тихо улыбнулась. Кирон заметил и сразу выпрямился так, будто последние полчаса не изображал мокрый мешок с кулаками и не боролся пять минут назад с грязью за собственную обувку. Удивительная вещь — внимание девушки: даже Круглого способно на время превратить в геометрически устойчивую фигуру.

В целом этот день даже можно было назвать неплохим. И я уже собирался было так его наречь, но не успел — впереди закричали. Сглазил!..

— Строй! — тут же долетел отрывистый приказ Лаврии.

Команда, которую мы уже научились предвосхищать. Пусть не столь идеально, как Воины Корпуса или гильдейская гвардия, но за время минувшей учёбы мы все успели побывать в местах и переделках, где за медленную реакцию приходится платить кусками собственных тел, а то и жизнью целиком. Так что за последние дни мы волей-неволей, а научились реагировать относительно грамотно.

Аркос привычно встал в центре, Делия — рядом слева, прикрыв Айлин и Кирона, Флаграна — за ней, выдав короткую волну тепла от совмещения разомШагаиАуры. Миктлан и Меланита замерли справа от Скалы, и воздух возле гильдейской стал много холодней. А мы с Баррием подняли Щиты, оставаясь каждый на своём фланге — я возле Мелы, а Бар — рядом с Флаграной. Только Лаврия была одновременно везде и нигде, но всегда готовая вовремя прийти на выручку…

Вот только удар пришёлся не туда, где мы его ждали. Тварь возникла из канавы сбоку от тракта. Ровно из того места, где грязь выглядела совершенно обычной и привычной.

Приземистый Зверь с вытянутым туловищем, с лапами подобными крюкам и неимоверно зубастой пастью, распахнутой до неприличия. На спине торчали костяные пластины,

Ещё и целью тварь выбрала вовсе не нас, а парня из соседнего десятка, который, когда всё началось, замешкался, оступился, отстал на три шага и теперь силился подняться. Три шага — иногда между «жив» и «статистика» ровно столько…

— Стоять! — и вновь тот же мерзостный приказ!

Но, сука, какой же он правильный!.. Не ломать строй и не бросаться на каждый крик. Я всё это знал. Понимал. И даже почти успел примириться за минувшие дни…

Почти, потому что уже сорвался. Потому что уже заглянул в чужие глаза: юные, обиженные и ещё не привыкшие к мысли, что смерть может пахнуть мокрой шерстью, смрадным дыханием и чужим голодом вперемешку с грязью…

Я рванулся наперерез, чувствуя, как жижа цепляется за ноги, какШагложится вовсе не на неё, а давит мне же на плечи, потому что любое ускорение в таких условиях — это спор с самой землёй. Даже если это ускорение — результат одной из атрибутных техник.

Парень поднял голову, вскинул руку, начиная проявлять в ней Воплощение…

Тварь раскрыла пасть ещё шире…

ИБремяне подвело — смачно врезалось в этот зев!

Смачно, но совсем не идеально — угол плохой, опора хуже и нога скользит. Зубы скрежетнули по краю Воплощения, удар отдался в плечо, так и не прошедшие повреждения тут же вспыхнули в Средоточиях мутной болью… Но своей цели я достиг! Тварь остановилась…

Только захрипела очень подозрительно… На что я тут же крикнул спасаемому:

— Вниз! — он то ли не понял, то ли понял поздно…

Второй удар пришёлся сбоку. Баррий. Брат сбил Зверю то, чем тот, похоже, плюнуть собирался.

Третий — сверху. Делия. Сестра не дала твари встать на задние лапы.

Значит, не я один сорвался… Прекрасно! Если нас будут ругать, то всех и сразу. Коллективную дурость, как всем известно, иногда и за тактику вполне можно выдать…

А тут ещё и воздух внезапно белым стал!

Холод прошёл вдоль краяБременитак близко, что кожа под наручем отозвалась знакомым онемением. Тварь дёрнулась, на костяных пластинах выступил иней, а грязь вокруг лап схватилась коркой. Меланита не ударила широко и размашисто. Не могла или не хотела тратить силу. ПослеДробления костейеё движения изменились. Они стали точными почти до абсолютной жестокости — минимум расхода, максимум результата.

В ход пошлаТяжесть. На самый краткий миг, только чтобы чуть прижать… И тут же между моим Средоточием и Льдом Мелы щёлкнуло!

Опять синергия!

Не яркая и не прекрасная, как тот цветок, когда наши Атрибуты соединились, вызвав восхищение. Сейчас это было больше похоже, как будто две старых раны связала новая, свежая…Тяжестьпотянулась к холоду, холод — кТяжести, и тварь между ними хрустнула так, словно грязь внезапно заимела зубы и решила их сжать со страшной силой… Меланита резко вдохнула, как и я… Больно! А ещё — слишком быстро, близко и без спроса.

Аркос шагнул и ударил одним изКлыковсверху, проламывая костяные пластины.

Жирную точку поставила Флаграна. Амазонка вонзила своё могучееПламяво всё ещё распахнутую пасть. После чего тварь упала в грязь, дёрнулась раз, второй… и затихла.

Всё заняло меньше минуты. Но за это время впереди успели закричать ещё не единожды…

Глава 4

Приказ

'Приказ — это клетка из правил.

Но иногда лучше сидеть в клетке живым, чем лежать на свободе мёртвым.'

Софрон Бдительный

Кричали не только впереди, но и позади.

Звери напали из канав, из кустов и даже из-под размытой насыпи, где никто и не подумал проверять. Низкие, длинные и грязевые. Слишком умные для обычной падали, но чересчур голодные для осторожности, потому что свой первый удар они направили не на сильных, а нацелились на тех, кто отстал, кто нёс груз, кто пытался помочь телеге, кто думал, что секунда заминки ничего не значит…

Повезло, что сопровождающие колонну Воины вмешались сразу. Сделали это гораздо правильнее нас и без лишних криков. Один удар — и каждая подлая тварь разом переставала быть противником, становясь куском дурно пахнущего мяса.

Свою лепту внесли и наши наставники.

Катаврон мелькал огненной кометой вдоль левого края, и там, где он пролетал, пространство будто вспоминало, что у него есть форма. Ферона рванула к тем, кто был ранен ещё ранее. Ну а Малактор разом был везде, вновь размножившись на бесчисленных себя.

Но до того, как старшие окончательно задавили нападение, нам тоже пришлось принять участие.

Вторая тварь выскочила уже не из канавы, а из-под телеги. Как она туда попала, Предел знает. Может, подползла заранее. Может, дорога действительно породила её из грязи, и тогда у меня появлялись новые претензии к дорогам вообще.

Зверь ударил снизу, в брюхо лошади, которая тащила часть лекарского груза. Животина взвизгнула, телега дёрнулась, ящик со снадобьями слетел, и рядом сразу стало слишком много людей, которым хотелось сделать правильное дело одновременно. Прямо как со спасением парня от первой твари. Только в этот раз такое благое намерение чуть не отправило кое-кого прямиком в Ад.

Спасла положение Лаврия. Не лично, потому что в то мгновение и сама разделывала на куски пару тварей. Наша десятник команду дала очень вовремя и правильному человеку:

— Делия!

Правильному, потому что наша сестра всё поняла верно.

—Грань Жизни! — и Щит Делии вонзился в грязь, отделяя всех нас от телеги с беснующейся тварью. Баррий тут же возник рядом с девушкой, ещё больше перекрывая проход, и двое лекарей, уже рванувших за упавшей драгоценностью, врезались в появившуюся защиту вместо того, чтоб влететь Зверю прямо в пасть.

— Назад! — рыкнул Бар, не глядя в сторону доморощенных «спасателей».

Один даже послушался, а вот второй дёрнулся в сторону то ли по инерции, то ли собираясь обогнуть выставленную защиту и выполнить свой долг во что бы то ни стало… Иначе говоря, чтобы глупо сдохнуть.

И обязательно бы сделал это, если бы только не Кирон. Круглый поймал парня за ворот и дёрнул обратно так, что тот не удержался и полетел уже совсем в другую сторону, где его перехватил Миктлан, задвигая за наши спины ещё глубже.

Флаграна, коротко разбежавшись, подпрыгнула и мощным движением вонзила свой громадный Двуруч в вязкое полотно тракта.

Точно завалилась бы окончательно, не вмешайся Аркос. Скала просто шагнул и подставил плечо под край, удержав эту телегу так, будто она вообще ничего не весила и не утопала на четверть колеса в клятой грязи.

А дальше подключилась Мела.

Лёд прошёлся под днищем телеги тонким белым всполохом. Не широко, потому что так моя гильдейская бить уже не могла. Ещё на первом Звере я отчётливо видел, как после удара пальцы девушки дрожали на ремне, какМножительвсё норовил исчезнуть из руки…

Но тонко, филигранно — могла, а большего сейчас и не требовалось. Зверь взвизгнул, когда лапы вмёрзли в грязь, когда пар обратился ледяными шипами, впившимися в плоть.

Всего этого хватило, чтобы уже от Миктлана донеслось:

—Всполох!

Одна секунда. Иногда этого достаточно. Иногда нет. Но ровно столько у нас ушло на убой Зверя…

Тварь ещё хрипела, а слева кто-то сорвался в панику, протяжно заверещав и новую суматоху наводя.

Обозный. Самый обычный взрослый мужик. Бородатый, широкий и с лицом человека, который до этого дня, похоже, считал, что тракт — это линия, по которой он возит мешки, а не то, что желает его схарчить. Мужик бросил поводья своей телеги, третьей от нашей проблемы, и побежал прямо через весь строй других десятков на нас. За ним дёрнулась лошадь, за лошадью — телега, а за телегой почти посыпался весь тот маленький порядок, который держал наш кусок колонны.

Миктлан оказался там раньше, чем я успел выругаться. Без понятия, как Светлому это удалось. Только что он рядом был, и вот уже стоит перед обозным, держаЛезвиеу того перед грудью. Не касаясь, но этого более чем хватило. А к Воплощению прилагалось ещё и единственное слово:

— Назад.

Оно прозвучало чересчур тихо, но исключительно веско. Отчего обозный остановился резко, будто наткнулся вовсе не на Воплощение, а на паралич, порождённый собственным страхом, который ещё и вырвался судорожным:

— Т-т-т-а-а-м…

— Назад, — Миктлан на попятную не пошёл, всё также твёрдо смотря на мужика… И тот не выдержал, сдался! Правда, ещё оглянулся на всех несколько затравленно, но ни поддержки, ни сочувствия не нашёл. Спустя ещё пяток секунд уже окончательно отмер, смирился и побрёл медленно назад к своей телеге…

Светлый тоже вернулся к нам. Лицо пустое, а движения точны и скупы. Настолько, что в голову непрошенная мысль так и полезла. Мысль о том, что Камелия, если бы увидела Светлого сейчас, точно сказала бы что-нибудь мягкое. Ну или леща бы смачного дала ему. Что ни говори, а у Ангела отлично получалось совмещать искреннюю заботу и донельзя милые издёвки…

Если кто подумал, что самой бесполезной в обеих схватках с тварями была Айлин, он бы грубо и глубоко ошибся. Наша Поддержка держалаАуру, подсвечивая своим лунным Светом края канав, провалы и малейшую дрожь земли. А точнее — колыхания грязи, которые только и позволили заметить третью тварь. Мы бы, конечно, и сами увидели Зверя, но позже. Может, всего на секунду… Но ровно на ту секунду, что обязательно бы стоила кому-то жизни.

— Справа! — воскликнула Айлин.

Луна воскликнула, я обернулся и… понял, что мне никак не успеть! Слишком далеко, аТяжесть, использованная ещё на первую тварь, забрала все накопленные«мгновения», не вернув замену. Но всё равно дёрнулся наперерез, только вот грязь, падла, вновь решила, что моя нога отныне принадлежит ей!..

Я видел движение справа, видел Кирона, который стоял ближе всех, даже видел его лицо. Как страх и удивление на нём сменяется злостью, когда приходит понимание, что тут уже не до шуток и балагурства.

Кирон ударил!

Ударил некрасиво, но не потому, что не умел. А потому, что сложно ударитьКулаками Бесстрашиякрасиво, когда тебя атакует грязевая пасть с крюками вместо лап. Круглый шагнул-скользнул навстречу, провалился почти по колено, но не упал. Первый удар сбил морду в сторону, второй пришёлся по костяной пластине, третий — сопроводился рыком, в котором было больше упрямства и исступления, чем какого бы то ни было умения.

Тварь ударила ответно, и Кирон отлетел бы, если бы Айлин не подхватила-не усилила своим коронным:

—Лунная Призма!..

Свет вспыхнул, и Кирон, впитав его, тут же выпалил:

— Я же говорил, моральная опора!

— Молчи и бей! — крикнула Флаграна, уже успевшая сцепиться с четвёртой тварью…

И Круглый послушно бил, взметая фонтаны грязи. В самом ли деле то была она или этакая кровь Звери — одному Пределу ведомо. И, пожалуй, старшей Фероне, но это мы, если и узнаем, то только после боя…

А там и я наконец добрался!

Бремятут же пошло известным маршрутом — прямо в пасть! Тварь ударилась,«мгновения»вспыхнули, и я снова далТяжестьсверху. И на этот раз даже удержался — не дал Искажению толкнуться в сторону Мелы…

Почти! Самую малость, но Лёд всё равно отозвался где-то рядом… Наверное, Меланита всё поняла, потому как от неё опять пролегла тонкая нить мороза, вонзившись в Зверя, расплёскивая-замораживая грязь…

Нашими общими усилиями тварь замерла, и Аркос поставил жирную точку ударомКлыкаей в шею.

Грязь брызнула на всех! Не только с нашей стороны, но с другой, где Флаграна с Миктланом и Баром добили четвёртую.

— Ненавижу дорогу, — прохрипел Кирон, сплёвывая.

— Дорога взаимна, — прозвенела колокольчиком Айлин.

Это был ровно тот момент, когда я подумал, что мы справились, что наконец-то победили… Опасный момент! Потому что в тот же миг неподалёку раздался новый крик. Который на этот раз оборвался чересчур быстро…

Рядом оглушительно хрустнуло — Лаврия повернула голову!

Не свою.

Я невольно сглотнул комок, а мозг попытался понять-пересказать, чему именно стал свидетелем на лице старшей: удержать нас от новой опрометчивости, самой бросить нас, позвать старших или перестраивать вообще весь наш участок… Но в чём разум был однозначно уверен, так это в том, что ни толики паники там не было. Только расчёт. Холодный, быстрый и неприятный. Потому что его итог опять упал прежним мерзким приказом:

— Стоим!

А я… сделал шаг.

Лаврия даже не повысила голос, не повернула головы:

— Власт.

Я остановился. Не потому, что внезапно стал согласным с ней, а потому, что за моей спиной Мела тихо и почти неслышно прошептала:

— Не

Всего лишь два слова.

Два коротких слова, но их как раз и хватило, чтобы я застыл. Почти как обозный недавно. Как застыли и остальные наши… А где-то там, за телегами, вдали добивали тех, до кого мы не добежали. Или не успели. Или не имели права успеть.

Потом шум начал стихать. Не сразу. Сначала — отдельные удары, команды, хрип, визг. Потом — только команды. За ними — стоны. И наконец то страшное затишье после боя, когда живые вдруг понимают, что их больше, чем мёртвых, но почему-то совсем не рады тому…

— Назад! — новый приказ Лаврии.

И мы также молча оттянулись к своему изначальному месту в колонне. Брата, ради которого я сорвался, кто-то уже утащил к лекарям. Живого. С кровью на лице, с болью в глазах, с грязью в волосах, но вроде как живого.

Хорошо.

А потом я увидел… другое.

С другой стороны клятой телеги лежала девчонка. Над ней склонился кто-то из старших целителей, но по его движениям и качанию головы было очевидно одно: поздно.

Это было плохо. Даже хуже — истинно паршиво. И не потому, что я мог успеть именно к ней. Не мог. Не слышал. Не видел. Не знал. Слишком много разных «не». И все они сводились к единственному — не спас.

Лаврия подошла ко мне через минуту. А может, и через все пять, потому что старшая сперва убедилась, что новых тварей нет, Меланита кое-как стоит, Бар не вывихнул плечо, Делия не получила когтем, а Кирон держит Айлин не потому, что та ранена, а потому, что сам не заметил, как схватил её за руку…

Только тогда Змея подошла и сказала:

— Власт.

— Да? — отозвался, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не в пылающие ядовитым светом зрачки Лаврии.

— Если я говорю стоять, ты стоишь.

— Там был…

— Я видела.

— Он бы умер.

— Возможно.

Это одно слово ударило похуже упрёка.

«Да какого⁈»— очень желало вырваться, но вслух произнёс совсем другое:

— Возможно? — переспросил и наконец-то встретился со змеиным взглядом.

— Да, возможно. А возможно, он бы и сам справился. Возможно, ты открыл бы наш участок, и умерла бы Айлин. Или Делия. Или Меланита, которая ещё не восстановилась. Или даже ты. После чего Меланита сделала бы что-нибудь очень сильное и очень глупое, и мне пришлось бы списывать уже двоих.

Я молчал. Мела рядом тоже молчала.

А Лаврия на том ещё и не закончила:

— Ты спас одного. Это хорошо, это прекрасно. Но запомни и вторую часть: пока ты спасал одного, в другом месте умерла девчонка. Не из-за тебя, нет. Но и не несмотря на тебя. Просто потому, что ты не везде.

Грязь капала с краяБремени, в которое я вцепился так, что под перчатками наверняка побелели костяшки.

Грязь капала чересчур медленно, нехотя. Ровно так же, как уронил и я:

— Понял, — после чего вновь в сторону взгляд увёл.

— Нет, пока только услышал, — поправила Лаврия. — Поймёшь позже, если выживешь достаточно долго. И не сломаешься.

Завершившийся внезапный бой плавно перешёл в привал. Не потому, что все устали. Все вымотались ещё вчера, позавчера, а может, ещё в прошлой жизни. Привал устроили, потому что все предыдущие нападения Зверей теперь никак не выглядели битвой не на жизнь, а на смерть. Скорее то были мелкие стычки и сущие неурядицы, а сегодня ставки резко устремились в само Небо. И теперь итоговый «выигрыш» нужно было реализовать по полной: пересчитать живых, перевязать раненых, отремонтировать телеги и, конечно, дать старшему Малактору возможность объяснить всем, что героизм без приказа будет караться почти так же сурово, как трусость с последствиями.

С чем наш куратор с блеском и справился. Объяснил всё и всем как всегда настолько красочно, что в тот вечер кусок в горло мало кому пролез, а Кирон потом ещё не раз бурчал, что некоторые слова из этой речи вполне достойно использовать вместо атакующих техник…

Пока Малактор всех «лечил» устно, старшая Ферона пошла путём дел и свершений:

— Лёгких раненых на ноги через десять минут. Средних — на телеги, если могут сидеть. Тяжёлых — к лекарям. Мёртвых не трогать. Грязевых Ждунов не трогать тоже.

Голос старшей уже давно затих, забрав от нас и Айлин с Делией, а в голосе всё крутилось и крутилось:«Мёртвых не трогать». Вот так вот просто. Не потому, что наставница была жестокой. Как раз наоборот: Ферона работала быстро, точно и с той злой бережностью, какая появляется у людей, слишком часто видевших, что паника убивает много лучше Зверей. Мёртвые уже не истекали кровью, никак не мешали собственному спасению и, конечно, не требовали немедленной помощи. Проще говоря, каждого из них можно было отметить позже, вычеркнув имя из списка живых.

Тех самых живых, которые имели приоритет.

В теории мы всё это знали, а на практике стояли и смотрели, как ту сестру у телеги накрывают плащом только после того, как рядом с ней перевязали парня с распоротым боком. Брат скулил сквозь зубы и повторял, что не чувствует левую руку. На что лекарь отвечал, точь-в-точь как Лаврия недавно мне, что это хорошо и прекрасно, потому что если начнёт чувствовать сейчас, то будет только мешать. Невероятно утешительно, но по-другому вряд ли могло быть.

Ещё позже мы сидели у крохотного костра, который Флаграна поддерживала скорее из упрямства, чем из необходимости. Вокруг всё ещё пахло кровью Зверей, лекарскими мазями и той самой грязью, которая, похоже, собиралась пережить нас всех вместе взятых.

В какой-то момент мимо прошёл спасённый собрат-ученик, направляясь к остаткам своего десятка. Прошёл с перевязанной головой, и, судя по едва заметной заминке, он хотел остановиться, что-то сказать… Но рядом с нами устало сидела Лаврия, и по её лицу было видно, что благодарности никак не входят в разрешённый перечень команд. Парень только кивнул. Я ответил тем же. Старшая заметила, но так ничего и не произнесла…

Делия вернулась к костру с грязью на щеке и чужой кровью на рукаве.

— Не моя, — сказала она, заметив взгляд Баррия.

— Я не спрашивал, — тут же тот пошёл в отказ.

— Спросил лицом.

На это Бар уже не нашёлся что ответить и просто кивнул. Между сестрой и братом во Щите иногда целые разговоры вмещались за один взгляд и пару слов. На удивление удобно — экономит силы, полезно

Но, видимо, не сегодня, потому что Круглый сразу нашёлся, чем вклиниться:

— Я тоже могу спрашивать лицом! Например, сейчас моё лицо спрашивает, дадут ли нам ещё час отдыха за победу над дорожной мерзостью.

— Твоё лицо просит тряпку, — в тон ему отозвалась Флаграна. — На нём кусок мерзости.

Айлин, вернувшаяся вместе с Делией, протянула Круглому чистую полоску ткани, коих у неё всегда целый ворох был под рукой.

— Спасибо, — поблагодарил Кирон уже тише и окончательно замолк.

И, пожалуй, эта тишина была сейчас даже важней его не самой удачной шутки.

После боя люди проверяют не только раны. Они смотрят, кто ещё отвечает, кто может ругаться, кто может улыбнуться, кто может попросить тряпку и не остаться на месте бездыханным телом.

Я не стал исключением. Я тоже смотрел на наш десяток и считал: Аркос цел, Флаграна цела, Кирон цел, Айлин цела, Баррий и Делия целы, Миктлан слишком цел, Меланита сидит, но… Лаврия опять рядом с ней, лечит и также всех считает взглядом.

* Грязевой Ждун: https://author.today/reader/433488/5828673

Глава 5

Прибытие

'Огонь плавит камень. Вода размывает фундамент.

Земля трясется. Воздух проникает сквозь щели.

Каждый Атрибут смеётся над твоими укреплениями.

Только тот, кто стал Силой сам, сможет победить!'

Дисан Неистовый

Колонна Академии тянулась по тракту, похожая на уставшую кишку какого-то огромного Зверя. Возможно, даже самого Песчаного Владыки. И «Академия» по-хорошему следовало уже вычеркнуть из именования, потому как за время пути изначальный состав из вчерашних учеников и их наставников изрядно разбавился много кем ещё.

Примкнуть к шествию успели как всё новые и новые отряды Корпуса, так и гильдейские с орденскими. И, конечно, беженцы, которым в пору бы идти совсем в другую сторону, да только некому было их сопровождать и охранять на пути к Столице. А умирать самостоятельно у простого люда желание напрочь отсутствовало, отчего и предпочитали влиться в колонну. По нашему с друзьями глубокому убеждению — это они зря. Но и понять их тоже было легко, если вспомнить старое-доброе:«Помирать вместе — не так уже и страшно».

Впереди шли дозорные Корпуса, гильдейские и орденские, за ними наставники, старшие десятки, телеги с припасами, лекарские повозки, ученики, снова телеги, снова ученики, вестовые, обозные, беженцы и в са-а-амом конце хвостовая охрана из всё тех же корпусных и прочих могучих Воинов. Могучих, но отнюдь не всесильных, как наглядно дала понять суровая реальность. Показала сперва путём одиночных нападений особо хитрых и сильных Зверей, а затем и на примере первой масштабной засады Грязевых. Первой, но далеко не последней. Благо, что последующие хотя бы не стали настолько внезапными и такими фатальными…

Но всё равно после Ждунов все стали тише. Не умнее. До ума нам ещё предстояло доползти через грязь, кровь и, вероятно, чью-то смерть. Но тише — однозначно да.

Ни утренние, ни дневные шутки Кирона уже не прыгали средь братьев и сестёр, как блохи на Побитой Собаке. Круглый всё ещё пытался быть прежним собой, но нет-нет, а забывался и прекращал играть роль жизнерадостного весельчака и балагура-колобка.

Айлин шла рядом с ним, кутаясь в плащ.Свет Ночив её руках вспыхивалПроблескомнамного реже, экономнее: то увести чью-то ногу от провала; то подлечить кого-то из нас, всё-таки провалившегося; то остановить обозного, внезапно решившего, что коль он старше вчерашней ученицы, то грязь под ногами будет слушаться лично его. Грязь, как это у неё заведено, не слушалась совершенно и никого.

Баррий и Делия держались по флангам нашей десятки. После всех нападений они стали смотреть на тракт совсем не как ученики, которые лишь обладают Воплощением-Щитом, а как люди, которые уже поняли: «танк» отвечает не за свою храбрость, а за секунду чужой жизни.

У Скалы вообще было лицо человека, который давно заключил с миром договор: мир наваливает, Аркос тащит, потом они оба делают вид, что так и надо. Флаграна рядом мерзла, злилась и время от времени грела пальцы надПламенем Свободы, за что Лаврия уже как минимум дважды пообещала лично оторвать ей руки, если та однажды привлечёт особо голодную дрянь с обочины.

Миктлан так и не изменил себе с самого начала пути и всё ещё чеканил шаг настолько ровно, будто не шёл, и вообще не здесь — не с нами и не в грязи. А на привалах, находя незнамо где силы, продолжал остервенело тренироваться. Также ровно, но красиво и оттого жутко. Почему-то сейчас Светлый воспринимался гораздо более сломленным, чем когда лежал с перебитой ногой в подземелье на Испытании, готовясь помирать.

Впрочем, была в команде ещё пара человек, которые могли бы с лёгкостью поспорить с Миктланом в упорстве.

Первая из которых — Лаврия. Старшая выкладывалась так, как мало кто из иных Воинов в колонне. Отныне я мог честно признать, что уровень не только решает, но и заставляет решать такой ворох проблем, сколько не каждый готов тащить в одинокого. Потому, скорее всего, Лаврии было даже хуже многих. После того, как она впервые собрала Меланиту из переломов, трещин и внутренней мясной каши, Змея держалась не иначе как на воле, яде и желании никому не доставить радость своей слабостью. Только как бы она ни старалась всё скрыть, я прекрасно помнил измождённое состояние, которому успел стать свидетелем чересчур много раз.

Вторая — Меланита.

Пусть лицо гильдейской и обратилось ледяной маской, но трещины в ней я видел лучше, чем хотелось бы. Иначе как улыбкой Леди Удачи не объяснить, что Сигнус использовалДробление костейна мне в гораздо более щадящей форме, чем на девушке. Может, тогда он не хотел раскрываться, применяя способность в полную силу. Может, сказалось моё Искажение и… хм, более крепкое тело, чем, по идее, должен иметь такой низкоуровневый Воин, как я. А может, дело в том, что Меланите досталосьДроблениеуже после прорыва «чупакабры» на двадцатый.

Как бы то ни было, а после всего случившегося тело слушалось девушку через боль. Мела не хромала. Гордая принцесса гильдии и самый упрямый кусок льда на моей памяти не могла позволить себе такую роскошь, как честная хромота. Но я видел, как она осторожно распределяет вес. Замечал, как слишком долго не сгибает пальцы левой руки. Слышал, как ночью дыхание становится неровным, когда она думает, что я уже сплю…

Свою чарку дёгтя вносила и клятая синергия, которая

Последнее мешало разрешению и другой проблемы. Каждый день без нормального чтения дневника-наследия становился невосполнимой потерей. Каждое утро я украдкой проверял метку «неживых» и делал вид, что её край не стал заметнее. Каждую ночь, когда лагерь затихал, а Мела под боком начинала размеренно сопеть, думал о Бесцветном Мире и возвращался к столу на горе черепов. Возвращался пока только мысленно…

Гарнизон появился из снега не сразу. Сначала откуда-то оттуда до нас докатилась волна:

— Стены! Впереди — стены!..

Колонна отреагировала не радостью.

Сперва поднялись головы. Потом первую волну дополнил шёпот, укатившийся ещё дальше по колонне. Затем один из обозных расплакался и выругался так искренне, что даже молчаливый Скала уважительно покосился.

Люди начали ускоряться, хотя командиры тут же принялись орать, чтобы никто не нарушал порядок и держался своего места. Только вот вид стен после долгой дороги действует на голову хлеще дешёвого пойла. Кажется, что там, за воротами, безопасность, горячая похлёбка и возможность снять сапоги, не опасаясь, что грязь откусит тебе ногу вместе с носком.

Себя я тоже поймал на этой глупости.

Стены. Башни. Сигнальные мачты. Ров, пусть и заваленный снегом. Люди наверху. И над всем настолько хмурое небо, что казалось, как за облаками ворочается что-то большое и очень голодное.

А потом ветер сменился, и вся радость от достижения первой цели разом рухнула.

До нас донесло запах.

Кровь.

Не свежий удар, не бойня прямо сейчас. Куда хуже. Тяжёлый, тёплый, въевшийся запах лекарского двора, где кровь успели размазать по доскам, втоптать в солому, смешать с отварами, перегаром, потом, гноем и дымом. Гарнизон всё ещё большей частью скрывался снегом, а уже дышал на нас так, будто у него внутри гнила огромная рана.

Лаврия оглянулась на нас и произнесла с интонацией, которую очень хотелось наречь могильным хладом:

— Наша опорная точка.

— Выглядит как место, куда опёрлись слишком сильно, — тут же пробормотал Кирон, но никто так и не засмеялся в ответ.

Гарнизон стоял на низком каменном выступе между трактом и промёрзшей речкой. Когда-то его, наверное, строили красиво: правильные стены, могучие башни, внутренний двор, отдельные корпуса для всего и вся, склады, казармы, сигнальные вышки с разных сторон. Сейчас всю красоту с него содрали, как кожу с Каменного Кабана.

Чем ближе к стенам мы подбирались, тем всё больше деталей становилось заметно.

Во внешнем рве сквозь снег теперь угадывались сломанные повозки и колья, некоторые ещё торчали под неправильными углами. Перед воротами местами лежали перевёрнутые фургоны. Часть уже использовали как временную баррикаду, а другие в качестве места, куда складывали вещи погибших.

На стенах стояли не только Воины. Академические нашивки и чужие гербы. Чёрные, серые и белые плащи известных сил и даже рвань простого люда. У одного парня на башке шлем был явно не по размеру — сползал на нос, и потому приходилось придерживать его плечом, потому как обе руки занимал арбалет. Невероятно внушительный арбалет. Прямо символ цивилизации и её выживания несмотря ни на что: мальчишка, который ещё вчера горя не знал, теперь целится в белую пустоту и надеется, что успеет понять, когда она возжелает его схарчить.

У самих полузакрытых ворот нас ожидаемо встретили никак не фанфары.

Нас встретила очередь.

Три ряда телег. Две с ранеными. Одна с мешками зерна, поверх которых сидел старик с перевязанной головой и ругался с часовыми. Пешие беженцы сбились в кучу у правой стороны, где один писарь с красными от холода пальцами пытался записывать имена. А другой рядом зачёркивал имена в толстом журнале. У этого лицо было мертвее, чем у некоторых мёртвых.

— Академия! — рявкнул Малактор где-то впереди. — Колонна восточного направления! Открывайте согласно приказу чрезвычайного штаба!

Сверху ответили не сразу. А когда всё же это произошло, то следом створки ворот начали расходиться с таким скрипом, будто гарнизон не очень-то и рад нашему прибытию и нисколько не горит желаем пускать кого-либо внутрь. И с этим я на его месте был бы согласен. Ты и так давишься ранеными, обозами, чужими приказами и близкой Ордой, а тут к тебе подваливает уже не просто тысяча вчерашних учеников, а раза в два-три больше всякого люда. Говорить «сброда» не хотелось, но именно на него мы более всего походили, обляпанные известной субстанцией.

Внутренний двор оказался хуже внешнего вида. Если дорога полнилась грязью похода, то здесь начиналась грязь войны. Войны за выживание.

Слева вдаль уходили лекарские навесы, под которым кричали не прекращая. Кричали по-разному. За время в пути мы самую малость, но уже научились различать оттенки. Крик свежей раны пронзительно рвётся наружу, от ожога — захлёбывается. А крик от срыва техники чаще всего вообще не похож на человеческий: тело пытается объяснить, что внутри всё перепутали, но способов выразить всю глубину произошедшей ошибки ему не выдали.

Справа — склады. Перед ними дрались два обозных. Не насмерть, даже не всерьёз: один держал мешок крупы, второй держал первого за ворот, оба орали, что у них приказ. Между ними стояла девчонка, не старше нас, но уже в корпусной форме, и пыталась понять, кого ударить первым, чтобы восстановить снабжение. Хорошая девчонка. Перспективная.

Обе стороны объединяло одно. Вдоль стен стояли большие доски, с висящими на них рядами табличками, листами, обрывками пергамента и просто кусками ткани с написанными углём именами. И категориями, среди которых взгляд выхватил только: «прибывшие», «раненые», «негодные к строю», «пропавшие», «погибшие», «имущество без владельца». А сколько их там ещё и каким именно — одному Пределу ведомо.

Вот и вся крепость. Не камень, не башни, не доблестные Воины, а просто-напросто бесчисленные списки.

— Десятки строятся по прибытии! — громогласно вещал кто-то из местных власть имущих чинов, стоя на перевёрнутом ящике. — Командиры к распределительному столу! Полные лекарские группы — сразу налево! Остальные — ждать отметки!

— Ещё один умный, — тихо произнесла Лаврия.

Сказала, наверное, в большей степени для себя, но я услышал, а потому уточнил:

— Ты про кого?

— Да про всех сразу,

Кирон тут же поднял руку:

— А если чувство долга проснётся у склада с едой?

— Тогда я усыплю его вместе с тобой. Насовсем.

— Принято. Долг спит!

Только отойти к упомянутому столу Лаврия не успела — к нам самим подошёл какой-то молодой Хрен Моржовый с лицом человека, которого за последние сутки трижды повышали не за заслуги, а потому что предыдущий начальник перестал быть доступен для вопросов. На груди у подошедшего висела пластина гарнизона, а на рукаве — следы крови. Не старые.

— Командир десятка? — спросил он.

— Лаврия, — отозвалась Змея, оборачиваясь к нему.

Гарнизонный посмотрел на неё и, быстро оценив возраст, форму Академии, бледность, совершил ошибку:

— Хорошо. Ваших людей распределим сразу: лекари пусть сразу идут туда, — тут он махнул рукой в сторону навесов, после чего продолжил: — остальная Поддержка отправляется на усиление на северную стену, все прочие — в резерв.

— Нет.

Каюсь, тут я даже самую малость, но порадовался. Слово ведь дюже хорошее, короткое. А ещё моё любимое, когда его произносит Лаврия определённым тоном, который использовала и сейчас, отчего воздух вокруг сразу стал тяжелее, холоднее, как если бы Мела щедро плеснула своим Льдом вовне.

— Что значит «нет»? — не понял гарнизонный.

— Это значит, что я не отдам десяток по частям человеку, который видит в них лишь несколько полезных затычек.

— У меня приказ распределить прибывших по нуждам гарнизона.

— У меня приказ довести свой десяток до восточной опорной точки в рабочем состоянии.

— Здесь вам не Академия!

— Тем более, — тут же парировала Лаврия.

Гарнизонный налился краской и продолжил копать себе могилу. Усталость, страх и власть в маленькой дозе — плохая смесь, потому что человек начинает говорить так, будто на его стороне закон, а то и сам Предел.

— Девушка, вы, кажется, не понимаете обстановку!

Каюсь второй раз — не удержался и сделал полшага вперёд. Совсем не угрожающе. Сложно быть угрожающим, обладая не самой могучей комплекцией и будучи заляпанным с головы до ног грязью. Просто шагнул так, чтобы этот умник вспомнил, что у «девушки» за спиной стоят ещё девять Воинов.

Я-то шаг сделал, да только Лаврия, даже не глядя назад, тут же скомандовала:

— Власт, назад.

Эх! Учёный дорогой и приказами, вернулся на исходную, вновь прикипая взглядом и ушами к небольшому, но противостоянию.

— Я понимаю обстановку лучше, чем вы можете себе представить, — вещала Лаврия, уставившись не мигая на гарнизонного. — У вас перегружен лекарский двор, северная стена проседает по щитам, восточная вышка требует дозора, склады не имеют единого учёта, беженцы стоят у ворот без тепла и еды, а раненых с дорог смешали с ранеными со стены.

Гарнизонный открыл рот.

И закрыл.

Умный. Не совсем, но надежда точно есть.

— Мне нужен приказ вышестоящего чина, — выдавил он наконец.

— Отлично. Ведите.

— Сейчас?

— Конечно нет. Только после того, как вы ещё потеряете час нашего времени!

Я почти увидел, как в голове у бедолаги сталкиваются понятия «она ученица и девчонка» и «она права». Второе победило не сразу, но победило.

— За мной.

Лаврия повернулась к нам:

— Аркос, Флаграна, Баррий, Миктлан и Кирон — остаться с вещами и не дать никому «временно изъять» наши припасы. Айлин, Делия — помогаете только тем раненым, которых принесут прямо к нашему месту, если такое вдруг произойдёт. Без самодеятельности. Меланита…

— Я в порядке, — произнесла гильдейская раньше, чем старшая закончила.

— Я не спрашивала, какую ложь ты предпочитаешь сегодня. Садишься на этот ящик и не встаёшь, пока я не вернусь.

Взгляд Меланиты мог заморозить похлёбку, только вот Змея выдержала его без усилий, после чего добила веско:

— Это приказ лекаря, капитана и человека, которому надоело собирать тебя по кускам каждый вечер.

Меланита села.

Маленькая победа человечества над упрямством. Жаль, что скорее всего временная.

— Власт, со мной, — сказала Лаврия.

— В качестве чего?

— В качестве аргумента, который будет молчать и не отсвечивать.

— Моя любимая роль, — я не упустил возможности «порадоваться».

— Врёшь.

— Но ведь красиво!

На такой ноте мы и направились к штабу гарнизона.

* Песчаный Владыка: https://author.today/reader/433488/4465750

* Каменный Кабан: https://author.today/reader/433488/5222662

* Хрен Моржовый: https://author.today/reader/433488/5868220

Глава 6

Опорная точка

'Они думают, я суечусь зазря.

А я на самом деле пытаюсь спасти их задницы от ими же созданных проблем.

Вежливость тут не работает. Работает только напор.'

Эрни Суетливая

Следуя за Лаврией и гарнизонным, мой взгляд волей-неволей цеплялся за всё вокруг.

Вот парень с перевязанным животом держит на коленях чужую руку и будто пытается понять, куда её деть. Дальше женщина в рваной шали молча бьёт кулаком в грудь мёртвого мужчины, словно тот просто ленится дышать. Или вон двое старших учеников Академии — похоже, из бывших третьекурсников, у которых здесь проходила выпускная практика, — тащат носилки. Причём один из них размазывает по лицу сопли и слёзы, потому как раненый на носилках старше, тяжелее и всё время просит не резать ногу. У стен сидит вчерашняя детвора с ножами в руках, которые никто не торопился отбирать. Наверное, уже поняли, что нож — это не оружие, а последняя иллюзия контроля жизни.

Крепко ругались везде, но у лекарского двора особенно. Совсем не возвышенно, а так, как ругаются люди, которым принесли шесть тяжёлых, а мест осталось на трёх, рук на двух, времени на одного, и всё равно требуется сделать вид, что данный расчёт — ещё не приговор…

— Лёгких на правый ряд! Средних — к стене! Тяжёлых не накрывать ничем! Мне нужно видеть дыхание! Кто поставил этот сучий ящик посреди прохода⁈ Уберите, пока я не начала лечить вас же им!

Над всем этим хаосом возвышался недвижимым изваянием Катаврон. Старший стоял у восточной стороны двора и смотрел в небо.

Там, за стенами, далеко-далеко, почти на самом пределе зрения, иногда вспыхивало что-то бело-жёлтое. Нечто, совсем не похожее на молнию: мутные всплески, через которые пространство, наверное, на сей раз пыталось вспомнить, как выглядит свет, но всё время ошибалось.

Одновременно страшное и, пожалуй, оттого завораживающее зрелище.

— Линия Орды? — спросил Лаврию, ткнув в его направлении.

Она кивнула:

— Дальняя. Пока.

Не удержался, восхитился вслух:

— Люблю это слово. «Пока». В нём столько возможностей умереть позже, что аж дух захватывает!

И тут же прилетело от старшей:

— Молчи, аргумент, и иди.

Напоминание было своевременным — мы как раз достигли цели, у которой гарнизонный нас оставил, скользнув внутрь…

Когда ожидание порядком затянулось, и нас наконец-то пригласили пройти.

В штабе пахло свежими чернилами, холодным железом и лютым недосыпом. За длинным столом сидели трое. Комендант гарнизона, седой интендант и женщина в форме Корпуса с перевязанной шеей. На карте, лежащей перед ними, красные и чёрные метки наползали с востока, как болезнь, накатывая на одинокие точки, которых на пути расходящейся волны стояло слишком мало…

Четвёртым среди собравшихся был наш дражайший куратор. Малактор при этом выглядел предельно довольным, из-за чего под ложечкой зачавкало моментом. Довольный старший — это всегда дурной знак, который в памяти оставили как «забывашковые» времена, так и период истязаний на Арене.

Хуже было только то, что я не ошибся — при виде нас с Лаврией он ещё более оживился:

— А вот и наша Змея! Я как раз объяснял, что учеников Академии нельзя использовать как мешки с песком, несмотря на то что некоторые действительно соответствуют им по интеллекту.

Первый из сидящих за столом, которого я окрестил комендантом, пристально посмотрел на нас.

Я бы хотел сказать, что он выглядел как самый обычный, заурядный человек. Но не мог — надвигающаяся беда сделала его старше лет на десять, не спросив при этом никакого разрешения. Под глазами тени. На подбородке щетина. Пальцы в чернилах и крови. Кажется, последняя здесь повсеместно…

— Лаврия, — представилась Змея. — Десяток «Лепестки». Лекарь и командир.

— Мне сообщили, что вы отказываетесь от распределения, — тяжёлый голос интенданта звучал под стать уставшему лицу.

— Отказываюсь от бездумного распределения, — не слишком громко, но и не тихо, зато твёрдо исправила Лаврия.

Интендант почти неслышно фыркнул, а комендант теперь и смотреть стал тяжело:

— Все прибывшие обязаны закрывать потребности гарнизона.

— Все живые обязаны оставаться живыми достаточно долго, чтобы эти потребности закрыть, — не согласилась моя старшая. — Мой десяток не подлежит разделению. У нас три Щита, Мечи, Топор, Копьё, Перчатки, Посох и я.

То ли мне показалось, то ли последнее Змея прямо-таки выделила голосом особо.

— Вы? — переспросил интендант.

Похоже, не только мне показалось.

— Я. Отклонение.

У-у-ух!

В тишине, повисшей в комнате густым киселём, мне оставалось лишь надеяться, что выгляжу я не совсем уж удивлённым и поражённым идиотом. Хотя внутри, конечно, буря бушевала та ещё… Начиная от склонения собственной глупости и близорукости и заканчивая поминаниемОсознания, отлично разыгравшего свою злостную шутку. Способность настолько филигранно вписала в образ Лаврии всё мною виденное, что я не то, что не подумал про Отклонение, а даже ни разу не спросил у друзей про змеиные зрачки старшей, списав всё на влияние Атрибута… Балбес!

Лаврия же сама тишину и нарушила, припечатав:

— Даже если вы сделаете вид, что я ничего не сказала сейчас, положите арбалетный болт на мои привилегии и всё равно примите ошибочное решение разделить мою команду, то получите всего лишь средних учеников на чужих местах. Оставите вместе — получите группу, которую можно отправлять туда, где обычная затычка точно не выдержит. И всё это несмотря на не самый высокий уровень моего десятка.

Неожиданным стало то, что Воительница Корпуса не стала продолжать эту тема, а, посмотрев на карту, спросила вообще другое, гораздо более предметное:

— Куда именно?

— Дозоры. Вылазки. Спасательные выходы. Проверка маршрутов. Удержание пролома до подхода подмоги.

— Смело для вчерашней ученицы, пусть и Отклонения.

— Никак нет, старшая. Лишь трезво для лекаря, который уже неоднократно видел, что бывает после смелости. И глупости.

Вот тут стало обидно. Отчего-то Лаврия при упоминании глупости покосилась на меня. Чем спровоцировала на такое же действо и остальных.

И сразу последовал вопрос:

— А ты кто таков?

— Власт. Просто Власт, старший! — тут же отчеканил я, переставая на мгновение быть безмолвным аргументом и становясь как минимум будущим великим Воином Предела.

— Просто «Власт»? Вы чего-то не договариваете, молодой человек!

Как и откуда у коменданта возникла кипа бумаг, издавшая глухой удар о стол, ума не приложу. Вот только даже со своего места отчётливо видел, как на первом же листе затейливо выведено чужое имя, до странного созвучное с моим. Совпадение, не иначе!

А тут и вторая стопка издала такой же звук, только и отличий, что на ней значилось «Лаврия». За второй последовали и остальные имена нашего десятка…

Напрашивался однозначный вывод:«Не совпадение». И чем он грозит всем нам — ба-а-альшой вопрос. Теперь и поведение гарнизонного, сразу направившегося к нам — тоже заиграло совсем другими красками…

Мысли неслись табуном Тёмных Лошадок, но ответа на выпад коменданта у меня не находилось вовсе.

Спасла Лаврия:

— Если вы про убийцу Сигнуса, победителя Арены среди второго курса этого года, проблему «Свидетелей», то да, это тот самый Власт.

Ну или закопала…

Впрочем, когда рядом кашлянул Малактор, некая надежда на восстание хотя бы в качестве ожившего трупа забрезжила в душе. Очень уж походил этот кашель на подавляемый смех. На настолько тщательно подавляемый, что и не подкопаешься, если не знать старшего так долго, как я.

Зато Воительница Корпуса улыбалась, не скрываясь вовсе. Единственная, правда. Потому что интендант вообще нечитаем для меня оставался, а комендант только посмотрел ещё более тяжело, после чего вздохнул и вынес вердикт:

— Ваш десяток будет в резерве. Вертикаль подчинения останется прежней. Без самовольных выходов. Без права покидать внутренний периметр без приказа. При тревоге — к назначенной точке сбора.

— Вылазки? — уточнила Лаврия.

— Только по необходимости.

— Не люблю слова, за которыми прячут отказ.

Честно признаться, ни последнего возражения Лаврии я не понял, ни её прошлой настойчивости в стремлении оказаться за стенами гарнизона. Потому только и оставалось, что переводить взгляд с одного на другую.

И ошибся — больше внимания следовало уделить Воительнице.

Именно она ткнул пальцем в карту и произнесла:

— Северо-восточный дозорный пост молчит с ночи. Восточная сигнальная линия даёт помехи. Две группы беженцев, о которых нам сообщили, не дошли. Один обоз задерживается на

В комнате стало тихо. Но совсем не так, как в первый раз…

Пока висела тишина, я вернулся к прежним мыслям. Далеко не самым радужным и звучащим навроде:«Вот тебе и опорная точка. Не крепость, где ты отдыхаешь, а место, откуда тебя отправят туда, где люди обычно перестают быть строчкой в списке „живые“ и переходят в более удобные для отчётности разделы, которых на досках внутри гарнизона слишком много разных…».

— Тогда закрепите за нами первую же вылазку после отдыха и подготовки, — Лаврия меж тем уже успела опять «пойти в атаку».

— После отдыха?

— Так точно. Сомневаюсь, что вам нужны новые мёртвые герои. Их у вас и так предостаточно — можно найти у любой стены. Вам нужна рабочая группа, выполняющая задачи, а она ест, спит и готовится к вылазкам.

Интендант по всей видимости хотел что-то возразить, но не успел — комендант поднял руку:

— До рассвета отдых. На рассвете посмотрим по ситуации.

И новый укус Змеи:

— Письменно.

— А девочка хороша. Далеко пойдёт, — Воительница вклинилась, снова улыбаясь, и на сей раз точно одобрительно…

Письменный приказ нам вручили спустя полчаса и отправили на прочь.

Когда мы вышли обратно во двор, снег валил ещё сильнее, полностью скрыв вспышки в небе. Крупные хлопья падали на вездесущую грязь, на кровь, на доски, на лица… Казалось, что Предел пытается всё прикрыть, сделав чистым и опрятным. Но как и все вокруг — он тоже лгал.

— Лаврия! — окликнул старшую, уже было устремившуюся вперёд.

Она обернулась, вопросительно вскинув бровь.

И я, требовательно впившись в её однозначно лживые зрачки, спросил:

— Отклонение?..

— Доброе утро, Власт.

Голос сочился не ядом, но столь неприкрытым лукавством, что жуть как захотелось крепко так тряхнуть эту Змею! А с другой стороны, мне и предъявить нечего: никогда не спрашивал её о Воплощении, сразу поверив представлению старшей в качестве обычного лекаря. Дважды балбес.

В третий раз им быть уже не хотел, так что задал другой интересующий вопрос о вылазках:

— Почему ты так боролась за наше возвращение в грязь?

— А если помолчать и подумать, аргумент? — встречным вопросом ответила Лаврия, после чего развернулась и тронулась в сторону оставленного десятка.

Ну а я сыпанул про себя проклятиями в адрес этой… особы и поспешил нагнать её, попутно раздумывая над ответом. Версии озвучить придётся в самое ближайшее время, чтобы не схлопотать очередное пакостное и бестолковое задание от старшей. Раз уж по дороге к гарнизону она умудрялась придумывать их в изрядном количестве, то и внутри опорной точки легко найдёт, чем озадачить неудачника, не способного выдать верный ответ.

Так-то Лаврия — молодец: устроила интересный способ отвлечения от тягостных мыслей в пути. Сперва мы сами старались у старшей что-то спросить, вызнать о премудростях дорожных, опыте выпускной практики и прочих полезных вещах. Поначалу она охотно отвечала нам. А как мы во вкус вошли, так сразу прилетел Розовый Обломинго: Лаврия заставила нас самих выдавать минимум одну версию ответа на свой же вопрос. Оказался прав — и теперь уже ты молодец, а если нет — получите и распишитесь в каком-нибудь неприятном упражнении-задании.

Когда мы осознали коварство старшей, то, конечно же, перестали что-либо спрашивать.

И проиграли — стало только хуже. Пришлось срочно возвращаться к прежнему способу познания чужой мудрости.

К моменту возвращения к десятку идея, не самая умная, но вполне достойная, у меня успела-таки народиться, да только зря — неприятности уже успели найти наших.

Какой-то гильдейский здоровенный и мордатый детина стоял возле Айлин, занимающейся раненым, и напирал на неё слишком громко:

— Думала не узнаю тебя? С каких это пор «чупакабр» ставят к раненым? У вас теперь принято сначала лечить, а потом доедать? Или наоборот? Чё молчишь, паршивка⁈

Неприятность была в том, что Кирон, возникший подле Айлин, улыбался. Потому что, когда Круглый боялся, он шутил. А если улыбка становилась аккуратной и почти вежливой, это значило, что парень злится уже по-настоящему.

— Повтори-ка, — потребовал он, а за ним ещё и Аркос вырос угрюмой скалой.

— Что, пухляшка, не расслышал? — детина тут же развернулся к парням.

Лаврия подошла раньше, чем Кирон с Аркосом успели подарить гарнизону ещё одного пациента, заодно втравив всех нас в историю.

Подошла и сходу озадачила гильдейского:

— Имя, десяток, командир.

Тот моргнул непонимающе:

— Что?

— Я записываю, кому выставить счёт за потерю зубов, если ты продолжишь мешать моей Поддержке.

— Да я!..

— Мне плевать на твоё «я». Ты в перегруженном гарнизоне решил потратить воздух на старую гильдейскую вонь, пока рядом у людей течёт кровь. Это делает тебя либо врагом, либо идиотом. Выбирай аккуратно, но быстро. От выбора зависит, кто тобой займётся.

Гильдейский побагровел.

Честно, я надеялся, что он выберет вариант «враг». С идиотами скучнее и сложнее: их слишком много, и всех не перебьёшь. В смысле, не вылечишь.

И-и-и — не свезло.

— Ещё встретимся! — произнёс детина, собираясь развернуться и свалить в закат.

— Если повезёт, ты к тому времени поумнеешь, — Лаврия оставила последнее слово за собой.

Стоило же гильдейскому только отойти на десяток шагов, как Айлин выдохнула.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала Лаврия. — В следующий раз первая бей. Для начала — словом. Если не выходит — зовёшь Кирона. Если Кирон улыбается — зовёшь меня, потому что потом придётся лечить не только врага.

— Эй! Я всё слышу, — Кирон развернулся к старшей.

— Поэтому и говорю.

Флаграна фыркнула. Аркос молча подвинул к Айлин кружку с горячей водой. Баррий и Делия переглянулись так, будто этот маленький конфликт добавил им ещё одну строчку в список то, от чего придётся прикрывать Щитами.

Но самый молодец однозначно Меланита.

Девчонка всё ещё сидела на ящике. И выглядела при этом так, будто ящик оскорбил её род до седьмого колена.

— Ты вставала? — всё же спросила Лаврия.

— Нет.

— Хорошо.

— Я хочу убить этот ящик, — пробурчала Мела, буравя землю рядом.

— Конечно. После осмотра, — разрешила старшая.

Я сел рядом на корточки.

— Тяжёлый противник?

Меланита перевела взгляд на меня:

— Не смешно.

— Вообще-то смешно. Просто тебе больно, поэтому мир временно лишён вкуса.

— А сам-то?..

— А у меня

Её губы дрогнули. Ещё не улыбка, а лишь намёк на неё. Но меня обрадовало и это. Последние события научили меня ценить даже малые трофеи: полглотка тепла, удержанную техника, чужое дыхание рядом.

Лаврия опустилась перед Меланитой и начала осмотр. По-хорошему, это следовало делать не здесь и сейчас, но тракт уже научил нас не тратить время зря. Пальцы Змеи прошлись по плечу, рёбрам, руке; Меланита молчала, только один раз слишком резко вздохнула.

— Ты опять тратила Лёд в дороге, хотя сегодня ни одного сражения не было, — вынесла вердикт Лаврия.

— Немного.

— «Немного» — любимое слово людей, которых потом несут на носилках.

— Я не была на носилках.

— Не провоцируй меня доказать, что это легко исправить.

Я встал и отошёл, чтобы не мешать.

Отошёл и уставился на восточную вышку.

Там как раз происходила смена сигнальщиков. Один спускался, держась за лестницу обеими руками. У второго из-под плаща выглядывала грязно-бурая повязка через всю грудь. А третий, молодой и не сильно старше той детворы с ножами, поднялся наверх и сразу же уставился в белую пустоту за стенами. Именно, что в белую пустоту, потому что так смотрят не на местность, а в ожидании мгновения, когда она изменится смертельно.

Вид пересменки вновь воскресил в памяти сказанное Лаврией ещё при входе в гарнизон: «опорная точка». После всего увиденного внутри выражение вызывало горький смех, а не уверенность в будущей победе.

Отсюда ведь должны происходить вылазки к линии Орды, разведка, спасение отрезанных постов и деревень, удержание маршрутов, проверка сигналов, возврат обозов. Множество опасных и самых разных задач, и все — ради спасения жизней.

На карте всё это выглядело линиями и стрелками. Одна — туда, другая — обратно. Аккуратно и просто.

А на деле каждая из них значила совсем другое: кто-то выйдет за стены, где уже не будет возможности сделать вид, что ты в «домике». Выйдет и вернётся уже не всем составом. А затем тех, кто остался где-то там, добавят на новую доску у стены и включат в следующую задачу…

* Розовый Обломинго: https://author.today/reader/433488/4605911

Глава 7

Целая печать

'Крыша над головой хороша, пока не выяснится,

что стоит она на граблях.'

Родимус Беспечный

К вечеру нас разместили рядом с лекарским двором.

Тесная и низкая казарма, зато с тёплой печью, которая, правда, дымила так, будто вот-вот готова была устроить Апокалипсис местного пошиба. Нары в два яруса, крючья для снаряжения, бочка с водой и… на этом всё. Половина коек, кстати, уже оказалась занята нашими братьями и сёстрами, но после похода Лаврии к неизвестно какому по счёту помощнику интенданта их внезапно переселили.

Меланиту Лаврия уложила ближе к той стене, где по ощущениям меньше всего тянуло. Девчонка возражала, а Лаврия перечислила три симптома, четыре возможных осложнения и один способ заткнуть пациента. Последний в итоге выбрал благоразумное молчание.

Кирон сел у прохода.

— Хорошо, — сказал он, оглядывая казарму. — Уютно. Дым, кровь, соседний морг, прекрасный вид на отчаяние. Почти лепота.

— Ещё бы кормили вкусно, — прогудел Скала, падая рядом.

— Кормить никто не обещал, — тут же всех «обрадовала» Лаврия, вызвав сперва горестные вздохи, тут же дополненные голодным урчанием со стороны Кирона. — Всё сами. Аркос, справишься?

— Конечно! — а вот Скала обрадовался по-настоящему.

Пока нехитрую снедь для вечернего перекуса готовилась в несколько пар рук, пришедших на помощь здоровяку, остальные заканчивали с прочим обустройством-размещением.

Когда после всех забот сидели устало и хлебали горячую похлёбку, настало время держать ответ за свой же вопрос, заданный Змее насчёт вылазок.

— Итак, Власт? Объяснишь друзьям, почему же я так рьяно отстаивала право на вылазки за стены? Или, как ты сам выразился, за возвращение в грязь.

Ну я и выпалил то, до чего дошёл своим умом:

— Развитие!

Максимально обтекаемо, максимально абстрактно. Кто молодец? Правильно — Власт!

Правда, возникла одна проблема незапланированная. Имя моё прозвучало отнюдь не в моих же фантазиях, а от Лаврии и с ясно читающимися нотками недовольства:

— Вла-а-аст! Не подводи свою команду. Все спать хотят, а не отжиматься. И, тем более, не приседать после этого всего.

От грозящих упражнений по спине побежал уже не табун Тёмных Лошадок, а кто-то намного более тяжёлый. Наверное, это были Штурмовые Единорожки… Слюна стала вязкой, а плечо вниз потянула неподъёмная и очень недружественная рука Скалы… Яркой синевой сверкнул взгляд Мелы, сидящей напротив… Жгучим теплом плеснуло от Флаграны… Каждый из десятка отреагировал чем-то своим, но очень неуютным.

Кое-как сглотнув густой ком и страстно желая оказаться не здесь и сейчас, начал развивать мысль:

— Медитации, новые уровни и техники. В походе времени никак не найти было ни на что из перечисленного, а на попытки прорыва второго предельного и вовсе строжайший запрет. Сомневаюсь, что здесь, в нашей опорной точке, что-то поменяется, а значит выход только один. Вылазки. Они-то и дадут возможность в какой-то мере, но заняться дальнейшей прокачкой. А она нам, ой, как необходима. У нас уже сейчас двое на девятнадцатом и, смею надеяться, остальные тоже нагонят быстро…

— Вот теперь Власт действительно молодец, — похвалила Лаврия, кивнув удовлетворённо. — Всё так и есть. Потому Воины и стараются большую часть жизни проводить за пределами любых поселений, чтобы не терять драгоценного времени, подпадая под запреты практики. Единственные везунчики — это, пожалуй, гильдейские и орденские. Рисковые, конечно, потому что пытаются втихаря культивировать в своих резиденциях…

— А почему рисковые? — влез Кирон со своим любопытством.

Да твою ж налево, Круглый! Ты что творишь!..

Змея натурально облизнулась. То лиОсознаниевиновато, то ли сама реальность, но я упорно вкупе с вертикальными зрачками увидел ещё и раздвоенный язык.

— А вот это ты нам и поведаешь, Кирон, — тишина сгустилась такая, что и топор не повесить. — Но утром. А сейчас — всем спать!..

Только вот ночью я почти не спал. И не потому, что было шумно, хотя шумно как раз-таки было.

Лекарский двор-сосед не затыкался. Кто-то стонал тонко и долго. Кто-то раз за разом звал мать. Кто-то ругался с лекарем насчёт своей ноги, но проиграл и спор, и её саму. Печь рядом кашляла дымом, иногда ещё и подвывая. Где-то рядом громко ругались снабженцы. А вдали, на стене, трижды били короткую тревогу, но общего подъёма так и не случилось.

Меланита лежала рядом.

Руки мы убрали одновременно — любые слова были всё ещё излишни.

Серое утро пришло незаметно. Подкралось и вонзило безжалостные когти в только-только забывшееся беспокойным сном тело. Чувство по-настоящему мерзопакостное! А всё потому, что Лаврия подняла нас ещё до общей побудки. Но даже в это время гарнизон почти не стал менее шумным — утро продолжало ночь, просто с другим освещением и чуть иными голосами. Снаружи ругались из-за воды, а у лекарского двора сменилась тональность: ночные крики устали, а дневные ещё не успели набрать силу.

После того, как мы более-менее пришли в себя, Лаврия озвучила новую пачку приказов:

— Проверить всё снаряжение для возможного. Еда, вода, перевязочные пакеты, лечилки, прочие зелья. И никто, повторюсь, никто не изображает бодрость, мне хватает Кирона.

— Я символ моральной устойчивости! — тут же произнёс Круглый, старательно поправляя ремень.

— Ты причина, по которой моральная устойчивость нуждается в символах, — прилетело со стороны Флаграны.

Айлин тихо рассмеялась, а Круглый расправил плечи так, будто получил орден.

Получил, но его сразу отобрала Лаврия:

— Итак, Кирон. Ты готов ответить на вопрос?..

Кажется, в тот момент я начал понимать сакраментальный смысл выражения древних, звучащего как «утро начинается не с кофе». Кто такой «кофе», я знать не знал, но это и неважно. Важно то, что Круглый перестал быть круглым, резко сдувшись словно шар воздушный… Это могло означать лишь одно, что и озвучила старшая:

— Неужели нет? — Змея деланно удивилась, а у меня возникло стойкое ощущение, что она издевается. Судя по лицам остальных, возникло оно не только у меня. — Ну, на нет и суда нет. Запишем будущие упражнения на ваш счёт. Как выясним, где здесь тренировочные площадки, так и наверстаете. Всё наверстаете и двукратно. А сейчас — задачи у вас есть, выполняйте. Я же пока что выясню насчёт более глобальных заданий. — После чего развернулась и оставила нас. Её уход сопроводился звонкими «шлёп» и «ай!», раздавшимися как раз со стороны Кирона, которому прилетел увесистый подзатыльник от Скалы.

Вернулась старшая аккурат тогда, когда мы закончили все назначенные приготовления.

— Готовы?

— Никак нет, старшая! — пришлось выступить вперёд и честно признаться.

— Почему?

— Провиант — в наличии, вода — тоже. Проблема в зельях — их неполный комплект.

— Принято, тогда задача первая: Власт, Аркос, Флаграна, Кирон и Айлин — вы со мной за восполнением припасов, а уже затем — все вместе на общее построение отрядов, имеющим допуск на вылазки вовне.

План, отлично звучащий на словах, в реальности столкнулся с неожиданными сложностями.

На складском дворе ругались над разбитыми ящиками лекарств. Один снабженец орал, ища виноватых. Второй клялся, что ящики были целы. Третий просто сидел на корточках и смотрел на рассыпавшееся содержимое так, будто оно предало лично его.

Айлин наклонилась к одному, её глаза вспыхнули Светом, и она тут же отпрянула со словами:

— Не трогайте.

Голос у неё был тихий настолько, что услышали только мы, а Лаврия уточнила:

— Почему?

— Выглядит странно в Свете. Пахнет кисло и не травами.

Змея следом тоже наклонилась и, взяв первый попавшийся бинт двумя пальцами, поднесла к лицу, но сразу же отбросила.

Отбросила и приказала, впиваясь в разом притихших снабженцев:

— Весь ящик закрыть. Никому не использовать!

— Это передовой запас! — тут же взвыл первый из них.

— Был, — припечатала Лаврия. — Аркос, Флаграна, остаётесь здесь. Проконтролируете, — развернулась и, не слушая протесты, несущиеся вслед, споро направилась в сторону лекарского двора.

Там, уже у самого входа, нас моментально встретила суровая реальность.

На носилках лежал мальчишка лет пятнадцати. Лежал и настолько обессиленно скулил, что звук едва угадывался. Правая нога у пацана была перевязана так, что повязку снять и наложить заново захотелось даже мне, а я в лечении разбираюсь примерно как Скала в тихушном ремесле.

Рядом Воительница Корпуса спорила с лекарем, удерживая того за рукав:

— Он не дождётся очереди!

— У меня трое с пробитыми животами! — не сдавался тот, стараясь вырваться, правда как-то вяло.

— У него заражение, — напирала Воительница.

— У них кишки в руках! — возражал лекарь.

— Тогда дай мне этот грёбаный состав!

— Составы на учёте!

— Да я тебе учёт этот!.. — что там хотела Воительница с ним сделать осталось для всех загадкой, потому как Лаврия внезапно оказалась в самом эпицентре спора с единственным:

— Нога.

Лекарь обернулся:

— Вы кто?

— Та, кто через десять секунд решит, можно спасти ногу или сразу резать.

— Вы не гарнизонный… — начал было лекарь.

— Девять.

— Что?

— Восемь.

Лекарь замолчал, а Лаврия уже присела, разрезала повязку, понюхала и… нахмурилась:

— Кто накладывал?

Женщина указала на себя:

— Я. Склад выдал готовый набор.

— Склад какой? Когда?

— Передовой запас. Северный двор. Ещё вчера, на вылазку.

Лаврия кивнула и позвала:

— Айлин.

Луна подошла, наклонилась, понюхала ткань, потом осторожно коснулась пальцами края:

— Кисло. Так же как там, только ещё и… как-то пусто.

— Пусто? — это я не удержался, тоже влез.

— Травы есть. Но как будто из них вытянули всё живое, лечебное. Остался запах, но уже без Силы.

Лаврия выругалась. Коротко и очень познавательно.

— Всё снять. Ногу промыть. Чистый бинт только из внутреннего запаса лекарского корпуса. Не складской.

— У нас нет внутреннего на всех! — тут же вскинулся лекарь.

— Теперь есть повод выяснить, почему, — после чего поднялась и ринулась обратно к складскому двору. Мы — за ней.

Похоже, только что окончательно накрылась медным тазом наша попытка просто прибыть в опорную точку и не отсвечивать сильно…

К трём снабженцам, Аркосу и Флагране у «камня преткновения» уже успела присоединиться уйма прочего люда: писарь, пара грузчиков, столько же лекарей и очередной гарнизонный чин, который явно считал себя главным, потому что громче всех орал. Правда, толка от его криков никакого не виднелось — что Скала стоял невозмутимо, что Флаграна, не собираясь идти на попятную.

Заметив нас, гарнизонный повернулся в нашу сторону, но ничего сказать не успел.

— Лаврия. Капитан десятка «Лепестки». Лекарь. Прекратите кричать на моих людей.

Лаврия меж тем открыла один из целых ящиков.

Внутри лежали рулоны бинтов, пакетики сухих составов, флаконы с заживляющей настойкой, наборы игл, восковые пластины с печатью склада и куча прочего лечебного, чего я ранее не видел. На первый взгляд всё выглядело нормально. И, пожалуй, в этом и заключалась вся мерзость ситуации. Плохая подмена не должна выглядеть гнилой, потому что такое выбрасывают. Хорошая подмена должна выглядеть достаточно похожей на спасение, чтобы успеть попробовать им стать.

Айлин присела рядом:

— Этот тоже.

— Уверена?

На сей раз Луна поступила иначе, не став использовать ту вариацию лекарского взора, которой её обучала Лаврия. В одной руке Айлин возникСвет Ночи, а на кончиках пальцев другой подПроблеск, угадывающийся на губах, но совершенно неслышный, вспыхнули тонким серебром нити, скользнувшие в ящик.

— Не все рулоны. Через один. Составы… два пакета из пяти. Флаконы разные. Один нормальный, второй пустой.

— Пустой?

— Внутри жидкость. Но Силы почти нет.

Лаврия взяла флакон, посмотрела на свет.

— Кто принимал партию?

Писарь начал листать журнал и, найдя запись, прочёл:

— Приёмка от третьего обозного узла, печать целая, дата…

— Кто принимал руками?

Писарь замялся на мгновение, но всё же ответил:

— Дежурный снабженец Прок. Сейчас на западном складе.

— Позвать!

— Он занят, — гарнизонный не упустил шанс вставить слово.

За что и поплатился — Лаврия улыбнулась. Нехорошо так улыбнулась… Писарь оказался, судя по всему, благоразумным: побежал в нужном направлении. А вот гарнизонный выглядел натурально выпотрошенной рыбой.

— Мне нравится, как она улыбается, — едва слышно прошептал Кирон. — Сразу хочется стать быстрее, выше, сильнее. Правда, где-нибудь далеко. Очень и очень далеко.

Флаграна наклонилась к одному рулону:

— Это яд?

— Нет, — ответила старшая.

— Вы же ещё не проверили?..

— Мой Атрибут — Яд. И это не яд.

— Тогда что?

— Кое-что другое. Состав, вытягивающий жизненные силы и мешающий телу принять лечение.

Меня же заинтересовало совсем другое:

— А сколько уже ушло?..

Правильный вопрос, после которого все по-новому посмотрели на груз.

Писарь, уже успевший вернуться, правда, без Прока, побледнел и проблеял, опять зарываясь в журнал:

— Четыре ящика — в лекарский корпус. Два — на северную стену. Три — в патрульный запас.

Лаврия посмотрела на гарнизонного:

— Закрыть все партии.

— Это парализует лечение! — а это внезапно очнулся один из лекарей.

— Использование парализует пациентов. Выбирайте.

— Без приказа коменданта…

— Так зовите его! — шипящий голос Лаврии истинно пугал: настолько концентрированного яда в её голосе слышать ещё не доводилось. — Аркос, Флаграна и ты, — её палец ткнул в первого снабженца, — на северную стену. Власт, Кирон и ты, — целью пальца стал второй из тройки, — к патрульным. Изъять всё! Власт, по пути — всех наших сюда.

А дальше всё закрутилось настолько круто, что оставалось головой качать да вздыхать сокрушённо.

Лекари успели спользовать два ящика из четырёх. Мы с Кироном вообще вернулись несолоно хлебавши — отряды, отправившиеся на вылазки, выгребли всё подчистую. Только Аркосу с Флаграной повезло — изъяли все три.

Пока мы отсутствовали, народу набежало ещё больше, а всех оставшихся наших технично оттёрли в сторону. Всех, кроме одной. Той, которой даже начал вполне искренне восхищаться. Одним лишь высоким уровнем Лаврии её поведение и манеру держаться объяснить никак не получалось. Помимо внезапного Отклонения старшая, похоже, ещё немало тайн хранит.

По возвращении я направился к Меланите, стоящей у стены ближайшего склада. Кто из них кого подбирал — вопрос хороший, но ответ, который чётко видел, мне нисколько не нравился.

Потому и произнёс, достигнув её:

— Сядь.

— Нет.

— Я не приказывал.

— Тогда тем более нет.

— Потрясающее упрямство. И совершенно глупое!

Она закрыла глаза на пару секунд, а затем открыла и произнесла, уводя разговор совсем в другую сторону:

— Здесь всё слишком аккуратно.

— Всё?

— Да. Испорчено так, чтобы проверки точно прошли. Печати целые, а значит, либо подложили до, либо печать подлинная у того, кто подменял…

Прока нашли ещё через четверть часа. Нашли два грузчика за западным складом. Нашли сидящим между бочками, живым, но с таким лицом, будто его душу вынули, посмотрели, разочаровались и засунули обратно не той стороной. Он не понимал, где находится, не помнил приёмку, не узнавал печать на собственном журнале. Лаврия вместе с Айлин осмотрели его, после чего велели не давать ни воды, ни настоя без проверки.

— Отравлен? — спросил один из Воинов Корпуса, пришедших от патрульных.

— Или подавлен. Или память срезали. Слишком рано делать выводы, — ответила Лаврия.

— Но именно он принимал ящики?

— Он или его рука.

А Прок сидел на ящике и из раза в раз тихо повторял:

— Я печать видел. Печать была целая. Я печать видел. Печать была…

После всего бедолагу увели под стражу. Не в качестве виновного, а как человека, через которого можно установить виновного. Разница тонкая, и ней настояла Лаврия. Гарнизонный пытался возражать, пока Воин от патрульных не поставил жирную точку:

— Живым он точно полезнее.

* Штурмовой Единорог: https://author.today/reader/433488/4543807

Глава 8

Вылазка

'Героизм — это когда ты красиво бежишь вперёд и не думаешь,

кто потом будет вытаскивать твой труп.'

Потря Суровый

Больше ничего в тот день столь же важного не произошло. Кроме разве что нашей расплаты за любознательность Кирона, всё-таки воплотившуюся на тренировочных площадках, обнаружившихся за казармами.

А в наконец-то «наступившем завтра» от нас банально избавились.

С самой побудки Лаврия «обрадовала» новостью, что нас-таки отправляют на вылазку, не состоявшуюся вчера, но назначенную накануне. Не самостоятельную, естественно, а в качестве помощи отряду настоящих патрульных-ветеранов.

Кирон, пыхтя в спешной попытке натянуть непослушный сапог на такую же ногу, озвучил более правдоподобную версию, которая в мыслях, наверное, возникла у каждого:

— Под надзором, но с глаз долой.

Слова на редкость верные.

Действия Лаврии изрядно взбаламутили всё местное болото, заставив резко забегать очень и очень многих. И потому ничего удивительного, что уже перед отбоем нам передали приказ отправиться на проверку одного из бесчисленных сигнальных столбов. Простая, обыденная проверка-вылазка. И всё бы хорошо, но утром выяснилось, что ночью нужный нам столб

В тот момент Круглый вновь «прочитал» наши мысли:

— Совпадение?

Мела, поправлявшая плащ на плечах, ответила так тихо, что услышал только я:

— Слишком удобное…

Согласен с ней я был так, как никогда ранее. А ещё до этого я честно пытался наречь гарнизон местом, где можно хотя бы выдохнуть, поверив в ранее сказанное, поверив, что он всё ещё «опорная точка».

Глупо и наивно, конечно. Просто, после трудной дороги любой человек невольно начинает ценить даже чужую крышу, даже если она стоит на граблях. И это особенно верно, если последние недели у тебя над головой только серое небо, грязные облака, крики обозников и чужие спины, которые нужно прикрывать, пока сам думаешь о том, как бы не упасть лицом в колею и не стать безжизненной частью пейзажа.

Теперь гарнизон называть хотелось не иначе, как «карточным домиком».

Вера в то, что случайно нами обнаруженное — единичный случай, отсутствовала. Но кто и зачем мог осуществить подобный подлог? Корысть, денежный интерес, что-то другое? Зато уверенность, что мы никогда не узнаем истину, как раз присутствовала. Не так давно и сам ведь столкнулся с подобным же. И Червь Сомнения, нет-нет, а начинал терзать нутро:«А вдруг и всё собранное мною о Расширении, поглотившим родной гарнизон, на самом деле лишь верхушка айсберга, скормленная всем?».

Тряхнул головой, отгоняя всё это непрошенное и сейчас совершенно ненужное, и двинулся за остальными на выход.

Второе утро в гарнизоне выглядело точной копией прошлого. Шум, гам, крики, суета. Интересно, жилые кварталы, где средь местных размещали беженцев, такие же суматошные или всё же нет?..

Перед уходом Лаврия прямо напротив входа в казарму бросила наземь какой-то серебристый кругляш, блеснувший в падении. Под смачный «чавк», раздавшийся в момент его встречи с грязью, старшая произнесла:

— Вот теперь можем идти.

— А это?.. — Кирон, видимо, отчаянно желал вновь на грабли наступить, но всех спасла Айлин: девушка споро перекрыла ладошкой слова, готовые сорваться с его губ.

Ну а потом стало уже не до разговоров — настала пора внимать другим.

Комендант стоял у карты, закреплённой прямо на стене. Рядом Малактор жевал что-то сухое и выглядел так, будто всё происходящее его развлекает, но недостаточно, чтобы вмешаться раньше времени.

— Северо-восточный дозорный пост молчит, — сказал комендант без приветствия. — Дистанция небольшая. До Орды ещё далеко. Основной риск — одиночные Звери и очаги Предела. Задача: дойти, проверить состояние поста, вернуть живых, если возможно. Если невозможно — забрать главный сигнальный кристалл и получить подтверждение гибели.

«Подтверждение гибели»— очень аккуратные слова. Чистые и опрятные настолько, что на них ни кровь, ни следы клыков не видно с ходу.

— Почему не отправили ночью? — спросила Лаврия.

— Отправили. Двойку двадцаток из Корпуса. Не вернулись, а кристалл окончательно перестал подавать сигналы. Утверждённый состав на вылазку — десяток-ветеран «Рога и Копыта».

Не знаю как остальные, а мне большого труда стоило и не рассмеяться вголосину от такого названия. Впрочем, на миг мне показалось, что кто-то из ребят за спиной едва уловимо сдавленно хрюкнул.

— И вы, «Лепестки», — продолжал комендант. — Главный — Роган, десятник «рогатых».

Названный Роганом оказался давешним Воином из патрульных, который и определил ближайшую судьбу Прока. За его спиной стояли и остальные из отряда. Все как на подбор: крепкие, высокие, смуглые мужики, по виду которых можно было признать, не кривя душой: каждый из них тот ещё тёртый калач, уже не раз успевший застрять в глотке Голодной Смерти. Застрять и пусть с потерями, но выбрать оттуда.

Пока утрясали-уточняли прочие моменты прошло ещё с добрых полчаса.

А затем наконец-то настало время возвращения в царство дикой грязи.

Стоило только выйти наружу, как холод так мощно ударил в лицо, что стены гарнизона разом стали исключительно уютными и совсем не «карточными». Ветер мало того что гулял, не встречая толковых препятствий, так ещё изредка и подвывал похлеще Теневого Ликаона. Потому и снег лежал здесь ровнее, чем должен. Дорога, которая нас ждала, уходила к северо-восточному посту меж промёрзших кустов и низких холмов. И над всем этим где-то невообразимо далеко, за белой мутью, дрожало само небо…

Когда стены позади стали едва различимы, нас догнал звук. Короткий, тревожный, сухой сигнал, от которого снег будто на миг остановился в воздухе…

А как всё стихло, как ветер вернул свои завывания, так Роган, идущий со своими впереди, остановился и произнёс, глядя, как мне показалось, малость неприязненно на весь наш десяток:

— Лаврия, мне плевать какой у тебя уровень, Воплощение, чья ты внучка, и какую бучу ты там вчера подняла. Вы вместе — слабый мусор, и нянчиться с вами ни я, ни мои ребята не будут. Хотите — можете прям здесь лагерем встать и ждать нашего возвращения. Хотите — ползите следом, — после чего смачно сплюнул под ноги нашей старшей, развернулся к своим, окутываясьАурой, и скомандовал: —Шаг!..

Ан нет, не малость, а очень даже неприязненно! Да настолько, что уже мне самому захотелось во след этим высокомерным… плюнуть.

Но не успел, меня опередил Кирон:

— Ишь важный какой! Тьфу!..

Пока «Рога и копыта» не скрылись из виду, Лаврия хранила молчания, а мы стояли, стараясь не отсвечивать. Всё потому, чтоАуравокруг старшей слишком уж стала заметной. Даже не просто заметной, а девушку натурально обволакивала настолько тёмно-зелёная и густая пелена Яда с редкими вкраплениями золотых всполохов, что моментами всё это мне казалась неким подобием моего же Искажения.

— «Хотите — ждите»! Ну да, как же! — зашипела негодованием Змея. — Ты так прямо и скажи: «Хотите — сдохните!». Десяток! — тут она обернулась к нам, сверкнув ядовитым янтарём в глазах. — Задачу никто не отменял. А потому — за мной!

И сейчас я был полностью согласен с этой вспышкой Лаврии.

В текущих условиях «ждать» — смерти подобно, а старое-доброе«Движение — это жизнь»— именно то, что и значит. Оставаться вне стен опорно-карточного гарнизона на одном месте — самое идиотское из возможных предложений. В глупость Рогана не верилось от слова «совсем», отчего ещё более тошно становилось на душе. Не просто «под надзором, но с глаз долой», а ещё и подальше от складов, бедолаги Прока, якобы целых печатей и слишком большого количества вопросов, которые Змея за вчера успела

Очень удобно.

И насколько же мне претит подобное удобство, если оно начинает настолько откровенно смердеть.

И не только мне. Лаврии — тоже, потому что её голос впервые на моей памяти полнился настоящей злостью:

— Власт, Баррий, Делия — Щиты по треугольнику. Меланита, внутрь. Миктлан — левый край, Флаграна — правый. Аркос — центр. Кирон, Айлин — рядом со мной. Идём быстро, но безШага.

— А «Рога»? — спросил Кирон.

— Идут впереди, — ответила старшая.

— Это я заметил. Я скорее про то, что они идут так, будто решили стать красивой легендой без нашего участия.

— Значит, пусть стараются не стать некрасивой, — сухо отрезала Лаврия.

Возразить было нечего.

Мы двинулись следом.

Сначала дорога оставалась обычной. Если, конечно, считать обычными промёрзшую колею, снег, который мгновенно забивался за воротник, ветер, пытающийся выдрать глаза через ресницы и веки, и грязь под ледяной коркой, всё ещё живую, липкую и готовую схватить за сапог. После последних недель это действительно почти уют.

Потом стало хуже.

Не резко. Не так, чтобы перед нами вдруг выросла стена тумана, вспыхнула кровавая молния и кто-то вежливо сообщил:«Поздравляем, вы вошли туда, где здравый смысл сдал полномочия».

Местность просто начала ошибаться.

Снег теперь ложился на землю полосами: белая, серая, белая, чёрная от проступившей каменной крошки, снова белая. Кусты впереди тянули ветки не к небу, а в сторону гарнизона, будто тоже стремились обратно. Думать о том, что они могут жаждать свежей, горячей и терпкой крови — не хотелось. Камни росли из земли ребристыми пластинами, слишком ровными для обычной скалы и чересчур кривыми для творенья чьих-то рук. Воздух местами становился плотным, как мокрая ткань. Проходишь — и плечи словно продираются через чужой вдох.

— Открытая Аномалия? — негромко спросила Делия.

— Вся округа вокруг гарнизона, — отозвалась Лаврия. — Большая, старая, относительно стабильная. Поэтому здесь и поставили опорную точку.

— Потому что стабильная?

— Потому что другого удобного места нет.

Вот он, любимый ответ всех взрослых людей, командиров, старших и прочих существ, которые уже достаточно долго живут, чтобы вместо «так правильно» говорить «иначе никак».

Гарнизон, значит, стоял не рядом с Аномалией. Он стоял внутри неё. Как гвоздь в треснувшей доске. Держит, пока держит. А потом либо доска разваливается, либо гвоздь сорвёт вместе с куском к Пределу.

Очень бодрящая мысль.

— Следы «рогатых» держим на виду, — продолжила Лаврия. — Но не наступаем след в след. На тракте это было побоку, а здесь это плохая привычка. То, что выдержало одного, не обязано выдержать второго.

Рогана и его десятка уже не было видно. Только ихАурыто проявлялись в серой белизне, то гасли за каменными выступами. Шли они быстро. Но слишком медленно для тех, кто якобы не хотел с нами нянчиться. Скорее шли так, чтобы узнать, а сорвёмся ли мы следом.

Вариантов в голову лезло много. И хороших среди них, как обычно, не завезли.

Меланита шла почти рядом со мной. Не в центре, куда поставила её Лаврия, а на полшага ближе к моему правому плечу. Формально строй она не ломала. Фактически — тоже нет. Просто между нами оставалась та самая дистанция, в которую могло поместиться всё невысказанное.

Зря я взгляд на косил на неё, потому что в какой момент она его поймала и тут же попросила:

— Не смотри так.

— Как?

— Будто сейчас предложишь понести меня.

— Хотел предложить упасть красиво.

Уголок её губ дрогнул. Почти. Если бы моргнул — пропустил бы. Но я справился и не моргнул!

И вот именно в этот самый момент c ближайшей каменной гряды на нас прыгнуло что-то зубастое!

Прыгнуло внезапно, но плохо.

Приземистое, поджарое, с шестью лапами, обтянутыми серой кожей, и мордой, похожей на сломанный молот с клыками. Меж пластин на спине моментами светилось нечто мутное и жёлтое. Камни под его лапами хрустнули не от веса, а оттого, что тварь на миг сделала их мягкими. Или сама стала твёрже. Или и то и другое одновременно. Если верить той же Змее, то в Аномалиях такие тонкости обычно выясняются уже на вскрытии. И чаще всего на твоём.

Баррий и Делия сработали сразу. ИхДолгиГраньвспыхнули по бокам, а моёБремястало перед Меланитой и Айлин.

Да только всё зря.

Зверь врезался не в нас, а в густую тёмно-зелёную вспышку по имени Лаврия.

Воплощение возникло в руке старшей даже раньше моего Щита. Просто раз — и всё. До этого я никогда не задумывался о том, а может ли время материализации Воплощения у каждого быть своё, можно ли его как-то сократить. Теперь — задумался.

Вокруг цветка на навершии Жезла хищно вспыхнули алые нити.

Зверь запоздало дёрнулся, будто передумал и решил всё-таки умереть в другой стороне. Ядовитая Аура Змеи хлестнула вниз, легла на каменную морду, просочилась в щели между пластинами и зашипела! По идее, камень не должен шипеть. Но этот издавал именно такой звук…

Тварь ударила лапой.

Земля под нами просела, превращаясь в вязкую серую кашу.Бремястало тяжелее в руках. Не отЦены, слава Пределу, а просто потому, что опоры под ногами стало меньше. Баррий выругался. Делия втянула воздух. Миктлан уже сместился влево, Копьё коротко сверкнуло Молнией, готовое добить, если Зверь вдруг вырвется.

Не вырвался.

Лаврия шагнула ещё дальше вперёд и произнесла то, что мне однажды уже довелось слышать:

—Цвети, Хиганбана!

Только в прошлом этими словами меня лечили, а теперь результат стал… множко иным!

Зверь раскрыл пасть. Наверное, он хотел негодующе взреветь, а получилось только булькнуть. Из глазниц, ноздрей, щелей на коже и трещин на пластинах бойко полезли тонкие красные стебли. Не красиво, а истинно жутко. Никаких тебе чудесных цветов посреди снега. Просто плоть и камень вдруг узнали, что отныне у них другой хозяин.

Лаврия взмахнула Жезлом.

И тварь размазало по камням.

Не разорвало, не отбросило, а размазало так, словно кто-то огромной ладонью провёл по мокрой глине и оставил в ней серо-жёлтую полосу с обломками костей.

Запах ударил такой, что Кирон согнулся, но удержался. Флаграна, наоборот, посмотрела на остатки с откровенным уважением.

— Старшая, — с трудом просипел Круглый, — вы это сейчас из педагогических соображений?

— Нет.

— Тогда из каких? — Кирон с невнятным всхлипом-скрипом разогнулся.

— Из раздражения.

— Понял и запомнил. Раздражение страшнее педагогики!

— Молодец.

Кирон кивнул

Лаврия же оглядела нас и спросила:

— Все целы?

— Да, старшая! — отозвались дружно, но тихо.

— Отлично. Значит, идём дальше.

И мы сделали это — мы пошли дальше!

Местность становилась всё более похожей на лес. Если, конечно, эти кривые и несуразные деревца можно было назвать лесом. Они росли редкими группами, низкие и чёрные, со скрученными ветвями и корой, похожей на потрескавшуюся кожу. Меж ними торчали каменные гребни. Иногда под снегом что-то звенело. Не металл. Не лёд. Звук был тонкий, неприятный, старательно вызывающий зубную боль.

Следы «Рогов и Копыт» то появлялись, то исчезали.

Один раз они обошли широкий круглый провал, заполненный совершенно неподвижной водой. Вода в нём была чёрной и отражала не небо, а почему-то стены какого-то замка, которого в округе не существовало. Мы тоже обошли. Широко. Даже Кирон не спросил, что будет, если туда плюнуть. Растёт человек!

В другой раз впереди висела полоса снега. Просто висела. Прям по-настоящему висела в воздухе. Ровная, белая, почти красивая. Роган со товарищи прошёл правее, и мы прошли правее. Аркос, правда, задержался на мгновение, глядя на неё с выражением человека, который оценивает, сколько такое весит и можно ли это унести. Но промолчал.

А к полудню Лаврия сжалилась и остановила нас.

Не потому, что устала. Конечно нет. Старшие, командиры, сороковые уровни и прочие ядовитые чудовища никогда не устают. Они просто внезапно вспоминают, что младшие существа могут сдохнуть от переоценки собственных сил. Но это неточно…

Привал сделали в ложбине между двух каменных выступов. С одной стороны нас прикрывали всё ещё чёрные деревья, с другой — скала, на которой росли тонкие белые прожилки. Лаврия проверила их взглядом, потом Жезлом, потом приказала не трогать.

— А что это? — спросил Кирон.

— То, что ты не трогаешь.

— Исчерпывающе.

— Я старалась.

Ели быстро. Холодная лепёшка, сушёное мясо и вода. Последняя настолько холодная, что зубы от неё вновь мгновенно заныли. А может, то опять звенела земля…

Лаврия дождалась, пока остальные после еды займутся проверкой снаряжения и предадутся кратковременному отдыху, потом кивнула мне:

— Власт. Отойдём.

Раньше я лишь подспудно считал, что хороший разговор никогда не начинается со слова «отойдём».

Теперь мне, похоже, предстояло убедиться в этом на собственном опыте, потому что произнесла его лекарь с ядовитым Отклонением.

* Каменный Гексолап: https://author.today/reader/433488/5930099

Глава 9

Разговор

'Меня учили молчать.

Учили наблюдать и слушать ветер, шаги и шёпот врагов.

Я стал настоящим мастером тишины.

Но однажды увидел, как это молчание убивает…'

Софрон Бдительный

Далеко мы со старшей не пошли — всего-то отступили на десяток шагов за скальный выступ. Достаточно, чтобы нас не слышали. Недостаточно, чтобы не видели — Меланита вон как раз глянула в нашу сторону. Лаврия, как и я, заметила. Эта Змея, наверное, замечала даже мысли, которые человек ещё не успел осознать.

— О Меланите, — начала разговор Лаврия.

Никаких вступлений. Никакой заботливой подготовки. Просто достала нож и с размаха в стол его воткнула. И хорошо, что в него, а не в мягкую и податливую плоть.

Но вслух я, конечно же, спросил другое, настороженно и самую малость сухо:

— Что с ней?

— Ничего нового. Просто в дороге к гарнизону было не до того, а сейчас события вокруг стали закручиваться слишком подозрительные, так что потом может стать поздно. Пора поговорить открыто.

— Я только «за».

На это Лаврия в ответ смотрела на меня долго. Смотрела с чем-то новым и непонятным во взгляде, а затем устало потёрла переносицу и, воткнув его уже в ту сторону, где ждала линия Орды, произнесла:

—ДроблениеСигнуса ударило не только по костям в твоей подруге. С ней всё совсем не так, как было в твоём случае. И точного ответа на «почему так» я не нашла, сколько бы ни думала. Одним лишь двадцатым уровнем произошедшего не объяснить. Возможно, дело в его Отклонении. Впрочем, главное другое.Дроблениеломало структуру. Понимаешь?

— Если бы понимал, ты бы не объясняла, — покачал я головой отрицательно.

— М-да, логично. Извини, что-то я тоже устала, раз так трою. Тогда слушай дальше. Кости-то я собрала. Трещины закрыла. Смещения выправила. Мышцы, сосуды, нервы — удержала. И всё это уже десятки раз, по кругу, изо дня в день. Но… это не помогает. Можно уже честно признать, что даже моё Отклонение здесь бессильно, и у Мелы пострадало вовсе не перечисленное, а именно связь Предела и Атрибута. Филаменты и сателлиты. Большая часть системы, через которую Лёд поддерживает её тело и Воплощение. Не уничтожено. Повреждено, надорвано. Местами как кожа после плохого шва.

Я смотрел на старшую и какое-то время не мог найти в себе ни одной нормальной мысли.

Кости.

Я всё время думал о костях. Потому что это было страшно, но достаточно понятно и мерзко, чтобы занять всю голову. Сломанные рёбра, руки, ноги, позвоночник, череп. Тело, которое можно собрать или не собрать. Боль, которую можно представить, если очень не повезло с воображением.

А Сигнус, значит, не только кости ломал.

Он ещё и залез туда, где человек держится за собственную силу.

Хорошо.

Очень хорошо.

Жаль, что он уже мёртв.

Правда, жаль. Потому что в тот миг я с таким удовольствием прибил бы ублюдка второй раз, чтоБремясамо, наверное, одобрительно бы потяжелело в руках. Само — это безЦены Вечности. Прибил бы без Арены, без зрителей, без любых красивых слов про победу, право, наказание и прочую белиберду, которой люди прикрывают кровь. Просто нашёл бы, поставил Щит перед его пастью и давил, пока внутри не перестало бы хрустеть.

— Власт.

Голос Лаврии стал тише, почти обратившись шипением. А я понял, чтоБремявсё-таки воплотилось. Без команды и необходимости. Край Щита упёрся в снег, камень под ним треснул. Пальцы сжали Воплощение так, что заболели суставы.

Я развеялБремя.

Не сразу. Сначала пришлось заставить себя отпустить.

— Прости.

— Не за что, — сказала Лаврия. — Я бы тоже хотела убить его второй раз.

От неё это прозвучало совсем не как утешение. Скорее, как медицинское заключение: симптом понятен, причина подтверждена, пациент пока не опасен для окружающих.

— Почему она идёт? — спросил я, кивнув в сторону остальной команды, где сидела объект обсуждения. — Раз

— Потому что, если я оставлю её в гарнизоне, она либо встанет и пойдёт за вами, либо сломает того, кто попробует удержать. И потому что движение в разумных пределах сейчас лучше, чем что-то иное. Но и сам видишь, что это не значит, что она здорова.

— Она знает?

— Полностью — нет. Догадывается — скорее всего. Всё-таки это её тело, уровни, основа Силы. — На какое-то время установилась тишина, а затем Лаврия и сама перевела взгляд туда, где за камнем угадывался силуэт Мелы. — И есть ещё одно.

Да кто бы сомневался! Всегда есть это «ещё одно», потому что реальность вообще редко ограничивается единственным ударом, если можно добавить и второй в то же место, чтобы уж наверняка добить человеческую букашку, осмелившуюся воспротивиться свой Судьбе.

Я лишь молча уставился на старшую, предлагая самой озвучить это клятое «ещё одно».

И она не подвела:

— Её Атрибут ведёт себя странно.

Ну а я ожидаемо замер, чтобы тут же попробовать скрывать собственную заминку:

— В каком смысле?

— В таком, в каком ты сейчас старательно делаешь вид, что ничего не понял.

Твою ж!..

А Лаврия продолжила:

— Лёд защищает носительницу. Это нормально, это правильно, это мы за годы жизни рядом с Пределом уже установили. Атрибут не отдельный зверь — у всех Воинов он связан с телом, памятью, привычками, страхом. На силу такого единения ощутимо влияет Потенциал, и у Меланиты эта связь глубокая. После лечения я чувствую в её Атрибуте… желание восстановить. Не просто закрыть раны. Не просто сохранить жизнь. А стремление полностью вернуть целостность. Агрессивно. Отчаянно. Почти как твоя история с Ликаоном, когда я допытывалась до тебя и твоего прошлого.

Стало холодно. И вовсе не от погодных условий вокруг…

— Это опасно? — превозмог и спросил, чуть смещая акцент разговора.

— Всё опасно, если пациент упрямый, сильный, травмированный и влюблён в молчание. Но не это главный вопрос.

— А какой? — тут же зацепился я.

— Ему что-то требуется.

— Льду?

— Ей. Льду. Силе. Называй как хочешь. Для полного восстановления не хватает чего-то, что не является лекарством, техникой, сном, едой или временем. Я пока не понимаю, чего именно. И не понимаю потому, что Меланита молчит. А ты сейчас стоишь с лицом человека, который явно знает больше, чем говорит.

Холод внутри меня резко усилился. Настолько, что я готов был подумать, что это остатки Льда Мелы во мне внезапно пробудились и заворочались недовольно.

По идее, я мог сказать. И по-хорошему это следовало сделать. Поведать про синергию, про своё Искажение и чужой Лёд, про то, как после Арены между мной, гильдейской и нашими Средоточиями натянулась та самая странная струна. Про то, что её Атрибут откликается на меня, и моё Искажение тянется взаимно, будто найдя давно утерянную половинку себя. Про то, что одновременно это и почти утешение, и наверняка угроза. Про то, что я теперь и сам не понимаю, где кончается помощь и начинается новая беда.

Мог.

Но так ничего и не сказал.

Потому что это была не только моя тайна. Потому что Меланита молчала. Потому что Лаврия была права, а от правоты иногда хочется поставить Щит между собой и человеком, который её произнёс.

— Мне нечего на это ответить, — увильнул, как мог.

Лаврия прищурилась. В её глазах опять мелькнул янтарь, а вертикальный зрачок стал настолько тонким, что больше походил на разрез скальпеля на коже препарируемого. Последним быть мне ой как не хотелось, но, кажется, это вот-вот грозило произойти…

Однако повезло — прозвучал вопрос лишь из одного-единственного слова:

— Почему?

— Не моё, — ответил, стараясь смотреть куда угодно, но только не на Змею.

Старшая молчала несколько секунд, а потом:

— Ладно… Пока принимается. Но если эта ваша общая тайна начнёт убивать пациента, я перестану быть вежливой.

— А ты была? — не удержался, вернул взгляд к зрачкам-разрезам.

— Именно, — тут я невольно хмыкнул недоверчиво, а Лаврия без паузы добавила: — Цени редкий дар,наследник!

А здесь уже захотелось выругаться, в отличие от Лаврии, которая почти улыбалась. Именно, что «почти», потому что спустя этот едва уловимый миг она вновь стала Змеёй, капитаном, лекарем и человеком, которому в последнее время приходилось исправлять слишком много чужих костей, филаментов и, пожалуй, идиотских решений.

Стала и сказала:

— Следи за ней. Не дави и не заставляй. И, ради Предела, не спасай красиво. Просто следи, когда она начнёт тратить больше, чем может себе позволить.

— И что тогда делать?

— Звать меня.

— А если некогда? Или тебя не будет рядом?

— А вот тогда делай то, что умеешь.

— То есть глупость? — тут у меня уже варианты иные попросту отсутствовали.

— Нет. Спасай.

Пожалуй, за последнее Лаврии можно было сказать «спасибо», ни разу не покривив душой. Иногда она говорила так, что казалось, будто разница между глупостью и долгом на самом деле существует. Но что хуже, при этом старшая ещё умудрялась обратить весьма хрупкое «казалось» в по-настоящему крепкое «поверить».

Разговор на этом завершился, и мы вернулись к остальным.

Меланита так ничего и не спросила, только посмотрела излишне пристально. Я ответил таким же взглядом. Она поняла. Или нет, но решила, что поймёт позже. А может, устала настолько, что подарила мне возможность пожить до следующего удобного, но неприятного разговора…

Дальше шли молча.

Молчание, однако, тоже бывает разным. Например, есть удобное, когда люди просто устали, а слова лежат где-то рядом с сапогами, снять которые уже нет сил никаких. А есть опасное, где каждый делает вид, что ничего не произошло, хотя у всех перед глазами один и тот же труп, приказ или сломанная кость. Сейчас же было наше — когда вроде бы никто ничего не говорил, но каждый всё равно слушал, как дышат остальные и чем дышит округа.

Кирон выдержал минут десять. Исключительно редкое природное явление. Потом он, конечно, сорвался:

— А кто-нибудь ещё подумал, что раз вся местность вокруг гарнизона — Аномалия, то мы вчера радовались стенам примерно, как рыба радуется красивой сети?

Сперва мы недоумённо оглянулись на Круглого, а потом Айлин самоотверженно нырнула в омут:

— Рыба не радуется сети.

— Вот именно, — Кирон воздел палец к небу. — Рыба мудра!

— Рыба не разговаривает, — всё ещё настороженно произнесла Луна.

— Ещё мудрее! — в голосе

Флаграна фыркнула.

Даже Миктлан чуть повернул голову, хоть и не улыбнулся. До такого мир ещё не дожил.

Меланита осталась безучастной. Девчонка шла всё так же — на полшага ближе, чем должна была. И чем дальше мы уходили от момента привала, тем больше я замечал то, чего не хотелось бы, а в голове билась мысль:«Плохо. Очень плохо».

Лаврия тоже видела. Не смотрела прямо-пристально, но стопроцентно видела. Иногда её пальцы чуть меняли положение на Жезле, который она уже не стала развеивать. Иногда янтарь в змеиных глазах вспыхивал и гас. Словно старшая считала не шаги, а то, сколько Мела посмела украсть у собственного восстановления ради возможности быть с нами.

Мне очень хотелось сказать-предложить:«Давайте остановимся».

Но я снова не мог.

Правда, теперь не из-за желания замолчать какую-то тайну. А потому что впереди ждал молчащий пост. Потому что за нами оставался гарнизон с якобы целыми печатями. Потому что где-то между ними ходили «Рога и Копыта», которым было то ли плевать, то ли очень хотелось, чтобы «плевать» стало взаимным.

Через полчаса дорога исчезла окончательно. Вместо неё осталось только направление, которое тоже то и дело старалось нас подвести. Изначально Роган со своими двигался по старой тропе, но она выглядела настолько древней, что скорее была не путеводной нитью, а воспоминанием о том, что по этому месту когда-то ходили. Камни теперь повсеместно торчали из снега, корни скручивались в петли, а земля местами уходила вниз так резко, будто кто-то вырезал из неё кусок и забыл вернуть.

У одного такого провала Лаврия подняла руку, сжав в кулак, и мы послушно замерли.

Внизу, под тонкой абсолютно прозрачной коркой льда, лежали кости.

Благо, что не свежие, что было понятно даже мне. Снег успел набиться между рёбрами, каменная крошка покрыла черепа серым налётом, а некоторые кости уже наполовину ушли в землю. Люди? Звери? И то и другое верно, потому что в Аномалии смерть со временем теряет чёткие грани.

— Не смотрите долго, — произнесла Лаврия.

— Почему? — спросила Делия.

— Потому что здесь на взгляд могут и ответить.

Кирон, уже открывший рот, резко передумал и захлопнул с отчётливым стуком зубов друг о друга.

Я тоже отвёл глаза.

Не сразу, потому как в одном черепе, человеческом или очень похожем, между зубами застрял маленький обломок синего кристалла. Сигнального? Украшение? Остаток амулета? Кто знает. Мир полон вещей, которые могли бы стать важной уликой, если бы не приказ идти дальше и не риск сдохнуть из-за любопытства.

Старшая обошла провал первой. Мы двинулись за ней.

На середине обхода снег под ногой Баррия резко просел.

Парень не вскрикнул. Только коротко выдохнул и ушёл вниз по колено. Тьма егоДолга Честивспыхнула почти мгновенно, раскрывшись плоской стенкой под углом. Делия поймала собрата за ремень. Я шагнул ближе,Бремяуже толкнулось в руку, но Аркос оказался быстрее. Здоровяк ухватил Бара за ворот и выдернул одним движением, как пробку из плохой бутылки.

Из ямы потянуло хладом. Совсем не зимним, а другим, которым пахнут места, где тепло не уходит само, а его намеренно забирается из тел…

— Спасибо, — сказал Баррий, отряхивая ногу. Голос звучал ровно, но пальцы на Щите отчётливо дрожали.

— Смотри под ноги, — проскрежетал Скала.

— Смотрел.

— Смотри ещё лучше, — а это уже Круглый влез.

— Принято.

Вот и весь разговор. Без красивых благодарностей и объятий. Один вытащил, второй выжил, оба сделали выводы, а третий закрепил. Может, так и выглядят нормальные отношения, разговоры? Особенно когда вокруг всё пытается доказать, что нормальность — это лишь временное недоразумение.

— Это ведь не просто провал? — чего-чего, а вопроса от Мелы никто не ожидал.

Лаврия кивнула:

— Старый очаг Предела. Уже почти спящий.

«Почти» — ещё одно из любимых слов, только не моё, как «пока», а тех людей, которым нужно, чтобы ты продолжал идти во что бы то ни стало.

И мы, естественно, продолжили.

Ровно до того момента, пока не услышали первый из сигнальных столб. Причём, сделали это снова не ушами, а зубами. Тонкий, едва заметный зуд, который то появлялся, то пропадал. Я даже поначалу решил, что это от холода. А потом сообразил, что всё куда сложнее: холод кусает из раза в раз, а этот звук считал.

Раз. Пауза. Два. Пауза. Три коротких дрожи.

Будто кто-то далеко-далеко стучал по чему-то и старательно ждал ответа.

Ещё чуть погодя местность пошла вверх. Низкие холмы стали круче, камни — выше, деревья — реже. Следы «рогатых» наконец-то сбавили темп. И никак не из жалости к нам — впереди начиналась сигнальная линия.

Но первый из столбов мы увидели только ближе к вечеру.

Он стоял на каменном бугре, тонкий, тёмный, с железными обручами и тройной растяжкой к вбитым в скалу анкерам. Наверху, в решётчатой чаше, должен был гореть кристалл. Не огнём, понятное дело, а сигнальным светом. Ровным синим или таким же белым — в зависимости от направления, команды и состояния соседних узлов.

Сейчас там не горело ничего.

— «Небесные механики», — тут же негромко раздалось от Айлин, которая и продолжила, когда в неё вонзилось несколько пар глаз: — Это они строят такие сети. Не только здесь. Вдоль важных трактов, у гарнизонов, на башнях резиденций гильдий и орденов. Все кристаллы связаны между собой в единую сеть. Если один гаснет, соседние должны подхватить, принять помеху и передать дальше. Если пост молчит, а столб мёртвый, значит либо кристалл сняли, либо связь срезали, либо…

— Либо всё куда хуже, — закончила Мела.

— Да.

Подойдя ближе, мы увидели, что кристалл не снят — он всё ещё был на месте.

Многогранник размером с голову ребёнка, мутный, с тонкими серебряными прожилками внутри, но без света внутри. Поверхность его стала серой, будто кристалл выдохся изнутри и оставил после себя пустую оболочку.

Глаза Айлин тут же вспыхнули Светом, как и тогда, впервые с ящиками.

— Похоже? — раздалось от Лаврии.

Луна кивнула не сразу, но кивнула:

— Не то же самое. Но… да, пусто.

— Ничего не трогаем. Отмечаем и идём дальше.

Но отметить мы ничего не успели.

Общее внимание привлёк Миктлан — Светлый указывал Копьём, объятым потрескивающей Молнией, ещё дальше на северо-восток.

Там, за редкими деревьями и каменным гребнем, небо раскрашивали разноцветные вспышки: красная, за ней — жёлтая, а затем — насыщенно-синяя, зелёная…

И

Глава 10

Пост

«Воин обязан всегда и ко всему готовым быть!»

Дисан Неистовый

Роган со своими «копытами» уже дошёл до дозорного поста. И явно нашёл его не пустым…

Лаврия, устремив в том направлении взгляд, тут же отдала команду:

— Переходим наШаг. И обязательно держимАуру. Власт, страхуешь Мелу. Порядок — прежний.

И мы ускорились. Или, скорее, сорвались!..

Снег под ногами стал глубже. Ветер бил сбоку, срывая дыхание.Бремя, словно предчувствуя грядущую опасность, отчаянно просилось в руки, но я пока держался. Не из-за внезапно обретённого ума-разума, а потому что бежать с воплощённым Щитом по камням и снегу — удовольствие для тех, кто стопудово мечтает умереть уставшим ещё до самого боя. Будь уровень повыше, дилеммы бы точно не возникло, но тут пока — увы.

Вспышки впереди становились ярче. Меж деревьев уже проглядывали очертания поста, а над ним самим висела вечерняя, но вместе с тем какая-то неестественная мгла. В ней одна за другой раскрывались разноцветными всполохами Атрибутные техники, которых, правда, с каждымШагомстановилось меньше — всё реже они разрывали пелену.

И ни единого звука. Вообще.

Ни грохота техник, ни криков, ни ударов Воплощений. Даже ветер, ещё мгновение назад хлеставший по ушам, словно наткнулся на невидимую стену и остался где-то за спиной. Мы бежали по глубокому снегу, тяжело дышали, ломали наст, но слышать могли лишь удары собственной крови в висках.

Я сперва даже решил, что оглох. А потом увидел, как Кирон дёргает себя за уши, а потом и вовсе хлопает по ним же. Флаграна, судя по движению губ, что-то говорила ему, но Круглый не ответил, а только оскалился и ткнул пальцем в небо.

Мгла.

Она лежала вовсе не над постом. Она накрывала весь утёс перевёрнутой чашей, и каждый нашШагприближал к её тёмному краю. Лаврия замедлилась первой. Не остановилась — просто вытянула Жезл поперёк тела и подняла два пальца:«Строй плотнее».

Баррий сместился влево. Делия — вправо. Я остался впереди и чуть сбоку, чтобы при случае не помешать броску Миктлана. Аркос и Флаграна заняли края. Кирон прикрыл Айлин. Меланита оказалась у меня за плечом, и я почувствовал её раньше, чем увидел: знакомый холод осторожно коснулся Искажения и тут же отступил.

Лаврия оглянулась на нас. Янтарь в её глазах горел так ярко, что пробивался даже сквозь окружающую нас серую пелену. Старшая показала на землю, потом на глаза, потом дважды сжала кулак:«Смотреть под ноги. Держаться. Не разбегаться».

До границы мглы оставалось шагов двадцать.

Десять…

Пять…

Я вдохнул, и в нос ударили кровь, палёная шерсть и тот особенный запах расколотого камня, который мне почему-то всегда напоминал о мокром железе.

А потом мы пересекли границу.

Мир взорвался звуком!

Рёв, треск, вой, хруст, грохот — всё разом и отдельно. Всё то, что мгла удерживала внутри, навалилось так, что я мгновенно сбился сШага. Рядом всхлипнула Айлин, а Кирон согнулся, будто с размаху получил в живот. Даже несокрушимый Аркос мотнул головой.

Единственной, кто не дрогнул, осталась Лаврия. Она, выскочив на вершину подъёма и увидев пост, тотчас рявкнула:

— Воплощения! Щиты — строй! Остальные — готовность! Мела, ни шага от Луны!

Бремя Вечностиоказалось в руках раньше, чем успел о том подумать. И только тогда уже сам увидел всё.

Дозорный пост стоял на плоской вершине утёса. С одной стороны к нему вела старая тропа, по которой мы примчались. С трёх остальных земля заканчивалась обрывом. За низким частоколом теснились каменная башня, навес с очередным мёртвым сигнальным кристаллом, две хозяйственные постройки и двор размером с добротную учебную площадку.

Ворота были снесены, а частокол в двух местах разломан.

Но главным стало другое — в снегу лежали люди.

Первого из «рогатых» я узнал по тёмно-красной перевязи на рукаве. Воин лежал у ворот, лицом вниз, зажимая в мёртвой руке короткий нож. Второй привалился чуть дальше к стене. Третий оказался почти скрыт обломками навеса. Ещё двое лежали рядом так близко, будто один до последнего пытался закрыть другого.

Остальных я уже не считал — не стал и не успел: никто из них не шевелился, вокруг ни одного не держаласьАура. От всего ветеранского десятка на ногах остался только тридцатый Роган.

И старший горел.

Но не одеждой и не плотью.

ЕгоАурастала огнём, густым, красно-белым, обнимавшим тело и длинный двуручный тесак, на котором полыхала новая для меня руна . Снег вокруг десятника исчез, а камни под ногами раскалились. Каждый взмах оставлял в воздухе пылающий след, и каждый такой всполох обрушивался на человека напротив.

А тот… не отступал!

Высокий и широкий в плечах. В сером дорожном плаще без всяких знаков и нашивок. Лицо обычное до невозможного: тяжёлая челюсть, короткая тёмная щетина-борода в цвет волос на голове да сломанный когда-то нос. Таких можно встретить у ворот любого поселения и забыть ещё до того, как разминёшься. Неудивительно, что прозвище для него само собой сложилось в Непримечательного.

Если, конечно, не заглядывать в его глаза. Они были до странного спокойными. Чересчур спокойными для человека, вокруг которого лежало слишком много трупов.

Одноручный Меч в его правой руке выглядел проще некуда: прямой, широкий, тёмный. Ни украшений, ни света, только ещё один новый знак и бурые жилы, которые всякий раз, когда Огонь Рогана касался полотна клинка, вспучивались новым слоем камня.

Роган ударил сверху. Противник-незнакомец принял Двуруч-тесак на Меч.

Огонь рванулся в стороны, лизнул стену башни и превратил остатки крыши в чёрные хлопья.

Камень под ногами противника лопнул, но сам он лишь чуть согнул колено.

Роган отшатнулся. Его левая рука повисла безвольной плетью. Бок был разворочен, и Огонь не столько скрывал кровь, сколько заставлял её шипеть, пузыриться на одежде. Похоже, старшего на ногах держал лишь тридцатый уровень вкупе со злостью. А вот тело — уже нет.

— Роган! — крикнула Лаврия.

Десятник услышал и повернул голову. Всего-то на ничтожное мгновение. Увидел нас, и на его опалённом лице отразилось что-то странное. Не облегчение, а… стыд и раскаянье? Будто он не хотел, чтобы кто-то застал итог его прошлой самоуверенности и надменности.

Непримечательный тоже увидел.

И тут же использовал этот миг сполна. Его Меч коротко дёрнулся снизу вверх. Земля под сапогом Рогана вздыбилась каменным кулаком и ударила

Десятник рухнул, но успел вогнать Тесак в бок противника!

Или я попросту хотел выдать желаемое за действительное, потому что клинок вошёл в серый плащ, прорезал ткань и остановился на каменной коже.

Незнакомец даже не посмотрел вниз. Вместо этого он схватил Рогана за волосы.

— Нет!.. — невольно вырвалось у меня, заставляя рвануться вперёд.

Лаврия выбросила руку, но поймать-перехватить не успела.Бремяпотянуло за плечо, снег ударил в голени. Двадцать шагов и всего-то пятокШагов. Может, и того меньше. СЛёгкостьюя бы добрался. Если бы только успел её использовать. Если бы накопленных«мгновений»на то хватило. Если бы Роган продержался ещё один вдох…

Не продержался.

Противник рванул руку вверх и одновременно повёл Мечом. Короткий, ничем не примечательный звук — и голова Рогана отделилась от тела.

Огненная Аура десятника вспыхнула в последний раз и погасла. Обезглавленное тело качнулось, упало на колени, завалилось набок. Громадный тесак исчез прежде, чем коснулся земли.

А я ещё бежал…

Меч в руках незнакомца растаял. Свободной рукой он обхватил голову Рогана, пальцами продавил висок и с хрустом разломил кость. Изнутри вырвался Огонь. Не яростный и не живой, а маленький, сжатый в неровный кристалл, внутри которого ворочались красные и золотые искры.

Ядро Атрибута.

Рука победителя покрылась камнем. Он запустил пальцы ещё глубже, разорвал светящиеся Огнём филаменты и выдрал Ядро из головы бывшего десятника…

И вот тут бежать я перестал —Бремявстретилось с поднявшейся из земли стеной!

Удар вышиб воздух из груди. Каменная плита треснула, но не развалилась. Меня отбросило назад, сапоги пропахали две борозды в снегу-земле. Лаврия поймала за ворот и рывком поставила рядом с собой.

— Строй! — прошипела она мне в ухо. — Немедленно!

— Он…

— Мёртв. А вы — нет!

Жестоко… Но правильно.

И я отступил на своё место.

Баррий и Делия уже явили Щиты.Долг Честивытянул слева тёмнуюСтену доблести. Справа вспыхнулаСтена света. Между ними встал я сБременем, теперь уже готовый применитьТяжесть— встреча со стеной позволила накопить «мгновения».

Победивший незнакомец непринуждённо продолжал осматривать свою добычу, не собираясь отвлекаться на нас и наши приготовления. Он стряхнул кровь с Ядра, поднёс к глазам и чуть нахмурился, будто купец, которому подсунули товар не лучшего качества. Под негромкий «тц» убрал мерзкую драгоценность в небольшую каменную шкатулку, закреплённую на поясе, и только после этого неторопливо повернулся к нам, произнеся:

— Не успел.

Голос самый обычный. Хрипловатый и усталый. Так, наверное, мог бы жаловаться путник, увидевший закрывающиеся перед самым носом врата.

Переведя взгляд на Лаврию, он продолжил:

— Думал, закончу и уйду до того, как вы доберётесь. Теперь придётся тратить время ещё и на вас.

Старшая шагнула вперёд. Совсем немного, но густая зелёная Аура вокруг неё раздалась в стороны, накрывая снег тенью и чуть ли не источая на него капли Яда.

Шагнула и потребовала:

— Имя.

— Зачем? — спокойствие в глазах незнакомца и не подумало сменяться ничем иным ни на миг.

— Чтобы знать, как подписать банку с твоими остатками.

А вот на это «серый» уже улыбнулся. Такой искренней улыбкой, которая может означать одобрение-восхищение, а не затаённые обиду и злобу. После чего ещё раз окинул Лаврию куда более пристальным взглядом, задержавшись на её Воплощении и вертикальных зрачках, и признал:

— Змея, значит. Я слышал о тебе.

— А я о тебе — нет. Исправляйся, — старшая стояла на своём.

— Не вижу смысла. Имя давно уже ничего не значит.

— Тогда принадлежность.

Непримечательный склонил голову набок. Камень на щеке хрустнул и осыпался тонкой крошкой, открыв под собой вполне обычную на вид кожу. А затем всё-таки ответил:

— Вы называете нас Отступниками. Иногда Ренегатами. В зависимости от того, кто пишет приказ и как сильно хочет напугать детей.

Кирон за моей спиной тихо выругался.

И с Круглым я сейчас был согласен как никогда, ведь все мы знали эти слова. А я и подавно, потому как прошлый опыт Лабиринта не вымарать.

Отступники — все те, кто покидал ордена, гильдии, Корпус или просто-напросто преступал закон. Все те, кто продолжал идти по Пути Предела, отказавшись от единственного правила, которое даже самые жадные ублюдки старались не произносить вслух.

«Не использовать людей как ингредиенты».

После всего произошедшего в Академии я бы добавил:«Ну или хотя бы не попадаться». Потому что нет-нет, а, вспоминая Сигнуса и его тайны, мысли нередко уходили к тому, что чистые руки у сильных мира сего чаще всего означают верных слуг с грязными.

Назвавший себя Отступником постучал пальцем по каменной шкатулке и добавил.

— Он собирался сжечь меня. Проиграл. Я взял то, что всё равно пропало бы. Сила не любит расточительства.

— Предел тут ни при чём, — отрезала Лаврия.

— Все так говорят, пока им хватает лекарств, времени и чужих спин.

— А потом становятся тобой?

— Потом становятся сильнее, — парировал ренегат со всё той же ленцой и непрошибаемым спокойствием, которое осталось неизменным даже когда над двором прокатился низкий рык. Настолько низкий, что ощущался он буквально через подошвы, заставив ноги задрожать на секунду-другую.

Отступник перевёл взгляд на пролом в частоколе и едва заметно поморщился:

— Вот видишь. Опять не успел.

Из мглы показались четыре пары глаз. Бело-фиолетовых и искрящихся.

Первый Ликаон ступил во двор по обломкам ворот. Метра полтора в холке, длинное поджарое тело, фиолетовая шерсть, торчащая жёсткими иглами. По лапам и спине пробегали молнии. Каждое касание земли оставляло в снегу россыпь искр в цвет глаз.

За первым вошёл второй, а третий запрыгнул на полуповаленный участок частокола и оскалился, показав пасть во всей красе.

Четвёртый пролом не искал — он прошёл сквозь брёвна. Просто ударил плечом, и остатки ограды разлетелись. Этот был крупнее остальных, темнее и старше. Разряды уже не бегали по его шерсти — они висели вокруг него настолько сплошной завесой, что от каждого шага воздух гудел. Только дело было вовсе не в том, что он имел уровень выше, а в украшении, венчавшем его лоб.

Витой рог, который однозначно позволял назвать имя этого Зверя.

Грозовой Ликаон.

— Твои? — звериный рык прорезало шипение Лаврии.

— Никто никому не принадлежит, — ответил Отступник.

Очень удобные слова для человека, которого Звери не пытались сожрать, стоя рядом. Один из Молниевых Ликаонов втянул носом воздух. Посмотрел на каменную шкатулку.

Ветер донёс запах крови Рогана в нашу сторону… и Звери сорвались с места!

Сорвались, но Лаврия была быстрее:

— Три Щита! Ромб! Айлин и Меланита в центр! Миктлан, Аркос — левый! Флаграна, Кирон — правый! Зверей — держать! К ублюдку — не лезть!

Кому предназначалось последнее догадаться было совсем не сложно. Этот кто-то, иначе говоря, я тут же влез со встречным вопросом:

— А ты?

Лаврия хищно улыбнулась и крутанула Воплощение. Цветок на навершии тут же раскрылся, понимая хозяйку без всяких слов — из алой глубины потянулись тонкие полупрозрачные нити. И только тогда старшая сказала:

— А я поговорю со взрослым.

Отступник в ответ взмахнул Мечом. Земля между ними взорвалась. Лаврия исчезла в зелёной вспышке, и в тот же миг первый Ликаон врезался вБремя.

Удар был таким, будто в меня метнули мешок с камнями — очень быстрый, злой и зубастый! Щит принял тушу. Лапы скребанули по Воплощению. Фиолетовые разряды расползлись поБремени, нашли края, плеснулись через них, впиваясь в пальцы и вгрызаясь в руку. Мышцы мгновенно свело-пронзило!

Но Воплощение я удержал. И не потому, что плоть оказалась сильнее молний, а из-за того, что она как раз проиграла, и скованные пальцы не смогли разжаться.

— Власт! — сбоку прилетел крик Делии, вслед за которым еёСтена светаударила Ликаона в тот же бок. Не отбросила, но развернула так, что Аркос встретил тварь топором —Клык Яростивошёл в плечо.

Шерсть вспыхнула. Молния перескочила на каменные руки Скалы, прошла по ним трескучей сеткой. Аркос зарычал, однако Топор не выпустил. ВторойКлыкрубанул снизу, вспарывая бок. Ликаон дёрнулся с такой скоростью, что удар лишь вырвал клочья шерсти.

За Зверем осталсяИскрящийся след. Искры легли на снег, на камни, на сапоги Аркоса. Здоровяк шагнул и едва не упал — левая нога перестала слушаться.

— Следы! — крикнула-напомнила Айлин запоздало.

А второй Ликаон уже обогнул нас справа. Он не прыгнул прямо на Щиты, а бежал кругом, быстрее человеческого взгляда, оставляя за собой замыкающуюся дугу разрядов. В неё-то Кирон и бросился.

Я только и успел, что заорать:

— Круглый, стой!

— Сам стой! Ты — Щит!

Справедливо. И оттого особенно обидно.Кулаки Бесстрашияокутались Воздухом. Из Перчаток выросли полуметровые когти. Кирон ударил туда, где Ликаон был мгновение назад, промахнулся, крутанулся и всё-таки зацепил заднюю лапу. Зверь взвыл.

Флаграна оказалась рядом.Пламя Свободыописало широкую дугу. Огонь не достал до шкуры, зато слизнулИскрящийся следсо снега. Тот взорвался. Молния ударила в пламя, пламя — в воздух, а Кирона подбросило и швырнуло спиной в частокол.

— Жив! — прохрипел он прежде, чем кто-либо успел спросить или кинуться на помощь. Растёт человек!

Третий Ликаон атаковал Баррия. НеСтену доблести, а землю перед ней.

Пасть распахнулась, и из неё вырвался бело-фиолетовый разряд. Снег исчез. Камень лопнул.Стенапрогнулась внутрь, словно в неё ударили гигантским молотом. Тьма впитала большую часть Молнии, но часть всё же прошла, и Бар надрывно взвыл. Левая рука обуглилась от запястья до локтя. Пальцы наДолгеразжались.Стенапогасла…

Делия качнулась к собрату, выбросила свободную руку в его сторону:

—Спасение!

Чёрные ожоги на коже не исчезли, зато судорога отпустила, а сам Баррий сумел вдохнуть. Делия охнула и согнулась, прижав локоть к собственному боку. Чужая боль вонзилась в неё без всякой раны и спроса.

— Щит! — выдавила она.

Баррий поднялДолгправой рукой неровно и слишком низко. Но поднял.

Грозовой Ликаон всё это время не двигался. Он стоял у разрушенных ворот и смотрел. Но не на нас или братьев своих меньших, а на Миктлана.

Так и хотелось отметить:«Молния узнала Молнию».

Лезвие Местидрожало в руках Светлого. По Копью бежали такие же бело-фиолетовые разряды, как и по шкуре Грозового. Между ними натурально воздух натянулся, как струна, на которой и сыграла Мела, прозвенев:

— Только не бей в него Молнией…

Сказала тихо, но Микт услышал и ответил:

— Знаю.

А потом Грозовой Ликаон опустил голову — разряды мгновенно стянулись к витому украшению.

Собрались и ударили в землю!

Ударили и поползли в стороны двумя потоками-стенами.

Сверкающая полоса рассекла двор, возникнув не вспышкой, а сплошной завесой высотой в два человеческих роста. Сотни тонких разрядов переплелись, вонзились в снег и камень, соединили башню с частоколом.

С одной стороны остались Лаврия и Отступник.

С другой — мы и стая Ликаонов.

* Молниевый Ликаон: https://author.today/reader/433488/4961316

* Грозовой Ликаон: https://author.today/reader/433488/5933737

Глава 11

Стая

'Я не бессмертен.

Просто мои братья и сестры слишком хороши, чтобы дать мне умереть.'

Астерон Неуязвимый

На ту сторону улетел крик Флаграны:

— Старшая!

Вместо слов оттуда сперва донёсся грохот, а затем над молниевой стеной на миг показалась зелёная змея размером с могучее дерево. Она была соткана из Яда, чешуя переливалась золотом, а из распахнутой пасти срывались алые капли. Змея показалась и тут же рухнула куда-то за завесу. Земля содрогнулась.

Ответ напрашивался очевидный: Лаврия занята.

Как и мы.

Первый раненый Ликаон снова пошёл на Аркоса. Второй поднялся после взрыва от столкновенияСледови Огня Флаграны. Третий всё продолжал кружить перед Баррием. Грозовой держал завесу и ждал, пока младшие разорвут то ли наш строй, то ли нас самих.

Умный, падла! Слишком умный. Но и мы не лыком шиты, а потому:

— Миктлан! — позвал я и указал под ноги.

И Светлый понял — он развернул Копьё остриём вниз и вогнал в камень внутри нашего ромба.

—Всполох!

Идея заключалась не в ударе Молнией кого-то из Зверей.

Атрибут Микта разошёлся по земле тонкими фиолетовыми жилами, добрался до чужихСледови заставил их вспыхнуть. Не сильнее и не ярче, а иначе. Светлый не пытался победить чужую Молнию своей. Он заставил два Атрибута столкнуться и выдать нам, где именно притаилась скрытая Грозовым опасность.

Поверхность вокруг засветилась.

— Чисто передо мной! — крикнула Делия.

— Справа два шага! — Айлин указала Посохом.

— Слева — ноль, — прохрипел Аркос.

Наконец-то у нас появился пол. Мелочь, но приятно! А ещё невероятно полезно, когда четыре Зверя жаждут превратить тебя в шмат вкуснющего мяса, от которого ещё идёт дымок от прожарки Молнией.

— Сжимаем! — приказал я.

— А дышать-то можно⁈

— Только по приказу!

— Наконец-то понятная дисциплина! — с этими словами Кирон оттолкнулся от частокола.

Правая рука у Круглого висела, зато левая Перчатка ещё держала когти. Айлин сразу послала в негоПроблеск. Серебристый Свет скользнул по груди, выправил дыхание, но рука не поднялась, на что Луна поморщилась. Слишком много Силы, но чересчур мало пользы.

— Лёгкие раны, — напомнил ей я.

— У него плечо…

— Лёгкие!

Айлин стиснула зубы и кивнула. Ещё недавно я сам бежал на каждый крик. А теперь запрещал лекарю лечить друга полностью. Эволюция, Предел подери! Надеюсь, дальше она станет хоть немного менее мерзкой.

Третий Ликаон прыгнул.

Баррий встретил егоДолгом. Одной рукой Воплощение не удержать — это сейчас, пожалуй, знали все, включая даже Зверя, ведомого скудным разумом-инстинктом. Удар смял позицию, и Бар отлетел бы на место Кирона, если бы Делия не поставилаГраньему прямо за спину.

Щит ударился о Щит, Тьма и Свет вспыхнули вместе.

И тут же:

—Воздаяние! — рявкнул Баррий.

Часть собственного удара вернулась Ликаону. Его морду дёрнуло в сторону, челюсть оглушительно хрустнула. Зверь упал на бок прямо передо мной.

А я…

О, я знал, как следует действовать в такой ситуации! Осклабившись так, что и сам Ликаон позавидовал бы, перешёл к своему коронному приёму.

Бремяпошло вниз!

Первый удар лишь вжал звериную башку в снег-землю. Второй расколол камень под ней. Третий не понадобился. СЦеной Вечностидело, конечно, решилось бы за один, но и так прекрасно!

— Первый! — крикнул я.

— Осталось три, счётчик! — отозвался Кирон.

— Благодарю, сам бы не справился!

Первый Ликаон вырвал плечо изКлыкаАркоса и рванулся назад. Здоровяк качнулся, но успел повернуть Топор.

—Кушоц подано! — проскрежетал он.

Клык Яроститут же жадно втянул разряды с чужой шерсти, а каменные руки Аркоса разом засветились изнутри мягкой желтизной — по трещинам побежал странный аналог-антипод Молнии. Лицо Скалы вроде и осталось прежним, но я видел, как дико вздулись жилы на шее. Что бы это ни было, но долго здоровяк держать-творить подобное точно не сможет.

Да и коротко — вряд ли.

— Флаграна!

Амазонка коротко кивнула и поднырнула под второго Ликаона. Она не рубила. Плашмя ударилаПламенем Свободыв рёбра, подбрасывая Зверя вверх.

Тот, правда, вообще не растерялся — извернулся в воздухе, а пасть наполнилась белым светом.

— Сейчас! — заорал я.

Предел ведает, как Аркос это сделал, но он метнулКлык. Топор, наполненный антиподом украденной Молнией, вошёл Ликаону чётко в раскрытую пасть. Вошёл и исчез, но главное сделал —Удар молниипроизошёл прямо внутри глотки Зверя. Свет пробился через глаза, уши и рану в боку. А затем безголовая тварь рухнула к ногам Флаграны, дымясь и воняя палёной шерстью.

Скала опустился на колено. Каменная кожа на его руках лопнула сразу в нескольких местах, а из трещин показалась кровь. Не красная — почти чёрная от земляной крошки и Атрибута.

— Два! — сообщил Кирон.

— Я умею считать! — тут же откликнулся я.

— Проверяю, не оглушило ли! — оскалился Круглый.

Да только кое-кто другой проверил это же гораздо более жестоко и результативно.

Грозовой поднял морду и завыл. Настолько протяжно-пронзительно, что кости в ответ чуть ли не завибрировали. Молниевая завеса дрогнула, раздалась шире, и всеИскрящиеся следыво дворе вспыхнули одновременно. Миктлан выдернул Копьё из земли, но опоздал всего-то на жалкую долю секунды.

Разряд ударил снизу!

Бремяприняло часть.Стена света— ещё часть. Остальное прошло через сапоги, ноги, позвоночник и на краткий миг напрочь выключило мир. Я не упал лишь потому, что Щит оказался в это мгновение вонзённым в землю. Высота Воплощения зарешала, потому как Бар и Дель со своими «куцыми» Щитами не устояли.

Флаграна застыла с занесённым Двуручем. Аркос дёрнулся всем телом и опрокинулся на бок. Кирон успел прикрыть Айлин собой, что было красиво, но глупо и совершенно бесполезно: молнии всё равно прошили обоих.

Миктлан остался стоять. Его Атрибут принял удар иначе. Не без боли — кожа на лице натянулась, побелела, из носа хлынула кровь.

Мела тоже справилась. И, пожалуй, лучше всех. Лёд обнял её ступни и ушёл в землю. По тонким белым нитям побежали фиолетовые разряды и тут же замёрзли внутри, будто насекомые в прозрачной смоле.

Последний из Молниевых увидел неподвижных и рванул вперёд.

Броситься-то бросился, но был перехвачен Миктланом, а точнее — его Копьём:

—Цепной всполох!

Первый удар отбросил Зверя от Делии.Лезвиеисчезло и возникло снова, войдя в бок. Второй разряд развернул тварь в воздухе. Третий удар должен был добить, но…

Грозовой Ликаон перехватил его!

Огромный Зверь прыгнул наперерез. Копьё вонзилось в его плечо, Молния вспыхнула бессильно и поглотилась тёмной шерстью бесследно.

Зато раненый Молниевый не растерялся и добрался до Миктлана. До безоружного, мать его, Светлого! Похоже, друг просчитался и чересчур потратился наСледы, отчего теперь остался с пустыми руками против Зверя…

И — нет!

Я не согласен!

Не сегодня, не в мою смену!

«Мгновения»внутри Средоточия дрогнули-отозвались:

—Лёгкость!

Мир замедлился, но не остановился: всё же эта вариацияПоглощения— неЦена, а потому чужие движения лишь стали вязкими, а мои — чуть менее человеческими.

Тело послеСледаещё оставалось частично чужим: нога не слушалась до конца, плечо горело, а рот опять был полон солёного железа. Но даже так расстояние между мной и Миктланом перестало быть безжалостным приговором.

Яшагнул. Раз!

ПодставилБремяпод пасть Ликаона. Два!

Зверь выпустил разряд. Щит закрыл Миктлана, но Молния прошла по краю и впилась мне в шею. Кожу обожгло, а левый глаз ослеп. Три!

Лёгкостьзакончилась. Время навалилось разом. Я оказался на колене, Ликаон — на Щите, Миктлан — у меня за спиной.

— Копьё! — прохрипел я.

Микт не стал благодарить. Молодец! Вместо этого Светлый воплотил-такиЛезвие…

Мела успела первой — гильдейская поднялаМножитель!

А я… только и смог, что уже в её сторону бестолково хрипеть:

— Не смей!..

Она посмотрела на меня. Холодные глаза. Белое лицо. Кровь, обильно стекающая по губам… И полное отсутствие намерения слушаться, дополненное лишь одним упрямым словом-выдохом:

—Умножение!

Лёд расцвёл на задних лапах Ликаона. Не толстой коркой, как раньше, а тонкими

Ликаон рванулся, Лёд треснул. Меланита пошатнулась, и я почувствовал, как повреждённые филаменты внутри неё отозвались острой болью. Не увидел, не услышал, а именно ощутил. Искажение в Средоточии сжалось-колыхнулось так, будто боль девушки принадлежала мне. Вернулась недавняя мысль:«Плохо! Очень плохо!».

— Хватит!..

А Мела поднялаДелитель, качнулась теперь уже в сторону Зверя и дотянулась самым-самым кончиком… Да твою ж!..

Дотянулась, чтобы столь же упрямо выдохнуть-всхлипнуть:

—Деление на ноль!

Ликаон замер. Из его пасти, до того готовой исторгнутьУдар, вырвался лишь пар. Под фиолетовой шерстью проступили белые линии, сходясь к груди. Ледяной цветок рос изнутри, раскрывая лепестки между рёбрами, пережимая сердце.

А вместе с цветком что-то раскрывалось, звенело между мной и Мелой. Та самая струна, имя которой клятая синергия. Лёд потянулся к Искажению. Искажение ответило. На внутренней сторонеБременипроступил иней, чёрный по краям и белый в середине. А следом мир на миг стал бесцветным…

Мне достаточно было согласиться. Чуть подтолкнуть и дать чужому Льду пройти через себя, после чего Зверь бы умер. Я знал это так же точно, как вес Щита в руке. А ещё знал, что Меланита вместе с ним потеряет нечто, что Лаврия уже никогда и ни за что не соберёт…

И — снова нет!

Я всё ещё не согласен!

И потому ударил волей уже в собственный Лёд — связь дрогнула, иней осыпался. Искажение рванулось следом, злое, голодное, но я вжал пальцы в Воплощение и удержал, скрежеща зубами. Меланита рвано вскрикнула…

Ледяной цветок внутри Ликаона так и не раскрылся до конца. Зверь рухнул, забился, но остался жив.

Мела тоже рухнула. Айлин поймала её, сама едва держась на ногах, но всё равно вливая в девчонку очереднойПроблеск.

— Я же сказала, — выдохнула Меланита мне, сверкая ярчайшим синим углём заместо зрачков.

— А я запретил! — боднул её в ответ.

— Тц! — огрызнулась эта… принцесска упрямая!

Ликаон сумел подняться на передние лапы.

Миктлан шагнул к нему.Лезвиевошло точно в белую линию под шерстью. Ничего не сверкнуло, не взорвалось — Светлый просто давил Копьём. Прямо туда, где Меланита заморозила сердце…

Зверь обмяк.

— Три, — тихо прилетело от Кирон с земли.

Я бы обязательно ответил, но события не то что не собирались останавливаться — они даже не думали сбавлять напор: Грозовой опустил завесу и пошёл на нас.

За исчезнувшей стеной открылся другой бой.

Бой, который кардинально изменил двор поста.

Каменная башня лишилась половины стены. Земля вздыбилась рёбрами, ямами и острыми плитами. Снега почти не осталось: он либо ещё прежде растаял от Огня Рогана, либо теперь почернел от Яда, либо оказался сметён ударами в сторону обрыва, возле самого края которого обнаружилась и наша старшая.

На левом плече и правой ноге Лаврии разошлась одежда. Сквозь прорехи виднелась кожа, покрытая серой каменной коркой-наростом, присосавшейся похлеще Болотной Пиявки. Из уголка рта текла кровь. Жезл она держала обеими руками, и алая хиганбана на навершии стала практически чёрной.

Как бы ни хотелось обратного, а Отступник держался получше Змеи, несмотря на более паршивый вид. Плащ исчез. Левую половину тела покрывали зелёные язвы. Одно ухо почернело и осыпалось. По шее тянулись красные стебли, но всякий раз, когда они пытались пробиться глубже, кожа превращалась в камень и выталкивала их наружу.

Если раньше я только ощущал, что Ренегат сильнее, то теперь получил и визуальное подтверждение. Сильнее не на чуть-чуть, не на пару уровней. Округа полнилась тяжестью, отличной от известного благодаря КатавронуДавления Силой. Пятидесятый? Или даже больше? А впрочем, какая к Пределу разница, если каждый новый десяток уровней превращает человека в ходячую проблему, решение которой обычно начинается с тактического отступления.

Лаврия не бежала, вместо этого она спросила, не отводя глаз от противника:

— Ещё живы?

— Так точно! — отозвался хрипло я.

— Прекрасно. Держите это достижение.

Отступник сплюнул зелёную кровь:

— Неплохой десяток новичков.

— Не твой, — сказала Лаврия с нотками гордости, что ли.

— Пока, — неприятно и очень-очень кровожадно осклабился Ренегат, а затем земля под ним дрогнула…

Во что далее должно было обратиться их с Лаврией противостояние, досмотреть нам не дали.

Раздался крик бдительной Айлин:

— Грозовой!

Огромный Ликаон был уже рядом.

Баррий пытался поднять Щит. Обожжённая рука не слушалась. Делия стояла перед ним, но еёСтена светаедва мерцала. Аркос делал вид, что всё в порядке, ноКлыки, упёртые в землю, сводили на нет все попытки. Кирон сумел в который раз подняться на одно колено. Флаграна держала Меч двумя руками, но странным, неудобным хватом — похоже, пальцы застыли в спазме от чужого Атрибута.

Миктлан единственный походил на человека, способного продолжать. Именно поэтому Грозовой выбрал своей целью вовсе не его. Зверь ударил по Айлин. Пусть я повторяюсь, но насколько ж умная тварина!

Вот теперь для меня точно было слишком далеко… И«мгновений»ни на что не хватало. Я уже потянулся к козырю, к«теням», но…

Дель успела первой.

Сестра во Щите рванула наперерез, иГрань Жизнивозникла между Луной и пастью Зверя. Бело-фиолетовый разряд врезался в Свет.

Стенавыдержала одно мгновение.

Второе…

На третьем треснула!

Делию отбросило, а Айлин не успела даже закричать. Зато успел Кирон.

Воздух подхватил Круглого, швыряя вперёд. Одной работающей рукой парень схватил Луну за пояс и сдёрнул с линии удара. Разряд прошёл по касательной, испепелил край его куртки и кожу на боку. Ребята упали вместе, Грозовой прыгнул следом.

Флаграна встретила его Огнём своейАуры.

И не только им:

—Повышение!

Тело девчонки выгнулось, непослушные ранее пальцы оглушительно хрустнули. И, кажется, не только они…

Пламя Свободывспыхнуло ещё ярче и снизу вверх рубануло Зверя по груди! Огонь вошёл в шерсть, но Молния разорвала пламя на клочья и перешла по клинку, вонзаясь в руки… Кожа на ладонях задымилась. Вскипела пузырями! Но Амазонка так и не выпустила Меч…

Аркос врезался в Ликаона сбоку. Не какой-то из техник нашего скудного арсенала, а банально плечом. Полторы сотни кило Зверя против Скалы. В любом прочем случае я бы поставил на Аркоса, но не сейчас — Грозовой оказался тяжелее, чем выглядел, и быстрее, чем хотелось.

Но рывок здоровяка всё равно результат принёс — оба покатились по земле.

Ликаон

И тут наконец-то я добрался!

Бремяударило Зверя в бок. Он качнулся. Но и только… Не Скала я, совсем не он.

Разряды скатились с шерсти, впились в Щит и побежали по рукам. Я толкнул ещё раз, частично материализуяОтчаяние обречённого, вкладываяКровь Предела,Плоть металла, вес и остатки злости.

Грозовой оскалился на расстоянии ладони от моего лица… Предел, слишком близко!

Вместе с этой мыслью, запоздало возникшей, вспыхнула и вражья пасть!..

—Тяжесть!

Плита Искажения вовремя упала между нами —Удар молниипопал в чёрную поверхность.Тяжестьне распалась, не исчезла, но стала прозрачной по краям, словно разряд пытался прожечь не её, а сам смысл преграды.«Мгновения»исчезли. Все разом!

Теперь ни новойЛёгкости, ни второйТяжести.

Цена Вечностиещё оставалась. Я чувствовал её, чувствовал, что она вновь доступна к применению, как готова жадно пожрать очередную часть меня, моих эмоций, прошлого. Эта холодная возможность заставить целый мир подождать пьянила, и толькоБремя, готовое после стать могильной плитой, отрезвляло.

Тяжестьлопнула. Молния ударила вБремя. Меня отбросило, но пасть Ликаона отвернуло от Аркоса.

Этого уже хватило Миктлану.

Светлый не стал пытаться метать Копьё. Он вбежал-скользнул под Зверя, упёр древко в землю и позволил Грозовому самому насадить себя наЛезвие. Остриё вошло под передней лапой.

Вошло, но недостаточно глубоко — Ликаон дёрнулся и прижал «умника» к земле. Когти прошлись по боку Светлого, брызнула кровь!

Но вместо крика, Микт призвал:

— Сейчас!..

Флаграна услышала и ударила в ту же рану. Огонь вогнало внутрь!

Аркос, всё ещё лежа, зацепил заднюю лапу Клыком и дёрнул на себя.

Кирон поднял обе Перчатки. Правая рука всё ещё слушалась отвратно — когти на ней дрожали и гасли. Зато левая держалась. Ею Круглый и атаковал:

—Удар бесстрашия!

Воздух вошёл Грозовому в раскрытую пасть. Не порезал снаружи, а разорвал изнутри. Щёки Зверя вздулись, из ноздрей брызнула кровь. Он отшатнулся, ошеломлённо мотая башкой и вместе с тем отпуская Миктлана.

Баррий и Делия подняли Щиты вместе:

—Стена доблести!

—Стена света!

Тьма и Свет сомкнулись за спиной Ликаона, перекрывая путь к отступлению.

Меланита дёрнулась было, но я увидел её взгляд и сразу припечатал, как можно твёрже:

— Нет!

Девчонка посмотрела на Грозового. На Миктлана под ним. На Аркоса. На меня. И… опустила Мечи. Послушалась, но от этого мне стало только страшнее.

— Власт! — разнёсся призыв Флаграны, продолжавший заталкивать Двуруч в Зверя.

Я перехватилБремяобеими руками и ударил верхним краем в рог Зверя. Если тот был из кости, то она треснула, потому как Грозовой взревел и выпустил Грозу не направленно, а вокруг себя.

Разряды вновь ударили во всех!

Баррий и Делия приняли большую часть своимиСтенами. Тьма вспухла, Свет ослеп. Воплощения растаяли искрами, оба защитника упали. Флаграну швырнуло аж на стену башни. Кирон снова рухнул и покатился. Миктлан исчез под тушей.

Бремявбило мне в грудь, где что-то хрустнуло… Ребро. Может, два. Но Щит остался в руках!..

Но и Грозовой остался на ногах.

Ненадолго, правда.

Аркос поднялся за его спиной. Без понятия, как: здоровяк был весь в крови, каменные руки расколоты, одна нога волочилась. Но поднялся.

Подошёл и вогналКлыкив череп твари, прямо возле рога.

Вогнал и приказал:

— Падай.

А затем провернул Топоры в направлении треснувшего символа силы Грозового.

Провернул, выдёргивая!

И вот тогда Ликаон послушался — Зверь рухнул.

Миктлан выкатился из-под туши, зажимая бок. Флаграна подползла и, не поднимаясь, вонзилаПламяв горло Зверя. Фиолетовое сияние в глазах того погасло. На дворе стало темнее… И тише.

Если только не считать, не слушать бой старших.

* Болотная Пиявка: https://author.today/reader/433488/4771628

Глава 12

Старшие

'Ты не знаешь, что такое жизнь, пока не посмотришь Смерти в глаза.

Только тогда каждый вдох становится подарком, а не возможностью.'

Потря Суровый

Отступник ударил Мечом по земле.

Каменная волна подняла Лаврию и швырнула к башне. Змея извернулась в воздухе, коснулась стены ногами и оттолкнулась.

Лёгкий шагвспыхнул под сапогами зелёными лепестками. Старшая не упала — понеслась обратно к противнику.

Жезл описал круг, и с губ сорвалось шипением:

—Явление!

Если не ошибаюсь, техника тридцать плюс. Не атака сама по себе, а прелюдия к ней.

За спиной Лаврии раскрылась огромная алая лилия. Лепестки были тонкими, почти прозрачными, а стебли уходили не в землю, а в тело самой Змеи. И то ли каждый прошедший миг жизни, то ли каждый совершённый удар сердца окрашивал цветок во всё более тёмное.

Ренегат симметрично отвечать не стал. Он всего-то выставил Меч перед собой.

—Цвети, Хиганбана!

Лаврия ударила Воплощением. Цветок повторил движение.

Сотни алых нитей хлестнули вперёд, оплели каменную броню, нашли трещины и впились внутрь.

Враг пошатнулся!

Но и только — он тут же рубанул по нитям. Меч рассёк половину, но из срезов брызнул зелёный туман. Отступник задержал дыхание, закрыл лицо камнем. Поздно! Яд уже лежал на веках, губах, в ране под рёбрами.

—Усиление! — произнесла Лаврия.

Красные стебли дёрнулись и разом вошли ей в спину. Тёмно-зелёные жилы проступили на шее. Плечи расправились, пальцы сжали Жезл сильнее, и старшая одним движением натянула весь ворох алых нитей.

Каменная кожа противника пошла пузырями. Из-под неё пробились чёрные цветы, маленькие и уродливые. Отступник зарычал, вогнал пальцы себе в бок и выдрал кусок отравленной плоти вместе со стеблями. На снег упал ком мяса, мгновенно покрывшийся лепестками.

Новая кожа под раной стала каменной.

— Упрямая, — выдохнул он.

— Врачебная привычка, — не осталась в долгу Лаврия.

И тут незнакомец исчез. Не по-настоящему, конечно. Просто егоШагоказался чересчур быстрым для меня. Серый силуэт размазался, и уже в следующее мгновение Меч ударил Лаврию по шее.

Старшая поймала клинок Жезлом.

И как же прекрасно, что Воплощение — это вам не хухры-мухры! Настоящие дерево и кость обязательно бы сломались, а Жезлу хоть бы хны. Лишь цветок на навершии зазвенел, будто из металла какого-то был.

Золотые прожилки на древке вспыхнули. Лаврия согнулась под ударом. Ударом настолько мощным, что ноги по самые колени ушли в камень. А Отступник на том не остановился

Надавил и произнёс с впервые явленным любопытством-удивлением:

— Да ты всего-то сороковая!

— А ты наблюдательный, — пропыхтела Змея, а затем янтарь в её глаза вспыхнул завораживающим светом: —Взгляд Дендроаспис!

Противник замер. Всего на вдох, но Меч дрогнул, и Лаврия выскользнула из-под клинка, цепляя цветком Жезла его лицо, оставляя три тонких пореза.

Отступник — истинный камень! Ни звука не издал — вслепую ударил локтем!

И — попал!

Яд ответил раньше Лаврии. Атрибут сам сорвался с её плеча тонкой зелёной пастью и впился в ударившую руку.Возмездиево всей своей красе.

Камень на локте Отступника зашипел, пошёл дырами. Он рванул руку назад, но ядовитый след уже добрался до плеча и оставил на броне глубокую чёрную борозду.

Лаврия отлетела, перекувырнулась и почти устояла — встала на колено. Кровь хлынула из носа. Один глаз закрылся, вокруг второго янтарь стал мутным, тусклым. А противник… сотворил жуть. Меня натурально чуть не вывернуло — мужик сорвал с лица кожу вместе с ядовитыми порезами!.. Глаза мои, наверное, в половину лица были первое мгновение, а потом я увидел, что под содранной кожей уже есть новая — серая и каменная.

И ещё очень непослушная — губы шевелились кое-как, и с большим трудом вышло разобрать, что Ренегат произнёс:

— Не люблю, когда лезут в голову.

— А я не люблю плохих пациентов.

— Я не твой пациент.

— Все так говорят поначалу, а потом благодарят за лечение, — Лаврия поднялась. —Давление Атрибута!

Яд хлынул с неё во все стороны. Не змеёй, не цветами, не красивойАурой— грязной, густой волной, от которой почернели редкие остатки снега, а кожу защипало даже у нас. Отступник закрылся камнем, но зелёная муть не сдалась и упрямо полезла в сочленения брони. И даже так он лишь в очередной раз пошатнулся, так и не отступив. А вот Лаврии пришлось оборвать технику — иначе её собственный десяток точно бы изошёлся кровавым кашлем.

Впрочем, я попытался. И рёбра тут же объяснили, что решение весьма спорное… Зато это разорвало наваждение от боя старших, наведя на умную мысль, которую и бросил в сторону ребят:

— Айлин, состояние.

Луна сидела рядом с Меланитой.Свет Ночилежал поперёк колен. Лицо серое, губы дрожат. Девчонка буквально заставила себя посмотреть по сторонам, а потом начала доклад:

— Баррий — ожог, рука… плохо. Делия истощена, но пока в сознании. Кирон — ожог и плечо. Аркос…

— Жив, — вклинился Скала.

— Флаграна — руки, рёбра, спина. Миктлан ранен сильнее всех, теряет кровь. Меланита…

— Жива, — холодно закончила та.

Пожалуй, это был хороший признак, потому что коль Мела огрызается, значит мир ещё не сломан окончательно.

Но вслух я произнёс иное:

— Лечи Миктлана. Остальным — перевязки. Бережём силы, и никто не встаёт без необходимости.

— А ты? — спросила Айлин.

— У меня необходимость.

— У тебя кровь изо рта, — парировала наша драгоценная Поддержка.

Я сплюнул. Красным. В сторону от ребят.

И пошёл в отказ:

— Уже нет. Тебе показалось.

Луна посмотрела так, будто хотела ударить Посохом. Но послушалась и взялась за дело, в котором ей помогали и остальные по мере сил, закидываясь зельями по самую маковку.

Да, мы убили Зверей. Но при этом не победили, а именно что убили и заплатили. Разница была вокруг: обожжённая рука Баррия, чужая боль в Делии, расколотая кожа Аркоса, кровь Миктлана, неподвижное плечо Кирона, сломанные кости Флаграны, тусклый Свет Айлин и Меланита, которая теперь даже сидела с трудом.

А ещё в список взятой платы стоило включить мёртвых «рогатых». И не только их — дозорные на посту тоже ведь лямку свою тянули…

Пока мы спешно подводили итоги, диспозиция старших изменилась, а бой встал на крохотную паузу, готовый вот-вот вспыхнуть с новой силой.

Отступник отошёл к центру двора. Не к обрыву и не от Лаврии. Причём с каждым его шагом трещины вокруг смыкались, будто Камень лечил камень. Вывороченные плиты возвращались на место, ямы затягивались крошкой.

Но не везде.

У края утёса осталась длинная чёрная линия-полоса. Она начиналась под разрушенным частоколом, проходила через навес и терялась где-то подле башни. Слишком ровная для обычной трещины в земле и чересчур широкая для результата даже столь интенсивного сражения.

И, похоже, только я решил обратить внимание на такую мелочь, как грозящая возможность всем вместе рухнуть вниз. Старшие ведь на то и старшие, что заняты более значимыми вопросами. Например, такими, как убийство друг друга.

Предел знает, кто и что меня дёрнуло, но я окликнул старшую:

— Лаврия!

— Вижу.

— Отступаем? — спросил, не особенно надеясь.

— Вы — да.

— Очень смешно.

— Это приказ. Забираете раненых, уходите за границу мглы и подаёте сигнал.

— Мёртвым кристаллом?

— Придумаете. Или Флаграна подожжёт лес. Мне безразличен способ.

— А ты?

— Задержу.

Отступник снова улыбнулся:

— Какое мудрое решение!

— Тебя никто не спрашивал, — одновременно сказали мы с Лаврией.

В другой раз, в иной обстановке это точно было бы смешно, но, увы, не сейчас.

Флаграна сбоку поднялась, морщась от каждого движения:

— Аркос, Миктлана на себя. Я Круглого возьму.

— Сам пойду! — возмутился Кирон.

— Вот и понесёшь себя молча.

— Жестокая девушка!

— Наконец заметил.

Баррий попытался поднять Делию здоровой рукой. Не получилось. Я шагнул к ним, но Меланита поймала меня за край одежды. Поймала едва-едва — пальцы слабые и очень холодные.

— К ней, — прошептала гильдейская.

Я проследил за её взглядом и ответил, уводя в сторону свой:

— Она приказала уходить.

— Поэтому ты, конечно, уйдёшь.

— Хотел попробовать однажды, — признался честно.

— Но не сегодня, — подвела итог Мела.

Вместе с ним и связь-струна меж нами снова натянулась, дрогнула. Но на сей раз в ней отсутствовало стремление Атрибутов дотянуться-впиться друг в друга. Перекатилось только знание — Мела чувствовала Искажение, а через него то, что я старательно не называл.

Лаврия не сможет уйти.

Отступник тоже это знал. Он перевёл Меч в левую сторону, остриём вниз. Бурые жилы на клинке разгорелись. Земля вокруг отозвалась гулом.

— Последний раз, Змея, — произнёс он, перекрывая гул. — Отдай мне тех, кто ещё дышит. Я позволю тебе уйти.

Во дворе стало тихо. Лаврия склонила голову.

— Зачем?

— Столько молодых, свежих Средоточий Атрибута. Свет, Тьма. Повреждённый Лёд с

Материала. Не людей, не Воинов, не бывших подростков, которые слишком рано полезли туда, где старшие меряются уровнями. Именно материала. Я даже ощутил, какБремясразу стало удобнее держать в руке. Не потому, что Воплощение изменилось и в нём пробудились какие-то скрытые силы, перепавшие и моему уставшему телу. А потому, что я разом перестал замечать боль.

— Слышал? — спросил Кирон с земли. — Мы дорогие.

— Ты — и вовсе на вес золота, — ответила Флаграна.

— О-о-о! Так это же вообще состояние!

Отступник нахмурился и с нотками разочарования в самой Вселенной произнёс, качая каменной головой:

— Вы не понимаете…

— Нет, — сказала Лаврия.

Всего одно слово. И да, вот это было так, как и подобает настоящему командиру. Командиру не из-за сорокового уровня, не из-за внезапного раскрытого Отклонения, редкого Яда или так и оставшегося неназванным Воплощения. И, конечно, не из-за родни, упоминанием о которой Роган успел плюнуть нам под ноги.

Просто старшая произнесла это «нет» раньше меня.

— Не отдам, — продолжила Лаврия. — Ни живых. Ни мёртвых. Ни одного Ядра. Ни капли крови. Ни-че-го.

— Тогда всё достанется мне после твоей смерти.

— Попробуй, — ощерилась Змея.

И он попробовал.

Давление Силыобрушилось на двор. Меня пригнуло. Айлин рухнула наземь. Флаграна выронила Круглого. Баррий и Делия прижались к земле. Аркос и Микт лишь коротко хёкнули. Даже Мела застонала, хотя раньше скорее откусила бы себе язык…

Лаврия осталась стоять.

Сначала еёАуравспыхнула, расширилась и закрыла нас. Тёмно-зелёный купол принял чужоеДавление. По нему побежали золотые трещины, а затем Лаврия ответила:

—Давление Силы!

Её собственная воля поднялась навстречу. Не продавила Отступника и даже не остановила. Только легла вторым слоем между нами и чужой Силой, не давая нашим Воплощениям погаснуть. Ради этого Лаврии пришлось удерживать на плечах весь двор, ставший для нас крохотным небесным сводом.

— Уходите! — прохрипела Змея.

Никто не двинулся. Не из неповиновения. Мы физически не могли этого свершить.

Отступник шагнул. Камень понёс его вперёд. Меч ударил в купол, прорубил Яд и рассёк землю под ним. Лаврия встретила клинок Жезлом. Цветок на навершии повернулся к груди противника.

—Всплеск!

Узкий зелёный луч ударил почти в упор и взорвался на каменной броне.

Зелёный свет смешался с бурым. Камни покрылись цветами и тут же превратили цветы в пыль. Воздух стал густым от Яда. Я задержал дыхание, несмотря на то чтоАураЛаврии отводила от нас самое пагубное.

Змея отступила на шаг. Отступник — нет.

Он не отступил и ударил снова.

И — снова!

Каждый взмах Меча был совершенно простым: никаких красивых дуг, пируэтов, лишних и обманных движений. Но оттого, наверное, и максимально эффективным — после каждого из ударов земля раскалывалась всё глубже, а Лаврия теряла ещё полшага, постепенно и опасно приближаясь к обрыву.

— Вставайте! — рявкнул я.

Кровь Пределапошла волной по телу. Мышцы налились силой, но вместе с ней вернулась боль. Рёбра заскрежетали. Обожжённые нервы ожили. Я упёрБремяв землю и поднялся.

Отступник заметил. Облизнулся и с безумным блеском в глазах произнёс:

— О да-а-а! Насколько же это приятное чувство быть правым!..

А Лаврия воспользовалась возникшей заминкой сполна. И сделала то, чего я прежде за весь бой ещё не видел. Старшая отступила сама: не под ударом, а осознанно. Дала Мечу пройти рядом, позволила каменному острию распороть бок, а затем приблизилась к Отступнику вплотную!

Её ладонь легла ему на грудь. И я не постеснялся бы утверждать, что это было нежно, мягко и невероятно ласково… А то и вовсе — интимно.

Цветок на Воплощении стал белым. Абсолютно. Ни алого, ни зелёного, ни золотого, ни даже прошлого полупрозрачного. Отныне белые лепестки раскрылись, и от их вида у меня внутри что-то сжалось.

Отступник тоже понял. Он ударил Лаврию рукоятью в висок. Раз, другой… но она не отпустила!

Рядом раздался шёпот Меланиты:

— Третья способность…

И Лаврия не подвела — улыбнулась окровавленными губами:

—Забвение плоти…

Белый цветок закрылся.

Отступник перестал быть каменным.

Бурая броня посыпалась с него целыми пластами. Жилы на Мече погасли. Земля под ногами больше не тянулась к хозяину. На краткий миг его тело забыло, что умеет принимать Атрибут, сроднилось с ним, может укрепляться, выталкивать Яд и заменять живую ткань камнем.

Зато Яд ничего не забыл. Все порезы, вдохи, прикосновения и стебли Лаврии раскрылись разом! Красные цветы проросли из шеи Отступника. Из груди. Из вырванного бока. Тонкие корни прошили лицо, оплели правую руку и полезли под ногти. Кожа почернела. Вены стали зелёными.

А затем враг закричал. Первый раз за всё противостояние.

Но и Лаврия тоже.

Белизна с цветка перекинулась на её пальцы. Кожа стала бесцветной, прозрачной, под ней замерла сама кровь… То лиЗабвениене выбирало чью-либо сторону, то ли, напротив, принимало её, но требовало от Змеи плату — удерживать чужое, забытое внутри себя…

Отступник дёрнул Меч. Воплощение не отозвалось Камнем.

И тогда мужик отсёк себе левую руку по плечо. Сам!.. Отсёк вместе с ней и большую часть красных стеблей.

Кровь хлынула на снег.

Земля жадно впитала её.

Бурые жилы на Мече вспыхнули — Камень вернулся.

Атрибут вернулся сперва на обрубок. Потом переполз на грудь, а затем и на искажённое лицо.Забвениедлилось всего-то несколько ударов сердца, но их с лихвой хватило, чтобы полностью стереть спокойствие, сделав врага истинно злым. С этой яростью, придавшей ему сил, он и ударил Лаврию ногой.

Змея отлетела к самому обрыву и упала. Белый цветок на Жезле треснул. Один лепесток осыпался и исчез прежде, чем коснулся земли…

— Лаврия! — охнула Айлин.

Старшая подняла голову. Жива.

Отступник прижал Меч к обрубку. Земля поднялась по ноге, по боку, обволокла плечо и вытянулась новой рукой. Грубой, трёхпалой, каменной. Не человеческой, но достаточной, чтобы хватать, удерживать и убивать.

— Я сохраню твоё Ядро отдельно, — пророкотал он.

Лаврия сплюнула кровь.

— Подпиши сосуд.

— Зачем? — самую малость, но удивился.

— Чтобы знать, кем подавишься.

Она попыталась встать. Не смогла. Меланита толкнула меня в

— Уведи остальных.

— Я не могу идти.

— Тогда командуй теми, кто может.

— А ты?

Отступник поднял Меч. Земля под Лаврией вздулась, фиксируя ноги. Каменные пальцы сомкнулись на её щиколотках. Змея взмахнула Жезлом, Яд зашипел, но цветок оставался белым и треснувшим.

— Сделаю глупость, — ответил я.

— Спасай, — Мела сказала точь-в-точь как Лаврия в недавнем разговоре.

И я воплотил Броню. На этот раз полностью.

Отчаяние обречённогосомкнулось вокруг тела белым металлом. Пластины легли на плечи, грудь, руки.Плоть металлаубрала вес, но не боль.Кровь Пределавспыхнула сильнее. Треснувшие рёбра тут же посмели напомнить, что Доспех и его способности — никак не новое тело, а всего лишь возможность использовать старое чуть дольше. Искажение щедро пролилось-пробилось между пластинами.

Отступник посмотрел на меня:

— О да! Ты точно нужен мне!

— В очередь, тварь, — я огрызнулся в ответ.

И побежал. Без Лёгкости — «мгновений» не скопилось. БезШага— Силы тоже остались жалкие крохи.

Я бежал ногами. Медленно, и совсем неверно — каждый шаг отдавался уколами в груди, камни скользили. Броня держала мышцы, не давала коленям сложиться, но не могла сейчас подарить столь желанную скорость. Отступник мог ударить-среагировать раньше, чем я добегу-достигну…

Он и ударил.

Меч опустился к земле. Бурые жилы загорелись от рукояти до острия. Весь утёс ответил. Трещины вокруг поста вспыхнули тем же цветом. Камни поднялись на ребро, комья земли взметнулись и застыли в воздухе.

А я услышал название способности:

—Земной раскол.

Лаврия повернула голову и… попыталась крикнуть:

— Не смей!

Разумный ведь приказ отдала старшая. И очень правильный.

Но — нет.

Моя смена ещё не окончена.

Меч рассёк землю. Удар пошёл не по поверхности, а внутри самого утёса. Предел знает какое чувство взвыло, закричало надрывно внутри. Я ощутил, как нечто огромное и тяжёлое рванулось по камню, раздвигая пласты, ломая всё на пути.

Чёрная трещина перед Отступником возникла, раскрылась шире и понеслась к Лаврии.

Я прыгнул.

Бремявстало между старшей иРасколом. Не стеной, а под углом. Как учил Валлон, как учила Арена. Как учит любой удар, пережить который получится только в том случае, если не будешь пытаться принять его целиком.

Камень встретился со Щитом.

Мир остановился безЦены Вечности. Просто потому, что разум не справлялся — у него не получалось сразу вместить-осознать всё происходящее.

Бремяпрогнулось.

Прогнулось само пространство передо мной. Искажение в Броне взвыло, пластины на руках вросли в кожу.Кровьвскипела, иПлотьудержала локти и плечи.

Я тоже смог — я удержал Воплощение.

Удар не исчез. Он отразился. Ушёл вправо, туда, куда был повёрнут Щит — прямо под ноги Отступнику. Его каменная рука вцепилась вБремя— враг оказался слишком быстрым, он уже стоял рядом, не позволив отступить. А ещё он был слишком зол, чтобы отпустить технику, и слишком силён, чтобы его просто отбросило.

Расколвошёл в старую трещину утёса. Ту, которую я заметил раньше, о которой предупреждал.

И — поздно.

Камень под нами вздрогнул. Башня за спиной накренилась. Навес сложился. Мёртвый сигнальный кристалл сорвался с крепления и покатился по двору. Частокол исчез за краем.

Раздался низкий, протяжный хруст.

Так ломаются не стены. Так ломается сама земля. Кусок утёса вместе с половиной поста отделился.

Лаврия лежала заБременем, на границе разлома. Я видел, как каменные пальцы на её ногах рассыпались…

Видел Аркоса, который одной рукой держал Миктлана, а второй — Флаграну. Кирона, обнявшего Баррия за пояс. Делию на коленях. Айлин, окутанную Светом, и Меланиту, каким-то чудом стоявшую…

Все они оказались там. На земле, которая ещё держалась. Почти все — Лаврия начала скользить ко мне!

Ну а мне…

Мне пора было заканчивать эту клятую смену.

Я отпустил Щит одной рукой и толкнул старшую в грудь. Некрасиво. Не бережно.

Толкнул Бронёй и всей оставшейся Силой. Змею отбросило через трещину. Аркос выпустил Флаграну, поймал Лаврию и рванул на себя.

Я бы тоже прыгнул следом. Наверное. Если бы только Отступник не держался заБремя…

Его каменные пальцы всё ещё были смыкались на краю Щита. Второй рукой он вогнал Меч в отколовшуюся плиту и попытался вытянуть её вверх. Земля послушно обхватила клинок…

Но эта земля уже падала. И мы — вместе с ней.

Меланита дёрнулась к краю.

Лаврия, ещё не успев подняться, схватила её за ногу. Правильно. Молодец, Змея!..

Струна между Льдом и Искажением натянулась. Мела протянула руку. На пальцах расцвёл иней.

До любимой девушки было два шага.

Потом три…

А потом целая жизнь, в которой я так и не успел сказать слишком много нужного и очень много ненужного…

— Власт! — закричала моя гильдейская.

Первый раз я услышал в её голосе страх. Настоящий. Ничем не прикрытый.

В ответ я попытался развеятьБремя.

И — не получилось.

Каменная рука Отступника держала Воплощение, иРасколвсё ещё жил внутри Щита.Бремястало якорем между нами. Или цепью. Или тем и другим: Предел любит давать вещам по несколько имён за раз — и столько же способов убить владельца.

Край утёса ушёл вверх. Лица исчезли.

Вокруг сомкнулась мгла, и звук снова пропал. Остались только Отступник,Бремяи холодный воздух, рвущийся сквозь пластиныОтчаяния.

Внизу — никакого дна. Только тьма. А затем тьма перестала быть внизу.

Интерлюдия

'Всё тайное — лишь уголь.

Огонь — лишь вопрос времени.'

Флагран Сжигающий

В сознание Лаврия вернулась резко и оттого, что Меланита пыталась шагнуть в пропасть.

Вернее, ползла. На что-то большее у девчонки уже не хватало сил. Цеплялась окровавленными пальцами за камень, пытаясь подтянуть себя к обрыву и оставляла на снегу тонкую полосу изморози. Там, где ещё недавно был дозорный пост, теперь зиял чёрный провал. Отколовшаяся часть утёса исчезла вместе с Властом и Отступником.

Но Змея всё ещё держала Мелу за ногу. Держала, но не помнила, когда и как схватила. Как не чувствовала и своих намертво сомкнувшихся пальцев. Правая половина тела отзывалась сплошной болью, левая — ничем, что волновало куда сильнее.Забвение плотизакончилось, и тело ещё не до конца вспомнило, что обязано дышать, гнать кровь и не позволять сердцу останавливаться через удар.

Меланита дёрнулась:

— Пусти!

Голос не дрожал, зато Лёд вокруг неё дрожал так, что даже камень трескался.

— Нет.

— Он жив!..

—

— Я чувствую!

— Тем более не мешай ему выживать.

Мела повернула голову. В глазах не осталось почти ничего человеческого — только густая синева Атрибута и отражение провала.Множительвозник в правой руке,Делитель— в левой.

Ещё и остальные из десятка «Лепестки» отреагировали ничуть не лучше.

Кирон попытался подняться и упал. Флаграна повторила подвиг гильдейской — поползла к ней, хрипя и прижимая сожжённые руки к груди. Миктлан, Предел знает зачем, воплотил Копьё, но не сумел удержать его дольше одного вдоха. Аркос просто шагнул вперёд, волоча ногу и оставляя кровь на камнях.

Все собирались спасать одного человека. Все были готовы умереть ещё раз.

Исключительно преданный отряд, но с абсолютно отвратительной дисциплиной.

— Меланита, — прошипела Лаврия. — Развей!

— Нет.

И… Змея не стала спорить.

Споры возможны, когда у лекаря есть время, у пациента — выдержка и разум, и отсутствует смертельно опасный диагноз. Здесь, к сожалению, ситуация сложилась прямо противоположная.

Лилия Забвенияотозвалась не сразу. Только попытки с третьей Воплощение явить всё-таки вышло — Жезл возник в ладони обломком прежней красоты: полупрозрачный цветок на навершии треснул; несколько ало-багряных лепестков совсем потемнели; золото-изумрудные прожилки едва мерцали, а сам костяной хребет-древко сплошь покрывали сколы и зазубрины.

Лаврия провела большим пальцем по шипу под бутоном, позволив Яду выступить на коже.

Меланита заметила, но… поздно. Змея рванула упрямицу на себя, прижала ладонь к шее и ввела Яд — ровно столько, сколько требовалось для сна. Не для исцеления, не для облегчения боли, а только для того, чтобы девушка перестала убивать себя хотя бы в ближайший час.

Лёд ожидаемо ударил в ответ — Атрибуту не понравилось, что на его хозяйку посягнули. Пальцы Лаврии прихватило морозом до костей. Белая изморозь побежала по запястью, а повреждённаяЗабвениемплоть ни разу не вспомнила, что ей следует сопротивляться холоду…

Меланита ещё успела начать со злостью:

— Тва…

— Лекарь, — поправила Лаврия.

Но девчонка уже обмякла —МножительиДелительисчезли, иней на краю обрыва начал таять. И никто из остальных «лепестков» не осудил действий Лаврии, не возразил ничего.

А та, разобравшись с первой проблемой, потребовала:

— Состояние.

Айлин сидела рядом с Делией и держалаСвет Ночипоперёк колен. Серебряное сияние на навершии Посоха разгоралось и гасло, посылая то в одного, то в другуюПроблеск.

— Миктлан — глубокая рана, теряет кровь, лечилки не помогают. У Аркоса рассечена грудь, повреждена нога. У Флаграны ожоги, сломаны рёбра, руки. Баррий…

— Жив, — отозвался тот, старательно пряча обугленную руку за Щитом.

— Это не состояние, — Лаврия отвергла ответ парня.

— Тогда плохое.

— Уже точнее.

Делия подняла голову. Лицо — серое, губы — белые, но упрямо продолжила доклад:

— Кирон не чувствует правую руку. У меня истощение и слишком много чужой боли. Айлин почти пуста. Меланита…

— Усыплена. Примерно на час. Власт пропал. Отступник тоже. Поиск сейчас невозможен, — закончила Змея.

Закончить-то она закончила, а край разлома всё ещё продолжал понемногу осыпаться. Каждый крупный камень тянул следом десяток мелких, но никто так и не услышал, чтобы хоть один из них долетел до дна.

Спустя несколько вдохов Айлин собралась с силами и, осторожно подойдя к краю, направила Свет вниз, но серебряный луч изогнулся во мгле и вернулся обратно, осветив их же спины. Миктлан поднатужился и сбросил обломок стены. Тьма поглотила снаряд. Прошла секунда, вторая, пятая — и снова никакого звука-удара.

Даже если Власт лежал на уступе в десяти шагах под ними, увидеть его было невозможно. Даже если парень жив, спуск одного человека означал, что остальные не сумеют поднять двоих. У десятка попросту не осталось целых рук и Воплощений, способных держаться дольше пары мгновений…

Если говорить коротко и без прикрас, вердикт напрашивался один:«Сплошное бессилие». Оно никак не делало решение уйти правильным, но обращало его в единственно возможное.

И эту последнюю фразу пришлось произнести сразу. До того, как кто-нибудь спросит, что делать дальше. До того, как Мела очнётся, а Аркос решит, что может спуститься по отвесной стене на одной только работающей ноге.

Правда, Кирон всё равно спросил:

— Мы просто уйдём?

— Мы отметим место. Отойдём от границы мглы. Подадим сигнал и вернёмся с людьми, верёвками и теми, кто способен стоять без посторонней помощи.

— Он нас не бросил.

— Именно поэтому вы исполните мой приказ и не превратите его поступок в отсроченное самоубийство всего десятка.

Кирон отвернулся.

Да Лаврии и самой хотелось сделать так же. А ещё лучше — закрыть глаза и позволить кому-то другому считать живых и решать, какие тела оставить на разрушенном посту. Только вот не виднелось рядом этого кого-то другого. Потому и мёртвых забрать они не могли. Даже проверить всех под обломками не могли.

Флаграна кое-как выжгла на уцелевшей стене знак Корпуса и стрелу к разлому. Миктлан закрепил рядом обрывок красной перевязи Рогана. Напоследок Лаврия заставила Айлин потратить остаток Света на импульс, поданный в сигнальный кристалл, оставшийся без ложа. Но увы — кристалл так и не ожил.

Аркос взял Миктлана. Кирон и Айлин подняли Меланиту. Баррий здоровой рукой помог Делии.

Лаврии досталась честь идти самостоятельно. И она продержалась целых четырнадцать шагов. На пятнадцатом правая нога решила вспомнить, что в ней есть кость, раздавленная Камнем. На шестнадцатом сердце пропустило пару ударов. А на семнадцатом Аркос подхватил Лаврию свободной рукой и перебросил через плечо.

— Поставь, — едва ворочая языком, приказала та.

— Нет, — проскрежетал здоровяк в ответ.

В иной день Лаврия отравила бы Скалу из воспитательных соображений вслед за Мелой. В тот — пришлось отложить.

Странная мгла-завеса выпустила их часа через пол. Звук снова вернулся первым: тяжёлое сбитое дыхание, робкий стук камней, потревоженных сапогами, тихие ругательства Флаграны и скрежет зубов — то у одного, то у другой. Следом вернулся ветер. Он пах снегом и лесом, вытеснив опостылевшие кровь, гарь и озон от молний.

Встречный патруль обнаружил их возле того первого мёртвого сигнального столба. Дальше идти самостоятельно они уже не могли — ни сил, ни лечилок не осталось.

Шестеро Воинов Корпуса вывернули с западной стороны, проверяя соседние узлы. Их старший сперва поднял Воплощение, а потом увидел их жалкое состояние и потребовал:

— Назовитесь!

— Десяток «Лепестки», — отозвалась Лаврия. — Остатки совместной группы Рогана. Пост уничтожен. Четыре Ликаона мертвы. Роган и его десяток погибли. Один мой пропал в разломе.

Об Отступнике она ни слова не сказала — и остальным молчать о нём наказала. Пока, во всяком случае.

— Какая ещё поисковая группа? — ошарашенно вытаращился на неё Воин. — Вы себя-то видели?..

— Поэтому я и прошу не вас.

Удивительно, но старший патруля спорить не стал. Вместо этого двоих с Атрибутом Воздуха отправил вперёд со срочным донесением, а остальные занялись запрошенной «помощью». У патрульных нашлась пара складных носилок, три перевязочных пакета и даже одно нормальное кровоостанавливающее зелье.

Последнее отдали Миктлану. Носилки — Меланите. Перевязки разделили между Аркосом и Флаграной. Обожжённую руку Баррия закрепили на груди. Кирону не повезло: его плечо лечить было некому и нечем.

Лаврии предложили вторые носилки. Она отказалась, и зря — Аркос снова поднял её на плечо…

К гарнизону они вышли только к вечеру. Группу встречали лекари, Воины Корпуса и люди со списками. Больше всего оказалось последних. И вопросы они задавали быстрее, чем осматривали раненых: сколько погибших, где кристалл, что с постом, почему Роган не вернулся.

Лаврия ответила один раз. На второй велела записывать с первого. На третий не выдержала и плеснула Ядом. После чего люди со списками мигом испарились, а лекари наконец получили возможность работать.

Змею уложили рядом с Меланитой, но отдельно ото всех. И вовсе не из заботы — просто обе были опасны для остальных пациентов. Что Лёд беспамятной Мелы бесконтрольно расползался по округе, что Яд бессильной Лаврии норовил провернуть то же самое, невзирая на сопротивление самой девушки.

До утра Змея то приходила в себя, то снова теряла сознание. В коротких промежутках успела услышать, что Миктлана зашили, Аркосу очистили раны от Камня, Флагране зафиксировали четыре сломанных ребра, а руки удалось полностью сохранить. Кирон орал во время вправления и последующего заживления — следовательно, чувствительность возвращалась. Баррию срезали мёртвую плоть. Делия уснула прямо на полу возле его койки. Айлин пыталась лечить всех, пока старший лекарь уже её саму не усыпил…

Лаврию осматривали долго и аж трое. Первый нашёл повреждения от Камня и перелом. Второй — отравление собственным Ядом, что прозвучало бы смешно, будь у неё силы смеяться. Третий оказался достаточно опытен и умён, чтобы не искать привычную причину там, где поработало Отклонение.

— Тело теряет границы, — сказал он, рассматривая прозрачные пальцы. — Кровь забывает, где сосуд. Яд — где кровь. Нервы не помнят, какой сигнал передавали мгновение назад. Вы применяли способность на противнике выше себя минимум на десяток уровней?

— Да.

— Повторите — и можете вообще забыть, как дышать.

— Я уже пробовала. Неудобно.

Лекарь не оценил. Зато запретил Лаврии вставать, воплощать Жезл, использовать Атрибут и нервничать. Последнее особенно помогло: стоило услышать все четыре запрета, как она немедленно захотела нарушить каждый.

О Власте не говорил никто.

И это молчание раздражало куда сильнее боли.

Так ещё и тянулось оно до самого утра, пока не пришли комендант, та старшая Воительница от Корпуса и Малактор. Комендант держал предварительный отчёт, составленный теми писаками со слов Лаврии, Воительница — карту, а Малактор не держал ничего и потому, наверное, выглядел самым недовольным.

— Поисковая группа? — спросила Лаврия вместо приветствия.

— Не раньше завтрашнего утра, — ответил комендант.

— Он упал вчера!

— Ночью на северном участке три прорыва. Восточная дорога закрыта. Из свободных старших — двое, и оба на стенах, — бесстрастно парировал комендант.

— Тогда дайте мне людей ниже уровнем.

Воительница посмотрела на левую руку Лаврии. Пальцы на той оставались прозрачными, словно вырезанными из куска мутного льда.

Посмотрела и покачала головой:

— Девочка, ты сама никуда не пойдёшь.

— Я не спрашивала разрешения.

— Теперь придётся, — произнёс комендант и уронил отчёт на край койки. — Лаврия, вы отстранены от командования до восстановления и окончания разбирательства.

Сердце названной пропустило удар, и на этот раз безо всяких последствийЗабвения.

— На каком основании?

— Тяжёлое состояние. Потеря приданного десятка. Уничтожение поста. Пропажа ученика. Отсутствие старшего совместной группы, способного подтвердить правомерность приказов.

— Старший совместной группы обезглавлен Отступником. Мои люди удержали четырёх Ликаонов и вытащили друг друга после обрушения! — пошла в атаку Змея.

— Именно поэтому речь пока не о наказании, — выпад был безжалостно отметён комендантом.

— Как великодушно, — сквозь зубы прошипела Лаврия.

Малактор кашлянул, попытавшись скрыть одобрение. Вышло паршиво. И Змея запомнила и это — вместе с глухим желанием однажды проверить действиеЗабвенияна этом младшем по уровню.

А комендант продолжал забивать гвозди в гроб мнимого спокойствия Лаврии:

— Десяток «Лепестки» будет расформирован. Боеспособных после лечения распределят по действующим группам. Поддержку — в лекарский корпус и на стены. Меланита остаётся пациентом. Власт Меченый числится пропавшим без вести.

— Нет, — запротестовала Змея.

— Это уже решено.

— Тогда решено неправильно. Они выжили потому, что действовали вместе! — продолжала сопротивляться девушка.

— Сейчас вместе они не составляют даже половины боевой единицы.

— Сейчас половина гарнизона не составляет боевой единицы!

Воительница Корпуса отвела взгляд к окну. Где-то вдали ударил сигнальный колокол. Один раз — проверочный.

— Нам нужны руки, — звук стих, и она нарушила молчание. — Не через неделю. Сегодня. Я не стану держать пятерых пригодных к службе возле коек ради названия, которого больше нет.

— Шестерых.

— Меланита непригодна.

— Я считала себя.

— Вы отстранены.

И разговор на этом, по сути, завершился. Лаврия могла бы продолжить давить, но давление без Силы — лишь бесполезный шум. А силы не осталось даже на то, чтобы сесть без помощи.

— Поисковый лист Власта не закрывать! — единственное, что оставалось и за что она ещё могла бороться.

— Пока не закрыт, — ответил комендант, и это «пока» Лаврии напрочь не понравилось.

Но поиски всё-таки начались, пусть и через два дня.

В группу вошли два старших Корпуса, шестеро патрульных и даже один от «Небесных механиков». Они добрались до утёса, где не осталось ни следа мглы, закрепили тросы, спустились в разлом и провели там почти весь день.

Вернулись с обломком сигнальной чаши, тремя телами дозорных и… всё. Не нашли ни Власта, ни Отступника. Под обрывом лежали сотни тонн камня. И ни обрывка одежды, ни капли крови, ни обломка кости — ничего, что можно было бы уверенно отнести к кому-то из них. Разлом уходил глубже, чем значилось в старых картах и записях, а внизу открывался провал

К этому времени Лаврия уже могла стоять, если рядом находилась стена и никто не требовал сделать более трёх шагов. Левая рука вернула цвет, но не чувствительность. При любой попытке воплотитьЛилиютело снова забывало дышать, так что лекари запретили ей даже думать о Воплощении. И ведь она сама когда-то, уже невообразимо давно, с подобным же Власту помогала…

А ещё девушка размышляла. Очень и очень много думала в эти дни как раз онаследнике.

Лаврия, благодаря своему Воплощению-Отклонению и Атрибуту, имела исключительную память на яды. И когда Власт впервые попал к ней на лечение, она сперва не поверила ни себе, ни своему Яду. Но чем дольше лечила, а попутно ещё и исследовала организм парня, тем всё более убедительными становились как непрошенные мысли, так и сделанные выводы.

Власт был отравлен.

И отравлен тем же самым, чем и её родной дед, которого только и спасал невероятный восьмидесятый уровень. Свою проблему дед схлопотал ещё по молодости и дурости, когда проходил испытательный срок в одну небезызвестную гильдию. Потря Суровый был тем ещё параноиком, а потому всем «неживым», даже новичкам, делали тату неким составом, который стопроцентно убивал всех тех, кто решался предать гильдию. Жестоко? Ещё как!

Дед не предавал никого, но и его заслуги в выживании не было. Просто с исчезновением Потри и остальных высокоуровневых «неживых», сделанные тату потеряли львиную долю своей силы, подарив отсрочку немногочисленным новичкам. И уже за это время дед успел взять достаточный уровень, чтобы суметь противостоять пагубному воздействию.

Только яд внутри тела остался, никуда не делся. Точь-в-точь такой же, как в правой руке Власте. Но у парня там плескалась такая его концентрация, что Лаврия вообще не понимала, как он жив-то. Не понимала до разговора с дедом, который сам же и назвал-то Властанаследником. А если полностью, то наследником проклятой гильдии «Неживой».

Далее мысли Лаврии перескакивали к той интереснейшей находке, что принесла поисковая группа.

На внутренней стене разлома остался участок невозможно гладкого белого камня, будто по нему провели раскалённым металлом. При этом поверхность не была оплавлена, срезана или вытравлена. Из неё напрочь исчез цвет, а вместе с ним — привычный отклик на Землю или Камень, присущий любой земной породе.

И тут Лаврия раз за разом вспоминала бело-серебристую Броню. НеАтрибутную ауру, не её предельную форму в исполнении Власта и, конечно, не один из двух общепризнанных типов Воплощений. Вспоминала это второе… хм-м-м, Воплощение, порождённое человеком со Щитом и точно обладавшее собственными способностями.

А ещё она помнила, как Лёд Меланиты тянулся к Атрибуту Власта через весь двор. Помнила — и именно поэтому всё же раскопала в памяти то, о чём давно уж позабыть успела, перестав верить в красивые сказки о Первых.

Синергия.

С трудом, но ей удалось выудить это название из глубин воспоминаний. Эффект, реакция Атрибутов друг на друга, о которой Власт стопроцентно умолчал тогда в разговоре. И кляла этого идиота последними словами, нисколько не стесняясь в выражениях.

Потому что Меланите становилось хуже.

Не сразу, правда.

Первые сутки девчонка ожидаемо не просыпалась после Яда. На вторые открыла глаза, спросила о Власте и отвернулась, услышав ответ.

На третьи Лёд начал выходить из-под контроля. Изморозь покрывала койку, стены и инструменты. Температура тела падала, но кожа горела изнутри. Повреждённые филаменты то сжимались, то расходились, словно кто-то тянул их к точке далеко за пределами гарнизона. Каждый такой рывок открывал заново то, что ранее Лаврия сшивала точечным применениемЗабвения плотипосле Сигнуса и егоДробления костей.

Местные лекари пробовали Свет. Пробовали и Природу. Даже невероятного редкого практика Крови где-то отыскали, пусть и невысокого уровня. Но всё давало часы, иногда — и вовсе минуты.

На четвёртую ночь Меланита пришла в сознание, когда Лаврия наплевала на все запреты и удерживала один из филаментовЛилией. Цветок на Жезле дрожал, сердце пропускало удары, но другого способа уже не было.

— Тьма, — произнесла Лаврия, с трудом сглатывая солёную слюну, от которой уже тошнило.

Меланита посмотрела на неё мутными синими глазами:

— Что?

— Что в документах Власта, что в ваших россказнях указан Атрибут Тьмы. Но на посту была не она.

Меланита молчала.

— Аномальный Атрибут, — продолжила Лаврия. — То, что отвечает твоему Льду. И второе Воплощение — Броня. Не атакующий тип. И не защитный. Ещё одно Отклонение или нечто, чему Академия пока не придумала удобного названия, потому что никогда не сталкивалась. А ты — знала.

— Да.

— Как давно?

— Достаточно.

— Что связывает ваши Атрибуты?

— Не моё.

Та же фраза. И даже почти тем же тоном, каким Власт отказался отвечать у скал.

Лаврия могла использоватьВзгляд Дендроаспис. Могла надавить болью, страхом, угрозой. Но перед ней лежала не случайная пациентка. И тайна действительно принадлежала не одной Меланите, а потому Змея поступила иначе — она сама назвала имя этой связи.

Произнесла так тихо, что только упрямая девчонка и могла услышать:

— Синергия.

Меланита медленно закрыла глаза и столь же медленно открыла — это означало «да».

После чего Лаврия пошла дальше:

— Тогда ответь на другое. Ты чувствуешь его сейчас?

В ответ — снова едва заметное движение век, которое Змея истолковала как:«Не так, как раньше».

Истолковала, но уточнить решила:

— Это значит «да» или «нет»?

Ответа уже не последовало — удерживаемый Лаврией филамент дёрнулся особенно сильно, резко. Чужой Лёд рванулся куда-то вдаль, Жезл побелел, а её сердце остановилось.

Меланита закричала.

Глава 13

Оковы

'Я стала сильнее, потому что меня били и жевали много и часто.

Каждый раз я говорила: «Ну всё, это точно конец!».

А потом приходил Потря и смотрел сурово.

Приходилось вставать и честно признавать:

«Ладно, не конец. Погнали дальше!»'

Эрни Суетливая

Тьма отныне была не только внизу, а везде. Будь она жидкой, сказал бы, что тьма — это океан, а я в нём — жалкая песчинка. Но нет, она просто окружала меня: невесомая, но вместе с невероятно давящая.

Сколько уже минуло времени? День? Неделя? Месяц или год? Или вовсе целая вечность?..

Ни я ответом не владел, ни завесу истины приоткрывать никто не торопился.

Впрочем, кое-каким знанием я всё-таки обладал.

Именно в пустоте.

Ноги до опоры не доставали. Насколько — вопрос открытый. Может, всего-то на толщину подошвы. А может, подо мной вообще не было ничего, кроме той самой тьмы, в которую мы с Отступником канули. Проверять приходилось босыми пальцами, а они раз за разом находили лишь воздух и никакой тверди. Да, босыми — сапог на мне больше не было: их сняли, пока я валялся-висел в беспамятстве. А ещё голые щиколотки холодило то же самое что-то, но только более-менее свободно — ноги не тянуло в стороны.

Это стало первым открытием, причём в чём-то даже приятно-полезным, потому как второе оказалось хуже.

Правый бок горел от подмышки и до самого живота. Стоило вдохнуть чуть глубже, как внутри начинали скрести друг о друга сломанные рёбра. Не два, как надеялся после удара Грозового, а все три, а то и четыре. Лаврия непременно сказала бы, что самостоятельная диагностика — излюбленный способ всякого идиота умереть от неверно вынесенного заключения. И была бы полностью права.

Но Лаврии рядом не виднелось. Как и Айлин или хотя бы Делии. Ни Мелы, ни Светлого, ни Круглого со Скалой — никого из десятка, и никого вообще — лишь одиночество и тьма.

Не придумав ничего лучше, я открыл рот и позвал:

— Эй!..

Губы шевельнулись, горло обожгло сухостью, воздух вышел наружу. А вот звука не возникло.

Это стало третьим открытием, и оно мне не понравилось ещё больше, нежели второе. И я, конечно же, попробовал ещё раз. И — громче!

По крайней мере, горло царапнуло сильнее, а грудь тут же пробило ослепительной болью. Но слух так ничего и не уловил: ни голоса, ни дыхания, ни эха. Не было даже лязга цепей, когда я догадался намеренно покачаться на них и ногами перебрать.

Мгла.

Та самая, что накрывала дозорный пост и не пропускала звук наружу. Только теперь она, похоже, забралась внутрь меня. Или я сам всё ещё находился внутри неё.

И одно другого никак не лучше.

От нечего делать и безуспешных попыток отрешиться от терзающей боли, я постарался замереть и хоть на чём-то другом сосредоточиться.

Сперва стал считать удары сердца. На двадцать седьмом сбился. Начал заново. На сорок первом сердце дало сбой, словно тоже устало от столь бесполезного занятия. На шестьдесят третьем меня качнуло, цепь натянулась, и правое плечо смачным хрустом напомнило, что оно держит не только руку, но и всё прочее напрочь отбитое тело.

Считать удары довольно скоро стало скучно, а вдохи — больно. Совершённые ошибки и глупости я даже не стал пытаться подсчитать — побоялся, что не хватит никакой вечности.

Вместо этого переключился на то, чему научился у Лаврии во времена ещё первого лечения:«Не умирать прямо сейчас»,— поистине великая и очень недооценённая техника.

Так что сжал зубы и взялся наконец за полную ревизию тела.

Напряг по очереди пальцы. Левый мизинец послушался не сразу, но всё же отозвался. Затем — ладони, предплечья, плечи. Правое плечо двигалось чересчур свободно и одновременно недостаточно. Сустав если и не вылетел полностью, то держался на честном матерном. На шее ощущалась корка чего-то неприятного — скорее всего, запёкшейся крови. Левый глаз видел то же, что и правый, то бишь ничего. Значит, он, ослепший после Молнии Ликаона, либо восстановился, либо теперь оба стали одинаково бесполезны. Дальше — грудь. Переломы. Ожоги. Что-то острое кололо под нижним ребром при каждом вдохе. Живот тоже до болезненного пуст, а пить хотелось так, что язык казался куском старой вяленой кожи.

Среди всех этих бессчётных и во многом нерадужных открытий имелось одно, самое главное. Оно звучало до противного коротко:«Я жив»— и порождало сакраментальный вопрос:«Почему?».

Ответ нашёлся не сразу. Он нехотя поднимался из памяти кусками, как тела всплывают из застоявшейся болотной жижи. Сперва — холодный воздух, рвущийся сквозь пластиныОтчаяния, частично развеявшегося. Затем —Бремяв одной руке. Каменные пальцы на его краю. После — та тьма, что перестала быть внизу.

Мы падали.

Мы — это я и Отступник. Правда, кусок утёса какое-то время тоже состоял в этом дружном «мы». Пока падал вместе с нами.

Огромная плита кувыркалась медленно, почти величественно — если забыть, что на ней лежали обломки поста и два человечка, вознамерившихся размазаться-расплескаться по неизвестному дну. Башня осталась наверху. Или нам только казалось, что наверху, потому что во мгле быстро исчезли все направления. Камень под ногами сперва стал стеной, потом потолком, а затем и вовсе ушёл куда-то в сторону, оставив нас наедине на миг, чтобы тут же вернуться обратно.

Ренегат всё не отпускалБремя. Его новая каменная ладонь уверенно держалась за Щит, а живой рукой он стискивал Меч.Земной расколпродолжал дрожать внутри моего Воплощения. Я чувствовал его подобно кости, застрявшей в глотке: ни выхаркать, ни проглотить. РазвеятьБремяне получалось, отпустить самому — тоже. Пальцы застыли после Молний, ударов и чрезмерной веры в собственную полезность. Исключительно «удобные» ситуация и положение. Особенно в падении.

Отступник первым попытался исправить это и дёрнул Щит на себя. Не чтобы забрать — Воплощение чужого владельца ему бы не досталось. Он просто хотел приблизить и прибить меня.

Я ответил ногой.

Попал в каменную грудь. Результат соответствующий: несмотря на крепкий сапог, пальцы тут же заболели, а противник даже не поморщился.

Зато плита под нами окончательно перевернулась.

Мы сорвались с неё и остались вдвоём в пустоте. Меч Отступника вырвался из камня. Бурые жилы на клинке погасли, но не исчезли. Даже здесь, в свободном падении, Атрибут держался за хозяина.

Из моей груди вырвался крик-выдох:

— Отпусти!

Своего голоса я не услышал, зато по движению чужих губ понял, что ответ прозвучал в том же духе:

— Сам.

Отличный разговор, содержательный и конструктивный.

Падали мы долго. Ну или несколько мгновений. Внутри мглы время вело себя ничуть не лучше направлений, а считать удары сердца я тогда ещё не догадался — хватало более насущных

Например, стена, внезапно возникшая справа: чёрный камень вылетел из пустоты и понёсся навстречу.

Отступник повернул Меч. Камень на его теле вспух, потёк к спине и образовал горб-клин. Враг явно собирался встретить стену им. Весьма… интересный способ выживать.

У меня имелся вариант получше.

Наверное.

Я снова воплотилОтчаяниеполностью!

Белые пластины сомкнулись вокруг тела.Плоть металласразу убрала вес Доспеха, но ничего не сделала ни с моим собственным, ни со скоростью падения.Кровь Пределаударила в мышцы. Сердце надсадно взвыло. Сломанные рёбра разошлись ещё сильнее, зато правая рука наконец-то обрела подвижность…

И Щит тут же рвануло к Ренегату! Падла словно именно этого ожидал от меня, и потянул на себя, подставляя под стену. Пришлось выгнуться, вытянуть свободную руку и встретить опасность ладонью.

Нормальный человек попытался бы оттолкнуться.

Ну а я — настоящий герой, а потому попытался затормозить.

ПерчаткаОтчаянияврезалась в камень. Искр не возникло — а может, это мгла съела их вслед за звуком. Удар прошёл через ладонь, локоть, плечо и выбил из сустава нечто очень важное. Руку повело назад. Пальцы заскользили по гладкой поверхности, не находя ни выступа, ни трещины.

И тогда я выпустил Искажение.

Выпустил неАурой— на технику не осталось ни Силы, ни времени. Я всего лишь перестал удерживать Атрибут внутри Брони. Позволил ему течь сквозь белый металл и ладонь туда, где самый обыкновенный камень так настойчиво пытался меня убить.

Поверхность под рукой изменилась.

Не раскололась. Не расплавилась. Не рассыпалась.

Камень попросту перестал быть прежним. Цвет исчез первым. Затем шероховатость. Ладонь заскользила по невозможной пробирающей до костей белизне, а за ней протянулся широкий гладкий след. Искажение жрало различия быстрее, чем я успевал понимать происходящее: где поверхность, где глубина, где Камень, а где уже нечто, что только притворялось им по старой памяти. А ещё в памяти отчего-то всплыл камень стен Академии…

Падение замедлилось. Совсем ненамного.

Этого стало достаточно, чтобы не превратиться в красивое красное пятно вот прям сразу. Но недостаточно, чтобы считать себя спасённым.

Отступник увидел белый след. Его спокойное лицо впервые изменилось не от боли, причинённой Лаврией, и не от злости. Глаза расширились. Каменная рука стиснулаБремятак, что край Воплощения прогнулся.

И что-то сказал.

Мгла украла слова, но по губам я прочитать опять сумел:

— Ещё!

После чего дёрнул меня в сторону стены.

Я ожидал удара, попытки впечатать в камень или оторвать руку. Но Меч Отступника вспыхнул бурым. Руна на клинке будто открыла слепой поганый рот. Стена перед нами вздулась, по ней побежали трещины. Камень не выдвинулся навстречу — наоборот, провалился внутрь, образуя неровную пасть прохода.

Отступник развернул нас в падении моим жеБременем. Щит встретил край провала, и меня швырнуло следом. Левое плечо ударилось о выступ. Броня выдержала, чего не сказать о теле внутри — что-то хрустнуло. Мир вспыхнул белым, хотя вокруг по-прежнему царила тьма…

Я помнил, как мы катились по наклонному каменному желобу. Как Отступник гасил скорость, вонзая Меч в стены. Как бурые жилы всякий раз загорались и лопались под Искажением, оставшимся наБременииОтчаянии.

Помнил каменную конечность, которая начала покрываться светлыми пятнами после каждого прикосновения моего Атрибута.

Помнил, как попытался ударить снова.

Не получилось.

Кровьиссякла.Плотьещё держала форму, но рука уже не поднялась.Бремянаконец развеялось, когдаРасколвнутри него погас. Вместе со Щитом ушла и последняя опора. Я пролетел ещё несколько метров, ударился затылком и увидел склонившегося Отступника — с вновь налезшей на лицо маской каменного спокойствия. Мерзость хуже улыбки.

Ренегат склонился и произнёс:

— Материал.

В тот раз звук вернулся. Всего на одно слово-мгновение. А потом исчезло всё…

Теперь я висел в цепях и пытался решить, что из воспоминания полезнее: понимание того, как выжил, или желание однажды заставить Отступника подавиться собственным языком.

Победило второе. Просто потому, что все цели, определённые для себя давным-давно, ещё слишком далеки от достижения-выполнения. А к ним ведь и немало новых уже добавиться успело. С одной из них даже можно взять пример упорства, стойкости и упрямства. Взять, чтобы однажды вновь в объятья заключить…

Но это — потом, а пока я сделал единственное, что возможно — снова дёрнул руками. Не как в прошлый раз, а зачерпнув толику Силы из Средоточий, из сателлитов и гоня её по филаментам.

Цепи натянулись. По металлу прошла дрожь, и на этот раз в темноте что-то вспыхнуло над левым запястьем. Тускло. Грязно-красным. Но этого хватило, чтобы увидеть два звена и широкий браслет, намертво сомкнутый вокруг руки.

Там горела руна.

.

Оковы.

Рабство — светлый аспект. Металл, жующий плоть, — тёмный.

Название в этот раз прекрасно соответствовало действительности. Внутренняя поверхность браслета сжалась и впилась в кожу. Не зубьями — всем металлом сразу. Пальцы занемели сильнее. В Средоточии Предела что-то дрогнуло, будто оттуда дёрнули тонкую жилу, вытянув Силу наружу. Следом давление кольцами сомкнулось на обоих запястьях, а внизу ответили ещё две грязно-красные вспышки. Четыре кольца. Четыре одинаковые руны.

Символы погасли.

Я повис, тяжело дыша.

Похоже, вот и принцип. Попытаешься воспользоваться Силой — цепь почувствует, сожмётся и заберёт выброс себе. Очень хорошая вещь. Надёжная. Удобная. Обязательно сломаю.

Но сначала стоило понять чем.

Я попробовал призватьБремя.

И — не получилось. Не вышло даже ощутить привычный вес в ладони — руны вспыхнули раньше. Ручные браслеты сомкнулись, плечи рвануло вверх. Ножные обручи сдавили щиколотки, но свободные цепи лишь звякнули внизу, не растянув ноги. Боль прошла по всем конечностям и сошлась в груди. Из меня выдернуло столько Силы, сколько требовалось на самое начало воплощения, и тут же размазало по цепям.

Попытка с Бронёй завершилась так же. Появилось неОтчаяние, но отчаяние. И боль ударила не в плечи, а под рёбра, туда, где обычно рождалась первая белая пластина.

Атрибутная Аурадаже не успела проявиться. Искажение только коснулось кожи, как Оковы вспыхнули на всех четырёх кольцах, и те впились глубже. Тёплое потекло не только по запястьям, но и по босым пяткам.

Кровь.

В темноте она пахла особенно сильно.

Я сглотнул вязкую слюну и оставил попытки, пусть и не из благоразумия. Запас Силы оказался слишком жалким, чтобы ещё раз платить за один и тот же ответ, который звучал до противного лаконично:«Наружу — пока никак».

Пока я продолжал висеть, разглядывая тьму и размышляя о сложностях выживания, в голову настойчиво лезла

Переводя на нормальный, можно было попробовать породить столь мощный выброс Силы, что сломал бы Оковы. Тем более, что и подходящий способ у меня имелся.

Прорыв второго предельного.

Только ввязываться в подобное безумие сломя голову я не стал. Слишком свежо было воспоминание, как приступил к прорыву первого, не до конца представляя, что именно меня ждёт, и чуть не обратил собственное Ядро Предела в бесформенный ком, щедро приправленный жидко-бесплотным мраком. Повторять опыт на девятнадцатом уровне, в цепях, без лекаря под боком и хотя бы чарки воды казалось чересчур сумасбродным даже для меня.

Пока, во всяком случае.

К придуманной попытке обретения свободы следовало подготовиться. И не позволить при этом окружающей тишине вместе с тьмой первыми приготовить меня самого.

Согласно мудрости старшего Ноэта, перед вторым прорывом требовалось создать некие «якоря», которые должны помочь остаться в здравом уме и твёрдой памяти, не потеряв себя. В моём подвешенном состоянии-положении таких «якорей», за которые можно зацепиться и удержаться, имелось не так чтобы много. Если честно, то… вообще ноль.

Разве что сами цепи и подарили нужное звено-идею, жестоко напомнив о рунах.

И отказываться с ходу я не стал, а наоборот — принялся вспоминать все знаки, что уже успел повстречать на своём жизненному пути. Взялся за них не по прошлой любви к знаниям или любопытства — просто символы имели форму, порядок и смысл. Три вещи, которых здесь, в невесомой тьме, мне так отчаянно не хватало. Их можно было перебирать одну за другой, цепляя к людям, местам и событиям. Пока помнишь знак — помнишь и того, на чьём Воплощении его увидел. Пока помнишь людей — остаёшься собой. Тем собой, который когда-то имел несчастье получить возможность видеть эти самые символы, схватившись за печатку «неживых» и став их женаследником.

Во всяком случае, так звучала складная теория. А что покажет суровая практика — ещё предстояло узнать.

Первой в моём списке ожидаемо стала Мела.

— Разбитый горн. Утрата. Проклятие рода. РунаМножителя.

Правый Меч. Тот, которым гильдейская умножала на ноль, либо облекая жертву Льдом снаружи, либо буквально пуская её же на ремни. Утрата подходила девушке слишком хорошо: семья, гильдия, собственная сила послеДробления. И, наверное, я, красиво исчезнувший в пропасти именно тогда, когда ей меньше всего требовалась ещё одна потеря. Последнее и вовсе свёл воедино, подумал и мысленно отвесил себе подзатыльник: ибо дурак и бестолочь, а значит — заслужил.

— Запечатанный рот. Молчание. Крик, который никто не слышит.Делитель.

Левый Меч. Лёд, рождающийся изнутри. И сама Мела, которая одним коротким взглядом могла сказать чуть ли не всё на свете, лишь бы не говорить прямо о том, что и где болит и беспокоит.

Дальше — Миктлан.

— Костяные часы. Время работы. Срок до смерти.

Последнему из Детей Тлалока руна подходила без всяких «но». Пусть Светлый и не считал оставшиеся дни, но отмерял их работой: один враг, ещё один след, ещё один шаг к тем, кому задолжалМесть. Костяные часы не торопили. Просто напоминали, чем заканчивается срок. Особенно, после ухода Камелии.

Следом — Аркос.

— Весы. Справедливость. Беспристрастный суд над всем и всеми, и одна руна на обоихКлыках.

Скала никогда не требовал справедливости вслух. Здоровяк просто вставал там, где тяжелее всего, и держался. Судил всех тоже просто: коли свой — подхватит, а коли враг — получай!

— Слеза. Жертва. Плата за свободу.Пламя СвободыФлаграны.

Тут Предел даже не пытался проявить тонкость, иносказательность. Амазонка хотела свободы от имени деда и его тени, а потому платила за каждый шаг на выбранном пути собой: кожей, костями, Огнём. В последний раз — руками, которые задымились на рукояти Двуруча, но так и не разжались.

— Зеркало. Самопознание. Ложь, ставшая правдой.

Круглый так долго уверял всех, что ничего не боится, пока в самый нужный миг это не перестало быть враньём. Страх никуда не делся, зато Кирон раз за разом вставал перед ним, скалился собственному отражению и бил первым. Наотмашь!

— Суть. Чистота и слёзы мира.

Айлин и Свет её Посоха над нами. Кровь на губах самой Луны после каждого лечения. Чистота почему-то всегда обходилась лекарям дороже всего.

— Две черты. Граница. Линия между жизнью и смертью.

Баррий и Делия. Два Щита, две Стены — тёмная и светлая. Один возвращал врагу часть удара. Вторая забирала чужую боль. Оба стояли на одной границе и не позволяли смерти сделать последний шаг.

— Змея. Мудрость. Яд в колодце.

Здесь память не спрашивала и не подводила. Лаврия. Янтарные глаза, полупрозрачный цветок хиганбаны и привычка предлагать Яд как наиболее действенное лекарство от человеческой глупости.

Из всех, кто успел стать мне близок, в списке отсутствовал лишь один человек. Точнее — одна. Камелия. Её Воплощение мне так и не довелось увидеть… Как не видел я ни единой руны и на своих.

Но это ничего — в будущем обязательно всё наверстаю!

Осталась одна только ма-а-а-аленькая такая задача. Крохотная совсем.

Осталось выжить.

Глава 14

Выбор

'Прежде чем назвать чужой выбор безумием, спроси себя:

«А я бы смог пройти его дорогой, не потеряв себя?»

Если нет — завались и уважай!'

Потря Суровый

Девять.

Столько рун дал десяток «Лепестки».

Следующими пошли самые свежие знаки.

— Плавильня. Ремесло. Чрево горы.

Этот горел на Тесаке Рогана. Огонь обнимал клинок, снег исчезал, камни плавились. Сам Роган тоже словно сгорел в этой плавильне — сперва его собственный десяток, потом гордость, а затем и сама жизнь. От Воина сначала осталась голова в руке Отступника, а в конце — лишь Ядро в каменной шкатулке.

Я сжал зубы. Цепи едва заметно качнулись.

— Слепой червь. Рыхлитель почвы. Пожиратель мёртвых.

Руна на Мече Отступника.

Вот тут совпадение вышло настолько точным, что даже не смешно. Ренегат вполне возможно, что мог рыть землю. Но однозначно вскрывал людей и жрал то, что оставалось после смерти. Слепым себя, вероятно, при этом не считал. Подобные дегенераты вообще редко замечают, в какой момент перестают видеть человека и начинают различать только полезные в нём части.

Пожиратель мёртвых, который и меня уже не раз успел назвать материалом…

Я снова прошёлся по этим одиннадцати рунам, что мелькали рядом в недавнем прошлом. А потом полез

— Молот. Инструмент творения и орудие казни.

Я видел его давно, ещё тогда, когда руны казались отдельной загадкой, а не дурной привычкой Предела заранее подписывать, каким именно способом вещь испортит владельцу жизнь.

— Крюк. Крепёж и ловушка для души.

Такая руна мигнула на пряжке артефакта, когда тот поглощал мою кровь, а после — разрушенное Ядро. Не хотелось вспоминать хруст кристалла, но пришлось. Потому что теперь у всех моих воспоминаний имелось одно мерзкое свойство: самые нужные и важные наверняка уйдут послеЦены Вечности, а самые отвратительные удержатся зубами, въевшись в само естество.

— Падающий камень. Опасность. Гнев горы.

Здесь я усмехнулся. Насчёт падающего камня отныне имелось особое мнение. Очень подробное и местами поломанное.

— Бездна. Пропасть. Дверь в мир мёртвых.

Тоже свежо. Даже чересчур.

— Оковы.

Повторять аспекты не требовалось. Металл на запястьях охотно пояснял всё сам.

— Сердце горы. Источник руды. Воля бога.

Тут я вернулся к бурым жилам на Мече Отступника и к тому, как Камень тянулся к своему хозяину в падении. Чужой Атрибут действительно походил на сердце горы. Только билось оно в человеке, который давно решил, что вправе вскрывать чужие сердца. А ещё я подумал: а возможно ли изменение руны с одной на другую? Могла ли изначально быть на Мече Ренегата, а стала ответом на отступничество?..

И — семнадцать.

Дальше память повела в Тёмную Башню.

— Безличие. Анонимность. Потеря души.

Руна, возникшая на стене и поглотившая Примечательного.

— Запертые врата. Тайна. Непрощённый грех.

Алтарь. Чёрные фигуры. Владыка. Золотой свет. Дневник. Метка.

В который раз я попытался вспомнить лицо матери, её готовку, но получил знакомую пустоту, прикрытую знакомыми очертаниями. Лицо в памяти возникало, но жизни в нём, эмоций к нему — почти уже нет.Ценаисправно взимала своё.

Цепи снова качнулись.

Остались руны, увиденные на Воплощениях братьев и сестёр по Щиту после обретения Атрибутов.

— Рука кузнеца. Творение. Воля, создающая мёртвых.

Её я привязал к Аркосу. Совсем не потому, что руна принадлежала здоровяку, а из-за его окаменевших ладоней и моего нежелания прикреплять ещё и этот символ к Отступнику. Скала продолжал из раза в раз держать Топоры, чужой груз и нас, хотя Атрибут не сдавался и всё пытался сделать друга меньше похожим на человека, чем тот был на самом деле.

— Змей. Жила руды. Чаша, полная яда.

Тут память не спрашивала. Опять Лаврия, опять её гипнотические глаза и шипящие нотки в голосе.

— Гнилой зуб. Предупреждение. Предательство.

Роган, решивший, что гниль десятка можно спрятать за дисциплиной и громким голосом. В конце от всего предупреждения остались лишь тела в снегу да Ядро в шкатулке. Однако здесь одним десятником «рогатых» я не ограничился — добавил ещё и гнилого Сигнуса.

— Лестница. Подъём. Путь в Бездну.

Ступени Тёмной Башни. Где Меланита рядом, где каждый новый пролёт исправно делал Бездну ближе.

Четыре последних руны легли в ряд: Рука, Змей, Зуб, Лестница.

Всего — двадцать три.

Я перебрал все символы сначала. Потом ещё раз. На третьем круге перепутал и . Начал заново. На пятом пропустил Крюк. На седьмом между Запертыми вратами и Безличием неожиданно возникло лицо Камелии. Совсем не руна и совсем не то воспоминание. Но я позволил остаться и ему.

Чем больше людей удавалось привязать к знакам, тем меньше тьма казалась бесконечной.

Меланита всегда стояла первой. Микт — часто вторым. Дальше — Аркос и Флаграна. Кирон влезал без очереди и спроса. Айлин несла Свет. Баррий с Делией ставили Щиты. Лаврия обзывала всех идиотами, но приказывала не сдаваться и не умирать. Ангел подставляла своё единственное крыло…

Так порядок становился верным, правильным. Его я и держался, когда наконец решил взяться за последнюю проверку — не за Воплощения, не за техники снова, а за лекарский взор.

Я закрыл глаза. Жест, в полной тьме совершенно бесполезный, но привычный. Отодвинул в сторону боль. Не убрал — такое умеют только отличные лекари, владеющиеЗабвением плоти,или сёстры во Щите, обладающаяСпасением. Я поступил иначе — всего лишь перестал считать боль единственным существующим ощущением. Потянулся не наружу, к рукам, ногам и цепям, а внутрь. Потянулся туда, где под рёбрами располагалось Ядро Предела. Где выше, в глубине, недоступной обычному внутреннему взору, вращалось Ядро Атрибута. Где между ними тянулся Главный филамент.

Цепи не отреагировали. Руны не вспыхнули. Кольца не сжались. Почти успех!

Я осторожно коснулся Средоточия вниманием.

И едва не вылетел обратно подобно пробке из бутылки. Внутри всё выглядело не лучше тела, повреждения которого напрочь забили собой ощущение прочих проблем.

Ядро Предела вращалось рывками. Светлый и тёмный кристаллы Воплощений дрожали, на гранях чернели следы недавнего истощения. Эклиптики держались, но движение по ним стало неровным, хаотичным. Сателлиты то ускорялись, то почти замирали, словно вся система пошла вразнос и теперь никак не могла понять, где же точка стабильного состояния.

Средоточие Атрибута выглядело хуже. Густой мрак внутри него не вращался. Он ворочался. Медленно, тяжело, распирая собственную оболочку изнутри. Каждый такой толчок отдавался в Главном филаменте и расходился волнами дальше по всей системе, достигая Предела, захлёстывая его и внося ещё больше дестабилизации.

К девятнадцатому уровню филаменты уже оплели тело незримой сетью, благодаря силе воображения. Они помогали проводить Атрибут, позволяли применятьАуруи другие техники, связывая Средоточия. Но до сих пор вся система несла лишь энергетический смысл — существовала для Силы, но не для плоти.

Будущий двадцатый должен был это изменить.

Если верить словам старшего Ноэта. Если только переживу Атрибутный Шторм. Если обуздаю Искажение. Если выбранные-созданные «якоря» выдержат, не позволив окончательно свихнуться. Если Главный филамент сумеет начать материализацию и не исказит меня там, где ему вздумается.

Много разных «если».

Но и мой выбор состоял вовсе не между хорошим и плохим. Он лежал между очень плохим сейчас и, возможно, смертельным чуть позже. Так сказать, моя обычная, насквозь привычная жизнь.

Дальше я вернулся к рунам на цепях.

Прекрасным было то, что внутрь они не лезли, что им требовался внешний выброс Силы. Предстоящий Атрибутный Шторм внешним как раз стать и собирался — на Арене Песок Сигнуса заключил хозяина в кокон и заполнил всё вокруг, забрав даже жизнь одного беспамятного врага, чьяАураисчезла. И прорыв второго предельного, порождающий Шторм, начинался внутри. Из всего

Вопрос только, хватит ли этого времени или сам Шторм прикончит меня раньше, чем успеет хотя бы поцарапать металл?

Я снова окунулся во внешние ощущения: запёкшаяся кровь на шее; сводящий от голода живот; напрочь сухой язык; сломанные рёбра; вывихнутое плечо; руки, которые с каждой новой сотней ударов сердца становились всё более чужими.

Разумный Воин отложил бы прорыв. Он бы потребовал снять себя с цепей, напоить-накормить и ознакомить с полным перечнем окружающих обстоятельств.

Здесь же продолжали быть лишь я да тьма.

Ей же и выдал беззвучно, подводя итог:

— Я не буду ждать, когда Отступник вернётся и решит, какая часть меня ему нужнее. Или вкуснее. Я запомнил порядок рун, запомнил людей — я создал свой якорь!

Сказал, вздохнул и шагнул отважно внутрь Средоточия Искажения. А ничего-то и не произошло.

Первые несколько мгновений.

Я даже успел заподозрить, что ошибся. Что для прорыва недостаточно одного лишь решения и готовности умереть особо затейливым способом. Что требовалось свободное тело, насыщенная Силой округа и Предел знает что ещё.

А потом Ядро Атрибута раскрылось.

Не треснуло. Не распалось. В его поверхности не появилось ни дыр, ни иных технических отверстий. Просто граница между тем, что находилось внутри, и всем остальным перестала что-либо значить.

Густое Искажение хлынуло во все стороны.

Во время первого предельного я воображал себя корабликом, попавшим в шторм. Поток из Ядра Владыки тогда всё же имел направление. Он бил от источника к Ядру Предела, захлёстывал кристаллы, сателлиты и меня. С ним можно было бороться, двигаться против, искать начало и запирать волей.

Сейчас никакого «против» не существовало.

Шторм начался внутри источника. Внутри филаментов. Внутри меня.

Эклиптики дёрнулись. Семь малых ядер сорвало с привычного движения, и каждое понеслось по своей траектории. Одно исчезло за Ядром Предела и возникло перед ним. Второе разделилось на два одинаковых. Третье стало больше центральных кристаллов. Остальные растянуло тёмными линиями по внутреннему пространству.

Я знал, что всё неправда.

Проблема заключалась в том, что Искажение тоже знало.

И ему было плевать.

Я привычно потянулся волей к ближайшей эклиптике. Хотел вернуть ей форму, как делал прежде. Поймал нить, сжал и обнаружил в руках собственное запястье, с горящими на нём Оковами. Металл сомкнулся, раздавил кости.

От боли меня выбросило наружу.

Цепи дрожали. Тело качалось в темноте. Пылали все четыре руны, хотя ниАуры, ниУсиления, ни Воплощений я не призывал. Кровь стекала по предплечьям к локтям, сочилась из-под ножных обручей и срывалась тяжёлыми каплями вниз. Куда именно они падали, услышать всё никак не удавалось.

А Шторм уже добрался до плоти, выплеснулся за её пределы — вокруг тела появлялся кокон.

Я не видел его сам, но ощущал, как пространство становится теснее. Искажение просачивалось через кожу, обнимало руки, грудь, цепи. Руны вспыхивали и пожирали Силу, однако поток не прекращался. Чем больше забирали знаки, тем больше Ядро выбрасывало наружу. Невероятное противостояние двух сил, каждая из которых не умела отступать.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как вновь уйти внутрь. Туда, где вся система изменилась ещё сильнее. Ядро Предела находилось одновременно далеко и близко. Его кристаллы стояли друг напротив друга, как всегда, но между ними пролегало расстояние размером с целый и суровый новый мир. Главный филамент тянулся от Ядра Атрибута к центру, по дороге сворачиваясь петлями и узлами, возвращаясь назад и проходя сквозь себя.

Настоящим же оставался только один путь. И мне требовалось его найти.

Я попытался воспользоваться лекарским взором. Привычно отделить цельную структуру от повреждений, увидеть движение Силы, понять, где русло, где облако Атрибута, а где очередная пакость восприятия.

Искажение охотно показало всё.

И притом сразу — передо мной возникло столько вариантов филаментной системы, что тьма снаружи отныне казалась почти уютной и вовсе не сплошной.

В одной вариации Главный филамент проходил вдоль позвоночника. В другой — через сердце. В третьей обвивал горло и уходил в левую руку. В четвёртой Ядро Атрибута вообще находилось в животе, а Средоточие Предела — в голове. В пятой их было три. В шестой — ни одного…

Каждая выглядела настоящей. Каждая отзывалась болью, стоило даже не коснуться, а только подумать о том.

— Очень смешно, — сообщил я Атрибуту.

А тот… взял и ответил!

Все варианты филаментов разом натянулись и рванули Ядро Предела в разные стороны. Светлый кристалл с Бронёй завращался быстрее. Тёмный сБременемзамер. По граням знакомо пошли трещины…

Нет!

Я бросился к ним!..

И — расстояние тут же увеличилось.

Чем быстрее двигался, тем дальше отступал центр. Старая уловка, только вывернутая. Во время первого предельного мне потребовалось идти против потока, а потом окружить источник. Сейчас потока не имелось, источник был повсюду, и любая попытка движения позволяла ему менять само направление.

Я остановился. Ядро Предела тоже. Трещины продолжали ползти.

План простой: добраться и залатать.

Ничего нового. Ничего умного. Но иногда старый и выверенный паршивый план лучше отсутствующего.

Я представил, что расстояния нет.

И — оказался у кристаллов!

«Да ну не… Слишком просто!»— возникла запоздало мысль… И сразу вслед за ней пришёл удар!

Из тёмного кристалла вырвалосьБремя. Не Воплощение целиком, а только край Щита, нагруженный тяжестью всех смертей, которые я успел ему скормить. Он прошёл сквозь моё воображаемое тело и отправил волю на х… к эклиптикам.

Следом светлый кристалл раскрылся Бронёй. Белые пластины сомкнулись не на мне, а вокруг Ядра Предела. Закрыли трещины, центр, подходы к ним.

Мои Воплощения защищались от меня. И делали это никак не по моему же веленью и хотенью, а по указу Искажения. Старший Ноэт ни разу не лгал, предупреждая, что предстоит новая схватка с Атрибутом…

Я упёрся волей вБремя. Его тяжесть казалась настоящей настолько, насколько здесь вообще могло существовать что-то настоящее. Она не ломала кости, но подавляла воспоминания. Под ней побледнели все последние события и время в Академии, исчезло лицо Сигнуса, истончилась ладонь Меланиты в моей руке… Какие-то мгновения пропадали полностью, а некоторые теперь оставались совершенно плоскими картинками без единого отклика в душе. БудтоЦена Вечностисама собой применилась!

И я прохрипел то ли Атрибуту, то ли Щиту, то ли обоим вместе:

— Не твоё!

Вместо ответа на меня упало ещё более мощное давление.

Не желая сдаваться

Вскипел яростью и пошёл по заранее заложенным «якорям», выдёргивая их и пуская в ход как тяжёлое, поистине тупое орудие.

Утрата и Молчание Мелы. Часы Микта. Весы Аркоса. Слеза Флаграны. Дальше и дальше!.. Я вспоминал не руны, а людей за ними. Вспоминал каждого из них: как Светлый держал Копьё, показывая безопасные шаги; как Скала поднимался за спиной Грозового; как Амазонка держала горящий Меч сожжёнными руками.

Бремястало легче. Совсем на чуть-чуть, но это был прогресс — я смог! Вернул себе часть того, чем Воплощение только что пыталось придавить-расплющить.

И раз уж удался первый шаг, то и останавливаться не стал.

Я рванулся дальше, рванулся выше! Туда, где ухватился за край Щита обеими руками. Знакомый приём, отточенный под руководством старших Валлона и Малактора. Правда, обычно я находился с другой стороны и очень не любил, когда кто-то так делал.

Ухватился и потянул.

Бремяне поддалось.

И тогда я… перестал тянуть. Вместо этого позволил его тяжести пройти через себя и уйти ещё дальше — в одну из ложных систем, которыми окружал-смущал меня Шторм. Щит провалился туда, как в трясину. Мнимые филаменты приняли вес, натянулись и лопнули один за другим.

Пространство вокруг вздрогнуло!

Как и Броня на Ядре Предела. Белые пластины покрылись чёрными жилами. Искажение попыталось перестроить их, но я оказался ближе и ударил волей в стыки. Но при этом я нисколько не старался переломитьОтчаяние, а только напомнить ему, для чего и почему оно существует.

Защищатьобречённого.

Меня.

И — пластины раскрылись!

Кристаллы внутри были целы. Трещины оказались очередной ложью Шторма. Или всё-таки успели стать правдой, но перестали ею быть после моего вмешательства. Разбираться времени не нашлось — Главный филамент дёрнулся так, что пространство уже не просто дрогнуло, а его напрочь выгнуло-вывернуло!..

Беда никогда не приходит одна — Средоточие плеснуло новой волной.

Глава 15

Ритм

'Вы думали, что раздавили меня. А я лишь захлёбывался яростью.

Что ж, теперь моя очередь!'

Дисан Неистовый

Волна плеснулась не чернотойБремении не белизнойОтчаяния.

Она выглядела полностью бесцветной, но вовсе не бессильной. Она прошлась по эклиптикам, и те исчезли. Не разрушились, но потеряли любые отличия от окружавшего пространства. Малые ядра остановились без путей. Кристаллы Воплощений побледнели. Даже Ядро Предела начало растворяться в странной одинаковости.

А я смотрел на это вот всё и понимал:«А ведь я уже видел подобный мир».

Бесцветье и его прах. «Неживые» и их наследие.

«Ничто не истинно».

Фраза всплыла сама собой, и от неё стало хуже.

Потому что Шторм будто ждал именно этих слов — он тут же пожелал остаться единственной моей правдой. Если ничто не истинно, значит, и никакой правильной формы нет. Никакого настоящего Главного филамента. Никакого меня-Власта. Можно искажать всё, пока не исчезнет всякая разница-граница между человеком, Атрибутом и самой пустотой. Удобное толкование, которое многим бы понравилось, особенно — последнему знакомцу, Отступнику.

Да ни Предела подобного! Я всё ещё не согласен!

А потому перестал искать правильную систему глазами, считать эклиптики, следить за формой кристаллов. Всё это Искажение могло подделать. Даже не могло, а точно сделало.

Но чего оно не могло, так это обмануть меня с уже взятой платой за Силу.

Ядро Предела удалось найти по боли под рёбрами. Ядро Атрибута — по давлению в голове. Главный филамент — по тому, как каждый всплеск между Средоточиями отзывался вдоль позвоночника и под грудиной.

Боль оставалась честной платой за всё.

За неё-то я и ухватился. Крепко — до срыва кожи с ладоней.

Снаружи тело выгнуло. Цепи натянулись. Правое плечо окончательно вышло из сустава, но эта новая резь нисколько не отвлекла меня, а только стала ещё одним «якорем». Кольца вспыхнули. Руны жадно втягивали выброс Атрибута, но кокон уже сомкнулся вокруг. Искажение поднималось по звеньям, забиралось в металл, меняя его цвет.

Оковы отчаянно сопротивлялись. Но теперь уже мне стало плевать.

Внутри я двигался от одного неприятного ощущения к другому: голова, шея, спина, солнечное сплетение. Главный филамент тянулся тем же путём. Только не прошлой исключительно ровной нитью, а скорее каналом, который много раз пытались проложить, но постоянно бросали это гиблое дело. Местами он расширялся, а моментами становился тоньше волоса. В районе горла раздваивался и снова сходился. У сплетения петлял вокруг первого повреждения Средоточия.

Двадцатый уровень требовал материализации. Не просто усилить воображаемое русло — умозрительный филамент, — а заставить тело признать его частью себя. Плоть должна вырастить настоящий канал там, где раньше проходила одна лишь энергия. Кровь — снабжать его, нервы — чувствовать, кости и мышцы — поделиться местом. И, как это водится, тело крайне «любит» подобные изменения. В особенности если их вносят безо всякого предупреждения и согласия.

Я направил Искажение по найденному пути.

Шторм обрадовался — поток рванул туда весь!

Главный филамент раздулся, врезался в плоть. Снаружи меня скрутило так, что Оковы вгрызлись до самых костей. В шее что-то лопнуло, горло наполнилось кровью. Вдох не получился.

Я отпрянул, но поток не остановился.

Первая ошибка. Попытался материализовать филамент Атрибутом напрямую. Всё равно что тушить костёр Огнём, бросив туда Ядро соответствующее и наивно надеясь, что оно не рванёт.

Напрашивался новый-старый вывод: нужно дозировать. Как при первом предельном, когда я запер Ядро Владыки оболочкой воли и выпускал крохи. Сейчас запирать требовалось собственное Средоточие Атрибута. То самое, что уже стало частью меня, вращалось в голове и справедливо противилось любой попытке ограничить себя.

Я создал оболочку — она обратилась воронкой, желающей поглотить всех и вся.

Создал вторую — та превратилась в ещё одно Ядро, и из неё хлынул второй Шторм.

Третья схлопнулась вокруг меня, а не источника.

Четвёртая получилась.

На один-единственный удар сердца. Но этого хватило, чтобы отсечь поток от филамента. И не хватило, чтобы остановить уже начавшуюся материализацию — плоть продолжала меняться. Говорить «искажаться» совсем не хотелось…

От основания черепа вниз медленно протягивалось нечто горячее и жгучее. Оно прокладывало себя между мышцами, вдоль позвоночника, где-то сдвигая сосуды и нервы в сторону, а где-то оплетая их: не спрашивало, есть ли место, если не находило — создавало.

Я не кричал. Не потому, что весь из себя такой герой, а из-за звука, который всё

Шторм никак не сбавлял своей силы. Удар по оболочке изнутри — и воля прогнулась, и мне пришлось собирать её заново. Не стеной — их Искажение слишком легко обращало в ничто. Сделал решётку из бесчисленного количества слоёв. Множество пересекающихся линий, между которыми мог выходить лишь тонкий слой Атрибута.

Решётка стала клубком. Я распутал.

Дальше — сетью, заброшенной не на-в Ядро, а на мои воспоминания. В ячейках застыли лица: Меланита, Миктлан, мать, пустота на месте отца и сестры, Камелия, Лаврия…

Искажение дёрнуло сеть на себя.

Но я отпустил раньше — часть воспоминаний провалилась в Шторм. Что именно при этом потерял — понять с ходу не смог. Опять узнаю позже, в самый неподходящий момент. Ровно так, как случилось впервые с платой заЦену Вечности.

Зато Ядро осталось без защиты на краткий миг, и я наконец-то увидел его текущую настоящую форму.

Густой шар. Бугристый. Складки мрака медленно перетекали одна в другую. Внутри ворочалось нечто слишком большое для размеров оболочки. Не отдельная сущность и не тень Владыки, а всего-то мой Атрибут, которому тесно в ранее приданной форме.

Вот где вторая ошибка.

Я пытался удержать Искажение, сделав неподвижным. Но оно — не Лёд и даже не Камень. Оно не желало сохранять форму только потому, что я однажды вылепил из него шар и нарёк Ядром-Средоточием.

Искажению требовалось изменение. Ну а мне требовалось, чтобы эта трансформация не уничтожила всё вокруг — то бишь меня любимого. А вот насчёт цепей снаружи я был очень даже не против.

Но что это значило для самого прорыва?

Как минимум то, что нужна была никак не клетка, а всего-то направление.

Я вернулся к Главному филаменту. Материализованная часть уже дошла до основания шеи и остановилась, упёршись в повреждённые ткани плеча. Дальше путь множился ложными ответвлениями — Шторм сразу предложил сотни вариантов.

Ни одному не поверил — я выбрал прежнюю свою попутчицу-проводницу: боль. Проложил волей границы русла не вокруг Ядра, а вдоль будущего филамента. Две линии. Не стены, а скорее берега. Пусть Атрибут меняется сколько хочет, но только между ними.

Искажение хлынуло в русло.

Первый берег исчез. Я восстановил.

Второй превратился в спираль. Развернул обратно.

Поток поднялся против направления, попытался вернуться-влиться в Ядро с другой стороны. Я заставил русло замкнуться на себя и выпустил излишек в кокон наружу.

Цепи послушно приняли удар. В темноте вспыхнул металл, и я впервые с момента пробуждения увидел собственные руки — серые, окровавленные. Увидел чёрный кокон жидко-бесплотного мрака с вкраплениями чего-то белого, облепивший тело и звенья. Увидел стену напротив. Она находилась всего в трёх шагах, и к ней по камню ползли бесцветные пятна.

А ещё увидел человека у входа.

Отступник.

Ренегат стоял за границей кокона, держа Меч опущенным. Левая каменная рука стала грубее, чем при падении. Три пальца вытянулись, покрылись трещинами. Плечо всё ещё обвивали красные следы хиганбаны. Половина лица была новой, серой, а губы тянулись в улыбке.

Похоже, он наслаждался.

И нисколько не пытался остановить Шторм, не укреплял цепи. Только смотрел, как Искажение меняет металл и камень, а меня выворачивает внутри кокона.

Я бы обязательно спросил, приятно ли ему средь творящегося буйства Атрибута, как чувствует себя, всё ещё пожираемый Ядом Лаврии.

Но кровь в горле помешала.

И мир снова ушёл внутрь.

Главный филамент продолжал расти. Уже медленнее. Берега пока держались — там, где Атрибут проходил между границами, плоть успевала принять его. Сначала тонкая оболочка, похожая на стенку сосуда. Потом внутренняя жила из Искажения. Следом к ней тянулись крошечные кровеносные сосуды. Нервы касались нового органа и мгновенно вспыхивали жуткой болью.

Филамент переставал быть одной лишь Силой воображения. Он становился мной.

Вот только впереди ждал самый тяжёлый участок на пути к Ядру Предела — грудь. Сложный, потому что там изначально всё занято: сердцем, лёгкими, сломанными рёбрами.

Цепи исправно продолжали тянуть Атрибут наружу. Руны раскалились, и их голод передавался по кокону обратно, создавая второй поток — Искажение стремилось не только вниз, к Ядру Предела, но и вверх, в руки.

Из-за этого Главный филамент начал ветвиться раньше времени. Тёмные нити потянулись к плечам. Одна вошла в вывихнутый сустав. Другая — под ключицу. Третья обвилась вокруг горла. Я перерезал их волей. И каждый раз будто резал живую плоть. Боль стала по-настоящему полезной, несмотря на всю свою паскудность — по ней легко находились ошибки.

Левая нить исчезла. Правая выросла снова. У горла раздвоилось само русло.

Я свёл края. Поток ударил сильнее. Филамент продавил себе путь за грудиной, и сердце пропустило три удара.

На четвёртом мир остановился. Безо всякойЦены— сердце просто не ударило.

Я ждал.

Шторм продолжал бушевать. Ядра вращались. Эклиптики то исчезали, то возвращались. Поток шёл по руслу. А сердце молчало.

Один миг. Второй. Третий. Дальше считать стало страшно…

Я попытался запустить его Силой, потом — Атрибутом. Искажение коснулось мышцы, и та изменила цвет и форму, но так и не сократилась. ПопробовалКровь Предела— навык, конечно же, не отозвался из-за цепей и отсутствияОтчаяния. Воля тоже оказалась слаба и бесполезна.

Сердцу было глубоко плевать на все мои потуги.

Но и поддаться соблазну старой знакомой — паничке — я тоже не успел: пришёл холод. Тонкий, знакомый… А ещё настолько слабый, что его легко можно было принять за новый обманный выпад Шторма.

Холод коснулся одного из ложных ответвлений. На миг возникла белая линия — не филамент и не Лёд, а скорее направление, по которому кто-то очень далеко и столь же упрямо потянулся ко мне…

«Мела?»— мысль обожгла резко и гораздо резче холода.

Я бездумно потянулся в ответ…

И сразу остановился: связь была повреждена. Я чувствовал это так же ясно, как боль филаментов девушки в сражении на посту. Любое движение навстречу могло снова раздробить то, что Лаврия с таким трудом собирала по кускам. А может, за всем этим никого живого и не было — лишь мои память и желание, которые Шторм старательно превратил в очередную обманку-наживку.

Но я всё равно поверил в этот

Многими ночами Меланита лежала рядом. Спиной ко мне, будто случайно. Её дыхание было тихим, а сердце билось медленнее моего. Лёд касался Искажения и отступал. Касался и отступал.

Раз. Пауза. Два.

Я повторил этот ритм внутри себя.

И — сердце сократилось!

Больно, слабо, но ударило. Следом — второй раз. А затем холодная нить дёрнулась так резко, что ложное ответвление разом разошлось. Я успел едва-едва, ощутив, как где-то очень далеко связь-струна натянулась до предела, звеня от напряжения, отчаяния… На мгновение даже почудился запах Яда и полупрозрачный алый цветок… И — всё исчезло.

Я не знал, жива ли гильдейская. Не знал, был ли холод действительно настоящим. Не знал, что именно сделал, когда потянулся навстречу… Но моё сердце билось. Что бы там ни случилось — я обязательно выберусь и всё узнаю! Но сперва — нужно победить здесь и сейчас.

Возвращение к руслу показало, что теперь у него тоже появился ритм: на каждый удар сердца — короткий выброс Искажения; на паузу — укрепление берегов. Поток перестал нестись сплошной, всё сметающей волной.

Материализация пошла в том же темпе.

Удар — филамент ещё продвинулся к солнечному сплетению. Пауза — плоть обняла его.

Удар — сосуды вплелись в оболочку. Пауза — нервы перестали гореть и начали проводить ощущение.

Медленно и невыносимо, но верно.

Шторму происходящее дюже не понравилось — Ядро Атрибута сжалось. Вся буря разом отступила от системы, будто собираясь закончиться…

На одно мгновение я наивно поверил.

А затем Искажение нанесло удар возмездия. Оно вернулось не волной, ноДавлением, которое навалилось со всех сторон. На этот раз Атрибут не пытался изменить эклиптики или подделать филаменты. Просто давил на само право моей Силы оставаться собой в каждом её проявлении: светлый кристалл темнел, тёмный белел, Ядро Предела теряло грани, канал сужался, а моё воображаемое тело становилось плоским и бесцветным — одинаковым с окружением.

Так рождалась новая техника.

Осознал, правда, я это вовсе не сам. Подсказала память об Арене, когда Песок Сигнуса бушевал рядом, а потом должен был покорно вернуться в Средоточие, став техникойДавления Атрибутом. Шторм на втором предельном не просто испытывал Воина. Он учил Атрибут подчинять пространство вокруг так, как сам только что пытался подчинить хозяина.

И победить означало не уничтожитьДавление, а забрать его себе.

Очень простая задача. Примерно, как превозмочь великую гравитацию, забросившую меня в текущую ситуацию.

Я выставил волю навстречу, и её мгновенно размазало. Собрал снова — уже не щитом, не решёткой и не берегами. Придал ей форму самого себя, но не лица, тела или имени. Я обратился ко всем тем якорям, которые приберегал напоследок.

Первый шаг на Пути Предела. Броня на Испытании. Прыжок веры. Башня и её подземелье. Меланита, пронесённая сквозь Золотой коридор. Лаврия, вытолкнутая черезРазлом. Все глупости, совершённые не потому, что так приказал Атрибут, Академия, чужое наследие или кто-то ещё, а всё то, что делало меня мною.

Давлениеударило. Часть «якорей» смело. От некоторых не осталось ничего, но основная масса удержалась.

И я, продолжая давить встречно, сказал окружающему Шторму:

— Я — не ты.

Тот в ответ сжал сильнее.

— Ты — не я.

Ядро Предела треснуло.

На этот раз по-настоящему. Тонкая линия прошла по тёмному кристаллу.Бремявнутри качнулось. По филаменту хлынула боль.

— Но ты — моё!

И вот это Искажению совсем не понравилось. Оно натурально взвыло!

Да, звука во внутреннем мире не существовало, но завибрировало всё: эклиптики, Ядра, сателлиты, кристаллы, новый филамент, кости снаружи. Кокон расширился. Цепи натянулись, и звено над правой рукой треснуло. Один из каменных крепежей в потолке вырвало с хрустом, который я впервые услышал сквозь мглу.

Звук.

Короткий и невыносимо прекрасный. Значит, тишина тоже отступала!

Я сжал пока ещё чужоеДавлениевокруг своей воли. Не подавил, а заставил, принудил двигаться по её поверхности, обтекать, признавая границу. Внутреннее Бесцветье густело, обретало вес. Его становилось меньше снаружи и больше внутри Ядра.

Шторм всё не утихал. Каждую часть, каждую пядь приходилось отвоёвывать. Один всполох ушёл в Ядро Атрибута. Второй попытался спрятаться вОтчаянии. Третий вцепился в эклиптику и вытянул её петлёй. Я вернул. Переплёл. Закрепил обретённым ритмом.

Сердце билось почти ровно. Главный филамент продолжал расти.Давлениесобиралось вокруг меня невидимой оболочкой.

Снаружи Отступник подошёл ближе.

Я почувствовал его через кокон раньше, чем снова увидел. Запахло мокрым камнем, кровью и Ядом Лаврии. А ещё голодом. Не правильным животным, а тем, который заставляет человека смотреть на другого и видеть лишь материал.

Ренегат протянул каменную руку к кокону, и Искажение коснулось трёх пальцев. Он не отдёрнул руку, а наоборот — шагнул ещё ближе. Мрак обнял протянутый Камень, забирая его серый цвет, и исчез, сглаживая трещины на руке. Поверхность стала белой и блестящей, почти как тот след на стене разлома.

Отступник закрыл глаза.

И улыбнулся так, как другие улыбаются первому глотку воды после долгой дороги:

— Да.

Всего одно слово пробилось сквозь кокон. Впрочем, за ним тут же последовали новые:

— Вот оно!

И в тот момент я окончательно понял, что цепи — не самая большая моя проблема.

Тварь вкусила Искажение.

Глава 16

Материал

'Мечи ломаются, а Щиты прогибаются.

Но тот, кто научился вставать после Граблей —

тот уже не убоится и целой армии!'

Родимус Беспечный

Отступник сжал белые пальцы на коконе. Камень вокруг креплений ожил и потёк к звеньям, обволакивая их новыми слоями. Вырванный крюк вернулся в стену. Бурые жилы прошили металл.

Ренегат всё-таки не собирался позволять буйству Атрибута освободить меня. А может, и вовсе прекратить его насильно постарался, не дав прорыву случиться, но стало уже поздно — последний удар Шторма как раз вернулся в Ядро. Оно дёрнулось, принимая Искажение обратно, развернулось и впервые за незнамо сколько начало вращаться ровно, без рывков.

Главный филамент вспыхнул с головы до солнечного сплетения. Материальная часть ещё оставалась незавершённой, тонкой, местами рваной, но путь почти обрёл единство. Система вернулась в состояние равновесия. Эклиптики возникли на своих местах. Сателлиты продолжили движение. Кристаллы Воплощений обрели цвет.

Вокруг моей воли остался лишь тонкий слой чуть более, как мне казалось, покорного Искажения.

Давление Атрибутаи двадцатый уровень.

Я справился!

И тут же блеванул кровью. Она не упала бесшумно,

Кокон вокруг тела продолжал истончаться. Чёрные слои Искажения втягивались в кожу и второе Средоточие, оставляя после себя пятна на цепях и обнаружившихся стенах. Всё больше звуков наполняло пространство: чужое дыхание, хруст Камня, скрежет звеньев. От последнего тут же заболели руки — будто бы до того мне её недоставало…

А Ренегат всё рядом стоял. Его белая каменная ладонь лежала на остатках кокона. Однако теперь она выглядела не гладкой. Под поверхностью медленно двигались тёмные бугры. Они собирались у пальцев, ползли к запястью и исчезали в серой части руки. Камень пытался вернуть цвет, но получалось, откровенно говоря, паршиво.

Отступник смотрел на всё это дело с искренним восхищением. Которое ещё и выплеснул чуть погодя восклицанием:

— Оно живое!

Голос прозвучал глухо, словно камеру всё ещё обволакивали крохи мглы.

Я сплюнул кровь и прохрипел:

— Соболезную.

Ренегат перевёл взгляд на меня и улыбнулся. Затем взял за подбородок белыми пальцами и поднял голову. Сил на сопротивление не нашлось. Даже глаза держать открытыми удавалось с трудом, благо, что света вокруг теперь хватало. Его продолжали источать руны на браслетах вместе с теми бурыми жилами, что проросли через цепи в стену.

Камера оказалась небольшой. Всего-то метров шесть в длину и четыре в ширину. Чёрный камень стен местами изгибался странно, будто его размягчили подобно глине, а затем забыли выправить, придав верную форму. Входа я сперва не увидел. Только когда Отступник повернул голову, за его плечом обозначилась едва приметная узкая щель. Она разрезала стену под углом, долго смотреть на который отчего-то становилось слишком неприятно.

Хотелось бы ошибиться, но что-то внутри шептало:«Мы внутри Аномалии».

— Двадцатый, — Отступник утвердил, не спрашивая. —Давление? — а это уже вопросом звучало.

Я попытался освободить подбородок, но пальцы держали чересчур крепко, цепко. Пришлось ограничиться словами, выплюнутыми сквозь зубы:

— Отпусти — покажу.

— Нет.

Он провёл большим пальцем по моей щеке. Камень царапнул кожу, но тут же остановился. Белая поверхность на пальце чуть потемнела.

— Ты изменил меня, — почти благоговейно произнёс Ренегат.

— Могу обернуть всё вспять. Нужен лишь меч, свободные руки и пара вздохов.

— Не можешь, даже если бы я позволил. Оно уже внутри.

— Тогда к лекарю. Змея с удовольствием проведёт новый приём.

Улыбка исчезла.

Хорошо-то как! Значит, Лаврия шрамы оставила далеко не только на теле, а задела ублюдка прямо-таки за живое, может он даже Отравление Атрибутом схлопотал.

Отступник отпустил лицо и обошёл меня. Шаги звучали странно. Один тяжёлый, второй мягче. Каменная нога? Раньше обе вроде бы выглядели человеческими. Я попытался повернуть голову, но мало того, что положение не позволило, так ещё и шея отозвалась пронзительным уколом от свежевоплощённого филамента.

Он остановился за спиной. Положил ладонь между лопаток. Чужая Сила миновала одежду и прошла через кожу неприятным холодом. Камень не просто покрывал руку Отступника. Похоже, Атрибут заменял её полностью — кости, сосуды, нервы. А бурые жилы, наверное, выполняли роль этакого связующего звена между этим протезом, плечом и Средоточием.

Ренегат надавил сильней. Моё Искажение внутри шевельнулось, ощутив в чуждом Камне нечто родственное — не себя целиком, а след, вкус, оттенок, отпечаток. Предел знает, как верно это было обозвать.

А Отступник всё продолжал давить — он искал Главный филамент.

Я дёрнулся. Цепи качнулись. Рёбра хрустнули.

Отступник ещё сильнее прижал ладонь:

— Спокойно.

— Обязательно. Сразу после того, как ты уберёшь руку, — огрызнулся я.

— Он ещё не готов.

— Кто? — тут норов пришлось поумерить, потому как мозг уже отказывался самостоятельно вникать в ахинею, которую нёс собеседник.

— Филамент.

Голос изменился — голод, который мне ранее только казался, вышел наружу, показав свой оскал.

Отступник провёл рукой вдоль позвоночника, отслеживая проложенный канал. Когда добрался до основания шеи, новая материализованная ткань ответила новой жгучей вспышкой, отчего зубы заскрипели.

— Наполовину, — решил он. — Может, чуть больше. Достаточно для двадцатого. Недостаточно для следующего.

— Очень переживаю.

— Будешь, — отозвался он, после чего убрал руку и отошёл.

А до меня наконец дошло, что свет в камере не меркнет, что руны продолжают гореть. Значит, цепи всё ещё вытягивали Силу. Не очень много — тонкими глотками, которых я пока не ощущал, но, судя по всему, непрерывно. После Шторма Ядра вращались ровнее, запас энергии вырос вместе с уровнем, однако вся прибавка, получается, уходила в металл и каменные крепления. И ничего удивительного, что всё моё существо тут же опалило негодованием:«Да эта падла укрепил их моей же силой!».

Но этот всполох ненависти пришлось сдержать, затушить — пока не время — и спросить:

— Сколько?

— Что?

— Времени прошло.

Он наклонился возле стены и поднял что-то. Небольшая каменная чаша. До прорыва она могла стоять прямо передо мной, но в темноте я бы её никогда не увидел. Отступник налил в неё воду из узкого бурдюка. Журчание заставило горло сжаться, а ненависть тут же воспряла духом.

— Четвёртая ночь, — ответил он. — Уже ближе к утру.

Четыре дня.

Меланита могла быть жива четыре дня. Или погибла на первом. Остальные могли добраться до гарнизона. Или не выйти из мглы. Пост мог окончательно рухнуть. Орда — подойти к стенам.

Четыре дня, а в памяти — лишь падение и тьма. И ещё тот холод, что протянул руку, помогая обрести ритм.

— Я очнулся давно? — я продолжил расспросы.

— Смотря что считать тобой. Тело дёргалось ещё вчера. Глаза открылись несколько часов назад.

Чашу поднесли к моим губам. Я отвернулся, не в силах стерпеть подобное издевательство. Понимаю, что звучит как полнейший бред, но вода пахла. Она пахла камнем и ничем больше. Чистая. Слишком чистая и такая манящая…

— Пей.

— Сначала ты.

— Я не собираюсь тебя травить.

— Какое облегчение. Значит, цепи — дружеская забота.

Отступник вздохнул. Отпил сам и снова поднял чашу.

Я сделал глоток. Первый ободрал горло. Второй вызвал спазм. Вода пошла обратно через нос, я закашлялся и тут же пожалел: рёбра вонзились в лёгкие.

Но чашу Ренегат так и не убрал. Давал пить по глотку, ждал, снова наклонял. Терпеливо, а то и более того — заботливо. От последнего внутри перекатывалось ощущение тошной, беспомощной мерзости.

— Где мы?

— Под постом.

— Это я и сам понял.

— Нет. Ты думаешь, что мы внизу. Здесь нет «внизу», — на мгновение Отступник прервался, указал на косую щель-вход и продолжил: — Разлом пришёлся на край Аномалии. Мы падали вдоль неё. Потом поперёк. Сейчас пост может быть над нами. Может — за той стеной. Если пройти через ход обратно, выйдешь к месту падения через несколько часов. Если повернуть не там — через несколько дней. Или не выйдешь.

— Удобное место.

— Поэтому оно ещё моё.

Вот и первая оговорка. Отступник знал Аномалию и ход в неё.

— Твои Ликаоны тоже знали дорогу?

— Они шли за Ядрами.

— Очень выборочно шли. Тебя не трогали.

— Потому что я не выглядел добычей.

— Роган тоже так думал.

Белые пальцы на чаше сжались. Камень тихо хрустнул.

— Он был добычей задолго до встречи со мной.

— Все вокруг добыча, кроме тебя?

— Пока не доказано обратное.

— Лаврия доказала, — норов-таки прорвался наружу новой издёвкой.

Ренегат бросил взгляд на отсутствующую живую руку:

— Она заплатила за доказательство больше.

— Но ушла.

— Ты не знаешь.

Ответ неприятно ужалил, заставив умолкнуть, отчего Отступник улыбнулся самым уголком рта. Не победно, а словно отметил особо удачный удар. Похоже, враг умел ждать, наблюдать и бить туда, где больнее всего.

Безумен, но не глуп. Нехорошо.

Не желая окончательно отдавать победу в разговоре, направил его в другую сторону:

— Если прошло четыре дня, нас искали.

— Искали, — прозвучавшее подтверждение стало неожиданным.

Сердце ударило быстрее, и слово сорвалось быстрее, чем я смог его остановить:

— И?

— Не нашли.

— Ты видел?

— Слышал Камень. Двое спускались достаточно глубоко. Ещё несколько оставались у провала. Они нашли тела, обломки, след твоей руки. Очень красивый след. Потом один едва не пошёл по стене в сторону, приняв её за пол. Их старший оказался разумен и увёл людей.

Значит, друзья выжили. Добрались и сообщили, иначе поисковой группы не было бы. Прекрасно! С души ушла изрядная часть гнёта. Хотелось бы, конечно, знать больше деталей, но вряд ли это возможно…

Хотя-я-я попробовать-то можно!

Подумано — сделано:

— Ты перенёс меня до поисков.

— Конечно.

— Почему не ушёл дальше?

— Здесь есть цепи.

Он постучал белым пальцем по браслету. Руна вспыхнула и сжалась. Я едва удержал стон, вновь стиснув зубы до скрежета.

— Старые. Надёжные. Их делали для тех, кому обычная клетка мала. Я нашёл камеру давно, отличная камера. Очень помогает с такими, как ты.

— Польщён, — отозвался, сочась Ядом похлещеАурыЛаврии.

— Должен быть.

Будь я свободен — точно сокрушённо покачал бы головой. Отступник ведь на полном серьёзе всё это говорил. Он действительно так думал, не издевался и не пытался напугать. Больной на всю голову, как пить дать.

— Что тебе нужно? — спросил, не особо надеясь на ответ.

Отступник сперва посмотрел на свою руку. Белизна добралась до запястья. Под ней время от времени шевелился бугор, от которого что-то отделялось и медленно ползло к локтю.

Затем он перевёл взгляд на мою висящую тушку и всё же ответил:

— Понять.

— Для этого обычно задают вопросы.

— Слова лгут.

— А съеденные люди — нет?

— Сила не умеет лгать.

— Моя умеет всё.

Каюсь, но толика ехидства опять пробилась в мой голос, заставив Ренегата замереть и задуматься. По-настоящему. Не ради паузы или красивого ответа. Он даже на руку снова посмотрел, словно пытался почувствовать, где заканчивается Камень и начинается мой Атрибут.

— Тогда тем интереснее будет, — наконец произнёс он, возвращаясь вниманием ко мне.

И не просто возвращаясь, а опять заступая за спину.

Нутро взвыло от неладного, но что-либо сделать не представлялось возможным. Отступник схватил за локоть, упёр белую ладонь в лопатку и дёрнул. Сустав вошёл с глухим щелчком. Мир вспыхнул, я заорал благим матом…

Когда я перестал висеть тряпкой, он объяснил:

— Заживёт быстрее.

Я бы многое хотел высказать в ответ, но уже не мог — тело отказывалось повиноваться, а нечленораздельно мычать — не самое мужественное деяние.

Так и не дождавшись от меня реакции, Отступник направился в сторону выхода:

— Отдыхай.

А я-таки собрался с остатками сил и прохрипел ему вслед:

— Цепи… сними…

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь, и скрылся за косой щелью.

Шаги сперва удалялись, потом раздались из стены слева, после — сверху. Камень коротко вздрогнул, и проход исчез. Не закрылся плитой или пеленой, а просто щель схлопнулась.

Я остался один.

Но теперь со мной был обманчивый звук, свет от Оков и некоторые ответы.

Четвёртая ночь. Камера в кармане Аномалии. Поиски были. Отступник знал это место. Цепи создал не он, значит и руны — не его. Главный филамент материализовался больше, чем наполовину. Ну а я перешёл на следующий этапВзращивания Ядра Атрибута—Материализацию филаментов.

А ещё Ренегат хотел… понять Искажение. Я решил пока называть это так. И что-то настойчиво подсказывало: понимать враг будет зубами.

Сон пришёл не сразу. Тело слишком болело, руки пульсировали, новое русло жгло от затылка до груди. Не в силах пребывать в реальности, я отрешился от неё, следя внутренним взором, как Главный филамент пытается заживить разрывы. Да, Шторм завершился, но остаточная материализация ещё продолжалась. Очень медленно — на каждый новый участок уходил Предел, Атрибут, кровь и то немногое, что осталось от тела…

Живот адово сводило.

Через несколько часов — или минут — Отступник вернулся с едой.

Жидкая серая каша в каменной миске. Без запаха, без вкуса. Я бы назвал её оскорблением, но желудок был со мной громогласно не согласен.

Ренегат что-то сделал с цепями, и я начал падать — ноги не удержали. Я точно завалился бы лицом прямо в миску, если бы не был пойман за волосы.

— Медленно, — раздалось от него.

— Беспокоишься, что подавлюсь?

— Что потеряешь еду.

Вот и вся забота.

Он кормил с ложки. Каменной, разумеется. Каждый то ли кусок, то ли глоток ложился в желудок тяжёлым комом. После пятого меня вырвало. Отступник дождался, пока спазм закончится, вытер рот куском ткани и продолжил.

— Ты всегда такой гостеприимный? — спросил я.

— Только с ценным.

— Материалом?

— Да.

— А если я перестану быть ценным?

— Умрёшь.

— Хорошо, что уточнил правила.

После

Отступник осмотрел запястья. Кровь под браслетами свернулась чёрной коркой. Он смочил ткань водой, очистил кожу и нанёс какую-то густую, но жгучую мазь.

— Лекарь из тебя паршивый, — стараясь не морщиться, произнёс я.

— Ты жив.

— Паршивая мера качества.

— Достаточная.

Чужой голос продолжал полниться каменным спокойствием. Он никак не злился на поддёвки, не наслаждался испытываемой мной болью, а просто делал необходимое, чтобы материал не испортился.

Именно это и напрягало более всего.

Человеку, который мучает из ненависти, можно ответить тем же. Тот, кто наслаждается, обязательно ошибётся ради удовольствия. А этот видел лишь механическую процедуру: кормить, лечить, ждать, взять нужное. Почти как разделка добычи, только и разницы, что я-туша пока обязан дышать.

Отступник закончил с запястьями и достал нож. Самый обычный — стальной и короткий.

— Для чего? — спросил чисто для проформы, ответ ведь уже знал.

— Проба.

— Руку ты уже попробовал.

— Это был Атрибут снаружи.

Он разрезал рукав на левом предплечье. Кожа под тканью была покрыта ожогами и синяками, но оставалась целой. Отступник выбрал участок между ними и провёл ножом. Неглубоко и, я бы даже сказал, чересчур аккуратно.

Кровь выступила тонкой линией.

Белая рука подхватила первую каплю. Та не растеклась по камню, а впиталась. Поверхность пальца на миг почернела, затем снова стала белой.

Отступник поднёс палец ко рту.

Я смотрел. Отвернуться хотелось очень и очень, но превозмог, сдержался.

Он слизнул кровь. Закрыл глаза. По шее прошла судорога. Каменная кожа на левой щеке вздулась. Под ней что-то прокатилось к виску и исчезло в волосах. Мне сдерживаться сразу стало сложнее.

Ренегат вдохнул глубоко, открыл глаза и произнёс:

— Мало.

— Рад, что не понравилось. Ар-р-р!..

Нож вошёл глубже. Кровь потекла по руке. Отступник подставил чашу. Ждал, пока наберётся несколько глотков. Потом прижал к ране чистую ткань и туго перевязал.

После чего вернулся к чаше. Поднёс к себе ближе, втянул запах, зажмурившись, и выпил. Не спеша — как нечто драгоценное и невыразимо вкусное. С каждым глотком белизна на его руке поднималась выше. Бурые жилы темнели, становились толще. Одна из них выползла на живую часть плеча и запульсировала.

— Что чувствуешь? — спросил я, продолжая внимательно смотреть на безумца, внутренне содрогаясь от омерзения.

— Возможность. Камень меняется легче. Раньше я придавал форму. Теперь он предлагает свои.

— И это тебя не беспокоит?

— Почему должно?

— Потому что однажды предложит форму без тебя.

Отступник посмотрел на руку.

Три пальца медленно согнулись. Четвёртого не было. Затем сбоку ладони вспух небольшой белый бугор и вытянулся. Не палец — пока только намёк на него.

Ренегат улыбнулся:

— Тогда я стану больше.

Вот и ответ, насколько он безумен. Не громкие речи с трибун, не слюна на губах. Человек увидел, как его Атрибут начал действовать без внятного приказа, и решил, что это новая грань Силы.

— Ты станешь не собой, — продолжал давить я.

— «Собой» я был слабее.

— Зато пальцев имел нужное количество, — как по мне, так я привёл по-настоящему весомый аргумент.

Но так думал только я. Отступник на этот выпад отломил белый нарост. Ни крови из руки, ни гримасы на лице. Вообще ничего. Настоящий болевой голем, если верить записям в дневнике-наследии.

Кусок Камня меж тем ударился о поверхность и не раскололся. Он задрожал и пополз к луже моей крови. Сказать, что я был в а… кхм… ошеломлён — не сказать ничего!

А Отступник наступил на него. Мне показалось, что движение было слишком быстрым, а значит, Червь Сомнения грыз-таки и его…

После этого Ренегат ушёл, забрав чашу и нож.

Я остался сидеть с перевязанной рукой и новым знанием.

Искажение делало врага сильнее. И одновременно переставало спрашивать разрешения. Впервые за весь плен появилось нечто, которое можно было назвать хорошей новостью.

Но это неточно.

* Червь Сомнения: https://author.today/reader/433488/4794291

Глава 17

Ядро

«Самые вкусные блюда часто оказываются последними.»

Софрон Бдительный

Дальнейшие дни я стал считать появлениями Отступника.

Вода означала утро, каша — середину дня, а нож стал вечером.

Если, конечно, в этой Аномалии вообще уместно подобное разделение времени. Ренегат иногда отсутствовал долго, а моментами возвращался почти сразу и говорил, что прошло несколько часов. Света, кроме рун, не имелось. Сон приходил короткими провалами, которые чаще всего наступали как раз после ножа.

Но даже так тело умудрялось восстанавливаться. Не чудом и совсем не быстро.Кровь Пределаоставалась посаженной на цепь вместе с Воплощениями, но достигнутый уровень постепенно делал своё: вывихнутое плечо перестало гореть, переломы малость, но схватились, ожоги стянулись новой розовой кожей. На это уходило всё, что я ел, и то немногое, что тело имело в запасе. Проще говоря, я худел. Рёбра проступили, щёки впали, мышцы на руках уменьшались, пока Отступник не начал опускать цепи дважды за условный день и заставлять двигаться.

— Подними, — говорил он, кладя передо мной камень.

— Сам уронил, — экономя силы, огрызался я.

— Подними.

Приходилось поднимать. Не из-за страха перед. А ради рук, ради возможности однажды схватитьБремяи опустить Щит на горло выродка. Ну или миску с кашей разбить о спокойную морду. В крайнем случае — успеть хоть что-то вытянуть из артефакта-хранилища и в глаз вонзить.

После упражнений у меня забирали кровь.

На следующий раз — полоску кожи с бедра.

Потом — крохотный кусок мышцы с плеча. Совсем немного. Так, чтобы рана закрылась за день-два. Так, чтобы я успевал восстановиться к следующей пробе.

Ренегат ел сырым.

Иногда держал плоть на каменной ладони, позволял ей впитать часть Искажения и только потом клал в рот. Иногда сразу. Спрашивал о боли, движении Силы, ощущении филамента. Запоминал ответы, даже если я врал.

— Почему люди? — спросил я однажды.

— Почему Звери?

— Я первый спросил.

Отступник срезал тонкий слой кожи возле старой раны. Нож двигался медленно. Я следил за лезвием и дышал через нос.

— Потому что человеческое Ядро уже обработало Силу, — ответил он. — Зверь тратит её на тело, инстинкт, жизнь. Человек — на путь.

— Потому что она не твоя.

— После смерти она ничья.

— Очень удобное правило для того, кто убивает владельца.

— Я не всегда убиваю.

— Какое благородство.

— Мне плевать, что думает Сила, — с этими словами он улыбнулся, снял полоску, положил на язык и проглотил.

Меня уже не пыталось вывернуть. Человек и впрямь тот Зверь, что привыкает ко всему.

Ну или почти ко всему, потому что к воздействию Искажения на Отступника я пока не привык — слишком уж разным оно каждый раз оказывалось.

Сегодня камень на его шее вздулся сразу в трёх местах. Один бугор ушёл к затылку. Второй сполз под одежду. Третий остался возле ключицы и медленно пульсировал. Ренегат коснулся его, и на этот раз безо всякой улыбки на лице.

— Ты боишься, — озвучил я свои наблюдения.

— Нет.

— Ну-ну, — я не поверил ни на грамм такому отрицанию очевидного.

А Отступник, похоже, самую малость, но обиделся — он прижал ткань к ране сильнее необходимого, боль пронзила ногу, а затем произнёс:

— Страх полезен. Он показывает цену.

— Тогда у тебя дорого.

— Всё ценное дорого, — возразил мне, после чего закрепил повязку и поднялся.

При движении левое плечо качнулось отдельно от тела. На одно мгновение. Но я заметил, и — даже не знаю, как обозвать это ощущение, — по спине уже не леденящий пот потёк, не табун каких-либо Единорожков промчался, не хтонь когти к сердечку протянула. У меня натурально волосы начинали шевелиться от происходящего. Причём везде и разом.

А ещё Ренегат понял, что я заметил, но тут уже никакой реакции не последовало. Можно сказать, повезло…

Мой Главный филамент тем временем продолжал расти.

Каждый раз, когда я проваливался во внутреннюю медитацию, материальная жила оказывалась лишь чуть крепче. Но при этом филамент, при прорыве пройдя грудину, миновав сердце и кое-как дойдя до солнечного сплетения, замер.

Он остановился не из-за ошибки пути, не из-за нового бунта Искажения. Телу банально не хватало энергии, потому что всё, что давала каша, уходило на забираемую кровь, раны и переломы. Всё, что успевали накопить Ядра, вытягивали Оковы. Материализация требовала больше. И намного.

Я застрял между двадцатым и двадцать первым.

Устраивало ли это меня?

Тут, честно признаюсь, определиться никак не мог.

С одной стороны, новые уровни манили. Хотелось думать, что их хватит, чтобы однажды сразиться с Отступником и вырваться из заточения. Невероятно глупо и наивно, но вера в благосклонность Леди Удачи ещё не оставила меня. Не покинула даже тогда, когда вспоминал сороковую Лаврию и её полную выкладку в бою с ублюдком. В такие мгновения другая сторона начинала одолевать сомнениями, потому что я с полпинка никак не достигну уровня, достаточного для противостояния, что уж говорить о свободе…

Хуже было то, что Отступника не устаивала подобная заминка. Причём он понял-заметил эту остановку даже раньше меня. В очередное посещение приложил белую руку к моей груди, закрыл глаза и долго следил за филаментом.

К этому времени эта рука уже перестала походить на протез из Камня. Суставов стало больше. Три пальца могли сгибаться в дополнительных местах, а от запястья вверх тянулись две живые на вид жилы. Одна бело-чёрная, вторая бурая. А ещё они пульсировали по очереди. Какая же мерзость!

— Не хватает питания, — наконец произнёс Ренегат.

— Каша отвратительная, ага.

— Обычной еды недостаточно.

— Тогда мясо. Только чур не моё!

Отступник убрал руку и произнёс:

— Мясо не поможет, — после чего ушёл.

Мне следовало насторожиться.

Я и насторожился, да только это никак не помогло.

Вернулся он не с миской. Правая рука сжимала каменную шкатулку с пояса. Ту самую, куда на посту было убрана страшная добыча из головы Рогана. Память услужливо вернула всё: обезглавленное тело десятника; пальцы, проломившие висок; огненные филаменты, разорванные подобно гнилой верёвке; небольшое неровное Ядро с красными и золотыми искрами.

Отступник поставил шкатулку на пол.

— Нет, — в отказ я пошёл сразу, уже понимая, куда ветер дует, хотя враг ещё даже не открыл её.

— Знаешь, что внутри?

— Нет, — я продолжал убеждать саму реальность.

— Знаешь.

Ренегат сел напротив. Между нами оставался шаг и шкатулка. Руны на цепях освещали его снизу, отчего лицо казалось собранным из двух разных. Правая половина — человеческая, усталая, заросшая щетиной. Левая — гладкая и серая, но под ней уже шевелились наросты. В то мгновение даже захотелось дать ему новое прозвище. Эволюция в чистом виде: из Непримечательного в Отступника, а из него — в Двуликого.

Крышка на шкатулке открылась. Огонь осветил камеру.

Ядро Рогана лежало сверху. За прошедшее время оно потускнело, но внутри всё ещё ворочались искры. Под ним виднелись другие: зелёное, тёмно-синее, едва заметное бесцветно-серое. Ещё несколько скрывал каменный разделитель. Человеческие Ядра. Сколько именно — я не стал пытаться сосчитать. Одного Рогана с лихвой хватило, которое первым увидел.

— Оно теряет силу, — сказал свежеиспечённый Двуликий. — Филаменты оборваны, хозяин мёртв. Ещё несколько недель, и не останется ничего.

— Похорони, — предложил я.

— Зачем?

— Попробуй однажды делать то, что не приносит тебе пользы.

— Бессмысленно.

— В том и суть, — я нёс бессмыслицу, пытаясь отсрочить предстоящее.

Отступник достал Ядро.

Огонь отозвался на прикосновение вспышкой. По белой руке побежали красные прожилки, но Камень не обуглился — живущее внутри Искажение приняло жар, исказило его путь и заставило пламя послушно оплести пальцы.

Ренегат смотрел с удовлетворением, я — с омерзением, потому как впервые увидел разницу между Ядром звериным и человечьим.

А после он произнёс:

— Ты научил меня.

— Обязательно выставлю счёт. Чуть позже.

— Сейчас твоя очередь учиться.

— Никогда.

Отступник поднялся. Я тоже попытался, но ноги удержали лишь на один кратких вздох. Цепи натянулись, руны вспыхнули, я рванулся вперёд всем телом, желая хотя бы ударить головой.

И — не успел.

Был пойман за горло. Не Камнем из-под ног, не техникой, а всего-то рукой. Меня подняли, прижали к стене, цепи провисли. Пальцы на шее сомкнулись так, чтобы я не мог дёрнуться, но дышать продолжал.

— Ты перейдёшь на следующий уровень, — раздалось от жуткого лица напротив.

— Сам переходи, — выдохнул в ответ, пытаясь хотя бы пнуть эту каменюку.

— Моё развитие требует слишком многого. Твоё пока дёшево, — Отступник даже не пытался как-то помешать моим

— Тогда найди другого.

— Другого такого нет, — в противном голосе звучала такая гордость, будто это он сам создал меня.

Внутри поднялосьДавление Атрибута. Новая техника отозвалась охотно, почти с радостью, и я направил её наружу, нисколько не пытаясь подавить.

Оковы вспыхнули. Ручные браслеты и ножные обручи тут же сжались, и Сила ушла в цепи… Но частьДавленияпройти-таки успела! Камера побледнела-потемнела. Правую щёку Отступника повело, кожа стала гладкой. И падла замер.

На одно мгновение хватка ослабла. И я снова ударил! Теперь коленом в живот. Камень там возник раньше, и чашечка врезалась в твёрдую плиту. Раздался хруст, ногу прошила новая боль.

А Двуликий придавил ещё сильнее, шепча:

— Ещё!

— Пошёл… — продолжить я не смог, воздух закончился.

Он чуть отпустил горло, зато белая рука тут же схватила за челюсть. Дополнительные суставы в пальцах оказались полезны: большой лёг под подбородок, остальные стиснули щёки, и рот открылся. Я укусил, но зубы встретили лишь Камень. Встретили и вновь раздался хруст, а Отступник даже не поморщился.

Ядро Огня приблизилось.

— Не трать, — произнёс он.

И вдавил кристалл между зубов.

Тот был слишком большим, чтобы проглотить. Я сжал челюсть. Острый край разрезал язык. Огонь коснулся крови и вспыхнул. Рот обожгло!

Я попытался выплюнуть Ядро, но белые пальцы не позволили и этого, сомкнув губы.

Красно-золотой кристалл лежал на языке, раскаляясь с каждым ударом сердца. А я всё повторял словно мантру:«Не глотать. Не принимать. Не позволять». Я боролся!.. А Искажение — нет, оно заворочалось внутри Средоточия, почуяв чужой Атрибут.

Мантра резко сменилась мысленным протестом:«Нет!»— да только Искажение не послушалось.

Главный филамент дёрнулся. Втянул первую искру Огня через кровь. За ней — вторую. Чужая Сила пошла не в желудок и не в плоть — прямо в русло, выстроенное при прорыве второго предельного.

Я попытался перекрыть его волей.

Предел знает как, но Отступник понял моё сопротивление. И прижал каменную ладонь к груди, выпуская собственный Атрибут, мешая мне. Камень сдавил рёбра, заставил сердце ударить сильнее, а Главный филамент раскрыться навстречу энергии.

Ядро Рогана треснуло во рту.

Красный свет ударил через нос, глаза, уши. Кристалл распался на острые куски. Часть я бы выплюнул вместе с кровью, но рука не позволила. Пришлось глотать.

Осколки прошли по горлу. Огонь — по филаменту.

Мир стал красным. Но Рогана в нём не нашлось от слова «совсем» — ни воспоминаний, ни голоса, ни последнего раскаяния, которое я успел увидеть на лице. Только Атрибут. Чистая квинтэссенция обработанной человеком Силы, вырванная вместе с Ядром и теперь лишённая всего, кроме жара.

От этого стало хуже, противнее. Ведь будь там хоть что-то от владельца, можно было бы соврать себе, что я сохраняю часть погибшего. Но Отступник оказался прав: Сила не лгала. Рогана действительно больше не существовало. Осталась добыча. И её запихнули в меня.

Огонь ворвался в Ядро Атрибута. Искажение сомкнулось вокруг него. Две Силы столкнулись так, что цепи раскалились, а я наконец услышал собственный крик. Совсем не от рассечённого языка и сожжённого осколками нутра, а потому что Главный филамент вспыхнул целиком. Его материальная оболочка ещё не завершилась, и чужой Атрибут хлынул через разрывы в плоть. Под кожей груди проступили настолько яркие красные линии, что даже одежда для них не стала преградой. Одна линия дошла до сердца, вторая ушла в лёгкое, третья поднялась к горлу. Каждый вдох стал пламенем.

Отступник отпустил лицо и отступил, но с шеи руку не убрал — не давал упасть. И наблюдал.

А ещё:

— Переплавь! — приказал он.

Я бы точно горько рассмеялся, но язык обуглился. Рассмеялся бы потому, что Искажение уже делало именно это и безо всяких приказов, что от меня, что со стороны. Оно облепило Огонь, отрывало от него цвет, жар и все прочие присущие свойства. Красное становилось чёрным. Золотое — белым. Потом оба цвета исчезали, оставляя густую бесформенную энергию. Каждый такой отнятый признак куда-то уходил: жар — в кровь, свет — в глаза, голод пламени — в Ядро Предела.

Сила Рогана прожигала меня, пока Искажение разбирало её на то, что могло присвоить.

Но и я сдаваться не желал. Попытался выбросить излишекАурой— цепи выпили всё. Попытался направить вДавление— руны снова впились в кости.

Похоже, и впрямь оставалось только переплавлять. Так, как и хотел Отступник.

Или всё же нет?..

Выбора проглотить Ядро мне не оставили. Выбора принять его Силу — тоже. Зато это движение энергии всё ещё принадлежало мне не потому, что я сильнее Ренегата и его Атрибута, а просто он находился снаружи, тогда как внутри был мой родной хаос и бардак.

Я направил переработанную энергию в Главный филамент совсем не ради нового уровня, а чтобы чужой Огонь перестал жечь сердце, сбивая его с ритма. Только не учёл, что это спровоцирует материализацию. А та рванулась вперёд Неостановимым Быком, и оболочка филамента стала толще, плотнее и жарче. В неё тут же вплелись новые сосуды. Нервы вспыхнули и начали передавать не боль даже, а само присутствие Атрибута в каждой части пути: от головы, через шею, за грудиной, к солнечному сплетению.

До Средоточия Предела оставалось совсем немного. Крохотный участок, где сходилось всё: старые повреждения и новые рубцы.

Энергия ударила туда.

И — не прошла!

Филамент раздулся. Давление в груди стало таким, что рёбра разошлись изнутри. Один из недавно схватившихся переломов оглушительно лопнул, вонзая осколок в мясо.

Мне требовалась передышка, мне нужно было остановиться…

Отступник сжал горло:

— Продолжай.

— Сам… продолжай… — не знаю как, но выдохнул ему в лицо.

И меня послушались!

Он положил ладонь на красные линии у меня на груди — Камень сразу впитал часть жара, и его рука вспухла. Поверхность покрылась мелкими наростами, похожими на чешую. Между ними загорелись красные жилы. Отступник вздохнул с наслаждением… и забрал ещё!

Вот что ему требовалось! Не мой успех, а выбросы Искажения и Огня во время него. Выбросы, что были словно копией недавнего Шторма…

Я прекратил направлять энергию. Огонь снова хлынул в сердце, в плоть, начиная их отравлять…

Отступник поморщился и произнёс:

— Умрёшь.

— Зато… подавишься.

— Нет.

Увы, на каждого хитреца-упрямца найдётся своя управа. И даже на такого умника, как я.

Камень на стене сдвинулся. Острый выступ вошёл в спину возле позвоночника. Чётко туда, где проходил филамент.

Я потерял контроль.

Последний участок материализовался грубо: без берегов, ритма и осторожности. Плоть разошлась, сосуды лопнули, филамент продавил рубцовую ткань, пошёл дальше, оплетая собой незримое Ядро Предела и замыкая оба Средоточия живой связью: Ядро Атрибута сделало полный оборот — Предел ответил. Главный филамент натянулся между ними не лучом Силы, а настоящей частью тела: пульсирующей, кровоточащей, невыносимо чувствительной.

Материализация завершилась.

* Неостановимый Бык: https://author.today/reader/433488/4084857

Глава 18

Филамент

'Когда не знаешь пути — будь тлеющим огнём.

Он не тратит себя напрасно.

Он просто ждёт, чтобы однажды вспыхнуть.

Вспыхнуть и сжечь всё на своём пути!'

Флагран Сжигающий

Я достиг двадцать первого уровня.

И никакой прошлой эйфории, никакого ликования и удовлетворения от этого не испытал. Вместо них меня вырвало остатками крови и кристаллической крошкой. Жаль, Отступник отступил вовремя, и ему не перепало ничего. Но ввиду последних событий, моей крови он бы, пожалуй, только порадовался.

Я повис на цепях, не чувствуя ног. Ударенное о Камень колено распухло, но чашечка под кожей, кажется, осталась целой: хруст оказался не переломом. Хоть в чём-то повезло! Сердце билось через раз, но каждый его удар приходился по Главному филаменту словно молотом по наковальне.

Ещё и чужая энергия продолжала оставаться внутри.

Её присутствие вскрыло то ли второе отличие человеческого Ядра от звериного, то ли сказался способ «употребления». Ранг у скормленного мне вроде бы и редкий был, а Силы в нём оказалось несоизмеримо больше, чем в аналогичной «зелёнке» звериной. Либо дело было в способе: ранее Ядра поглощались исключительно в процессе медитации, когда оно оставалось за пределами организма. Проще говоря, никто в здравом уме не жрал кристаллы Атрибутов, и теперь я понимал почему. Но, вероятно, именно поэтому и получилось за одно лишь съеденное Ядро достичь нового уровня в отличие от всей прошлой прокачки.

Что до остатков энергии, то её было немного — Искажение переработало почти всё, но для только что завершённого русла даже крохи сейчас стали лишними, а потому они спровоцировали дальнейшую материализацию — от Главного филамента начали расти ответвления.

Первое потянулось под левую ключицу. Туда, где во время Шторма появлялся холодный след, вернувший мне ритм. Второе — к правому плечу. Третье едва обозначилось возле сердца и замерло. Пока, во всяком случае.

И я чувствовал каждое из них.

Но паскуднее было то, что Отступник тоже знал о них. Ничем иным не объяснить ни огонь, зажёгшийся в его глазах, ни лихорадочный шёпот, ни дальнейшие действия — его белая рука легла прямо под левую ключицу. Я инстинктивно рванулся назад, но стена не позволила. Ещё попытался ударитьДавлением, но цепи опять всё поглотили.

Ренегат провёл пальцем по коже, прослеживая молодой филамент.

— Не трогай, — потребовал я, стараясь выдать это как можно более членораздельно.

— Он вырастет снова.

— Проверь на себе.

— Мои не такие.

— Повезло.

Он чуть отпустил цепи, но мало того, что ноги не держали, так ещё и Камень подхватил меня со стены. Из пола поднялась плита, выгнулась под спину и уложила горизонтально. Браслеты разошлись в стороны, растянув руки. Босые ступни остались рядом, а ножные цепи свободно легли вдоль краёв плиты — нижнюю часть тела удерживал сам Камень. Нехорошо, очень-очень нехорошо!

Нож появился в правой ладони Отступника.

Лезвие вошло под ключицу, а из груди вырвался крик.

Материализованный филамент был не просто органической тканью. Он проводил не только Атрибут, но и ощущения тела тоже. Когда нож коснулся оболочки, боль возникла сразу во всём: в голове, Ядрах, руках, позвоночнике. Будто резали не кусок мяса, а саму связь между частями меня.

Двуликий работал аккуратно.

Раздвинул края раны белыми пальцами. Камень тут же впитал кровь. Нашёл тёмную нить внутри. Сам новоматериализованный малый филамент был очень тонким, но казался толще за счёт дрожащей вокруг ауры и плоти рядом, что не решалась соприкасаться с ним напрямую.

Затем поддел нить кончиком ножа.

— Нет, — выдохнул я, косясь взглядом туда, где совершалось страшное.

Ренегат потянул — филамент вышел из тела совсем чуть-чуть, буквально на ноготь, но внутри всё равно что-то порвалось. Главная жила дёрнулась. Ядро Атрибута сбилось с вращения. Левая рука исчезла из ощущений, хотя лежала рядом с судорожно сжимавшимися пальцами.

Отступник вытянул больше — тёмная нить отчаянно сопротивлялась. Искажение меняло ей длину, делало толще, затем — тоньше, даже пыталось извернуться и вернуться под кожу. Но чужие белые пальцы держали несмотря на то, что Камень там покрывался буграми.

— Отпусти, — просипел я.

— Почти, — не глядя на меня, отвечал дегенерат.

— Убью!..

— Потом.

И — последний рывок!

Филамент оборвался…

Мир разом ослеп и оглох безо всякой аномальной мглы. Я перестал ощущать половину груди. Сердце ударило в пустоту. Ядро Предела качнулось, а Главный филамент натянулся, с трудом удерживая всю систему от распада.

Если мой двадцать первый уровень и остался, то едва-едва.

Отступник тем временем поднял добычу к свету ярко пылающих рун. Короткая тёмная нить извивалась между пальцами. Я бы хотел сказать, что как живое существо, как тот же Червь Сомнения, но нет, не скажу. Филамент извивался именно как часть Искажения, которое не могло решить, чем или кем ему стать после отделения от меня.

Впрочем, за него всё решил Отступник — он положил филамент в рот.

И проглотил.

Сделал вдох. Второй… Сначала не случилось ничего. Я даже успел выдохнуть облегчённо… Зря!

Камень взорвался. Не осколками, а ростом — белая рука раздулась, из локтя вырвались три отростка, похожие одновременно на пальцы и короткие рёбра. На лице серая кожа поднялась буграми. Один прошёл через щёку и сдвинул глаз выше. Второй раскрылся у виска гладкой пластиной. Бурые жилы почернели, затем стали бесцветными. Тут уж меня пробрало так пробрало! Дышать сразу стало сложнее, а желание оказаться не здесь и сейчас достигло самого Неба, а то и выше…

Отступник пошатнулся.

Камень под ногами попытался поддержать хозяина, но вместо столба выросла мягкая белая складка. Она обвилась вокруг голени. Ренегат дёрнулся, а складка затянулась сильнее.

Спокойствие треснуло — в его руке зажглось Воплощение, а с губ сорвалось:

— Камень!

Атрибут отозвался, но сделал это с задержкой. Короткой — меньше удара сердца, но я снова заметил. Белая складка окаменела не сразу.

Отсечённая часть осталась на полу. Потом… дёрнулась. И поползла к моей крови.

Ренегат вонзил в неё клинок. Меч вспыхнул, и нарост наконец рассыпался…

В камере тяжело дышали двое.

Я — потому что жуть пробирала до икоты и потому что во мне не хватало части филамента.

Отступник — потому что в нём появилась эта лишняя часть. Его лицо вообще перестало походить на человеческое. Левая половина вытянулась. Глаз находился выше правого. Под щекой двигался белый бугор. Каменная рука стала длиннее, и дополнительные суставы сгибались сами по себе. Двуличие набирало силу.

Он коснулся лица, пальцы не сразу нашли щёку.

— Оно сильнее, — произнёс Ренегат, и его голос раздвоился на последнем слове: один звук вышел изо рта, второй — будто из камня под кожей.

— Поздравляю, — прошептал я настороженно. — Вас стало двое…

Он посмотрел на меня. В правом глазу оставалось знакомое спокойствие. Левый расширился, зрачок поплыл к краю и вернулся.

А затем он сказал то, что вогнало меня в ещё большую жуть:

— Филамент восстановится. Я дам тебе ещё Силы.

Вогнать-то вогнало, но я всё равно нашёл в себе мужество на новую издёвку:

— Подавишься.

— Нет.

Вместе с этим «нет» он поднял с пола шкатулку с остальными Ядрами. И провёл над ними изменившейся рукой:

— Для двадцать второго хватит одного. Возможно, двух. Твой Атрибут много тратит при переработке. Потом двадцать третий. Филаментов станет больше. Они будут плотнее. Я смогу сравнить!

Он говорил о моём теле как о грядке: полить, подождать, срезать новый урожай. Ничего личного — только работа с материалом ради новой Силы. Только несмотря на весь спектр испытываемых мной мерзости, жути и неудобства от положения, я продолжал заворожённо наблюдать за рукой Отступника.

Конечность всё ещё менялась. Медленно и, похоже, без приказа и ведома Ренегата. Белые бугры перекатывались под Камнем. Один палец сгибался с запозданием. Бурые жилы то вспыхивали, то гасли. Когда Отступник хотел закрыть крышку, большой палец двинулся в другую сторону и ударил по краю.

Первая и совсем небольшая ошибка. Мой Атрибут не стал новой гранью его Силы. Враг проглотил часть, решил, что присвоил, и не заметил разницы между «взял» и «впустил». А разница-то росла. Как его лишний палец. Как искажённая плоть внутри Камня. Как задержка между приказом и ответом Атрибута.

Отступник хотел вырастить во мне филаменты, чтобы поглощать их.

Ну и пусть. А я обязательно выдержу, обязательно всё преодолею!

Ведь каждый новый кусок меня будет менять тварь, каждый глоток — отнимать ещё немного контроля. Он считает боль ценой, а потерю себя — прибавлением. Значит, платить будет с превеликой радостью. Мне лишь остаётся выжить достаточно долго. Выжить и сохранить Средоточия. Выжить и восстановить всё взятое. Выжить и не позволить человеческим Ядрам стать оправданием уже мне самому, превратив в копию ренегата или кого похуже. А ещё — ни в коем случае не сломаться и не принять навязанное им имя. Не стать окончательно всего-то материалом, пищей, сосудом, источником…

И когда однажды Искажение внутри Отступника решит, что Камень, плоть и человек — всего лишь три необязательные формы одного и того же, я обязательно помогу ему закончить прорыв. Не к новой Силе, а до самого могильного дна.

На дно, впрочем, Отступник не спешил.

Да он вообще никуда не спешил, если честно. Убрал неторопливо шкатулку, словно только что показал-скормил мне не чужую жизнь, а всего-то содержимое подвала-кладовой, подготовленное для зимовки. Затем так же размеренно взялся за наложение повязки. Прижал края раны друг к другу белыми пальцами, позволив Камню стянуть плоть скобами. Получилось исключительно паршиво: кожа наложилась друг на друга неровно, под ней осталась жгучая пустота, а в левую руку ощущения так и не вернулись в полной мере.

После этого всего он наконец произнёс:

— Отдыхай.

— Конечно, — согласился я, продолжая морщиться от перенесённого. — Всегда прекрасно отдыхается после того, как тебя разделывают!

И тут же пожалел, потому что словами Ренегат не ответил. Это опять сделало само его тело: правый глаз даже не моргнул, сохранив прежнее спокойствие, а левый… дёрнулся дважды, заставив меня сглотнуть вязкую слюну.

После чего моё тело сняли с ложа и снова подвесили, и я остался один. На сей раз затихающие шаги разошлись сразу в трёх направлениях: один звук уполз в косую щель, второй ушёл по потолку куда-то вверх, а третий остался в камере и ещё долго царапал пол ровно там, где рассыпался первый нарост. Такой себе отдых, однако.

Пытаясь отрешиться от всего и сразу, я закрыл глаза.

Но так стало ещё хуже — концентрация на паршивых ощущениях в теле только усилилась.

Малый филамент, едва успевший возникнуть, заканчивался рваным краем, из которого Искажение теперь сочилось в окружающую плоть. Кровь ответно жглась — нервы передавали то этот протест, то вовсе леденящую пустоту. Главный филамент удерживал оба Средоточия, но каждый удар сердца словно продолжал вытягивать повреждённую ветвь ещё больше из тела, что отзывалось неприятно в Ядре Атрибута.

Не зная, что делать, как бороться, как лечиться, я попытался стянуть обрыв волей. Руны тут же вспыхнули. Не ярко, а скорее лениво. Цепи забрали внешний всплеск, но с внутренней частью поделать ничего не могли, так что один край филамента дрогнул и потянулся к другому.

И — успех!

Почти.

А потому я повторил. Только ещё осторожнее. Не толкал Атрибут, не наращивал оболочку, а пытался заставить края вспомнить, что раньше они составляли одно целое, были едины. Просил их потянуться друг к другу…

Получилось ещё немного, а потом запястья обожгло — руны догадались, что их обманывают, стиснули кольца и вырвали из меня столько Силы, что перед глазами поплыли бесцветные пятна.

Пришлось остановиться.

Зато эта первая проверка дала аж два ответа.

Первый — филамент действительно восстанавливался.

Второй — Оковы уже не поспевали за каждым движением внутри. Раньше они ловили даже намерение воплотить Воплощение. А теперь прозевали несколько толчков Атрибута. Возможно, дело в двадцать первом уровне. Возможно — в Искажении, которое успело-таки подменить суть колец и звеньев во время Шторма. А может, в самом Отступнике, потому что бурые жилы, прошивавшие крепления, светились неровно. После начала его изменения они то наливались цветом, то становились белыми и в такие мгновения переставали тянуть мою Силу. Три

Но главное, что я запомнил ритм: четыре удара сердца руны светили ярко, а на пятом тускнели. Затем всё возвращалось — бурые жилы просыпались и снова пожирали Силу. Пауза длилась совсем недолго, но существовала, а я смог её заметить…

Сон навалился внезапно и оказался неглубоким. Я падал в него на несколько вдохов, возвращался от боли, снова проваливался. Там, внизу, мелькали лица. Какие-то узнавал. Какие-то должен был узнавать, но не мог. Мать каждый раз поворачивалась спиной. Меланита лежала в снегу, и вместо костей под её кожей звенел Лёд. Миктлан стоял над пустыми костяными часами. Лаврия держала в руке моё сердце и ругалась, что я опять сломал чужую работу.

Проснулся от запаха каши. Отступник сидел напротив.

Его левая половина успела измениться ещё сильнее. Белые отростки у локтя втянулись, зато плечо стало шире. Каменная пластина с виска спустилась на щёку и закрыла ухо. Глаз вернулся почти на место, но теперь смотрел вообще куда-то в сторону — пока человеческий изучал меня, второй разглядывал стену.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Достаточно.

— Удивительно точная единица времени. Где такой пользуются?

— Ешь.

— Сначала расскажи, откуда ты.

— Ешь.

Он поднёс ложку. Я послушно открыл рот, оставив вопросы-попытки вызнать что-то из прошлого Двуликого на потом. Каша была всё такой же серой, зато в этот раз в ней попадались куски мяса. Жёсткого, пересоленного и совершенно прекрасного. И хотелось верить — нечеловеческого…

Отступник дождался, пока миска опустеет, дал воды и проверил рану.

— Быстро, — произнёс он.

— Могу медленнее. Верни отрезанное.

— Вырастет другое.

— Удобно. У тебя самого так же?

Он посмотрел на белую руку. Между пальцами проступила новая перепонка. Тонкая, почти прозрачная. Внутри неё двигались чёрные точки. Отступник разорвал перепонку зубами. Крови не было, вместо неё из раны вытекла густая бесцветная капля. Упала на пол и стала плоской, как монета. Ренегат придавил её сапогом раньше, чем та успела поползти. В том, что она так могла, я был полностью уверен.

— Не так, — наконец ответили мне.

— Уже заметил.

— Ты восстанавливаешь утраченное. Я меняю лишнее.

— Конечно. Поэтому глаз у тебя теперь охраняет стену.

Каменный палец вошёл под повязку, и я едва не откусил непокорный язык.

— Следи за словами.

— А ты за лицом, — даже несмотря на причиняемую боль, я продолжал пытаться остаться собой.

Палец надавил на оборванный филамент. Моё Искажение внутри отозвалось, потянулось к чужой белизне. Пришлось вновь напрягать волю, не позволяя кое-как скреплённым краям разойтись. Отступник усилил давление, и край всё-таки дёрнулся. Но я и тут не сплоховал — перехватил и удержал!

Ренегат замер, его человеческий глаз сузился:

— Ты учишься.

— Потрясающее открытие.

— Быстрее, чем должен.

— Ты ужасный наставник. Приходится навёрстывать самостоятельно.

Он убрал палец и снова закрепил повязку. Так туго, что рука окончательно онемела. Потом поднялся, отошёл к проходу и остановился там. Долго стоял спиной. Камень на левой лопатке медленно расходился, открывая узкую щель. Внутри показалось не мясо и не кость. Ткань, одежда. Тёмная, плотная, простроченная серебряной нитью. И я успел увидеть лишь край знака — прямую полосу и часть круга. Затем белая плоть сомкнулась поверх, Камень затвердел, и Отступник ушёл.

А я думал.

Форма.

Под Камнем на спине Ренегата находилась старая форма. Не случайный лоскут, не перевязь, а плотная ткань со знаком, вышитым серебром. С эмблемой, знакомой любому мальчишке. И уж тем более мне — сам ведь когда-то мечтал носить такую же, вступив в ряды защитников человечества…

Если форма действительно принадлежала Двуликому, а не была трофеем, то значит когда-то он служил Корпусу. Это открытие не сделало его менее отвратительным, но дало прошлое. А всякое прошлое — это привычки, имена, долги и люди, которым можно задать крайне неприятные вопросы.

Если выбраться. Если выжить.

Следующее посещение началось с ножа. Отступник даже кашу не принёс. Опустил цепи, уложил на каменное ложе, разрезал повязку. За время его отсутствия нить, благодаря моим стараниям, успела схватиться и вытянуться к плечу. Ещё не полноценный филамент, но уже то, что можно было пытаться тянуть дальше, материализовывать больше. Если бы ещё кто позволил тому случиться.

Ренегат обрадовался, я — ожидаемо нет. Нож вошёл в старую рану. Он не стал резать новую плоть, раздвинул уже повреждённую. Боль прошла по всему телу. Ядро Атрибута сбилось, Главный филамент выгнулся.

— Слабее, — сказал Отступник.

— Ты?

— Ветвь.

— А я уж понадеялся.

Он поддел её лезвием и потянул. Я же стиснул зубы, готовясь к прежнему разрыву и всему сопутствующему.

И — зря.

Ренегат остановился.

Белые пальцы дрожали. Не от усилия. Камень на них мягчел, суставы меняли положение. Большой палец выгнулся назад. Указательный раздвоился на конце и попытался сомкнуться сам с собой. Кажется, Искажение, сидевшее внутри Отступника, добралось до движения.

— Держать! — приказал он собственной руке, но Камень послушался не сразу.

А затем Отступник всё же рванул, и филамент оборвался у самого края раны. Добычи ему досталось едва ли на половину ногтя, но он проглотил и это… И в ту же секунду белая половина лица поплыла. Щека вытянулась, рот сместился в сторону. Из закрытого камнем уха вылез тонкий отросток и раскрылся дрожащей воронкой. Ренегат схватился за голову.

Я, поборов новую вспышку ада, ждал. Оковы продолжали гореть, и Камень вокруг ложа держал руки намертво. Значит, не сейчас, ещё не время… Нужно ещё.

Отступник справился. Отросток втянулся. Лицо вернулось почти на место. Только второй рот остался на шее. Маленький, без губ. Он открылся и сделал беззвучный вдох.

Ренегат прикрыл его ладонью.

— Всё ещё больше? — спросил я, возвращаясь к старому разговору.

— Да, — ответ пришёл от обоих ртов, но сам он этого не понял.

Ну а я заметил кое-что ещё, или точнее — ощутил: старший стал слабее.

Глава 19

Двадцать третий

'Неуязвим не тот, кого нельзя ранить.

Неуязвим тот, кто собственной кровью прокладывает путь к победе.'

Астерон Неуязвимый

Всё, как старший Ноэт и учил, говоря, что мы сможем ощущать величину чужой Силы, если её от нас специально не скрывают.

Раньше Камень Отступника лежал на чувствах тяжёлой плитой. Даже когда он не применял технику, стены признавали его хозяином. Пол отзывался на шаг, крепления цепей пульсировали в едином темпе с

Теперь ритмов стало два. Бурый — прежний, глубокий. И бесцветный, который всё время вклинивался, менял направление и заставлял Камень забывать отданные владельцем приказы.

А сам бурый поток истончился. Ненамного. Ренегат всё ещё без проблем мог раздавить меня одной рукой. Сороковой уровень Лаврии ощущался как концентрированный Яд в крови мира. Этот тоже раньше казался незыблемым горой, но теперь — только утёсом.

Утёс так-то тоже способен убить, но его можно обойти. Или подточить…

— Улыбаешься, — произнёс Отступник.

— Нравится твоё новое лицо, — отозвался я, за что тут же поплатился.

Ренегат ударил. Не сильно. Ровно настолько, чтобы рассечь губу о зубы.

А затем сказал:

— Скоро следующий.

Губа меня ничему не научила — слишком уж слабая травма по сравнению со всем уже имеющимся, а потому я выдохнул:

— Рот?

— Уровень.

Каменная шкатулка появилась в чужой руке. В этот раз он достал тёмно-синее Ядро.

Оно было гладким, почти круглым. Внутри перекатывалась густая синь, но на поверхности не лежало ни капли. Вода? Или что-то родственное ей?

Отступник поднёс Ядро к свету:

— Хорошая структура.

А я потребовал другое:

— Имя.

— Что?

— Как его-её звали?

— Не знаю.

— Где взял?

— Здесь.

— Какая… удобная мысль, — начал было я, но продолжить дальше не смог.

Сначала — из-за второго рта на шее Ренегата. Стоило тому приоткрыться, как Двуликий прижал туда Ядро. Только вот рот отвернулся. Буквально — сместился под кожей, уходя от синего света. Отступник нахмурился. А я понял другое: Искажение внутри него не хотело чужой Атрибут — ему хватало хозяина и его Камня.

К сожалению, Ренегат тоже понял, а потому настало время второй причины.

Он переложил Ядро в человеческую руку и приблизился ко мне:

— Открой.

— Прикажи своему новому рту. Он выглядит куда сговорчивее,

Камень сжал челюсть. На этот раз Отступник заранее расколол Ядро. Не стал втискивать целиком. Разломил о край ложа на три части, полыхнувших Атрибутом, который бессильно стёк по Камню, а затем одну из них протолкнул мне между зубов.

Прохладная Сила коснулась нутра, и Искажение тотчас отозвалось. Я же пытался сопротивляться. Не снаружи, ради надежды выплюнуть, потому что после Рогана знал: никто не позволит. Сопротивление требовалось для другого — почувствовать каждое движение чужого Атрибута, понять, как именно будет действовать эта Сила и как цепи среагируют на новую материализацию, новый уровень.

Синяя энергия не прожигала как Огонь ранее, а давила. Вода искала любую щель, заполняла сосуды, оболочки, промежутки между филаментами. В лёгких захлюпало, хотя жидкости там точно быть не могло. Сердце будто погрузилось на глубину — каждому сокращению требовалось преодолеть целый слой тяжести.

А Отступник уже заталкивал в глотку второй осколок.

Искажение принялось разбирать Воду. Отняло текучесть — мышцы свело судорогой. Забрало цвет — перед глазами разлилась синяя мгла. Лишило направления — энергия пошла сразу вверх и вниз, к обоим Средоточиям. А я держал границы Главного филамента — кое-чему, пожалуй, всё-таки научился в прошлый раз.

Третий осколок пошёл в дело — вся система уже не просто полнилась чужой Силой, а буквально переполнилась ею, что спровоцировало дальнейший всплеск материализации.

Бесконтрольной.

От Главного русла выросли новые ветви. Не одна, не две, а десятки тонких нитей потянулись к плечам, сердцу, лёгким, позвоночнику. Они пробивали себе дорогу сквозь плоть, обрастали оболочками и нервами. Левая рука разом вернула чувствительность. Сделала это болью от самых кончиков пальцев до шеи. Я кричал, Отступник улыбался. Кажется.

В попытке возврата контроля я попробовал перехватить часть Силы и направить не в новые ветви, а наружу, позволив рунам пить дармовую энергию. И у меня даже получилось! Оковы вспыхнули, жадно втягивая синюю энергию. Бурые жилы на цепях налились яркостью, цветом. Отступник почувствовал выброс и усилил крепления.

Но именно этого я и хотел.

Поток Воды встретился внутри металла с Камнем и Искажением, которое после Шторма всё-таки ещё жило там. Какое-то звено на правой цепи хрустнуло. Руна сжала браслет до кости, заставив кровь выступить по краям, но сама цепь точно дрогнула. Совсем немного, едва уловимо и в тоже время достаточно, чтобы моя надежда перестала быть лишь способом не сойти с ума…

Оставшуюся энергию я вернул внутрь, сбегая от причиняемой браслетами боли — проверять, а смогут ли они и вовсе раздробить запястья, не хотелось.

Новые ветви филаментов сомкнулись вокруг плечевых суставов. Одна прошла вдоль левой руки до локтя. Другая обвила сердце, не касаясь мышцы. Третья легла рядом с позвоночником. Главный ударил новым пульсом, который можно было понять единственно верным образом.

Двадцать второй уровень.

Только вот силы новая вершина нисколько не принесла в привычном смысле, а скорее подарила ещё больше чувствительности. Теперь каждое движение плеча отзывалось не только мышцами и нервами, но филаментом. Каждый вдох толкал Атрибут по ветвям, и я ощущал, как Искажение лежит вдоль костей, как касается сосудов. А ещё как Отступник выбирает, примеривается, что именно отрезать…

Ан нет, не выбирает — уже решил, о чём и возвестил:

— Правую.

— Нет.

— Там больше.

— Именно поэтому.

Ренегат закрепил выбранную руку отдельно. Камень обнял локоть и ладонь. Нож вошёл возле подмышки. Я дёрнулся, но ложе подняло края и сомкнулось вокруг тела. Относительно свободными остались только грудь и руки. Будь мне до шуток, точно бы отметил, что ещё при жизни уложили в гроб без крышки.

Отступник разрезал кожу вдоль молодого филамента. Боль на двадцать втором стала другой. Не сильнее и глубже, но шире — лезвие касалось одной ветви, а откликались все. Правое плечо горело, левое немело. Сердце сбивалось с ритма, а Искажение пыталось ускользнуть от ножа, судорожно перенося филамент в сторону и глубже.

Ренегат не останавливался и тянулся следом. Белые пальцы раздвигали мышцы. Камень впитывал кровь, второй рот на шее открывался всё шире.

— Чувствуешь? — прохрипел я, лишь бы не кричать, лишь бы как-то отвлечься от потрошения себя.

— Да.

— Не меня. К-ха!.. — нож дёрнулся, скребанув по кости, и замер, а я собрался с духом и закончил: — Себя. Ты же уже не понимаешь, где ты, а где рот говорит за тебя.

— Это изменение.

— Это оковы.

Отступник потянул филамент.

И я… закричал-завыл-заплакал!

Тёмная нить вышла из плеча на добрый десяток сантиментов. И её тут же отрезали у основания, запихнули в рот и проглотили.

Камера содрогнулась. Стены

Действительно, Корпус.

Серебряная нашивка была вытерта, край опалён, но спутать её ни с чем иным не получилось бы. Под тканью проступала ещё одна полоска — узкая, с остатком вышитых знаков: имя или номер. Отступник не просто служил где-то. Он сохранил форму даже под Камнем… Или Камень сохранил её вместе с ним.

Белые пластины втянулись. Разорванная одежда сомкнулась бурой коркой. Ренегат опустился на колено.

Крепления цепей погасли. Раз… Два… Три удара сердца. Я рванул правой рукой. Треснувшее звено разошлось ещё чуть. Отступник вскинул голову, и Камень вернулся — ложе сжало рёбра, браслеты полыхнули и выпили весь остаток чужой Силы. Поздно. Но не напрасно.

Двуликий поднялся тяжело. Человеческий глаз налился кровью. Второй исчез под белой плёнкой. Рот на шее продолжал шевелиться, пока безмолвно. Зато из первого-главного разнеслось:

— Ты пытался.

— Я продолжаю.

— Рано.

— Согласен. Поэтому не сегодня.

Он наклонился так близко, что лицо обдало его дыханием. Пахло мокрым камнем, сырой землёй и моей кровью. Дыхание сложилось в слова:

— Скоро будет двадцать третий.

— У тебя?

— У тебя.

— Тогда у тебя останется первый, — последнее слово осталось за мной, а вот удар — за врагом.

Меня вжало головой в ложе, и тьма вернулась…

Сознание вернулось раньше чувствительности, и несколько мгновений я не понимал, где верх, где низ и почему вдох никак не заканчивается. Потом боль расставила всё по местам. Руки наверху. Ноги в стороны. Спина на камне. Правое плечо горит там, где Отступник выдрал филамент. Грудь болит везде, но с особенным старанием справа.

Значит, я всё ещё здесь. Плохо.

Значит, я всё ещё я. Уже лучше.

Перед тем как столкнуться с опостылевшей реальностью, сначала прислушался к Средоточиям.

Двадцать второй не исчез. Чужое Ядро не оказалось горячечным бредом, и Отступник не вырезал из меня уровень вместе с тёмной нитью. Средоточие Предела вращалось неровно, с тяжёлым гулом. Ядро Атрибута отвечало быстрыми толчками. Слишком быстрыми. Главный филамент, протянутый между ними, не исчез, а наоборот стал ещё более плотным, сильнее впаянным-вживлённым в тело.

От филамента отходили три крупных ответвления: одно к сердцу, второе к левому плечу и обрубок к правому. На месте среза клубилось Искажение, которое никак не способствовало залечиванию раны, а скорее перебирало возможные формы, примеряя к мясу то нерв, то сосуд, то ещё одну тёмную нить. Каждый неудачный вариант отзывался судорогой, заставлявшей мир на миг замереть.

Мешать я не стал — не рискнул. Раз Искажение не убило меня в который уже раз, пока пребывал в беспамятстве, то нечего пренебрегать мудростью древних:«Работает — не трожь». Тем более что сейчас других забот полон рот.

Где-то справа зашуршало, будто посыпалась каменная крошка.

Я открыл глаза.

Отступник сидел у стены. Не стоял, не вырастал из неё. Именно сидел, привалившись спиной к бледному наросту. Одна нога вытянута, вторая поджата. Человеческая рука лежала на колене. Каменная вросла пальцами в пол.

Он смотрел на неё. Пальцы дрожали. И совсем не от усталости — каждый пытался согнуться в свою сторону. Мизинец выворачивался наружу, указательный медленно уходил в камень, средний обрастал белёсой коркой. Отступник напрягся, и дрожь прекратилась, но пол под ним треснул.

— Сколько? — спросил я.

Он повернул ко мне голову.

— Ты уже считаешь?

— Мне скучно.

— Двадцать два.

— Не мои. Твои.

Отступник помолчал. Значит, понял, но всё же ответил:

— Достаточно.

— Достаточно было раньше. А теперь?

Каменная рука освободилась из пола с неприятным влажным звуком. Ренегат поднялся. Пошатнулся, но и только. Затем подошёл к ложу и положил ладонь мне на грудь.

Давление Камня стало тяжелее. Не сильнее, а именно тяжелее, грубее. Раньше ложе удерживало каждый сустав отдельно и делало это… мягко, что ли. Ну или аккуратно, бережно. Теперь навалилось на всё тело разом. Между лопатками осталась щель, левая нога могла чуть повернуться.

Контроль уходил. Уровни с силой тоже. Но медленно.

— Ты боишься, — сказал Отступник.

— Конечно.

— Не меня.

— Тебя я уже знаю. Скучный и отвратительно готовишь.

Белая плёнка на его глазу дрогнула.

— Боишься стать мной.

Я посмотрел на кусок формы, застывший между пластинами на его боку.

— Для этого мне придётся слишком сильно поглупе…

Договорить мне не позволили — удар в живот выбил разом весь воздух, многострадальные рёбра опять жалобно захрустели. Я закашлялся, не имея возможности согнуться, и захлебнулся слюной.

Отступник ждал. А когда я снова смог дышать, он произнёс:

— Ты поглотил человеческие Ядра.

— Ты заставил, — сипло отозвался я.

— Сила не знает принуждения.

— Зато я знаю.

— Она стала твоей.

— Нет.

Ответ сорвался быстрее, чем я успел подумать и признаться самому себе. Да, Искажение перемололо чужие Атрибуты — Огонь и Воду, — лишило их цвета, жара и текучести. Но привкус оставался, словно ожог на языке после чересчур горячей еды, которую давно проглотил.

Ренегат наклонил голову, но ничего не сказал. Просто отошёл, и послышался скрежет крышки. Снова она — каменная шкатулка. В тусклом свете стен сверкнула зелень Ядра. Не такая яркая, как от старых-добрых кристаллов-зеленушек, а мутная, болотная. В его глубине медленно ворочались тёмные прожилки. Запах в камере изменился — мне почудились прелая трава, влажная кора и сладковатая гниль. Природа?

— Имя? — я задал прежний вопрос.

— Важно?

— Мне — да.

Ответа не получил, если не считать, что Ренегат шагнул ко мне.

— Ты ведь не сразу начал, — произнёс я, стараясь оттянуть начало новой пытки.

Отступник остановился:

— Что?

— Есть людей.

— Я не ем людей, — каменная голова качнулась отрицательно.

— Разумеется. Только кровь. Кожу. Мышцы. Филаменты. Ядра. Ничего человеческого. Вообще ничего.

Белая рука сжалась вокруг зелёного кристалла, а я продолжил:

— Сначала была причина. Очень правильная. Может, даже красивая. Потом первый раз. Затем оказалось, что его можно объяснить. Второй стал, скажем, необходимостью. Третий — ещё чем-то. А после десятого считать стало уже неудобно.

— Замолчи!

— Значит, угадал.

Камень ожидаемо сомкнулся на горле, перекрывая кислород, а к губам поднесли Ядро.

Я стиснул зубы. Камень сдавил челюсти с боков. Но я не сдавался, держался!..

Долго не получилось — слева хрустнул

— Открой.

Предел знает как, но у меня получилось — я плюнул ему в лицо. Кровь красиво легла на белую плёнку, но не стекла, а впиталась. Рот на шее Отступника раскрылся, и на этот раз я увидел внутри не зубы. Глаз. Маленький, серый, очень человеческий. Он медленно моргнул, и меня передёрнуло сильнее, чем от только что сломанного зуба, чем от всего уже ранее виденного…

Камень рванул челюсть вниз. Сустав справа выскочил. Ядро провалилось в рот. Отступник зажал мне нос и губы. Кристалл упёрся в распухший язык. Я попытался вытолкнуть его, но каменный палец протолкнул Ядро глубже…

Корни разом полезли из желудка во все стороны: в грудь, в позвоночник, в горло. Они искали землю, но находили только меня. Каждый цеплялся за сосуды, обвивал кости, пытался вытянуть из плоти новую форму.

Искажение встретило чужую Силу жадно. Ядро Атрибута дёрнулось вперёд, словно Зверь голодный, натянув Главный филамент. Мир сузился до двух вращающихся центров и живой нити между ними. Зелёная энергия билась о нить, просачивалась в неё и меняла направление.

Я мог позволить Искажению забрать всё. Оно предлагало как всегда без слов, без голоса — простым ощущением правильности: отдать контроль, стать сосудом, пропустить чужую Силу через себя и проснуться сильнее.

И — нет!

Вот теперь я послал к Пределу древнюю мудрость и вцепился в сожранное Ядро. Направил часть зелёной Силы к обрубку филамента, другую — к рёбрам, третью — к браслетам. Оковы загудели — новая чужая Сила вошла в руны. Не изменила их, не подчинила, но ещё подточила, потому как трещина в звене засветилась изнутри.

Главный филамент ещё сильнее утолщился, больно раздвигая плоть вдоль груди. От него распустились новые ответвления. Одно охватило сердце неполным кольцом. Второе поднялось к левой ключице. Третье снова потянулось в правое плечо. Четвёртое пошло вниз, вдоль позвоночника. А тело не успевало — кожа над грудью вздулась тёмными полосами, сердце ударило слишком быстро, левую руку свело.

В животе корни чужого Ядра продолжали искать почву, а Искажение рвало их на части. Я — Искажение. Браслеты — меня. Невероятно слаженная работа!

Когда однажды всё кончилось, я не мог пошевелиться, но твёрдо знал:«Двадцать третий взят».

Глава 20

Свобода

'Грабли? Снова?

Значит, я на верном пути.

К свободе всегда больно!'

Родимус Беспечный

Отступник стоял рядом и «смотрел» внутрь меня своим Атрибутом. Камень вокруг ложа подрагивал.

— Хорошо, — наконец раздалось от него.

Я сумел разлепить губы:

— Для кого?

— Для нас.

От подобной чести следовало отказаться сразу, что и сделал:

— Нас нет.

Он провёл пальцем по новой тёмной полосе у ключицы:

— Есть источник и тот, кто умеет им пользоваться.

— Есть ты и причина, по которой тебя скоро придётся отскребать от пола.

Отступник улыбнулся. Его щека разошлась. Под кожей раскрылась узкая щель, полная серых зубов. Улыбка стала шире, чем позволял человеческий череп.

— Скоро, — согласился он и опустил шкатулку на край ложа.

Пять человеческих жизней, очищенных от прошлых имён и сложенных по цвету: ещё один синий кристалл, заметно светлее уже скормленной мне Воды, фиолетовый, серый и два почти бесцветных. Хотя нет, одно из них редко-редко, но вспыхивало изнутри странным серебром.

Отступник выбрал серое. Наверное, Камень.

После чего произнёс:

— Двадцать четвёртый.

— И сколько останется у тебя? — тут же поинтересовался-поиздевался я.

Ответе не дождался — вместо него Ядро уже направлялось к моему рту. Не сопротивлялся — просто смотрел, как новая пытка и грядущая попытка спасения всё ближе.

— Открывай, — велел Отступник.

Я послушно открыл, отчего Ренегат замер. Белая плёнка на глазу дрогнула. Каменная рука с Ядром попятилась, человеческая перехватила её за запястье.

— Боишься кормить? — любопытство-таки вырвалось само собой.

— Нет.

— Тогда давай, — я высунул разбитый язык и слизнул кровь с губы. — Или оставь на потом. Вдруг самому понадобится.

Каменная рука рванулась к лицу с намерением ударить — слишком уж резким выглядело движение, отчего зажмурился невольно и внутренне напрягся.

Однако боли не последовало — лишь движение воздуха, щекотнувшее кожу: Отступник остановился в нескольких сантиметрах. Пальцы с Ядром дрожали.

А я ждал. Не двигался — замер подобно Счастливому Кролику пред Мудрым Удавом.

Ренегат ударил рукой о край ложа. Пальцы разжались. Серое Ядро покатилось, но его тут же поймала человеческая рука, которая затем и засунула его в мой рот.

Камень оказался упорнее Огня, плотнее Воды и непокорнее Природы. Этот Атрибут не рвался наружу, а падал, утягивая меня следом. Серость провалилась сквозь желудок, позвоночник, каменное ложе и потащила меня ещё дальше: каждый орган обрёл непомерный вес, кровь вообще стала гравием, а воздух осел в лёгких двумя могучими валунами.

Искажение попыталось забрать наведённый вес. Камень пошёл в отказ. Впервые мой Атрибут встретил не ярость и не рост, а непоколебимое упрямство:«Отныне это место — моё!». Камень просто был. И считал это достаточным ответом на всё.

Средоточие Предела рванулось, сбилось с ритма, сателлиты заметались в хаосе.

Главный филамент натянулся, его ответвления полыхнули болью. Серую тяжесть следовало провести через них, разобрать, лишить формы. Но Камень оседал на стенках филаментов, забивал их, превращал живые нити в неподвижные стержни адамантита. И не только их.

Моё сердце замерло. Раз.

В груди стало тихо. Два.

Тишина поползла дальше. Три.

На четвёртом ударе, которого не случилось, я снова вспомнил Меланиту и её спасительный холод. Тот смутный отклик, который удержал меня во время второго прорыва и сопутствующего ему Шторма. Потянулся к этому…

И встретил только пустоту. Она напугала сильнее замершего сердца…

Объятый паникой, я ударил Искажением по серому осадку. Ударил без попытки сдвинуть Камень. Просто стремился изменить то, что значило «неподвижный». Осадок в ответ дрогнул, и оболочка вокруг сердца треснула — оно ударило, причём сразу дважды. Боль привычно вернула ощущение самого тела, вместе с кровью и судорогами. Но я отмахнулся от неё, потому что уже направлял серую Силу по филаментам: в левую руку, в позвоночник, в правое плечо, к метке «неживых», в Оковы…

Руны налились светом.

Не только они — Отступник тоже. Видимо, сказалась его связь с креплениями.

Серые прожилки поползли от каменной руки к плечу. Ренегат совершенно неосознанно, но очень жадно тянул родственный Атрибут обратно через руну, не понимая, что вместе с ним получает

Или понимая, но уже не способный остановиться.

Двадцать четвёртый уровень разорвал меня изнутри, вызвав очередной вопль, сжёгший то ли просто весь воздух в лёгких, то ли горло напрочь.

Филаменты не выросли, они разветвились. От Главного пути во все стороны ушли десятки малых нитей. Тёмная сеть прошила грудь, обвила сердце, кроша осколки каменной оболочки, легла вдоль позвоночника. Несколько отростков добрались до плеч. Один рванулся в шею. Другой вошёл в правую руку и почти коснулся чёрно-серебристой метки.

Почти.

Тело выгнулось. Цепи натянулись. Отступник тоже закричал. Крепления не выдерживали двух противоположных потоков. Его Камень пытался взять серую Силу. Моё Искажение меняло путь и суть. Оковы пили всё без разбора, захлёбывались и отдавали излишки цепям…

Где-то справа-сверху что-то лопнуло, но этого было всё ещё мало… И я ударилДавлением!

Браслеты высосали и это. Снова почти. Потому что Двуликий пошатнулся. Его каменная рука метнулась к моему горлу. Человеческая поймала её. Щель на щеке завизжала, рот на шее выкрикнул:

— Моё!

Но сам Отступник ответил столь же яростно:

— Нет!

Вслед за этим Камень камеры погас.

Всего-то на жалкие секунды, но именно такое событие и было тем триггером, который я определил для начала плана с красноречивым названием «Свобода».

Подаренные Леди Удачей мгновения я использовал сполна — воплотилАуру! Не полностью — не так, чтобы она вышла за пределы кожного эпителия. Оковы, конечно, всё равно сомкнулись, подобно пасти зубастой, но я и не собирался освобождать весь доступный Атрибут исключительно этой техникой. Не зная возможно ли это, я пытался направитьАурувнутрь — прямо в мышцы, по новым филаментам, туда, где Оковы не успели бы отделить Силу от плоти. Затеял всё, чтобы выбить себе шанс на активациюУсиления…

И — получилось!

Техника откликнулась, пусть и рвано. Мышцы правого плеча сжались сильнее, чем могла выдержать кость, так что плечевой сустав снова вылетел из сумки. Рука стала длиннее — всего-то на ладонь, зато уже это даровало чуть больше свободы.

Той самой свободы, что позволила рвануть цепь, да подУсилением.

И моя ставка сыграла — треснувшее звено разошлось! Металл прорезал запястье до кости. Правая рука упала на грудь. Свободной её, правда, назвать не получалось при всё желании — браслет-то оставался и к нему всё ещё тянулся изрядный кусок цепи. Руна тоже продолжали пить Силу, но конечность больше не была прикована.

А Отступник всё ещё боролся с собой. Каменная рука вцепилась в человеческую, та — в лицо, пытаясь забраться куда-то внутрь, потому что её пальцы раздвигали челюсть. Рот на шее скалился, пронзительно вереща.

Наступала пора второй части плана.

Правая ладонь направилась к поясу. Пальцы почти не слушались — новые филаменты жгли нервы, но добраться до артефакта-хранилище мне удалось. Почему Ренегат так и не озаботился его снятием — вопрос, ответ на который знать совершенно не хотелось. Повезло — и отлично!

Отступник повернул ко мне голову. Человеческий глаз увидел свободную руку, расширился…

Но — поздно!

Мои пальцы уже нащупали металл — короткая удобная рукоять, знакомые насечки. Узор Мороза!

Отступник шагнул ко мне. Его лицо менялось с каждым движением. Щека уходила вниз. Белая плёнка закрыла оба глаза, потом один прорвался сквозь неё. Рот на шее раскрылся аж до ключицы.

Мир полыхнул неприятными последствиями от выдёргивания клинка в реальность. Но я лишь крепче стиснул зубы, отмахиваясь от столь ничтожных неудобств.

Ничтожных потому, что каменная рука ударила. Ударила резко, мощно, так, как никогда до этого. Я только и успел, что изогнуться да прикрыться цепью. Удар намотал металл на правое предплечье и раздробил что-то из костей внутри — рука сложилась слишком неправильно, а Узор едва не выпал. Но я ещё сильнее вцепился в рукоять, полностью отказываясь от всех ощущений в изломанном теле.

Камень снова заполнил ложе — стиснул грудь, ноги, свободное плечо. Отступник навалился-наклонился, оказываясь почти там, где и нужно было. Человеческая рука поймала моё запястье.

Слишком сильный падла!

Даже растеряв контроль, даже споря с Искажением внутри, Ренегат всё ещё был выше меня на столько уровней, что разницу вот так сразу и не назовёшь.

Но я и не пытался пересилить. Вместо этого позволилАуревыплеснуться за пределы кожного покрова, направляя её остатки, не пожранные браслетом, в чужую ладонь. Искажение вошло в руку, словно вода в сухую землю. Рот на шее Отступника закричал теперь уже от восторга. Но недолго — рука разжалась, выпуская мою…

И уже каменная конечность дёрнулась к моему запястью, желая отнять Узор. Зато человеческая поступила невозможным образом — она почему-то попыталась оттолкнуть каменную…

Я не стал бить сильно. Не мог. Просто рванулся, что было мочи вперёд, как-то повернул сломанную руку, и Узор Мороза вошёл в человеческий глаз Двуликого. По самую рукоять.

Отступник отшатнулся, замер. Человеческая рука тоже, но каменная — нет. Она сжалась в кулак и врезалась в грудь. Точнее — в последний остатокАуры, рефлекторно мной брошенный навстречу удару…

Ложе под спиной разлетелось. Меня бросило вниз вместе с цепями, обломками.

Голова Ренегата лопнула. Совсем не красиво — лёд, серое мясо и каменная крошка ударили по стенам надо мной. Тело — осталось стоять. Каменные наросты задрожали, заскрежетали друг о друга…

А я… просто смотрел — ни сил, ни времени хоть что-то ещё сделать уже не осталось.

Впрочем, а ничего больше и не потребовалось.

Каменная нога осыпалась первой. Потом рука. Грудь просела внутрь, старая форма Корпуса показалась целиком и тут же распалась вместе с телом — ткань превратилась в пыль. Через несколько мгновение от Отступника осталась груда бледного щебня… Лишь она да Ядро, что лежало на самой её вершине. Очень знакомое Ядро.

Я тоже лежал в щебне.

Лежал и терпеливо ждал, пытаясь наскрести хоть сколько сил и Силы на второй раунд… Только тело Отступника всё никак не собиралось обратно, как и камень подо мной тоже не пытался сомкнуться.

Неужели получилось?..

Ядро тоже продолжало безмолвно лежать.

Хотя кому я лгу! Оно притягивало взгляд. Не звало, не обещало Силу, но посылало в мою сторону нечто неописуемое, но приятно. Будто бы волну узнавания, что ли? Словно Искажение во мне видело Искажение снаружи.

Я закрыл глаза.

И — не помогло: Ядро ощущалось кожей, костями и филаментами. Особенно Главным, который будто стремился включить в систему с двумя Средоточиями третье… Будто тело уже решило, что делать дальше.

Оно может и хотело что-то там,

— Нет.

Голос звучал даже хуже, чем паршиво.

Кое-как перевернулся на бок. Мир завертелся и попытался куда-то сбежать. Пришлось замереть, прижав щёку к каменной крошке. Правая рука лежала поперёк груди. Кажется, обе кости предплечья были сломаны. Плечо опять выскочило. Запястье в который раз разрезано браслетом. Но пальцы всё ещё почему-то держали рукоять Узора Мороза. Исключительно полезный спазм, по-другому и не скажешь.

Левая рука оставалась на цепи, уходившей не в потолок, как раньше, а в стену. Правый браслет тянул за собой длинный обрывок. Все четыре руны исправно светились.

М-да… Отступник умер, а Оковам оказалось всё равно.

Чисто для проформы попробовал воплотить частьОтчаяния. Но Сила, как и раньше, не вышла из Средоточия — кольца вспыхнули, Главный филамент скрутило, а внутри груди появилось ощущение, будто кто-то взялся за пилу хирургическую и решил поработать внеурочно, но со всем старанием-прилежанием.

Я прекратил сразу же, но внутренности пилить ещё сколько-то продолжили… Ну точно изверги!

Пытаясь отрешиться одновременно и от терзаний внутри, и от манящего зова Ядра, перевёл взгляд на второй предмет в горке щебня. Узор Мороза торчал из неё, покрытый серой то ли кровью, то ли пылью. А может, и тем, и тем одновременно.

История и впрямь циклична. Когда-то ровно так же я победил Дикаста-Пожирателя на вершине Тёмной Башни, а теперь — так и оставшегося безымянным Отступника.

Разница лишь в том, что тогда я действовал почти вслепую, а сейчас бил точно. Составил план, отравил Ренегата Искажением, стал… сильнее. Честно называть цену этой новой силы не хотелось. Не сейчас, ещё не время. Сначала следовало выбраться отсюда. А для этого требовалось хотя бы встать.

Я подтянул правую ногу. Металл заскрёб по полу. Повезло — каменное крепление осыпалось и сделало браслет с цепью свободными. Со второй ногой — тоже самое. Эти опоры Ренегат создавал своим Атрибутом, и с его смертью они превратились в обычный рыхлый камень.

Только левая рука всё ещё была закреплена. Я извернулся, дотянулся до Узора. Артефакт вышел из щебня с тихим хрустом. Лезвие было холодным и уже нисколько не морозило. Кажется, весь запас силы ушёл на Отступника, и полезный артефакт снова стал просто железкой. Во всяком случае, до тех пор, пока не получится подпитать его новыми Ядрами.

Левой рукой держать Узор было неудобно, непривычно. А уж бить в камень вокруг крепления и подавно. Первые три удара ничего не дали. Четвёртый и вовсе отозвался в сломанном предплечье так, что я потерял сознание.

Ненадолго.

Когда вернулся, Узор лежал рядом. Цепь продолжала держать. Пришлось начинать заново. Каждый удар проходил через плечо, рёбра и позвоночник, отдаваясь в правой части тела. Но сознание держалось. Или это я в него слишком крепко вцепился?..

Каменная крошка сыпалась на лицо. Дышалось тяжело, а в глазах постепенно темнело. На двенадцатом крепление треснуло. На шестнадцатом вывалилось из стены. Левая рука упала, рывком вывернув плечо из сустава.

Через некоторое время я сумел сесть. Ноги не держали. Кровь из запястий пропитали рукава. Рана под правой ключицей раскрылась. Там, где Отступник вырезал филамент, снова проступила тёмная нить. Она не выходила наружу, но кожа над ней чернела.

Когда смог встать, взялся за проблему с плечами. Левое вправил об особо крупный кусок ложа. С первой попытки не получилось — цепи сильно мешали, но как от них избавиться идей пока не возникало. От каждого браслета тянулось под два метра металла, и только правый обрывок был чуть короче. Со второй попытки сустав тоже не поддался. На третьей — встал на место, но мир опять померк… Вернулся вместе с тошнотой. Правое плечо пришлось пока оставить, а изувеченное предплечье обмотать обрывком рубахи и привязать к короткому каменному осколку. Получилось криво, но лучше, чем ничего.

Потом я подошёл к Ядру.

Оно всё ещё лежало призывно на груде щебня. Небольшое, но вблизи от него заломило зубы. Искажение внутри меня потянулось сильнее. Малые филаменты под кожей вспыхнули, браслеты ответили.

А голову прошила мысль:«Поглотить! Сейчас же!».

Отступил на шаг — стало легче.

На два — почти хорошо: ясность вернулась, ломота ушла.

Третий совершать не стал. Вместо него снова нырнул в хранилище. Оттуда достал небольшой артефактный футляр. Именно в такие коробочки складывались Ядра Зверей, потому что они позволяли заглушить силу Атрибута и снижали его утечку. Не чета, наверное, шкатулке Отступника, но лучше, чем ничего.

Кстати, о ней!

А где?..

В свете выуженных кристаллов-зеленушек камеру оглядывать стало гораздо сподручнее.

За другим крупным осколком каменного ложа обнаружилось искомое. Четыре кристалла всё ещё лежали внутри: синее, фиолетовое и два бесцветных.

Шкатулка и Узор Мороза отправились в хранилище, а больше ничего беглый осмотр не принёс. Память тоже молчала, не подкидывая новых зацепок.

А потому дальше я откладывать не стал: вздохнул, собрался с силами, и поковылял в сторону косой щели-выходу.

Вперёд, навстречу свободе!

* Счастливый Кролик: https://author.today/reader/433488/4633101

* Мудрый Удав: https://author.today/reader/433488/4633102

Глава 21

Судьба человека

«Любые случайности не случайны.»

Потря Суровый

В проход-выход я вошёл боком, осторожно, но цепи всё равно зацепились за край. Первый же шаг свободы завершился, не начавшись толком, — пришлось вернуться и распутать себя. Да Отступника к Пределу отправить оказалось проще, чем вот это вот всё…

Дальше ход сужался и поднимался. Стены точно были не естественно-природными — их вырезал Камень, потому что в некоторых местах даже остались следы пальцев. К ним же прибавились и мои отметки, которыми я отмечал повороты. Привычка, выработанная ещё в Лабиринте, только здесь стены поддавались клинку Узора, а потому надобность в значках отпала.

Через десяток поворотов проход впервые раздвоился. Слева пахло сыростью и исходом. Справа — маслом, бумагой и едой. Я выбрал второе. Иногда поистине великие решения принимаются желудком.

Коридор закончился дверью. Обычной — настоящей, деревянной, обитой железом.

Толкнул плечом. Заперто.

Подумал.

Толкнул сильнее. Правая сторона тут же напомнила, что она всё ещё не в лучшей своей форме. Тогда я обмотал цепь вокруг ручки, упёрся ногой в стену и потянул. Что-то захрустело…

— Терпи, Власт, Воином будешь! — прохрипел, перекрывая неприятный хруст.

Это сработало. Терпение и труд точно всех победят — замок вырвало вместе с доской.

За дверью обнаружились комната человека. Не чудовища, а именно человека, который жил здесь долго и готовился жить ещё.

Стол, стул, кровать, шкаф. Полки с банками. Лампа, светящаяся приятным жёлтым

Ну или я, который прочёл его вслух:

— Корд.

Ничего не изменилось в окружающей тишине. Камень не пробудился внезапно, и отправленный к Пределу не потребовал вернуть ему имя. Отныне оно просто было, и это оказалось неприятнее, чем безликое «Отступник». С ренегатом ведь удобно — у него нет матери, любимой еды, плохой привычки и формы, которую он когда-то аккуратно повесил на крюк. Чудовище появляется готовым, уже виноватым, и убить его можно без лишних вопросов и угрызений.

А Корд форму не бросил. Он вычистил её, заштопал прореху на боку, сложил пояс под курткой. Рядом на полке лежали сапоги, набитые сухой травой, чтобы не теряли вид. Человек, который превратил свою плоть в Камень и ел чужие Ядра, всё ещё ухаживал за старой формой. Ещё одна грань безумия или, наоборот, якорь, уберегающий от окончательной потери человечности?

Ответа у меня не было, но ненавидеть и презирать бывшего Отступника стало чуть сложнее. Но именно, что чуть.

На полках нашлись сушёное мясо, крупа, два мешка сухарей и банки с густой бурой смесью. Последние я не тронул. После плена любой неизвестный продукт в жилище Корда имел слишком много возможных составов.

Сухарь пришлось размочить, благо что в углу стояла бочка с водой. Я понюхал, а потом всё равно сделал первый глоток крохотным. Вода была с привкусом железа, не яда, но желудок свело. Остановиться стоило после третьего глотка, но я смог только после восьмого. И то не сам — тело попросту решило вернуть половину. Я упал на колени у бочки, вырвал водой, кровью и чем-то зелёным, кажется, оставшимся ещё от Ядра Природы. Рёбра каждую судорогу встретили личной обидой…

Умные люди учатся на ошибках. Голодные выбирают, какие ошибки повторять.

В тот момент я был из вторых, а потому сделал ещё несколько глотков, а там и сухарь окончательно размок до серой каши. Ел пальцами и медленно — челюсть справа не закрывалась полностью, сломанный зуб резал язык. Каждая порция падала в пустоту и будила в ней новую боль.

В шкафу обнаружились лекарства Корпуса. Старые, но запечатанные. Порошок для крови. Горькая настойка от заражения. Мазь для ожогов. Две иглы, нить, шины. Возможно, Корд когда-то лечил себя как человек, а потом научился затворять раны Камнем и перестал открывать шкаф. Пыль на пузырьках лежала слишком уж толстым слоем.

Я — не он, а потому предложенными лекарствами воспользовался сполна и по мере своих невеликих возможностей. Даже почти не скулил при этом! Правое плечо вправил с помощью ремня, дверного косяка и слов, которым научили последнее время. Челюсть — следующей: левой рукой надавил на нижние зубы через свёрнутую ткань, толкнул назад, а после стянул повязкой. На правое предплечье наложил шину. Рассечённые запястья, щиколотки промыл и обвязал по обе стороны от браслета, проложив под его края пропитанную настойкой ткань там, где сумел. Стянул разрез под ключицей, стараясь не задевать филамент, потому что иначе каждое касание отзывалось в обоих Ядрах новыми ослепляющими вспышками. Пришлось шить вокруг, к концу пальцы дрожали настолько, что игла несколько раз выпадала. Про ноги вообще молчу — сел ещё в самом начале прямо на пол. На него, а не стул, потому что честно боялся упасть с него. Цепи лежали кольцами вокруг ног.

Оковы продолжали светиться. И снять их не получилось — замков не было. Металл вокруг смыкался в сплошные обручи, а найденный на столе обычный нож и вовсе соскользнул. Даже Узор Мороза не оставил царапины.

Оставалось только рубить ноги. Обе. А потом и руки. Тогда браслеты однозначно перестали бы мешать. Вместе с конечностями и их болячками. Но такой вариант я решил пока отложить. Мысль о том, чтобы раздробить запястья и освободиться так, — выкинул тоже.

Помимо ножа на столе нашлась и кипа разных бумаг: карта поста, окрестностей и Аномалии, несколько донесений Корпуса, списки дежурств, расписки с чьими-то именами и должностями.

И ещё один дневник.

Толстая книга в кожаной обложке с обгоревшим углом. На застёжке сохранился оттиск в виде герба Корпуса.

Первые страницы были написаны ровным почерком. Самые обычные заметки о быте, гарнизонной жизни, личных тревогах и увлечениях. Последние сводились к изучению Зверей и попыткам создания новых техник. Никаких ужасов, ни слова об отступничестве и людоедстве. И название гарнизона было не тем, в который мы прибыли из Академии на передовую в качестве усиления. Если не ошибаюсь, нынче тот гарнизон уже не существовал, поглощённый Расширением.

Я листал страницу за страницей. Почерк менялся медленно. Вслед за ним строки становились длиннее. А затем в записях появилось имя — «Тейя». Сначала робко, всего один раз. Потом — почти на каждой странице.

Она прибыла с группой ордена Дети Тлалока. Воительница, только-только взявшая двадцатый уровень, с Воплощением-Посохом и невероятно редким Атрибутом Крови — настолько, что его частенько к аномальным причисляли.

Впервые Корд увидел её у восточных ворот, когда она спорила с начальником караула из-за оружия, которое орденская детвора отказывалась сдавать. Почти игрушечное, но караульный отказывался пускать вооружённых чужаков. Чем ситуация разрешилась, в заметках не значилось. Только то, насколько сам Корд поразился красоте девушки, её чарующему голосу, и на этом — всё.

Запись о моменте знакомства на страницах тоже отсутствовала — только вырванный лист там, где это, вероятно, должно было быть.

Зато были заметки о последующих встречах. Много!

О том, как украдкой миловались в старом водосборе за третьей башней, что высилась за лекарским двором. Там, после своих дежурств, Тейя рассказывала о жизни и орденских обычаях. Корд приносил гарнизонный хлеб, который девушка называла «камнем, стыдящимся быть камнем». Называла, но как при этом светло улыбалась!

О том, как Тейя мечтала увидеть настоящий снег. Не аномальный, а именно настоящий, выпавший сам и там, где должен согласно законам природы. И Корд обещал отвезти её на Север после службы…

О том, как он же однажды не выдержал и попросил разрешения на брак.

Корпус отказал. Из-за службы — Воину пограничного гарнизона запрещалось связывать себя с членом независимого ордена. Дети Тлалока тоже отказали. Не из-за службы, а потому что Тейя уже была обещана другому ордену.

Два правильных запрета двух

Я перечитал. Раз, другой. Слишком человеческой эта фраза оказалась для горки щебня в соседней камере.

Дальше Тейя предложила бежать, а Корд отказался — он до последнего верил в Корпус. Верил, что сможет заслужить исключение, получить повышение, обратиться ещё выше. Следующие месяцы дневник был заполнен рапортами. Просьбами. Ссылками на старые уставы. Именами командиров, которые обещали рассмотреть и забывали.

А потом Тейю увезли. И до своей мечты девушка так и не добралась — по дороге на орденцев напали. В официальном донесении виновными объявили ренегатов, потому что тело Тейи и остальных вернули «детям» без Средоточий.

И Корд впервые не поверил.

Он не поверил в виновных. На страницах перечислялись несоответствия и догадки: отряд изменил путь в последний момент; следы уводили к заставе Корпуса; высшие иерархи «детей» и Корпуса запретили расследование.

Корд решил, что Тейю убили свои.

Доказательств не было, зато была боль. А ей редко когда требуется первое.

Корд дезертировал через три ночи. Снял форму, но не выбросил. Искал убийц. Сначала отдельно, а потом нашёл тех, кто пообещал помочь. На странице появился знак. Очень и очень хорошо известный мне символ — руна , а под ней всего два слова.

«Когти Предела».

Иначе — одна из десятков гильдий, основанных отступниками.

Корд писал о них осторожно. Не называл убежища, не перечислял членов. Всех называл «когтями», и только один был с именем.

С тем именем, которое меня нормально так насторожило. А ещё со всего маху бросило назад во времени. Арена. Бой с прихлебателями Сигнуса и их возгласы «во имя Экта Великого!». И Меланита… которая что-то вспомнила, но так ничего и не успела сказать. А потом… всё не было случая вернуться к тем событиям. Сначала не хотелось Мелу дёргать и воскрешать в её памяти те события. После — и сам забыл.

Теперь — вспомнил.

И стал читать дальше.

Экт показал Корду документы. Приказы Корпуса, маршруты «детей», имена людей, которые получили деньги после нападения. Не оригиналы, конечно, а копии. Печати выглядели настоящими. Свидетели подтвердили. Слишком многие подтвердили. Корда не насторожило ничего.

Я провёл пальцем по странице… В голове сама собой возникла руна — ложь, ставшая правдой.

Корд увидел в бумагах ровно то, что отчаянно желал.

А дальше Экт предложил месть. Ценой стала присяга «когтям». И первое задание Корда — передать расписание караулов своего гарнизона. Он передал, а в дневнике объяснил, что пострадать не должен никто. «Когти» собирались провести через стену одного человека и забрать архив.

Корд указал подходящее время. Через этот промежуток вошли семеро. Погибли двадцать три воина Корпуса. Корд записал каждое имя. Потом написал:«Они служили тем же, кто убил Тейю».

Строкой ниже:«Но Рен тоже служил».

Ещё ниже:«Рен не знал».

Следующая страница была снова вырвана, оставив вопрос:«Кем был этот Рен? Друг?».

Дальше почерк изменился — Корд получил тридцатый уровень. Не сам, а благодаря Ядру, выданному Эктом. Ядро одного из тех двадцати трёх… А конкретно — того, чья подпись стояла на запрете расследования со стороны Корпуса. И Корд поглотил это Ядро добровольно.

Поглотил и едва не умер. Что вполне ожидаемо: не зря же Ядра не ели горстями, причём это касалось не только человеческих.

Но спасли «когти». И предложили второе Ядро. Корд отказался. На одну ночь, а утром согласился. В дневнике он называл это необходимостью, потом — справедливостью, затем — просто ростом. Объяснения закончились на шестом Ядре и остались только сухие числа: уровень, ранг Ядра, время усвоения.

Я закрыл дневник.

В комнате царила тишина, браслеты продолжали тянуть Искажение…

Сколько так просидел — не знаю. Но и торопиться мне было некуда. Точнее, торопиться-то хотелось, ведь где-то там ждала Мела, были друзья… Но тело подводило. Для начала следовало дать ему хоть немного восстановиться-излечиться, чтобы не сдохнуть в будущей спешке.

Читать дальше не хотелось, но именно поэтому я продолжил.

Следующие годы жизни уместились во вторую треть дневника.

Корд рос. «Когти» давали Ядра, задания и ответы. Обычно в таком порядке. Сам же новоиспечённый отступник людей убивал редко и не более необходимого. А как там на самом деле обстояло — вопрос отдельный.

Длилось так всё до тех пор, пока один из старших «когтей» не принёс желанную весть, что гильдия готова наконец исполнить акт возмездия, что настало время мести истинным виновникам смерти Тейи. И-и-и… барабанная дробь!.. Указанной целью ожидаемо стали Дети Тлалока. А за ними последовали новые и новые ордена, гильдии и даже гарнизоны… Всех было много, и последним в списке Корда шло другое знакомое мне название.

Цветы Шочипилли.

На нём я снова замер, в голове билось только:«Вот оно как было… Эх, Светлый. Эх, Камелия…». Я сжал страницу. Бумага порвалась у края. Хотелось захлопнуть дневник, разбить стол… Но последний точно был не виноват, а Корд уже умер.

Миктлан оставался где-то там, вне Аномалии, не зная, что один из тех, кого он искал всю жизнь, превратился в щебень от моего артефакта. Если оставался. Ещё и Камелия… Мысли пришли сами, но я оттолкнул их. Всё ещё не сейчас.

Конец второй трети дневника ознаменовался… неожиданностями.

После «цветов» Корд ушёл из «когтей». Так он написал. Не сбежал, не предал, а ушёл. Экт позволил ему это сделать. К тому времени Корд выполнил достаточно поручений, вырос выше многих членов гильдии, а ещё посчитал месть свершённой.

Уйдя из «когтей», он обосновался здесь, в Аномалии, под дозорным постом возле одного из совершенно непримечательных пограничных гарнизонов. Единственным наказом от гильдии стало наблюдение за окрестностями да помощь в редких поручениях.

Пребывая в одиночестве, Корд даже отказался от человеческих Ядер, вернувшись к прокачке только при помощи звериных.

С этого момента начиналась последняя треть дневника.

Корду поручили новое задание — исследовать поведение Зверей: как Ликаоны реагируют на кровь с разными Атрибутами; как Каменные Кабаны избегают очагов Предела; как Саламандры Вихря меняют направление, если нагреть воздух впереди; как Трусливые Зайцы замирают перед запахом смолы из своего леса…

В этой трети много всего интересного нашлось, в том числе и возврат к употреблению человеческих Ядер, но главным в этих записях стало иное и очень значимое.

«Когти» учились направлять Зверей.

Не управлять каждым, а именно направлять множество. Они создавали тропу из раздражителей: запахи, вибрации, страхи, Предел и Атрибуты. Одна стая

Сказать, что здесь я ох…л — не сказать ничего. А ещё в голове заскреблась совсем уж параноидальная мысль о том, что и мой родной гарнизон… мог быть невольным участником чудовищного эксперимента. Особенно сильно впилась в мозг, а потом и вовсе забила набатом, когда я перевернул очередной лист. Там крупным, очень уже неровным почерком значилось:«Четвёртая Орда. Подготовка».

Дальше в дневнике Корда расписывался план по уничтожению того, о чём мало кто знал. Я бы тоже не знал, если бы не наследие «неживых».

После уничтожения Третьей Орды несколько крупных гильдий, орденов и Корпус установили на востоке цепь печатей. Они не закрывали Аномалии, не препятствовали Расширениям. Такое никому не удавалось, кроме «неживых», но печати уменьшали воздействие Предела, не позволяя всем зонам, очагам, Аномалиям войти в резонанс и вытолкнуть Зверей единовременно — одной большой волной или, говоря привычно, Ордой.

Центральная печать всего этого монструозного творения человеческого гения находилась под Академией. Как раз в той самой запечатанной Аномалии, куда мы столь отважно отправлялись на Охоту за Атрибутом.

В дневнике Корда более конкретное место никак не обозначалось. Вероятно, он этого и не знал.

Но знал я, точнее — догадывался, а потому полез хранилище за дневником «неживых».

В нём фигурировали непонятные схемы, которые мной ранее были отнесены исключительно на счёт Академии, Арены и практориев. Вместе с теми схемами присутствовали и записи о том, как много всякого-разного упрятано в самой Аномалии. Где-то информации было больше, где-то — меньше. Читая в прошлом о какой-то «печати», я понятия не имел, о чём вообще идёт речь. Да и сейчас сложно было всё связать воедино, но — смог. Особенно, после того как заглянул в дневник-наследие в поисках нужных зацепок.

По всему получалось, что центральная печать находилась на вершине Тёмной Башни. Под одним неимоверно древним и невероятно омерзительным алтарём. Тем самым алтарём, которого не оказалось на своём исконном месте, когда мы с Мелой выбрались из логова Владыки и поднялись наверх.

Не отдавая себе отчёта, я коснулся правой руки. Метка проклятой гильдии невыносимо зудела.

* Саламандра Вихря: https://author.today/reader/433488/5347361

* Трусливый Заяц: https://author.today/reader/433488/4992383

Глава 22

Правда

'Правда не освобождает.

Она обязывает.

Вот почему её боятся больше, чем лжи.'

Софрон Бдительный

Возникал закономерный вопрос:«А за каким таким Пределом центральная печать находилась именно там?».

Ответ состоял всего из одного слова:«Энергия».

Алтарь производил её бесконечно много, а потому её с лихвой хватало не только на поддержку «жизни» самой Башни, но и спрятанной печати. И тот удар, который разрушил наш с Мелой цветок от синергии и запирающую руну на потолке логова, похоже, и стал проявлением момента… хм-м… изъятия алтаря и разрушения печати.

Что до «жизни» Шпиля, то во мне всё более крепла уверенность: Башня служила темницей. И её основной заключённый теперь свободно гулял по миру, вырвавшись из Аномалии на волю.

Да-да, речь я вёл о себе любимом.

Владыка Чёрных Рук по нашему с Мелой глубокому убеждению обладал двумя Атрибутами — моим дражайшим Искажением и своим собственным Светом. Точь-в-точь, как Корд-Отступник, который… за малым не успел стать новой версией Владыки, подменив Свет Камнем.

Дальше продолжать цепочку рассуждений не хотелось.

Потому что она вела к одному-единственному неутешительному выводу.

Я — тоже отступник, тоже ренегат.

Не из-за неволи, не по принуждению Кордом. А по собственному выбору, решению и… незнанию. Потому как предположение о том, что Владыка — не Зверь, а бывший… разумный, заражённый Искажением, — выглядело слишком правдоподобным.

А дальше рассуждения подходили к совсем уж паршивому:«Как уберечь Мелу от Искажения? Может ли быть так, что синергия работает иначе, и она сама способна сыграть роль защитника?».

Голову разрывало от вороха гнетущих мыслей, а в душу настолько крепко вцепились когти апатии-отчаяния, что, если бы не вернувшиеся в истерзанное тело боль и голод, я бы ещё долго оставался выпавшим из суровой действительности.

А реальность меж тем настойчиво шептала, что проблемы нужно решать по мере поступления, начав с нового сухаря. И стоит признать, она оказалась права — после нескольких циклов сна, коротких трапез с новыми чтениями чужих записей и смены повязок страданий стало гораздо меньше, а голова прояснилась.

Эта же самая голова породила ещё один вопрос, который касался того Неизвестного, Неназываемого и Непостижимого, что находилось на стене Башни, над алтарём. Что-то подсказывало, что однажды, если выживу, я обязательно встречусь с этой тайной лицом к… не-лицу. Лица в привычном смысле у той хтони не имелось от слова «вообще».

Породила, но я не стал ещё больше думать о том — хватало более насущных проблем.

Выбираться из логова Корда я был физически не готов. Морально — однозначно «да», но телесно — никак. Скудным своим умом я понимал карту, найденную на столе. Согласно ей выходило, что путь из Аномалии станет тем ещё испытанием, которое потребует напряжения всех наличных моих сил и возможностей, с которыми как раз проблемы и имелись в изрядном числе.

Для начала обыскал комнату ещё раз. Всё-таки первая попытка была в слишком измождённом состоянии, и что-то важное легко могло ускользнуть от внимания.

Так и получилось.

На дне шкафа обнаружился паршивенький, но молоток. Взял его левой рукой и попробовал разбить ручной браслет. Первый удар оставил вмятину на самом молотке. Второй — уже в столе, потому что рука дёрнулась, отказываясь получать удар. Третий делать не стал, вместо этого переключился на иной вариант: решил попробовать укоротить цепи. Бить молотком по Узору было дюже неприятно, но ничего другого столь же крепкого не имелось. Клинок не брал звенья, слишком близкие к браслетам, зато дальние — легко! Пришлось, правда, зарок себе дать, чтобы поблагодарить Создателя Вьюги, если вдруг при жизни встречу. И заодно извиниться за столь кощунственное отношение к его шедевральному творению.

В итоге длина цепи на каждой конечности сократилась до метра, что в моём состоянии было уже приемлемо. Вес у металла-то никто не отменял — это совсем не моё Отчаяние.

Молоток пришёл почти в полную негодность, но бросить его рука не поднялась, а потому отправил в хранилище — пусть станет напоминанием наведаться в кузницу какую по возвращении к цивилизации. Наведаться, чтобы обзавестись качественными инструментами и оборудовать уголок в артефакте на всякий подобный случай…

Второй находкой стала ещё одна пачка чужих записей-расписок, в которых упоминалась уже наша опорная точка, встречались имена и должности местных гарнизонных чинов. И «чужих» здесь — это совсем не про Корда-Отступника, а про «когтей» и их подельников.

Это всё я уже читать не стал, потому что в гораздо большей степени заинтересовался третьей находкой — тонкой тетрадью с красноречивым названием«Техники», написанным почерком Корда.

На первой странице были нарисованы два круга, похоже, символизирующие Средоточия Предела и Атрибута, а между ними — толстая линия Главного филамента и десятки малых ответвлений. Дальше шли описания уровней и доступных на них техник. Общих и… не только.

Среди первых нашлись все те, применять которые я уже умел:

Представление,Атрибутная аура,Лёгкий шаг— одиннадцатый уровень.

Усиление— девятнадцатый.

Давление Атрибута— двадцатый.

Этот перечень добирался аж до пятьдесят шестого уровня, но вчитываться в недоступное я не стал. Вместо пустой траты времени и сил вернулся назад, а именно к своему текущему двадцать четвёртому уровню — к тому, чем по идее мог овладеть. Если только получится обратить строчки чужого безумия в понимание, а затем — в умение.

Техника называласьРазрыв грани. Или коротко —Разрыв.

Согласно описанию, требовалось заставить оба Ядра одномоментно сработать в едином всплеске Силы. Не по очереди, не постоянно, а именно вместе, в консонансе: Предел определял форму, а Атрибут наполнял. И далее, в миг синхронизации обоих Средоточий, нужно совершить «удар». Но не в «защиту» цели — взять, например,Ауру, — а в самую её границу.

Тут стоит оговориться, что активная защита тела никогда не бывает сплошной. Та жеАуранаходится в постоянном движении, изменении. Атрибут мало того что подпитывает выплеснутый за пределы тела слой, ставший материальным проявлением, так этот покров ещё и не является единым монолитом. Ведь будь иначе — двигаться стало бы невозможно. Поэтому техника состоит из бессчётного количества граней — мест, где защита начинается, заканчивается или меняет направление.

Обычный, так сказать, удар давит на всю поверхностьАуры, аРазрывдействует иначе: ищет эти края и вонзается в стыки, создавая узкую трещину. Сила Предела на миг раздвигает её стенки, и Атрибут проникает внутрь.Разрывне уничтожает защиту целиком, не отменяет чужую технику, но делает прореху, достаточную для следующей атаки. Если, конечно, находишься на дистанцииРазрыва. Если попадаешь точно. Если оба Ядра совпадают в ритме. Если противник услужливо не двигается и никак иначе не мешает. Короче говоря, как всегда слишком много «если».

В общем, почти простая техника, и, как это водится у Предела, не без последствий для применяющего.

Первое — после неудачного использования Ядра на краткий миг впадают в диссонанс, выражающийся какой-либо формой, как например: Предел продолжает вращение, а Атрибут запаздывает. В итоге же Главный филамент принимает всё это «добро» на себя, распределяя по остальной системе. Это «первое» приводит ко «второму» — срыв техники провоцирует внутренние кровотечения и спазм филаментов, из-за чего на время теряется возможность использования других техник. А если вдруг защита цели сильнее настолько, что грань не сдвигается, то возникает «третье» — применяющему обратно прилетает многократный по силе удар. Настолько кратный, что от него вполне реально и умереть.

Если, конечно, верить записям Корда.

А верить им следовало, потому что эта техника была не из списка «общих», а из числа его личных разработок. Именно поэтому я и окрестил её «строчками чужого безумия».

Все техники, основанные как на Атрибуте, так и на Пределе и не связанные с Воплощениями, делились на две условные группы. Первая, она же — «общая»: то, что учат все Воины; то, что оставили после себя «неживые» и чем поделились прочие владеющие Силой. Вторая — «секретная»: то, что придумали, но чем не стали делиться, оставив для себя, семьи или гильдии.

К своим экспериментам с техниками Корд вернулся наряду с опытами над Зверями после выхода на «пенсию» у «когтей». Но если к тварям у меня никаких вопросов и сострадания не возникало, то здесь чувства возникли… иные. Отступнику для возвращения к увлечению молодости понадобился… материал подходящего уровня.

Первую звали Орса. Про Атрибут Воительницы в заметках ни слова не нашлось, а уровень равнялся двадцать седьмому. Немного выше расчётного, но для Корда это было всё равно лучше, чем ничего, чем он сам… Потому что неудачное применениеРазрываимело накопительный эффект, сказывающийся на филаментной системе практика.

Свой Главный филамент Орса впервые сломала на третьей попытке. Четвёртая привела уже к повреждению Ядра Предела. На пятой, после восстановления, она пробила-таки Камень Корда, который на тот момент имел сороковой уровень.

Сильно? Очень!

Только вот на шестой попытке… Орса умерла, когда Корд задействовал предельный вариант своейАуры, заблокировавРазрыв— откат был слишком силён.

За Орсой последовали другие. Техник и идей для них у Корда оказалось… много. Скрепя сердце можно было честно признать: Отступник оказался по-своему гениален, преуспев и в создании техник, и в изучении Зверей. Кажется, про таких в древности как раз и говорили — «злой гений».

Наверное, мне следовало не учиться, а сжечь к Пределу эту тетрадь, назвав грязным чтоРазрыв, что все прочие перечисленные техники и наработки. Но тогда бы Орса и остальные умерли… ради ничего?

Я выбрал другое. Точно так же, как с дневником «неживых» — в наследии проклятых подобной грязи не присутствовало, но хватало своего, от чего у меня моментами тоже изрядно пригорало. Взять ту же метку-паутинку и татуировки всем членами гильдии составом, который Потря лично готовил из пыли-праха Бесцветья. Составом, который тоже имел свойство убивать.

Жуть? Ещё какая!

Поэтому я и решил попробовать научиться. Выбрал для того, чтобы однажды суметь пробитьАуруили любую другую защиту твари, которая тоже будет любить работать с материалом. Был и другой резон: в текущем положении я не мог воспользоваться Воплощениями и их способностями, а вот техники худо-бедно применять наловчился.

Только сперва требовалось подготовиться и решить отложенное дело.

После освобождения и встречи с суровой действительностью, в которой Оковы продолжали блокировать силы, я не особо-то и стремился внутрь себя — к Средоточиям и остальной системе. Малодушно оттягивал момент, когда придётся разгребать последствия от пожирания человеческих Ядер. А может, ещё и глупо — ведь чем раньше возьмёшься, тем быстрее и закончишь.

А потому — пора!

Вздохнув, сконцентрировался на Средоточиях.

Предел вращался тяжело, но устойчиво, и сателлиты вроде бы совершенно невозмутимо курсировали по эклиптикам.

М-да, ни о каком единстве Сил и их консонансе с полпинка и речи быть не могло.

Пришлось для начала пуститься в погоню за особо крупными сгустками и избавление от них. Благо лекарский взор отлично помогал видеть разное-всякое и незримое. Настолько, что в итоге обнаружил не только остатки Камня, но и следы Атрибутов предыдущих поглощённых Ядер.

Когда закончил с этим «ремонтом», настолько умаялся, что перед первыми попытками освоитьРазрывустроил передышку: еда, сон, перевязки. И только после этого устроился как можно удобнее и снова нырнул к Средоточиям.

Сначала Предел. Один оборот.

Потом Атрибут. Толчок.

И — вместе!Разрыв!

Ядра не послушались. Искажение пришло раньше и ударило в Главный филамент, Предел запоздал. Где-то снаружи все браслеты тотчас радостно вспыхнули, втягивая выброс. В груди лопнули сосуды, и я закашлялся кровью, выдернутый в реальность.

М-да, отличное начало.

Но — вторая попытка!

Теперь я не стал сразу толкать-забирать энергию из Средоточий, а наблюдал. Причём долго. У Предела обнаружился свой ритм во вращении — оно было не ровным, как я представлял раньше, а в каждом обороте существовал момент, где Средоточие будто бы проходило близко-близко к началу Главного филамента. Атрибут тоже не толкался постоянно, а нарастал, сжимался, выбрасывал волну за волной.

Кажется, требовалось не заставить их совпасть, а поймать совпадение.

И — я затаился, я ждал!

Только вот руны всё тянули и тянули Силу, мешали почувствовать нужное мгновение.

Первый всплеск прошёл…

Второй…

На третьем Предел подошёл к филаменту одновременно с толчком Искажения.

И —Разрыв!

Стол под ладонью треснул. Сила-таки ушла вниз, преодолев Оковы, и пробила дерево. Правая кисть онемела, а Главный филамент дёрнулся так, будто его попытались вытащить через горло. Дёрнулся не только он, но и само моё тело, заваливаясь со стула на пол.

Какое-то время я просто дышал: раз — вдох, два — выдох. На надцатом разе рёбра решили, что дали достаточную передышку, а потому вонзились особенно болезненно во что-то в груди, вызвав новый приступ кашля. Когда наконец отпустило, то с пола подняться я так и не смог.

Лежал до тех пор, пока правая кисть не отозвалась тупым покалыванием, и только тогда извернулся, подтянул руку к груди и проверил шину. Ремни не лопнули, каменная планка не сместилась. Значит, онемение шло от филаментов, а не от перелома.

Когда же умудрился встать, в груди саднило уже меньше, зато во рту опять хватало крови. Сплюнул в разбитую миску и оценил результат: крови не так и много, не алая и без пены. Скорее всего, опять лопнул сосуд возле филамента, а не повторно лёгкое проткнулось. Лаврия за такую диагностику, вероятно, ударила бы, затем вылечила, а после ударила ещё раз — для закрепления знания. Но старшей рядом всё ещё не наблюдалось, так что пришлось довольствоваться новой щепоткой порошка Корпуса да собственной сомнительной мудростью.

С третьей попыткой Разрыва я уже не торопился.

Упал на кровать, закрыл глаза и просто следил за Ядрами, оценивая ущерб. Предел вращался тяжело, Искажение толкалось рвано, но теперь между ними существовал ещё и наведённый мной беспорядок. Главный филамент то натягивался, то провисал, а возле правой ключицы ответвления вспыхивали болью всякий раз, когда Атрибут пытался догнать Предел. Поймать совпадение всплесков-ритмов я мог. Удержать его, не разорвав себя изнутри, — пока нет.

Это и стало финалом обучения.

Разрыв граниостался красивой записью в чужой тетради и некрасивым пятном моей крови на полу. Я запомнил оба ритма, миг их совпадения и то, как Сила ушла не в возможную грань чьей-то защиты, а в стол. Когда-нибудь рядом обязательно окажутся лекарь, целые филаменты и руны перестанут жрать каждый всплеск Силы. Вот тогда можно будет продолжить. Если, правда, Меланита или Лаврия не отберут тетрадь и не заставят предварительно написать завещание.

Отдых, еда, новая смена повязок. И так — по кругу, из раза в раз.

Края раны под ключицей схватились, а тёмная линия филамента под ними больше не выпирала и не пыталась уползти в сторону. Уже достижение, уже хорошо.

Правое предплечье оставалось сломанным. Кости под шиной срослись лишь настолько, чтобы не скрежетать при ходьбе, но опираться на руку я не рисковал. Плечи держались в суставах, челюсть закрывалась, рёбра тоже начали схватываться. Глубокий вдох не ослеплял, а только настойчиво предлагал не повторять подобной глупости.

Хуже всего выглядели запястья и щиколотки. Металл постоянно сдвигался, срывал корку и оставлял на ткани бурые пятна. Я промывал раны, заменял прокладки и всё разглядывал браслеты: ни щелей, ни замков, ни штифтов. Только , которые вспыхивали в такт всем моим экспериментам со Средоточиями. Похоже, Оковы собираются уходить вместе со мной.

Состояние филаментов стало терпимым. Не хорошим — на такое наглое слово язык не повернулся. Сгустки чужих Атрибутов я почти все извёл — Главный филамент держал оба Средоточия уже без болезненных рывков, а малые ответвления системы перестали гореть вечным огнём. Но стоило потянуться к той жеАуре, как вся система напрягалась, а кольца наливались светом. Однако и полезность в ситуации я отыскал. Во-первых, это позволяло тренировать точечный контроль использования техник, расхода Сил на них. А во-вторых, банально спасало от скуки и дурных мыслей, которых после записей Корда в голове роилось бессчётное количество.

В целом, можно было сказать, что тело стало пригодным для новых свершений. Оставалось только собраться.

В пояс-артефакт отправились сухари, мясо, лекарства, фляги с водой и сама бочка, карта Аномалии, дневник, тетрадь с техниками и все найденные бумаги, которые содержали в себе слишком многие тайны и ответы о том, что же происходило в нашей опорной точке.

Банки с бурой смесью так и остались нетронутыми на полках. Форму Корда я тоже не тронул. Не из уважения — после всего прочитанного и перенесённого с этим словом возникали сложности. Просто одежда принадлежала человеку, которым Корд когда-то был, а мне хватало вещей, честно взятых в бою у врага.

Босиком я тоже не остался — под кроватью нашлись мои родименькие ботинки. Натянуть-завязать полностью их не вышло: мешали браслеты с цепями. Подсунуть голенище под «украшения» тоже не получилось. Пришлось исхитриться, завернуть края книзу, а остатки цепей обмотать вокруг ног, проложив звенья лоскутами ткани. То же

Карта обещала сразу три развилки после того левого прохода, откуда изначально пахло сыростью и исходом, и которому я предпочёл ренегатское логово. На первой требовалось выбрать нижнее ответвление, по ощущениям ведущее вверх. На второй — идти против сквозняка. На третьей Корд оставил знак вопроса и приписку:«Меняется после выброса».

Перед самым уходом я выломал ножку кровати и чуть обстругал край. Было сложно — для ложа использовалось каменное дерево, зато получилось сразу три в одном: дубинка, посох и средство проверки поверхностей.

У двери остановился и оглянулся напоследок.

Логово Корда успело стать тюрьмой, лазаретом и хранилищем ответов, которых лучше бы не знать. Здесь я обрёл несколько уровней, уничтожил человека, почти превратившегося во второго Владыку, и узнал, что с Четвёртой Ордой всё далеко не так просто, как хотелось бы.

Всё это требовало времени на осмысление, а у меня имелся только рычаг, которым я собирался перевернуть мир. На него же я и опёрся, поправил перевязь правой руки и шагнул за порог.

* Владыка Чёрных Рук: https://author.today/reader/433488/5058399

Глава 23

Рычаг

'Огонь схватки не спрашивает, готов ли ты.

Он просто решает — сгоришь ты или закалишься.'

Флагран Сжигающий

Нижний проход действительно вёл вверх. И это при том, что пол уходил вниз достаточно круто, чтобы импровизированный посох приходилось выставлять перед собой, а подошвы сапог скользили по каменной крошке, а тело при этом со всей определённостью чувствовало крутой подъём: кровь отливала от головы, желудок подбирался к рёбрам, плечи наливались тяжестью.

Аномалия нагла врала глазам и сводила с ума вестибулярный аппарат.

Как бы ни хотелось того признавать, а карта Корда помогала. Правда, человек, проживший здесь не один год и дорисовавший у ответвлений стрелки в разные стороны, мог бы оставить пояснения и длиннее одного слова. Например, что-то навроде:«Не смотри под ноги, они брешут как дышат».

Через сотню шагов я остановился.

Намотка на правой ноге сползла, обрывок цепи слез куда-то в сторону, где зацепился за выступ, и дёрнул обруч так, что ссадины на щиколотке снова потеплели от крови. Пришлось править дорожное облачение: цепи ещё плотнее обвил поверх штанин и дополнительно закрепил тканью. Стало неудобнее, зато затеплилась надежда что хотя бы металл больше не будет стараться убить меня.

Дальше ход сузился. Пришлось идти боком, правую руку прижимая к груди, левым плечом ощупывая стену. В одном месте каменные слои неожиданно сошлись под неправильным углом — стоило переступить стык, и пол на пару ударов сердца стал отвесной стеной, а потом направление одумалось и сбросило меня обратно. Рёбра встретили возвращение дружной болью, шина впилась в предплечье, а посох укатился во тьму… Но повезло — ни в какую пропасть не свалился, так что мы нашли друг друга и дальше путь продолжили прежним составом.

Следующую развилку я встретил на четвереньках.

Нижний проход пах влажной землёй, а верхний тянул сухим холодом. Карта опять указывала вниз, а тело настоятельно требовало поступить наоборот. Пришлось стиснуть зубы, принимая волевое решение, и снова послушаться Корда. Доверять ренегату было сомнительно, но ничего лучше у меня всё равно не было.

Движение воздуха появилось через несколько сотен шагов. Сперва этот блуждающий поток в лицо, затем скользнул вдоль щеки и подул в спину, хотя кишка, по которой я то полз, то шёл никак не поворачивала. Бросаемые камни исправно улетали вперёд, волосы шевелились назад, а слюна, выплюнутая исключительно ради науки, вообще прилипла к правой стене. Аномалия окончательно утратила право на слово «направление».

На третьей развилке я всё ещё шёл наперекор невидимому течению и вскоре обнаружил собственную отметку: три косые царапины, пересечённые четвёртой. Оставлял её ещё после самой первой развилки и на другой стене. Пока я смотрел, поперечная черта сама продлилась вниз, а из-за спины донёсся звон моих цепей на мгновение раньше, чем я пошевелился. Не буду говорить, что я достал в прыжке до потолка, но попытка однозначно была достойной!

Пришлось стереть отметку от греха подальше, после чего двинулся навстречу ещё не случившемуся эху. Или уже случившемуся?.. А, да ну к Пределу их! Потому что важным было совсем другое: я стоял там, где карта уже стала бесполезной. И вернуться я тоже не мог — Аномалия исправно прятала обратный путь, схлопывая само пространство за спиной.

Оставалось одно — идти вперёд, навстречу возникшему слабому жару.

Только слабым он оставался совсем недолго — буквально через десяток шагов тепло от камня пробилось сквозь подошвы ботинок. Ещё через двадцать воздух стал сухим, пропитался золой и запахом жареного мяса. Последнее вызвало повышенное слюноотделение, но и насторожило будь здоров: в Аномалиях никак не может быть ничего аппетитного. Особенно после моего прошлого опыта с древним пойлом во времена Испытания.

Ход постепенно расширялся, впереди появился… хм-м, багровый свет. На полу возникли странные парные борозды с оплавленными краями, стены украшали косые следы копоти, а один выступ и вовсе был рассечён настолько ровно, что верхняя половина сползла и застыла лужицей чёрного стекла.

Чуйка прямо-таки верещала об ожидающих впереди неприятностях, так что я пошёл ещё медленнее. Старую-добрую зеленушку упрятал в хранилище, чтобы слиться с местным светом и не отсвечивать.

Пещера началась обрывом высотой в человеческий рост. Ниже лежал овальный зал метров в пятьдесят, потолок ощетинился светящимися сталактитами: тонкими зубьями, толстыми перевёрнутыми башнями и одним громадным каменным копьём посередине. Его основание пересекала тёмная трещина, настолько широкая-глубокая, что паранойя, живущая внутри, голос с ходу подала:«Надо обойти. Так, на всякий случай». Напротив виднелся выход: большой проём едва угадывающаяся за многочисленными сталагмитами, и до него оставалось всего ничего — спуститься, пересечь зал и подняться.

Очень простой план из трёх пунктов.

Если бы в него не захотел самовольно втиснуться-вписаться четвёртый.

Ещё и звучащий исключительно мотивационно:«Выжить!».

Потому что из-за каменной стены у выхода показался длинный суставчатый усик с каплей огня на конце. Следом поднялись треугольная голова, узкая грудь и сложенные вдоль тела косы.

Огненный Богомол.

От головы до конца брюха в Звере легко набиралось около трёх с половиной метров, размах передних лап был не меньше. Между тёмно-красными пластинами панциря светились белые нити, воздух над телом дрожал от жара, но давления, характерного Огненному Жнецу, я не чувствовал. Похоже, обычная предельная особь двадцатого уровня, дошедшая до вершины развития и ещё не шагнувшая дальше.

На четыре уровня ниже меня.

Будь я

А Богомол времени зря не терял — он повернул голову ко мне и раскрыл правую косу…

В воздухе прочертилась алая дуга!

Я упал,Огненный серпсрезал выступающий над головой уступ и взорвался о стену; каменная крошка ударила по спине, жар опалил волосы.

Вторая лапа начала движение…

Лёгкий шагрванулся в ноги. Ножные обручи вспыхнули и выпили большую часть выброса, однако остатка хватило, чтобы сорвать меня с уступа. Только не туда, куда целился: я пролетел криво-косо, ударился левым плечом и покатился по полу зала… ВторойСерпвонзился в стену у бывшего входа.

И никакой форы Богомол не выдал — он следом прыгнул в зал ко мне.

Прыгнул, раскрыл крылья и опустился в десятке метров. Камень под лапами задымился, по режущим краям кос побежало пламя, собираясь в новую паруСерпов.

Я поднялся, но слишком медленно и опираясь на посох: правая рука висела в перевязи, рёбра не позволяли распрямиться, повреждённые филаменты отзывались на каждое движение, а цепи делали конечности тяжелее, чем хотелось. Всё-таки рано в путь сорвался я… Ещё и противник выглядел отвратительно здоровым.

Рефлекторная попытка призватьОтчаяниезакончилась, едва начавшись. Четыре руны вспыхнули одномоментно, выдернули выброс через запястья и щиколотки, размазывая по цепям. Броня не появилась.Бремяи прочие навыки Воплощений всё ещё оставались по ту сторону Оков…

Богомол ударил обеими косами.

Атрибутная Аурапроступила над кожей рваными тёмными пятнами-кляксами.

Но — сработала, спасла!

ПервыйСерппопал в левый бок — Искажение изменило направление пламени, заставило растечься вверх, но не погасило, и рукав вспыхнул. От второго я частично уклонился, частично встретил своим недо-посохом — каменное дерево обуглилось, но и только. Огненная дуга раскололась: половина ушла в пол, другая полоснула потолок, сбив несколько излишне тонких сталактитов.

Каменные осколки застучали по панцирю Богомола, не причинив вреда. Зато в основании центрального сталактита что-то хрустнуло.

Звук я отметил и сразу забыл о нём — настоящая коса уже летела слева!

Намотанная на левое предплечье цепь встретила хитин со звоном. Звенья вдавило в рукав, в мышцы, удар передался локтю и плечу, но руку не отсекло. У — успех!

Я извернулся, заскрипел то ли зубами, то ли всеми переломами и ткнул посохом в чёрный глаз.

И — промахнулся!

Попал в самый край головы… Но и по мне тоже попали — вторая коса зацепила металл на правой голени, развернула и швырнула на спину.

Усилениерванулось по уже найденному пути. Искажение хлынуло в мышцы левой ноги, спины и плеча, сжало их резко, и я ушёл перекатом из-под опускающейся сверху косы. В правом предплечье кости сдвинулись под шиной, рёбра сомкнулись вокруг лёгких, вынуждая воздух застыть внутри, а все малые филаменты вдоль позвоночника разом свело.

Но я всё равно оказался на ногах!

Правда, Оковы высосали остатокУсиления. На режущем крае лапы Богомола осталось расплющенное звено ножной цепи, у меня прибавились обожжённая рука, разбитый локоть и шина, державшаяся скорее из упрямства.

Совсем не равный обмен. Хотелось бы исправить, но два новыхСерпазаставили меня уйти короткимШагомза сталагмит. Техника дёрнула тело метра на три, кольца отняли равновесие, и остаток пути я преодолел, скользя на ладони и колене. Будь благословлены Удачей портные, шьющие форму для Академии!

Огненные дуги скрестились за спиной, снесли верхушку каменного столба и снова ушли в потолок.

Я отступал между сталагмитами, прикрывался ими и считал движения твари, пытаясь понять закономерность атак.

Правая коса выпускалаСерп, левая повторяла, потом — прыжок и совместный удар ими.

Богомол не был разумен, зато знал одну тактику и следовал ей безо всяких сомнений, доведя до звериного совершенства.

Очередной промах рассёк потолок. От тёмной трещины у основания центрального сталактита побежала свежая светлая линия, вниз посыпалась белая пыль.

Она ещё падала, а в голове наконец-то созрел победный план.

Ещё несколько ударов и висящая каменюка вполне может обратиться копьём. Оставалось поставить под него Богомола и не остаться там самому.

Я стал смещаться к центру, стараясь экономитьШаги, потому что из-за непрерывного применения техник звенья цепей раскалились, вжались в ткань и плоть, заставляя моментами оступаться и запрещая рукам слушаться.

ПервыйСерпАураотвела в плечо вместо шеи, второй срезал лоскут плаща и обжёг щёку.

Но я смог — достиг нужного сталактита!

Достиг и развернулся к врагу. Богомол был уже в нескольких шагах, огонь на обеих косах налился белизной — Зверь вот-вот должен бы прыгнуть.

А я видел… другое.

Взгляд внезапно выхватил то, как покров на сочленениях истончается, расходится вместе с пластинами панциря и снова смыкается при движении. Словно бы… настоящая граница.

Грань!

План тут же дополнился: пробить её, войти под защиту и оборвать правую косу. Но вспомнилась Орса, повредившая Главный филамент на третьей попытке. Разум предлагал учесть урок, но Богомол собирался отрезать этому разуму голову и тем самым закрыть спор.

Не знаю, как умудрился, но поймал совмещение всплесков-ритмов. А может, я сперва уловил момент синхронизации, и уже после этого безумные мысли возникли?..

Как бы то ни было, а Ядро Предела совершило оборот, Искажение сжалось перед выбросом, и на краткое мгновение оба потока почти совпали.

Я направил их в границу возле сустава правой косы:

—Разрыв!

Четыре руны вспыхнули раньше удара. Оковы вцепились во внешний импульс и потянули его к себе, Искажение успело войти в Главный филамент, Предел отстал. Вместо одного движения возникли два встречных, живая нить между Ядрами выгнулась и хлестнула по сердцу, а малые ответвления вмиг сжались.

Техника не состоялась, внутри что-то порвалось — кровь хлынула в горло, ноги исчезли из ощущений,Аурапогасла, аОгненный серпуже летел навстречу. Я только и успел, что повернуться боком — пламя ударило в цепи на левой стороне тела, раскалило металл, сорвало повязки и бросило меня через весь зал.

Спина встретила сталагмит. Благо, что камень треснул немного раньше позвоночника, правое предплечье ударилось о грудь, кости под шиной окончательно сместились и замерли в новом положении. Времени проверять их не было: Богомол уже летел в прыжке, правая коса дёргалась —Разрывкак-то, но сработал, пусть почти и не нанеся урона Зверю.

Ауране отзывалась.Шагисчез.Усилениеотвечало судорогой и новым вкусом крови. Очень

— Нет, — прохрипел я.

Не Богомолу и не боли.

Я хрипел самому себе.

Хрипел из-за того, что непослушное тело вознамерилось остаться лежать и безропотно дождаться конца. Хотя будь его воля, мы бы и вовсе откинулись много раньше — ещё даже до прорыва на двадцатый, а потому права голоса никто давать ему не собирался.

Я рванул горячую цепь с голени, сдирая ткань и кожу, подтягивая колено к голове.

Коса обрушилась сверху!

Два слоя звеньев на приняли лезвие, что-то лопнуло и край косы прошёл дальше, нещадно распарывая бок. Рёбра остановили его, доказав, что иногда и от сломанных костей бывает прок.

Богомол дёрнул лапу назад. Лопнувшее звено зацепилось за зазубрину и разрезало перепонку возле сустава. Из раны брызнула золотистая гемолимфа, вспыхивая на воздухе. Огонь побежал по косе к телу Зверя, а по цепи — ко мне. Миг растянулся в бесконечность. Обжигая пальцы, я сорвал намотку с предплечья и перекатился в сторону, стремясь оказаться как можно дальше от Зверя.

Тварь заметалась, ударила лапой о пол и выпустилаСерппочти вертикально. Дуга прошла надо мной, врезалась в сталагнат и опять ушла в потолок — чётко в центральный сталактит! Тот содрогнулся, трещина расползлась на половину основания, сверху ещё более щедро сыпануло крошками…

Ещё один удар был не нужен… если найти достаточно хороший рычаг!

Посох валялся совсем неподалёку — метрах в пяти, обугленный, но целый.

Богомол пока был занят собой ненаглядным — тушил горящую гемолимфу о камень. Каждый взмах оставлял раскалённую борозду, а повреждённая лапа раскрывалась не полностью.

Я рванулся к рычагу, подхватил и утвердился на ногах не без его помощи. Кровь из бока стекала под пояс, внутри груди каждый удар сердца расходился по повреждённым филаментам. За эти мгновения спазм немного отпустил:Аурадержаться отказывалась, затоШагиУсилениеснова ощущались годными к применению.

Богомол склонил треугольную голову. Возможно, удивлялся живучести еды. А может, выбирал лапу для последнего удара.

Я постучал посохом по камню и попятился к центру, пока подошвы не заскользили по белой пыли, выпавшей из трещины.

И только тогда позвал тварь:

— Давай, горячий. Ещё разок!

А та не подвела — крылья раскрылись, Богомол прыгнул и приземлился идеально под сталактитом. Повреждённая коса неуклюже и гораздо медленнее пошла вниз, и я позволил ей пройти вдоль тела. Лезвие рассекло одежду и кожу от груди к животу, огненный покров вошёл в рану, зато лапа оказалась не между мной и Богомолом, а за спиной.

Последний слабыйШаг, на который я только и оказался способен, дёрнул меня вплотную к раскалённой груди. Жвала щёлкнули над плечом, панцирь обжёг лицо… Но я уже поставил левый ботинок на сочленение лапы — кожа подошвы задымилась, жар сразу пробился к ступне.

Шагане было, но оставалосьУсиление, которое ушло в ноги и левую руку.

Мышцы сжались, рёбра отозвались хрустом, но этого хватило — я оттолкнулся от Богомола! Ударил его обеими ногами в грудь и направил посох вверх. Зверь качнулся назад под трещину, а обугленный конец дерева вошёл между потолком и сталактитом на ладонь.

Подтянуться одной рукой я бы никогда не смог в своём состоянии, а потому — взмах правой и её цепь перекинулась через рычаг, на котором я и повис всем весом. Браслет разрезал запястье, левое плечо едва не вышло из сустава, но слуха достиг сладкий звук — дерево затрещало, ему ответил камень.

Внизу Богомол поднял здоровую косу, по ней побежало пламя…

Мне, висящему, оставалось только ждать, что случится раньше, и молить Леди Удачу…

Проиграли оба: и Зверь не успел, и сталактит не откололся.

Посох тупо сломался посередине!

Мир перевернуть не удалось, и я полетел вниз. Серп прошёл мимо, распарывая-опаляя левое плечо.

А затем над головой раздался низкий каменный стон. Сталактит всё-таки отделился от потолка, и остриё вошло Богомолу между шеей и грудью, пробив панцирь, прижав туловище к полу. Голова осталась целой, крылья забились в протесте, а обе косы беспорядочно рубили воздух…

Воздух и не только!

* Огненный Богомол: https://author.today/reader/433488/6011542

Глава 24

Разрыв

«Суета — это когда ты очень быстро делаешь не то.»

Эрни Суетливая

Одна из кос зацепила звено на голени, дёрнула и бросила меня за обломок сталагмита.

Больно? Адово!

Но я искренне радовался этой боли, потому что в тот же миг из пробитой груди Богомола обильно хлынула гемолимфа.

Пещера вспыхнула золотым пламенем!

Жар прошёл сквозь слабый всполохАуры, который Средоточия-таки сумели судорожно выдать, спасая всех. Прошёл и стянул кожу на щеках и шее, заставив треснуть губы. В дополнение к Ауре я ещё и голову прикрыл рукой и ждал, вжавшись-слившись со сталагмитом, пока перестанут биться крылья, расплёскивая жидкий огонь по всей округе.

Повреждённая коса замерла первой. Здоровая ещё несколько раз скребанула камень, высекая искры, и опустилась. Чёрный глаз Богомола лопнул от жара…

Тишина повисла в воздухе вместе с приятным запахом горелой плоти. Приятным потому, что на этот раз мясо было не только моим.

Я отполз к стене и прижал рассечённый бок к холодному камню. Тело перечисляло ущерб без всякой жалости: ожоги на лице, шее и руках, пропечённая прямо сквозь подошву левая ступня, порез через плечо, раскрытые раны под браслетами, снова смещённые ломанные кости.

А вот губы поступили иначе — разлепились и проронили:

— Дорогие мои сателлитыКостей,Кровии остальные — сердечное вам спасибо!

Я нисколько не преувеличивал вклад малых ядер в процесс выживания. Обычный человек давно бы уже откинулся от всего перечня, выпавшего на мою долю-долюшку. Не уверен даже, что и «запечатанный» выдержал бы.

Но если с телом было паршиво, то внутри дела обстояли куда хуже:Разрывнатянул Главный филамент возле сердца, оборвал несколько крупных ответвлений и оставил кровь там, где быть ей вообще не следовало. Про совсем мелкие сказать было нечего — они попросту перестали существовать.

Огонь на туше утихал долго.

Когда яркие вспышки превратились в слабое свечение, я рискнул приковылять к Зверю. Повезло, что обломок бывшего посоха-рычага остался достаточно длинным, чтобы помогать в ходьбе. На левую ногу приходилось наступать осторожно — внешним краем: подошва ботинка растрескалась, обуглилась, ступню под ней обожгло. Про размотавшиеся цепи, волочившиеся следом, и вовсе молчу.

Сталактит пробил туловище и основание шеи, но голова уцелела. Её даже огненная

Вот уж везение так везение!

Из-за размеров твари, по которым ранее смело окрестил её предельной особью, гнездилась уверенность: Ядру Атрибута внутри стопудово быть. Поэтому и рискнул вскрывать опасную башку. Да и Ненасытная Жаба точно задушила бы, не проверь я тушу на наличие сокровища. Всё же победа обошлась дорого — в кровь, кожу, новые трещины в костях и остатки целых филаментов. По меркам Предела — исключительно справедливая цена, но совершенно безумная по всем остальным. Так что компенсацию получить хотелось столь же безумно.

Узор под затылочную пластину вошёл с усилием. Капли гемолимфы загорелись прямо на клинке, и серое мясо пришлось раздвигать лезвием, пока между светящимися нитями не открылось желанное красное Ядро с бело-жёлтой искрой в глубине.

Освободив драгоценность от плена, я чуть подождал в надежде, что сформируется кристалл с«тенью»Богомола, но — увы: Оковы и здесь подгадили.

Снова отойдя к стене, я сел и, водрузив Ядро на ладонь, всмотрелся в его завораживающую глубину, попутно пытаясь отрешиться от источаемого жара.

Разум предлагал убрать кристалл и поглотить позже, когда избавлюсь ото всех Оков, когда буду здоров и в безопасности.

Ему противостояла суровая реальность, в которой вся Филаментная система на ладан дышала, Средоточиям требовалась внешняя подпитка, а мне — новые уровни. В душе жила вера, что ещё пара-другая уровней, и браслеты всё-таки выйдет полностью нейтрализовать. И Ядро Зверя-двадцатки редкого качества вполне могло всё это дать. Оставалось лишь одно — получить энергию и не отдать цепям.

Я закрыл глаза и впервые после освобождения начал обычную медитацию по поглощению Ядра Зверя.

Тонкая нить Силы потянулась из кристалла в ладонь, в Главный филамент…

И — браслеты тут же вспыхнули!

Ножные обручи отозвались следом — и вся извлечённая мной энергия стала разделённой на четыре куска, которые исчезли бесследно в рунах.

Да твою ж налево!

Такой подставы я никак не ожидал. Но и сдаваться не стал — при второй попытке решил спрятать нить глубже в плоть, направив непосредственно к самому Средоточию Атрибута… Но руны и тут не сплоховали, перехватив всё до капли.

— Вон оно чё, Миктланыч… — пробормотал, досадуя и в полной мере понимая причины и следствия действий Отступника.

С Оковами поглощать Ядра извне не получалось. Проверить это я раньше не мог — мешали ограничения, которые сам же себе установил. Ядро Искажения трогать не рискнул, всё-таки аномально редкая вещь, а человеческие Ядра из шкатулки зарёкся использовать.

Теперь в руках лежало Ядро Огня, а из доступных вариантов оставался лишь способ Корда.

Желудок свело быстрее, чем я принял решение. В памяти живо возникли чужие пальцы, разжимавшие челюсть, сломанный зуб, запихиваемые в глотку Ядра и спокойный голос, называвший людей материалом. Тогда мой отказ ничего не менял. Сейчас рядом никого не было. И Ядро — звериное, честно взятое в бою. А ещё моё Искажение, похоже, только и позволило мне выжить при подобном поглощении, потому что никаких спасительных действий в свой адрес я со стороны Корда не увидел, не ощутил, как это было в случае с ним самим и «когтями».

От этого выбора всё равно несло Отступником, но-о-о…

Кристалл обжёг язык.

Я стиснул зубы, удерживая рванувшуюся наружу рвоту. По горлу прошёл раскалённый камень, а затем Огонь разом заполнил живот, грудь и позвоночник. Кровь вскипела, лёгкие вдохнули жар вместо воздуха. Под кожей, как и в заточении, проступили красные линии.

Искажение встретило чужой Атрибут привычно и жадно: сняло цвет, отняло жар, разрушило стремление вверх и превратило в силу без имени.

Я получил сырьё, которое Средоточие втянуло в себя и тут же погнало в повреждённую систему.

Главный филамент наполнился первым. Его надорванные участки сомкнулись грубо, через кровь, затем энергия пошла в малые ответвления: старые нити продолжали утолщаться и врастать в мышцы, рядом возникали новые. Один путь протянулся вдоль правой ключицы, прошёл через плечо и нервы сломанной руки; второй ушёл в левую руку, ещё два разошлись через таз к ногам.

Филаменты становились плотью прямо внутри травмированных мышц. А может, и вовсе заменяя их… Правый обогнул смещённую кость, левый прошёл через обожжённое плечо, нижние заставили судорогой взяться бёдра и голени.

Каждое русло добралось до кольца и остановилось: два у браслетов, два у обручей. Все четыре руны загорелись — энергия ударила в Оковы!

И сразу отразилась, начала ветвиться назад, вплетаясь заново в нервы и сосуды. Кисти выгнуло, сапоги забили по камню. Раны на запястьях и щиколотках раскрылись, кровь пропитала повязки и зашипела-запузырилась на нагретом металле… Сердце сбилось, внутреннее кровотечение хлынуло с новой силой.

Оковы тянули силу наружу, Ядра давили изнутри, а новые филаменты не могли ни остановиться, ни пробиться дальше. Для следующего уровня недоставало всего-то одного завершённого пути от Главного русла к конечности, но каждый из четырёх возможных упирался в одинаковую преграду.

Не зная, что делать, как превозмочь, я бросился за помощью к самовнушению: пусть металл станет завершением меня. Мол, материализованному филаменту не обязательно проходить через кольцо, чтобы связать воедино всю систему в теле. Его путь может завершиться перед преградой, не побеждая её и не признавая вечной. Его путь может завершиться гранью, которую следуетразорватьпозже.

И — сработало!

Пусть не сразу, пусть через адскую боль, но я заставил четыре русла обрести оболочку, зафиксировав у самых колец. Сосуды сомкнулись вдоль тёмных нитей, нервы вплелись в них, мышцы приняли новые органы. Каждое завершение ослепляло болью, каждая руна отвечала, но ответвления больше не рвались назад, замерев именно там, где решил я.

Два Ядра совершили оборот в одном ритме. Главный филамент дёрнулся между ними, малые пути налились жидко-бесплотным мраком.

И — двадцать пятый! Ядра Богомола всё-таки хватило!

Я лежал на камне рядом с всё ещё тлеющей тушей, сильнее на один уровень и ближе к смерти на несколько шагов. Правое предплечье пульсировало под шиной, кровь текла из-под всех колец, нестабильные филаменты дрожали и заканчивались у одинаковых грязно-красных рун. Оковы не треснули, Воплощения не вернулись, и выход из Аномалии всё ещё оставался где-то впереди…

Там, куда и направился, когда однажды понял:«Могу!».

Новый уровень не вылечил, только сделал филаментную систему ещё шире, разветвлённее, а потому и техниками внутри тела стало оперировать чуть легче.

Легче, но не бесконечно — желание двигаться, используяУсилениеиШаг, иссякло быстро. Оковы дремать не собирались. И хотя ни толики Силы — натренированный контроль решает! — не пробивалось за пределы кожи, браслеты нет-нет, а постепенно сжимались… Стоило

Пришлось хромать вперёд безо всяких костылей. Обломок посоха по моему недогляду остался возле туши Богомола, и растёкшаяся гемолимфа в итоге добралась до него, превратив в обугленную, ни к чему не пригодную головёшку.

Я хромал и часто останавливался, потому что сердце то и дело сбивалось, а кровь то новом шла, то во рту солёным отдавалась. Но старался не унывать, не поддаваться отчаянию и не позволять мрачным мыслям захлестнуть голову… Всё моё существо подчинилось единственной цели:«Выжить!».

С другой же стороны, эти остановки и позволили услышать удары не собственного сердца, а кого-то чужого, впереди: бум, перестук, пауза — и снова бум.

Идти на этот стук не хотелось совершенно, но и другого пути не виднелось. Мне только и оставалось, что приготовиться к новой опасности: я чуть освободил цепь на левой руке и сжал Узор Мороза покрепче, слегка жалея, что Ядро Огня потратил на себя, а не на клинок.

Новая пещера уходила потолком во тьму, а свет здесь распространялся от пола и трёх крупных колонн. Ближняя оставалась целой, средняя треснула, дальняя накренилась. Между ними медленно кружили камни… И во рту резко прибавилось вязкой слюны, а грудь сдавило чуть ли не тисками, когда взор выхватил их хозяина.

Гранитный Вепрь бил стену, обломки сталкивались и отвечали перестуком.

Около метра в холке и двух с половиной в длину. Вес под стать размерам и имени — килограммов четыреста, не меньше. Попади под удар такой массы — размажет к Пределу… Окаменевшая шерсть стояла серой щёткой подГранитной аурой, из пасти выходила несколько пар то ли клыков, то ли бивней.

Чуйка в виде моего Искажения твердила, что Зверь имел уровень плюс-минус равный моему. Это было плохо.

Зато кварцевых наростов не было — до Кварцитового Вепря тварь не доросла. Это было хорошо.

Но сразу за «хорошо» началось сплошь паршивое: Гранитный меня заметил.

Он коротко хрюкнул, и висящие вокруг обломки собрались перед головой и грудью. Малые камни забили промежутки, крупные легли снаружи, сложившись вГранитный щит. Каменная стена двигалась перед Зверем без опоры и веса, а за ней все четыре центнера живой ярости уже поворачивались в мою сторону… А как разворот завершился — Вепрь рванулся!

Шагя применять не рискнул, вместо негоУсилениенаправил в левую ногу и спину… И забыл учесть поправку в виде повреждённой ступни, и та, конечно, запоздала…

Самый крайЩитазацепил обрывок цепи. Я только и успел что плюнуть мысленно на последствия даАурусУсилениемкинуть в руку и плечо, чтоб их не оторвало к Пределу.

Могучий рывок едва не вывернул сустав, но рассечённый бок точно раскрылся заново.

Меня сорвало с ног. К счастью, протащило недалеко —Щитударил в среднюю колонну. В воздух взметнулись новые осколки, но упасть не успели — застыли и влились вЩит, сделав его шире.

М-да! Даже будь здесь сталактиты, прошлый план победы не сработал бы против Вепря: обрушить на него потолок означало выдать ему ещё пару тонн строительного материала.

Цепь подтянула меня слишком близко к его боку. Чем я и воспользовался, но Узор без своей морозной силы лишь высек искры из серой шерсти, оставив едва заметную белую царапку:Гранитная шкурани разу не название для красоты. Я честно попробовал развить успех — протолкнул ещё большеУсиленияв руку и спину, навалился на клинок, но если сталь что и срезала, то максимум несколько окаменевших волосков.

А дальше… пришла пора нового урока полёта — Вепрь впечатал меня в колонну. Левую ступню зажало, под обугленной подошвой хрустнуло, Узор вылетел из пальцев, аУсилениепогасло судорогой.

Зато я стал свободен. Так себе утешение, но хоть что-то. Тут же откатившись от колонны, я увидел, что она, будучи закреплённой, неподвластнаАнтигравитации— та брала только свободные камни, после чего Атрибут их связывал, превращая вЩит.

Впрочем, целой она оставалась от силы ещё мгновение, за которое Гранитный ударил в неё и своим весом, иЩитом. Основание переломило, но вместо падения опора разошлась грудой невесомых обломков. Зверь застыл, воздел голову к потолку и оглушительно заревел, а егоЩитсразу же начал втягивать парящие глыбы.

Вепрь становился защищённее с каждым разрушенным куском пещеры. И с этим надо было что-то срочно делать.

На миг я даже пожалел, что обрывки цепей слишком коротки для одного из наскоро придуманных планов. Пришлось отложить его для противника, чья шея окажется не столь необъятной. А вот следующая идея, совершенно идиотская, была принята в качестве основной.

Я собирался всё поставить на так и не освоенныйРазрыв грани.

Ну или почти всё, потому что в плане, как это у меня водится, было несколько этапов. И первый из них гласил, что нужно каким-то образом стать частьюЩитаВепря, ухитрившись при этом не превратиться в лепёшечку от столкновений с колоннами и стенами.

Пока Зверь ревел, собирая камни, я без дела не стоял — уже вгонял Узором крайнее звено цепи в один из обломков, висящих в зонеАнтигравитации, как раз за спиной твари. Насколько крепко получилось — оценить времени не было, так что пришлось в очередной раз полагаться на Леди Удачу.

А затем я легонько толкнул свой обломок в сторону башки Вепря…

И — получилось!

Камень вошёл в зону действия притяжения и рванулся к Щиту, стремясь занять в нём отведённое место. Меня дёрнуло следом… Да так удачно, что я почти поверил в возвращение «Везунчика Власта»: осколок воткнулся вЩитс внутренней стороны, прямо напротив лба Вепря. Расскажи кому, что я оседлал Гранитного — ни в жизнь никто не поверит в подобную чушь. Но, честное интернатское, всё так и было!

Как Зверь почувствовал, что на его шее сидит букашка-человечишка — знать не знаю, но теперь ревел он однозначно обиженно. А ещё резко бросил сбор своегоЩитаи сорвался в бег, тараня стены, стремясь прижаться к ним боком, чтобы сорвать-расплющить наглеца. Но ничего-то у него и не получалось: мало того, чтоЩитуже стал слишком широк, так ещё и я сидел чересчур близко к нему.

По идее, можно было подождать вечность, пока Гранитный выдохнется. Выбьется из сил — и победить его не составит никакого труда.

Но мешало целых две проблемы.

Первая — очевидная: Вепрь обладал поистине неиссякаемой выносливостью ввиду своей природы и Атрибута.

Вторая — печальная: с

И потому я всё-таки приступил ко второму этапу безумного плана.

Продолжая ногами сжимать шею, а левой рукой держаться за цепь, помогая себе короткими всплескамиУсиления, я потянулся правой кЩиту.

А едва коснулся камня, как, наплевав на всё будущее, выдохнул, поймав нужный момент:

—Разрыв!..

И следом второе:

—Давление!..

Без понятия, как я выдержал и выжил.

Не ведаю, как Средоточия и филаменты не разорвало к Пределу.

Оковы вспыхнули. Они перехватили почти весь импульс, но прижатая ладонь своё чёрное дело сделала сполна —ЩитВепря разметало напрочь!

А ещё случилось то главное, на что я так истово надеялся.

Сама идея родилась не сегодня, не сейчас, а ещё во времена изучения первых атрибутных техник. Тогда, когда они не получались, и от этого тело корёжило почти так же, как от неудачных попытокРазрыва. Последний и стал той песчинкой, что добавила уверенности предположению.

В общем, Зверь замер от срыва своей способности. Впал в ступор и пришёл в замешательство, которое и было моей настоящей целью — третьим этапом плана.

Потому чтоАнтигравитация… прекратила действовать. А раз уж одна пассивная техника приказала долго жить, то иГранитная аура— тоже!

Возвращённый в руку Узор пошёл старым, проверенным маршрутом — прямо в чудовищный глаз.

* Ненасытная Жаба: https://author.today/reader/433488/6021977

* Гранитный Вепрь: https://author.today/reader/433488/6022175

Глава 25

«Голодная Смерть»

«Лучший учитель не говорит: 'Старайся».

Он говорит: «Выживи!».

И этого урока хватает на всю жизнь.'

Потря Суровый

Впереди был выход.

Кто-то точно бы воскликнул:«Наконец-то!».

А я… не мог.

Честно говоря, я задолбался. До самой невозможной невозможности.

Огненный Богомол, Гранитный Вепрь, Росомаха Света, стая Молниевых Крыс… и ещё десяток самых разных Зверей — Аномалия ни скупилась на противников, словно задавшись целью во что бы то ни стало забрать мои останки себе.

Я задолбался настолько, что давно уже не понимал, благодаря чему ещё иду вперёд и сражаюсь.

Упрямство и злость?

Вот уж вряд ли — они закончились ещё на Крысах, и последний десяток тварей был преодолён… неизвестно на чём.

Боль?

Тоже мимо — она стала по-настоящему неотъемлемой частью тела, и понять, а существует ли в нём хоть что-то не испытывающее её, не получалось. Даже не уверен, что Делия смогла бы пережить знакомство со всем списком, реши она опрометчиво воспользоваться на мнеСпасением.

Синергия?

И здесь сомнения — за Меланиту, её Лёд и связывающую нас струну ухватиться никак не выходило. Единственное, что только и знал: нить ещё не порвана. Уж что-что, а в обращении со всем подобным я поднаторел в последнее время — Искажение и филаменты требовали постоянного внимания и заботы.

А ещё я так и остался двадцать пятым.

После Богомола я всё-таки решился съесть Ядро Гранитного.

Съел и чуть не сдох — второй Камень усваивался тяжелее прошлого человеческого. Искажение так же лишило его цвета и чужой направленности, но энергия двигалась будто жидкая руда. И Силу эту на дальнейшую материализацию направить мне не удалось — Оковы мало того, что напрочь заблокировали путь на двадцать шестой и выше, так ещё и сами отказались её пожирать в объёме, достаточном для моего выживания.

Да меня буквально разрывало изнутри!

Пришлось снова импровизировать — творить безумие и совершать глупости.

Тогда я впервые отравил чужим Атрибутом сам себя: сознательно пошёл на тот шаг-недуг, от последствий которого ранее восстанавливался из раза в раз.

Но результатом принятого отчаянного решения я остался доволен — плотная каменная сеть стянула переломы, превратившись во внутренние шины. Да, организм был против подобного святотатства — что родная плоть и кровь, что Искажение и филаменты. Но я заставил их всех заткнуться — помочь в выживании они не могли, а потому и права голоса не имели.

А потом… за Камнем последовали и все прочие добытые Ядра: калечил одно, лечил другое.

Почти все. Последнее я всё-таки потратил на восстановление силы Узора Мороза. И — зря.

Ведь впереди действительно светлел выход.

Вот только на пути к нему стояла Голодная Смерть. Не прям лично, конечно, а в одном из своих обличий.

А я настолько задолбался, что не выдержал — вздохнул и предложил:

— Слышь, Ледяной, будь другом. Свали к Пределу!

Медвежуть был здоровенным — даже на четырёх лапах его загривок находился выше моей головы, а когда Зверь поднялся, там легко набралось и вовсе метра три, если не больше. Белая шерсть слиплась в покрытые инеем пряди, поверх которых дрожал плотный покров Льда. Давление со стороны Зверя било не хуже гарнизонного набата — тридцатый уровень, верхняя ступень перед превращением в Стылого…

Сама берлога-пещера тоже принадлежала ему. Лёд укрывал пол неровными наплывами, висел на стенах прозрачными шторами и срастался под потолком в толстые клыки. А за спиной Зверя как раз светлела небом та арка, откуда тянуло настоящим воздухом: сыростью и свежестью, не имевшей отношения к каменной утробе Аномалии.

Ответом мне стало громогласноеУстрашение. Рёв ударил в грудь, проскрёб по рёбрам и наполнил пещеру чужими голосами. Из тёмной арки окликнули друзья, чьи лица память временами отказывалась возвращать целиком. Они обещали покой, отсутствие боли и место, где не придётся больше делать шаг… Прямо-таки заманчиво!

Жаль только, что лежать после смерти пришлось бы здесь же, в медвежьем нужнике.

А потому — нет!

Пелена дрогнула и распалась, но не бесследно: сердце сбилось, пальцы перестали чувствовать рукоять Узора, а по краям зрения поползла темнота. Воплощения рёв развеять не мог лишь потому, что Оковы и без того прекрасно справлялись с этой работой. На миг даже приятно стало: одна беда-проблема защитила от другой.

Устрашениеещё не успело окончательно разжать когти, а я уже действовал: одним хитрым наработанным движением размотал обрывки цепей на руках, перехватывая.

На свободных концах отныне было по разрезанному-распиленному звену так, что их можно было сцепить между собой, замыкая. Получившийся участок соединял запястья, но не связывал рук: почти два метра тяжёлой цепи провисали до колен. Никакой петли на трёхметровую тварь из них не сделать. Зато поперёк горла хватит, если остальную часть захвата заменить собственными руками и не спрашивать у ломанных-переломанных костей, согласны ли они участвовать.

Мне требовалось, чтобы мы с цепями выдержали хотя бы один раз. Всего-то.

Медвежуть опустился

Шагдёрнул меня в сторону метра на полтора: Оковы вспыхнули, кольца сжались, ядовитая Молния внутри мышц вспыхнула судорогой. Зверь пронёсся мимо, но задел плечом — меня закрутило, ударило спиной о стену, но каким-то чудом Узор остался в руке. Пусть клинок и был бесполезен своей возвращённой силой против ледяного Зверя, но металл лезвия всё ещё оставался лучшим из всего того, что я только держал в руках за недолгую жизнь.

Медвежуть оказался ещё и ловок-проворен до противного — развернулся быстрее, чем должны были позволить размеры.

Но и я был быстр благодаря заёмной Молнии, а потому встретил его сбоку, вгоняя Узор под переднюю лапу. Туда, где шерсть казалась мягче. Клинок вошёл в белое свечение, заскрежетал и соскользнул, не срезав ни волоска. На ледянойАуредаже царапины не осталось — клятоеОледенение! И такой подставы я никак не ожидал — искренне и наивно надеялся, что силы металла хватит прорезать шкуру…

А потом Зверь закончил свой разворот, и на меня рухнула плита!

Я успел толкнуть кусокАурыв грудь и отступить, ноУдар лапамине нуждался в прямом попадании. Когти разорвали воздух, четыре белых всполоха прошли сквозь Искажение и взорвались на груди. Приделанная чешуйка Уробороса мгновенно заледенела и хрустнула. Левую руку свело, Лёд побежал вниз по цепям к браслетам. Оковы тут же втянули внешний выброс вместе с моейАурой. Металл обжёг запястья холодом, зато не позволил всполохам сразу добраться до сердца. Ещё одна польза, которую тоже выстрадал в одном из боёв.

ВторойУдаррасколол стену возле лица. Каменная крошка вместе со Льдом хлестнули по щеке, рассекая до крови…

И никакой передышки-паузы междуУдарами— Зверь уже возвышался надо мной могучей белой башней, готовясь к новому выпаду.

Усилениеушло в ноги и спину, и я нырнул меж ног. Мысль зарядить ему в пах мелькнула звездой в небе, но бесполезность Узора уже была доказана, а потому и заниматься ерундой не стал. Тем более, что сразу пришлось изворачиваться-выворачиваться из-под туши, которая решила сесть, попытавшись раздавить меня.

Пришлось отступить к середине берлоги.

Огонь внутри требовал движения, Камень мешал сгибаться, Свет вспыхивал белыми пятнами перед глазами, а Молния то ускоряла сердце, то забывала его отпустить. Чужие Атрибуты спорили за мои останки, Искажение пыталось перекричать всех, и только Предел вращался с оскорбительным спокойствием. Мол, сам натворил — сам и выживай-расхлёбывай.

Зверь заревел снова, и на этот разУстрашениедобралось глубже.

Звук исчез первым — пасть Медвежути раскрывалась в полной тишине, цепи в ногах тоже замолчали. Следом погасло зрение, а в темноте появились силуэты: отец впереди, мать чуть позади, держа сестру за руку, остальные без лиц. Все они уходили в чёрный проход и звали меня следом. Не требовали, не угрожали, а просто знали, как же я устал…

И — всё ещё нет!

Цена Вечностив прошлом сожрала достаточно, чтобы я уже не помнил их хорошо, а потому и поверить удобному видению не мог.

Пол задрожал под лапами — я бросился в сторону, ориентируясь только по вибрации, и страшные когти прошли там, где только что находилась голова, едва не чиркнув по волосам.

Вторая лапа оказалась хитрее — один всполох полоснул по правой ноге. Ботинок прирос к полу, колено остановилось, а тело — нет. Оно продолжило движение — связки натянуло, Камень внутри рёбер треснул, отозвавшись тонкой, пронзительной болью.

Слух вернулся гулом, зрение — узкой щелью, через которую я увидел приближающуюся смерть-пасть.Давление Атрибутавырвалось почти без решения: короткий тёмный всплеск-толчок ударил в оскаленную морду. Все четыре кольца налились грязно-красным и съели большую часть техники, но оставшегося хватило, чтобы сбить рёв, заставив Зверя мотнуть головой.

В тот миг я заметил под челюстью тонкую тёмную складку.Оледенениепокрывало тело равномерно, однако при рёве шея растягивалась, ледяные слои расходились и смыкались снова. Не слабое место, но та граница, которую можно заставить им стать. Если только добраться до неё и пережить ответ.

Оставалась малость — залезть на Зверя.

Наплевав на огонь Оков, толкнулАуруза пределы кожи на ноге, разбивая лёд вокруг примёрзшего ботинка и освобождая конечность.

У правой стены лёд образовал наклонную гряду высотой почти в два человеческих роста. Медвежуть несколько раз обходил её, предпочитая сносить препятствия лапами. Туда я и рванулся, там же и развернулся, встречая Зверя лицом к лицу.

Устрашениенакатывало остаточной дрожью, но теперь я знал, что искать. Не голоса. Не тьму. Движение воздуха перед лапой, треск льда, перенос веса на плечо. Медвежуть видел перед собой почти неподвижную добычу и не сомневался, что следующий удар станет последним. Самоуверенность всегда полезна. Особенно чужая. Проверено на Отступнике.

Зверь поднялся и ударил обеими лапами.Ауравспыхнула рваным пятном перед лицом. Ледяные всполохи пробили её, заморозили ворот и кожу на шее, но когти прошли мимо.

Я сместился ещё больше, и короткийШагпотащил меня вверх по наклонной гряде. Ботинки скользили, левая ступня подламывалась,Усилениеудерживало колени ещё два движения — ровно столько, сколько требовалось.

Медвежуть врезался в основание склона. И мало того, что гряда вздрогнула, передавай его импульс мне, так я ещё и сам оттолкнулся от неё, чтобы наверняка перелететь через белую башку и рухнуть на загривок.

А дальше я совершил ошибку — рефлекторно ударил Узором между ушами, стремясь воткнуть его и удержаться таким образом. Естественно, клинок снова бессильно скользнул поОледенению, отчего выпад отозвался болью в кисти, заставив её разжаться и выпустить оружие…

Паника тут же послушно растянула мгновение неудачи в вечность, и руки метнулись вперёд — хватаясь за всё подряд, чтобы суметь в конце обхватиться вокруг шеи твари.

Соединённая цепь пока лежала поверх ледяного покрова и пользы не приносила. Я сжал бока Зверя коленями, чтобы удержаться, чтобы просунуть правую ладонь под челюсть в попытке нащупать ту нужную складку… Каменная перемычка внутри предплечья затрещала от веса, но пальцы коснулись-таки холодной грани.

Ядра совпали не сразу.

Предел подошёл к Главному филаменту, Искажение запоздало, потом рванулось следом. Медвежуть поднялся на дыбы, меня потащило назад. Пришлось ждать ещё один оборот, прижимаясь грудью к ледяной шерсти и чувствуя, как руны наливаются голодным светом.

И только тогда произошёл:

—Разрыв!

Оковы перехватили выброс, но Искажение втиснулось в границуОледенения, а Предел раздвинул её на ширину цепного звена — под челюстью проступила полоса мокрой серой кожи. Не пробитая защита,

Обратка от применения техники прошлась по Главному филаменту и остановила сердце. Мир сжался до белой шерсти перед глазами. Затем Молния внутри дёрнула мышцу, сердце ударило, слишком рано и рвано — техники разом приказали долго жить.Разрывза все прошедшие схватки так и не согласился стать полноценно освоенной техникой. Он просто-напросто в очередной раз позволил мне покалечить двоих за одно движение.

Хрипя-скуля от терзающей боли, держась за Зверя Предел ведает чем, я перебросил соединённые обрывки вперёд, вбивая сцепку под челюсть, точно в раскрытую полосу. Сталь легла поперёк горла, предплечья стиснули шею с боков, и моя грудь замкнула захват сверху.

Я скрестил запястья и откинулся назад!

Медвежуть взревел, иУстрашениеударило в упор: темнота распахнулась и снова воззвала к себе безмолвно.

Но цепь уже натянулась — чтобы продолжать душить, зрение не требовалось.

Требовалось только одно — ни за что не разжать руки.

Зверь бросился к стене.

Первый удар вдавил меня спиной в лёд, рёбра хрустнули, изо рта вылетел воздух. Правое предплечье согнулось внутри шины на едва заметную величину, и каменная перемычка окончательно лопнула… Но цепь я не отпустил — не из героизма, а потому что пальцы сомкнуло холодом вокруг звеньев, и разжать их уже не получалось.

Второй пришёлся левым боком. Плечо вышло из сустава, браслет содрал свежую кожу до старого мяса, но металлический узел под горлом ещё держался. Медвежуть попытался достать меня лапой, когти прошли возле бедра и сорвали намотку ножной цепи. Ледяной всполох накрыл обе ноги, приморозив штанины к шерсти.

Всё это спасло меня от падения. Но оно же начало убивать холодом.

А потом Медвежуть рухнул на бок и перекатился. Я успел сместиться на верхнюю сторону загривка, но часть могучего веса всё равно прошла через таз и рёбра. Лёд под нами раскололся, цепь на миг ослабла. Зверь вдохнул — сипло, жадно — и попытался подняться…

Да ни Предела подобного!

Я упёрся обеими ногами насколько позволяли примёрзшие штанины, снова скрестил руки и потянул. Правую уже почти не чувствовал, левая горела от вывиха, зато соединение цепей держалось. Каждая попытка Медвежути вдохнуть загоняла металлический узел глубже в открытуюРазрывомполосу.

Зверь метался по берлоге, сносил ледяные наросты и бился головой о стены.Устрашението возвращало голоса, то отнимало зрение, но паника требовала будущего, которого у меня сейчас не было. Существовала только цепь: натянута — живу, ослабла — умру. Настолько удивительно простая истина, что никакой старший не объяснил бы лучше.

Постепенно рывки стали слабее. Передние лапы разъехались на льду, тяжёлое тело опустилось на грудь. Медвежуть ещё пытался поднять голову, но я каждый раз откидывался назад всем весом, и из пасти вырывался только хрип.

Устрашениеокончательно развеялось. Слух вернулся сразу: треск льда, моё дыхание, неровные удары сердца.Оледенениеещё мерцало на шерсти, поэтому я продолжал тянуть…

Один вдох.

Второй…

Десятый…

Лишь когда ледяной покров потускнел и начал осыпаться мелкой крошкой, я позволил рукам ослабнуть.

Медвежуть не двигался.

Я свалился с него наземь и некоторое время лежал рядом. Правое предплечье пульсировало внутри расколотой перемычки, левое плечо торчало неправильно, рёбра опять не позволяли вдохнуть глубже половины, а под всеми четырьмя кольцами текла кровь. Чужие Атрибуты внутри снова спорили, кому именно достанется право меня добить…

Ругались до тех пор, пока я не поставил точку в споре, прохрипев в наступившую тишину берлоги:

— Надо же… Выжил.

Узор Мороза нашёлся неподалёку. Поднять его удалось со второй попытки: правая кисть не держала, левую руку пришлось прижать к телу и вправить плечо рывком о край ледяного наплыва. В глазах потемнело, зато сустав вернулся на место.

Клинок коснулся мёртвой шерсти и впервые не соскользнул. Вместе со смертью исчезлоОледенение, оставив обычный мех, кожу и толстую кость.

Работа оказалась долгой: пальцы не слушались, кровь замерзала на рукояти, а каждый нажим отдавался в предплечье, но однажды лезвие всё-таки наткнулось на… искомое.

Я раздвинул плоть, подцепил находку и выкатил на ладонь.

Ядро Льда было насыщенно-синим, почти чёрным по краям. Со стороны его легко можно было принять за Воду, но стоило всмотреться вглубь, как заблуждение развеивалось. Внутри медленно вращался белый узор — не трещина и не обычная искра-снежинка, а целая буря, замкнутая в кристалле. Ни единого изъяна, ни мутного пятна — Сила лежала слоями такой плотности, что холод добирался до самого мозга костей…

* Росомаха Света: https://author.today/reader/433488/5002954

* Молниевая Крыса: https://author.today/reader/433488/4957304

* Ледяной Медвежуть: https://author.today/reader/433488/6025616