В петле

Глава 1

Если ваши страдания непереносимы, постарайтесь облегчить жизнь другого человека и подарить ему надежду.

(Ник Вуйчич)

Петля коварной змеей обвивала шею и душила. Мне пришлось выпрямиться и вытянуться, чтобы сделать глубокий вдох, наполняя свои легкие кислородом. Сколько у меня осталось этих вдохов? Один или еще с десяток? Я думал, последние глотки сырого воздуха будут самые сладкие, что воздух будет иным, а жизнь пролетит перед глазами. Но ничего перед глазами не пролетало, а свет в конце тоннеля был фосфором разлагающихся костей оптимистов, которые так отчаянно искали выход. Хотя, вру я. Не было света никакого. И быть его не могло. Древние кельты вешали людей, принося жертвоприношения своим Богам. С тех пор прошли тысячелетия, и вот он, двадцать первый век, а я стою с петлей на шее. Что изменилось? Каким Богам приносят в жертву нас? - У вас есть еще шанс спасти себе жизнь, - голос палача был слишком мягкий, практически убаюкивающий. Я ему верил. Я знал, что если скажу то, что они хотят услышать, меня и Славу отпустят. Но я смотрел на людей, собравшихся на это зрелище, и молчал. Если бы ненависть была осязаемой, станция бы давно превратилась в кисель. В вязкий кисель из ненависти и надежды. Она исходила от каждого собравшегося здесь, и я чувствовал, как они готовы наброситься, придушить собственными руками, выбить из меня все, что они хотят знать. - Вы сможете вернуться домой, - продолжал мягко убаюкивать голос палача. Я молчал, молчал и Слава. Он умирал за идею, я же за компанию с ним. Но ни о чем не жалел. Дважды приговоренный к смерти, я ее больше не боялся. Потому что знал, на что шел и ради чего. Умереть за идею не такая-то уж и плохая задумка. Лучше, чем за шпионаж. Благородней. Можешь сделать мертвый мир хоть каплю лучше? Делай. Иначе смысла от тебя, существа, производящего углекислый газ и дерьмо, никакого. Слава на моих глазах даже не взрослел, а старился. Может, это свет так играл, но сейчас рядом со мной стоял не молодой парень, а уставший от всего мужчина лет сорока, которому безразлична своя судьба. Черт знает, что еще от меня скрывал этот полумрак. Он смотрел на всех с таким сожалением, будто это их душила петля. - Скажите, - я повернулся в сторону тонкого, женского голоска и увидел молодую девушку, которая держала за руку паренька лет пяти, как две капли воды похожего на нее саму. Не смотрите на меня так, черт возьми! Мне нечего вам сказать! Ненавидьте, ударьте, выбейте, наконец, табурет из-под моих ног, но только не смотрите на меня взглядом, полным мольбы. А еще лучше - выстрелите. Это более гуманно. Прикрыв глаза на десяток секунд, я выдохнул и опустил доселе напряженные плечи. Дышать опять стало трудно. - Мы не можем вам ничего рассказать. Это повлечет за собой очень страшные последствия. Город не готов принять столько людей. Но скоро все обязательно изменится, мы поможем вам, перевезем всех жителей. Как только город будет готов принять новых жителей, мы обязательно за вами вернемся. - Даю вам слово, кроме нас, жителей этой станции, об этом никто больше не узнает. - Такого не бывает. Что в метро знает один, то знает половина подземелья. - Значит, будете молчать? Если бы взгляд мог испепелять, мы бы давно сгорели под присмотром этой пары десятков глаз. Зря! Зря мы все это затеяли. И больше сказать нам было действительно нечего. Опустив взгляд, рассматривая свои некогда модные, но абсолютно непрактичные сейчас, замшевые ботинки, я в безмолвии ожидал, когда ноги потеряют опору. Вся эта ложь во блага не могла закончиться хорошо. Но, черт возьми, мы знали, на что шли. Единственное, что мне оставалось — это прикрыть глаза и ждать, когда горло плотно окутает веревка. Тот день начался ужасно. Еще хуже он и закончится. Последний наш день.

***

Поднимаясь по ступенькам, я ждал, что с каждым новым шагом воздух будет становиться плотнее, насыщаясь гарью и ржавым железом. Кто-то говорил, что должно быть так, и я верил. Горло уже ждало горького и терпкого, распирающего грудь. Но дышалось обычно. Даже лучше, чем всегда. Сколько раз я ходил в резиновой маске противогаза по этому эскалатору! Вроде каждую ступеньку знаю, а всё равно угораздило споткнуться. Если бы не этот молодой за спиной – свалился бы назад к самому гермозатвору. Спасибо мальчонке, удержал…

Страшно мне всё-таки. Много раз был тут, но без противогаза и свинцового фартука – впервые. Я утешал себя тем, что даже если и не понравится мне воздух, не пропущенный через фильтр, то всё равно недолго терпеть. С поверхности приговорённые ведь не возвращаются. Я тоже не вернусь. Тем приговор-изгнание и страшен, что час-другой на поверхности без противогаза, да при такой-то радиации – это верная гибель. Можно, конечно, на здание забраться какое-то, да вниз сигануть. Чтобы не от рентгенов этих проклятых душу отдать… Наверное, как только почувствую себя плохо – так и сделаю. А пока – посмотрю, чего тут, наверху. Никогда ведь у меня ещё столько времени посмотреть не было. Сталкерам отводят не больше суток на вылазку. Это здоровым-то мужикам, в защите! Я же теперь свободен от секундомера. Как и от противогаза. Могу изучать поверхность до самой кончины. И молодой этот, опять же. Сзади что-то возится на ступеньках. Вроде и умирать с ним иду. А всё равно, ответственность, что ли. Не могу парнишку так бросить.

Мы оставили эскалатор позади и выбрались в просторный грязный зал. Будучи сталкером, я его не любил, тут неуютно. Ноги сами тянули назад – к закрытому для нас теперь гермозатвору, ведущему на станцию. И кто сказал, что осуждать человека на изгнание из Метро – это гуманнее пули? Сначала таким изгоям давали ещё противогазы, воды фляжку. Делалось это не всегда из гуманных соображений, конечно. Просто начальство станции хотело узнать, могут ли выжить люди наверху хотя бы пару суток. А потом пару раз смертники, осуждённые за убийство на нашей станции, выплыли в другой части метро. Сильно полысевшие, больные. После этого противогазы смертникам давать перестали. Нам вот с этим пареньком ничего не досталось.

Мы спешно, не сговариваясь, перешли зал и оказались за выбитой и расслоившейся деревянной дверью. Некогда в неё наверняка входила куча народу. Каждый куда-то спешил. Вот, говорят, мир поменялся. Да ничего подобного! И сейчас спешим. Мы вот, спешили, сталкеры со станции – тоже спешат. Просто народу стало сильно меньше. Останется их там, в Метро, человек сто – и всё равно будут куда-то спешить.

Со времён своего сталкерства я запомнил, где тут растяжки были возле вентиляции. Ставили их, чтобы неместные и мутанты не могли забраться через просторные шахты на станцию. Думал хоть как-то насолить им там всем внизу – поснимать гранаты. Но тут из глубины зала послышалась возня и скрежет. И возвращаться внутрь перехотелось окончательно. Может – и к лучшему.

- И что теперь будет?.. – молодой, шедший за спиной молча, наконец подал голос.

Его горло запершило, и паренёк закашлялся. Я обернулся и посмотрел на него – такого же приговорённого к смерти человека. Вот только моложе. Обычный себе юноша, не лучше и не хуже других. Такие, зачастую, пай-мальчики. Сначала их любит мама. Потом сразу – жена. И в обоих случаях любят отчаянно. Как он только схлопотал изгнание – одному Богу известно. Молодой по самые глаза завернулся в плащ. Было смешно и вместе с тем трогательно видеть, как этот юнец, во многом – ещё ребёнок, задерживает дыхание и прикрывает длинным воротником рот и нос, чтобы не вдыхать радиоактивную пыль. Похоже, родители не говорили ему, что тут, наверху, даже противогазы не всегда помогают. Радиация прошивает насквозь свинцовые фартуки, куда там его пальто из свиной кожи… За что ж тебя, дурака такого, да осудили на смерть? Что ж ты успел натворить в свои шестнадцать?

- А ничего не будет. За час нас радиация, может, и не изжарит. А вот к утру уже и остынем. Если до того времени не сожрут нас с тобой…

Я уже был готов к смерти. Наверное, готов был ещё до того, как мне приговор огласили. Даже жаль, что сейчас тут, на мёртвом пустыре, я не один. Смотрю вот на этого парнишку, вижу, как страшно ему, и у самого внутри что-то сжимается, ноет.

- Может, подвал поищем? – юнец после каждой фразы, как будто солдат в окоп, нырял в свой воротник и задерживал дыхание. – Ведь были же люди, кто от станции к станции умудрялись перейти.

- Да какие тут подвалы… Многоэтажки кругом. Под ними только паркинги. Там такое живёт, что лучше уж тут мы с тобой умирать будем. – Я достал из кармана грубую грибную папиросу, ставшую последним желанием. – Ходил я в этих местах. Гиблый номер… Да дыши ты, ради Бога! Тут и в защите долго не ходят. Думаешь, плащик твой спасёт?

- Но ведь нельзя же так! – взмолился он, наконец, выбравшись из бойницы воротника. – Неужели вам жить не хочется?!!

- Чего ж не хочется-то сразу?.. Хочется. Да только без толку всё, - я по привычке начал осматривать улицу.

Сталкеры смотрят всегда так: взгляд наверх, взгляд влево, а потом вправо. Если всё хорошо – оглядывайся. Бывалые шутили и трактовали это по-своему: посмотри на Бога вверх, посмотри на оборванцев слева и справа, а потом оцени есть ли ещё у тебя задница.

- Давайте поищем убежище? Да хоть куда-то идёмте!

- Пошли, коли хошь… - проклятая цыгарка неохотно раскурилась и начала тлеть синеватым дымком.

Палёнку подсунули, твари… Увидели, что человеку всё равно умирать, и зажали цыгарку хорошую. Плесневую дали. А, между прочим, я со многими из них на поверхность ходил. Помощника судьи, который приговор мне подписывал, лично тащил на горбу, когда тот полгода назад попал в капкан в конце улицы.

- Вы же сталкер, да? – он смотрел на меня блестящими и совсем детскими глазами.

Только б не заревел он. А то нервы сдадут. Но парнишка и не собирался пускать слезу. Он охотно крутил головой, осматривая всё вокруг. Наверняка небо впервые увидел. Мне тоже после родных тюбингов эта пустота над головой сильно на мозги давила.

- Угу… - я выпустил дым, вприщур рассматривая остов многоэтажки. – Я уже осуждённый смертник, а не сталкер, дружок.

- Может, вы какие входы помните потайные? Может, бункер?

- Ни черта тут нет. Да и не ходил я дальше вон той многоэтажки. Там дрянь какая-то из труб гнилых пролилась. Теперь тоже наверняка течёт. Вода – не вода. Да только возле неё даже мутанты дохнут. Да и наросло вокруг кустов каких-то странных. Витька Долин, что из сталкеров, месяц назад хотел их на дрова пустить, да так и остался там.

- Вы бы могли не курить? – вдруг недовольно осведомился парнишка, злобно одёрнув свой воротник.

- Тебе какая разница, зелень? Всё равно подыхать, – но цыгарку, будто поддавшись гипнозу, я погасил.

Вкус у неё недобрый был. Чего бы и не исполнить просьбу.

- Идёмте туда, - он указал пальцем на большой супермаркет, на фасаде которого, некогда стеклянном, висели покосившиеся буквы.

- Там противогазов нет. И жратвы уже тоже.

- Всё равно идёмте, - он вырвался вперёд и зашагал, оставляя в грязи влажные следы от сапогов.

Ну вот, что ты ему ответишь? Бросать мальчонку не хотелось. Потому, собрав нервы в кулак, я засеменил за ним. Снег тут уже растаял, ботинки чавкают в грязи. Активное тут всё небось! Даже следов мутантов нет. Если уж они тут не ходят, то нам тут секунда за год считается. Но об этом я старался не думать. Вроде как и прав молодой – лучше идти. Веселее, что ли.

В магазине было темно. Сразу станция вспомнилась. Погода и года пощадили только дальние павильоны. Да вот только что с них толку – шмотки одни там. Да пусть бы и шмотки. Так фонят же, окаянные! Никакого счётчика на них не хватит. Мой друг Васька с кольцевой взял себе куртку для пробы. И стирал её, и варил, и в песок за станцией закапывал. Всё равно трещит себе счётчик. Старожилы поговаривают, что хоть рвануло намного дальше, но ветер был в эту сторону. Потому и рентген тут – мама не горюй!

Пока мы, как показалось, бесцельно бродили по павильонам, разговорились. Оказалось, что зовут молодого Славой. И что он не местный, а на нашу станцию бежал, так как его уже приговорили к смерти у себя на Рейхе. Слава не знал, что Ганза с Рейхом неделю назад заключила договор о взаимном обмене беглецами. Если же беглый был приговорён к расстрелу на своей станции, то ганзейцы брались привести приговор в исполнение, согласно со своим законодательством. Вот так Слава на поверхности вместе со мной и оказался: его словили, а когда установили личность - отправили наверх. На Пушкинской его судили военно-полевым за то, что паренёк воспротивился расстрелам нескольких беженцев. При этом он умудрился ударить офицера, отстаивая несчастных. Довольно типичное поведение для его-то лет. Я рассказал и свою историю. Даже то, что утаил от суда. Всё равно нам хода в метро назад нет. Не расскажет никому. Славу сильно удивило, что я – заслуженный сталкер – так долго шпионил для красной ветки и ни на чём не попался раньше. Он даже расспрашивать меня начал: зачем я стал шпионом, почему не убежал, когда мог.

- Злые люди… Вроде столько перебили, а всё им мало. Уже и патронов нет, так они луки делают, арбалеты, - вдруг пожаловался Слава. – Вот ни вы, ни я никого не убивали. А нас, получается, убьют. Зачем им это?

- У тебя станция, предположим, с такими законами. А я – шпион. Таких всегда не любили. Сколько читал, сколько сам помню – всегда шпионов расстреливали. Да, в конце-то концов, что мы теряем? У них-то ведь будущего нет тоже. Живут, грызутся, как звери. Всё равно перемрут все. Если не радиация – то мутанты. Как не мутанты – так война. А что война не добьёт – болезни доделают. Нам, может, и повезло с тобой. Мы знаем, когда и как погибнем. Знаем, что надеяться не на что. А эти живут, когда погибнут – не знают.

Эти слова, небрежно брошенные мной на ветер, почему-то на паренька подействовали очень сильно. Он даже остановился, уставив на меня голубые глаза. Его бледное детское худое лицо в ночном свете казалось прозрачным. Я вдруг понял, что даром жалею его. В этих глазах не было страха и животного ужаса перед необратимой и гарантированной смертью. Он цеплялся не за жизнь, а за какую-то свою мечту, идею. Да не просто цеплялся – а жил с ней, как умеют только совсем молодые люди.

- А давайте мы дадим им идею? – промолвил он, пристально рассматривая меня.

- Какую идею, мальчик? – я было подумал, что у него начался бред, или, может, Слава начал сходить с ума.

- Они все озлобленные. Не знают, ради чего им жить. Они ведь думают, что и другие не знают, для чего. Ну, нет у них надежды. Появись она у них, может, станут люди добрее.

Я посмотрел на него с недоверием, а потом оглянулся вокруг. Кажется, начинало знобить. Неудивительно. Сколько мы тут уже ходим? Полчаса? Может, пару часов? Мы уже нахватались рентген предостаточно. А мальчонка, тем временем, всё не унимался:

- Может, им только надежды и не хватает, чтобы людьми опять быть. Жить, как и раньше.Я читал вот книги. Там люди всегда жили с надеждой. То, что Бог придёт, что другая страна поможет. Что не оставят…

- И что, пришёл к ним Бог? - Нет… Хотя, я не знаю…. В тех книгах, что были – не написано.

- Так если Бог не пришёл, что же мы с тобой сделать можем? – я собрал силы в кулак и улыбнулся.

Слава затих, а потом быстро рванулся в ближайший павильон, где горой навалены были коробки с одеждой. Он перевернул одну, другую, а потом, похоже, нашёл, что искал.

- Противогазов там нет! – крикнул было я, отвлёкшись на промелькнувшую у входа тень (почему-то о населении здешних мест совсем забыл).

Но я ошибся. Слава искал не противогазы. Он искал не водку и не консервы, за которыми бы на последний пир рванули многие из жителей нынешнего Метро. Вскоре он прекратил истязать коробки, поднимая пыль, и вернулся с каким-то свёртком в руке. Я не сразу узнал в этом свёртке одежда - костюм. Тот, судя по всему, лежал всё это время в коробке, замотанный в плёнку. Плёнка покрылась пылью, выцвела и помутнела, но ткань! Она была такой чистой и новой, что даже мне – бывалому сталкеру – ещё ни разу не приходилось видеть подобного. Сейчас таких уже не делают. Да и вряд ли когда-то ещё смогут сделать.

- Давайте наденем и пойдём на какую-то другую станцию! – радостно, с мягкой улыбкой заявил Слава, держа в одной руке серые брюки, а в другой – пиджак на деревянных плечиках. – Скажем им, что жить наверху можно. Просто не здесь, а дальше! Но можно! Скажем, что мы приехали оттуда.

- Нам не откроют гермоворота, - сказал я первое, что пришло в голову, но Слава тут же энергично замотал головой. – Да и… Да и фонит же оно всё! Мы с тобой ведь тоже «светимся», как станционные часы! Кто ж нам поверит! Мы и до станции то можем не дойти – сожрут.

- Ну вы же сталкер! – он опустил свой гардероб в руках и высоко поднял брови. – Неужели вы не знаете, где есть входы на другие станции?

В первые секунды я чуть было не поддался искушению и не направился к коробкам. Всё у него получалось так складно и с запалом. Почему бы и нет? Чем нам сейчас рисковать? Ещё часок тут, и мы трупы. Часа хватит, дабы дойти с горем пополам до ближайшей вентшахты или гермозатвора соседней станции. Повезёт – не нарвёмся на мутантов. Они ведь только возле станций активно пасутся. А в глуши, на пустых улицах, нет еды. Нечего им тут делать. Найдём вход в метро, попросимся внутрь. Может быть, нам даже какую-то помощь окажут. Вдруг там у них таблетки какие, противорадиационные есть. Говорят, их постоянно пытаются изобрести. Вроде кому-то удалось. Я уже начал было чувствовать внутри прилив бодрости, какв животе что-то заскребло, а голова вмиг стала невесомой и закружилась. Только сейчас я понял, что давно уже чувствовал усталость в ногах и лёгкую тошноту. Просто раньше списывал их на страх, волнение. Неет, так просто поверхность нас уже не отпустит.

Когда приступ тошноты прошёл и дрожь в руках унялась, Слава помог мне встать. В нём за время моего беспамятства тоже что-то поменялось. Кажется, даже черты лица заострились. Кто знает, может, и его рвало. Я ведь отключился. Проклятая радиация…

- Мы же всё равно умрём. Мы уже заражены. Ты разве этого не понимаешь? – сказал я, вытирая ладонью рот, и готовясь мысленно к новому приступу. – Может, нам на сутки полегчает после скрытого периода, но потом!

- Понимаю… - тот опустил глаза и мелко закивал в ответ. – Но они же там остаются жить. У меня там братик остался. Вот ради них всех. Если нас уже это не спасёт, так может хоть им всем поможет. На станции нам пусть даже не поверят. Но ведь слухи пойдут по метро!

Он повернулся ко мне и расставил руки. Увидев, что я сомневаюсь, Слава хлопнул ладошами по полам своего плаща и недовольно фыркнул.

- Ну хорошо, пустят нас, - я потянул ноздрями воздух и от этого вроде стало лучше. – А потом? Они же спрашивать будут: откуда мы пришли, кто такие.

- Скажем, что с поверхности. Скажем, что ехали на машине. Машина сломалась. Мы шли пешком, искали людей. Попросят на карте показать – покажем далеко отсюда. Туда, куда сталкеры не могут добраться.

- Так тебе и поверят. Они ж допрашивать будут. Подробностей захотят, - я неуверенно подошёл к ящику с одеждой и заглянул внутрь.

- А мы молчать будем… Скажем только то, что есть чистая земля, что люди там живут хорошо. И всё…

Я с минуту смотрел на развороченные пыльные коробки, в которых, казалось, целая прядильная фабрика была спрятана. Потом пнул одну ботинком, и из дырки в ней пошла пыль, светящаяся в лунном свете. Тот струился с пролома в крыше и падал в павильон тонкими струйками под углом. Сколько тысяч человек в Метро никогда не видели Луны? И ведь не увидят её. Радиоактивный снег уже растаял, везде грязь и пустыри. Нам говорили, помнится, что когда небо очистится, можно будет жить наверху. Вот же оно – чистое небо! Да только радиация не пропала с годами. Никто уже и не верит, что она пропадет однажды. А многие не верят уже даже в то, что есть на нашем небе Луна. Небом без тюбингов матери пугают непослушных детей. А на другом конце тоннелей старики уже придумывают новые сказки: про чудо паровозы, про волшебников, и добрых крыс, которые поят детей молоком. Правду говорит Слава – во что им верить? Зачем жить?

Я думал, думал. И всё чаще от этих мыслей доставалось несчастной коробке от башмака. Потом опять к груди подошёл комок, глаза противно защипало. Но тошнота не накатила волной на сознание, как в прошлый раз. Я согнулся, обхватил голову руками. Слава, этот несчастный Слава, тут же подбежал ко мне и начал хлопотать рядом. Что-то спрашивал, пытался усадить. Но это была уже не радиация. Я отгонял его одной рукой, стискивал зубы и громко тянул ноздрями ночной пыльный воздух. Нечего ему видеть моих слёз.

- Я выведу нас... Собирайся…

***

Когда из-под ног выбили табуреты, и мы, уже безвольные сломанные куклы, уходили из метро, я подумал о том, умирать не так и страшно. Ни тут, в метро, ни там, наверху. Я мучился всего пару минут. А сколько лет мучений ещё впереди у моих палачей и всех тех, кто остался с этой стороны мира.

Ни я, ни Слава уже не узнали, что через неделю после нашей казни на станции произошёл переворот. В очередной раз сменилась власть. Новые лидеры получили поддержку жителей Метро лишь потому, что рассказали на общем собрании о нашем допросе. Потом, когда толпа замерла и подалась вперёд, эти люди пообещали найти город на поверхности любой ценой. Конечно, в своём рассказе новая власть много врала… Но станция закипела! Сталкеры, амнистированные арестанты, идеалисты и молодёжь – все они единым потоком, в три смены занялись сооружением машин, собирая их на поверхности в подземных парковках по винтику. Поверили в город, конечно, не все. Часть жителей подземелья затаилась, кто-то ушёл в тоннели или тихо перебрался на другую станцию. Работа же шла ночью и днём. Чтобы не выжечь глаза дневным светом, сделали дымчатые маски-забрала. Безнадёжно больные работали на поверхности сутками, решив, что их подвиг спасёт всех остальных. Дозиметры и часы они старались даже не брать с собой. Зачем? Что такое лишние рентгены, когда на кону весь твой мир, мир твоих детей и внуков.

А потом… Потом, когда первые машины, управляемые опытными сталкерами, тронулись в путь, станцию опять затрясло. Вновь сменилась власть, застучав на этот раз автоматами по всем неугодным и несогласным. Тех, кто верил в чудо-город и позволял себе говорить об этом, перебили. Из гнилостных палаток, тёмных закоулков, появились тёмные люди с не менее тёмным прошлым и настоящим. Казалось, само Метро калёными щипцами, пулями и сталью ножей хочет выжечь, раздробить и порезать на лоскутки надежду и веру станции в город. Говорить о двух посланниках с поверхности запретили под страхом смерти. Вскоре новая власть и вовсе станцию изолировала, пустив слух о помешательстве её жителей. И вот уже легендарные бойцы Ордена, наёмники с Кольца, фашистские и коммунистические штурмовики стали думать о судьбе этого бетонного муравейника, поражённого надеждой и верой, будто опасной болезнью. Самые высокие умы и стратеги Метро взялись рассуждать о судьбе людей, поверивших в город на поверхности. Ведь вся их власть, в сущности – это лишь хрупкая надстройка, потрёпанный флаг на вершине пирамиды человеческого страдания в бетонных катакомбах мира сего. И если уж рухнет идея Метро, как единственного убежища, то пасть и им. Никакие фильтры, никакие водяные электростанции и самодельные патроны не удержат людей в их власти, если город окажется правдой.

Всего этого я не узнал. Как и не узнал, что станцию, когда-то убившую нас, зачистили элитные когорты Ордена, признав её веру опасной. А вся эта история, сильно разбавленная выдумкой и фантазией, записанная в истрёпанном дневнике очевидца, попала в руки детишек на другом конце Метро, куда блокнот принёс какой-то сталкер. Страницы быстро покрылись детскими рисунками. А потом ушли на самокрутки старших, которым уже точно не было никакого дела до рисованной зелёной травы и жёлтого слепящего диска солнца…