Узники моря. Рапсодия

Год 1135. Пролог

Первая же крупная стычка с южанами два года назад могла закончиться катастрофой, не будь верховный тан столь прозорлив и решителен. Сколь прав он был, сколь дальновиден в тот давний день, когда получил от Хёлвера де Циклона диковинную монету – крошечный намёк на то, что может быть жизнь за Барьером. Как решительно Френ сделал из этого самые далеко идущие выводы и пинками погнал Акву по пути прогресса!

Только поэтому теперь, спустя тридцать лет с небольшим, у десяти кланов есть пароходы, радиосвязь, огромные пушки немыслимой дальности, могучие линкоры, грузовые автомобили, пароходы...

Велик был тан Френ дель Бриз, велик, дальновиден и энергичен – так думал его преемник Акс, стоя у подножия Прощального Круга – безмятежной зелёной поляны, где хоронили самых знатных дель Бризов. Покойников попроще сжигали и развеивали прах над морем, в часы, когда с неба светила Матушка.

Из свеже-вихрастой травы торчали там-сям мачты проводных корабликов. Свежевырытая яма-рана ожидала новый кораблик, собравшийся в вечное плавание.

В том, сколь быстро прибыли на похороны верховного тана люди со всей Земли Бет, тоже была заслуга Френа. Изобретённые в Бризе двигатели поставили на свои корабли Бора, и теперь в два счёта они преодолевали пролив между Бризолью и Бора-Бо. На летательных аппаратах прибыли таны Торнадо и Сирокко, которых известие о смерти Френа застало вне столичных резиденций, в дальних водах их кланов. А не Сирокко ли так сопротивлялись прогрессу, что даже электричество признавать не хотели? На гидроплане примчался глава разведшколы, основанной Френом год назад на одном из островов в водах клана Циклон.

Меж двух высоченных вязов, обозначающих врата к Кругу, прошли шестеро мореходов, несущих на плечах проводной кораблик с телом Френа дель Бриза внутри. На единственной мачте скорбно болтались ленты трёх цветов: кланового бело-голубого и чёрного.Траурные кораблики несли в молчании, чтобы каждый молча и спокойно мог вспомнить ушедшего и подумать о нём что-нибудь хорошее. Но всё равно в тишине клубились звуки: вздохи, шуршание тканей, сопение. Акс не смотрел по сторонам – только на кораблик, скрывший тело его отца.

Да, выдающимся человеком был тан Френ дель Бриз, и его сын Акс, наследник и преемник, вовсе не испытывал уверенности, что сможет держать штурвал столь же крепкой рукой и так же бесстрашно принимать решения. Пусть в последние три года, после прорыва пароходов через Барьер, Аксу всё чаще приходилось подхватывать этот штурвал, когда слабели на нём могучие руки отца…

Проводной кораблик погружался в рваную рану земли в полнейшем молчании. Френ дель Бриз уходил, и всё, что он не успел завершить за свою долгую, исключительно долгую и щедрую жизнь, предстояло продолжить его старшему сыну.

Всю жизнь Акс прожил в тени Френа и не сказать чтобы очень уж рвался выбраться оттуда. Слабый здоровьем, сам уже отнюдь не молодой мужчина, стоял он перед Прощальным Кругом и с тоскливым удивлением сознавал, насколько же привык всегда ощущать за плечом величие своего гиганта-отца, верховного тана Френа дель Бриза. Трудно будет поверить, принять, осознать со всей окончательностью, что этого великого человека больше нет.

Справится ли Акс без него?

Справится ли Акс теперь, когда впереди – большая война между Севером и Югом, когда Север планирует столь дерзкие наступательные операции, а слишком быстрые перемены в жизни Аквы породили так много волнений и беспорядков в ближних и дальних водах?

Последний ком земли лёг на кораблик, отгораживая тело Френа от мира живых, и только память-мачта осталась над свежей насыпью. Скоро эту насыпь выровняет ветер, а раненая земля зарастёт свежей травой, как и человеческая скорбь поутихнет, хотя бы немного разгладится, затрётся повседневными делами…

А дел предстоит очень, очень много.

Вокруг понемногу начинали переговариваться. Скоро потянутся таны с выражением сочувствия, заверениями в лояльности, с обсуждением планов.

Акс готов. Акс должен быть готов. Акс дель Бриз теперь – верховный тан Аквы.

На плечо его легла рука Деллы. Она с Сиреной и Пасом стояли по левую руку от Акса, жена и трое его детей – по правую. Этьен дель Бриз, унаследовавший пост Жайкоба, незаметно отирался позади, рядом с остальными родственниками верховного тана: сестра Ола, младшие братья (кроме Зара, конечно), их мужья, жёны, дети – Акс чувствовал их взгляды, слышал их дыхание и стук сердец, ощущал, как ложится на его плечи ответственность за каждого из них и за каждого из всех прочих находящихся здесь людей.

Он обернулся к сестре, и в глазах его она увидела ту же боль, что ощущала сама.

– Просто настало такое время, – тихо проговорила Делла. – Снова щёлкнула большая шестерёнка. Отец ушёл в вечность, и ещё на один зубец меньше осталось между вечностью и нами.

У сестры было совершенно отстранённое, потустороннее лицо.

– Я перевезу остатки лаборатории с Табуа, – тихо сказал ей Акс. – Теперь твоё место – окончательно здесь. Ты нужна мне, сестра, и я не могу больше рвать сердце, переживая, что ты торчишь у самого Барьера, на открытом всем ветрам острове, когда нападения южан…

– Да, – грустно согласилась Делла. – Там становится всё опаснее. Мы окончательно переберёмся в Бризоль. Верно, Сирена, Пас?

Близнецы переглянулись.

– Нет, – ответила за обоих Сирена. – Извини, мама Делла, но… Война есть война. Мы с Пасом хотим приносить больше пользы Акве, и мы не станем отсиживаться в Бризоли. Мы решили иначе.

Делла сжала губы, расправила плечи и сухими красными глазами уставилась на мачту проводного кораблика Френа.

– Что же вы решили, Сирена?

– Мы с Пасом поступаем в школу разведки.

Год 1136. Глава 1. Шаманка

Полгода назад Бальбо из племени аройя поняла, что время её жизни уходит, – уходит, чтобы дать путь новому времени и новой жизни.

В тот день мореходы де Циклон высадились на землю родного острова Бальбо не для того, чтобы пополнить запасы пресной воды или собрать дань с племени аройя. Мореходы де Циклон привезли с собой других людей, важных и остролицых, в сине-белых плотных куртках и с командными голосами. Мальчишки из племени аройя, которые тайком следили за пришлыми с утра до полудня, рассказывали, как важные люди долго ходили по восточной и южной оконечности острова, указывали то на небо, то на воду, что-то подсчитывали и спорили, говоря при этом непонятные слова: «аэродром», «полигон», «баня».

Несколько раз звучало «Аройя», «деревня» и «Шепчущий лес», и при этом мореходы де Циклон всякий раз указывали остролицым важным людям в сторону поселения аборигенов на западе.

А ещё прозвучало знакомое островитянам и крайне тревожное слово «казармы».

Племя переполошилось. Два года назад, после того, как всем им раздали диковины-паспорта, многих мужчин и некоторых женщин покрепче увезли в далёкие земли «учиться воинскому делу», и с тех пор никто в племени аройя ни слова не слышал о своих родных. Тогда тоже звучало слово «казармы», так что теперь женщины хватались за сердце, прижимали к себе детей и спрашивали мужчин, не следует ли племени укрыться от чужаков в Слепых пещерах.

Мужчины невнятно бурчали, проверяли запас плевательных игл в набедренных мешочках и вопросительно поглядывали на вождя.

Вождь важно жевал губами и ничего не говорил.

Всё это время шаманка Бальбо, пуская слюни и гудя по-пчелиному, варила суп из крапивы в большом котле у своего дома на мухоморной лужайке. На голове у неё было извечное птичье гнездо, из гнезда за варкой супа наблюдал янтарными кошачьими глазами любопытный ворон. Ворона звали Шурби, он помогал шаманке говорить с духами, предпочитал уединение и любил тёплое молоко на завтрак.

К вечеру де Циклоны и остролицые чужаки убрались с острова Аройя, а ещё через несколько дней к нему потянулись большие корабли и громкие железные птицы. Они привозили чудные с виду материалы, предметы и людей, которые не нравились Шепчущему лесу и племени аройя.

Мореходы с шумом и воплями собрали несколько машин прямо в восточном межлесье. Машины громко выли, кашляли, заплёвывали чистое небо над островом клубами едкого дыма, который медленно растворялся, прятался в прозрачном воздухе и долго-долго гулял вместе с ним над Аройей, выдавая себя удушливым запахом. Аборигенов от него подташнивало, а в низинке у Шепчущего леса поникли головы хлебных деревьев.

Шаманка Бальбо за всё это время ни разу не пришла в деревню, даже за молоком для Шурби. Мальчишки говорили, она часто с закрытыми глазами бегает по лесу в своей каждодневной одежде – лёгкой накидке из плетёного тростника и в распашистой юбке из плотных жёлто-зелёных листьев дерева вурба. Сухие сильные ноги Бальбо, узловатые от прожитых лет, едва касались шуршащей лесной подстилки. Треснутый старческий голос неумолчно читал заклинания, протыкал острозвуким копьём замерший в ожидании воздух.

Много раз люди ходили к дому шаманки за советом, но не могли найти грибную лужайку, на которой стоял её дом. Только за их спинами то и дело раздавалось издевательское карканье шаманкиного ворона Шурби.

Пришлые мореходы перекраивали под себя восточное межлесье. Вспороли его зелёный живот машинами-землеройками, выровняли землю и оглушили её трамбовками, выдернули из северного Чёрного леса самые крепкие зубы-деревья, под визг больших механических пил расчленили их на брёвна, бруски и чурки. Врезали, вбили в оглушённую землю длинное низкое здание с часто натыканными окнами – почти в виду Шепчущего леса. Восточнее поставили ещё одно, высоченное, каких островитяне никогда не видели, и широкое – наверное, половину деревни аборигенов можно уместить в таком доме даже на первом этаже.

Сколько людей приедет в эти чудные дома? Зачем они хотят жить на острове Аройя? Как он сумеет прокормить столько людей, сколько поместится в этих домах?

Островитяне были уверены, что у шаманки Бальбо есть ответы, хотя никто ни разу не видел, чтобы она подходила к новому поселению ближе, чем кто-либо другой. Но шаманке и не нужно было: ей всё рассказывали духи, с которыми она говорила через ворона Шурби. К ней прилетал с докладами ветер, что носился по новому поселению, вслушиваясь в непривычную, отрывистую речь чужаков. Наверняка что-то ещё, о чём не знали ни духи, ни ветер, Бальбо нашёптывали волны, когда легконогая старуха убегала на юг от поселения, к Скале Подрезанных Крыльев. В такие дни волны бросались на берег с особой силой и яростью, а шаманка подолгу молчала, слушая их, и почти не шевелилась, только Шурби то и дело встряхивался в своём гнезде на голове у Бальбо.

Чужаки огородили кольями и низкими заборами две огромные делянки земли. Островитяне подумали, что мореходы готовят землю под саженцы, но вместо саженцев на этих участках выросли полосы препятствий, горки, загогулины разной высоты и непонятного назначения, верёвочные городки, протянулись длинные расчерченные белой краской дорожки. В северо-восточной оконечности межлесья, где сходились углами две затыканные загогулинами делянки, мореходы поставили ряд невысоких бревенчатых домиков со скатными крышами. Мальчишки, подслушав разговоры, утверждали, что эти домики и есть «баня».

В юго-восточной части Аройи, куда всё время приходили корабли, оборудовали причалы, а чуть южнее, на дальнем юго-восточном конце острова, устроили взлётно-посадочную полосу.

В тот день, когда на южном берегу установили пушки и чужаки принялись прохаживаться по своей базе, довольно оглядываясь по сторонам и кивая, из леса к ним вышла Бальбо, шаманка племени аройя.

Дозорные с башен заметили её тут же, и на базе быстро прекратились довольные хождения. Чужаки, включая самых важных и самых остролицых, подошли к границе своей базы и наблюдали, как из Шепчущего леса подходит к ним старуха. Она была малорослой и худой, крепкой и сильной, очень странной даже для аборигенки. Наряд из травы и листьев выглядел на ней столь же естественно, сколь на дереве, и была какая-то гармония между этим нарядом и гнездом на голове старухи, которое она носила, как дамы дель Бриз носят модные шляпки. Старуха шла, опираясь на крепкий посох серого дерева, отполированный до черноты в тех местах, где его касались руки. Навершие посоха представляло собой набалдашник в форме черепа величиной с кулак, сквозь него прорезались две ветки, образуя рога, а меж рогов болталось то ли густое паутинное плетение, то ли клок пыли, передаваемой из поколения в поколение. Старуха легко ступала босыми маленькими ногами, едва приминая травинки. Посох ей служил скорее оружием или оберегом, чем опорой при ходьбе.

Подойдя к ограде, Бальбо уставилась на мореходов поверх невысокого забора. Переглянувшись, те подошли вплотную. Впереди ступал высокий узкоплечий человек с бледным лицом и очень холодными, очень решительными серыми глазами. Взгляд его навевал мысль об ударе железного гонга, но сейчас его словно заглушила мудрая безмятежность чёрных глаз старухи.

– Это ты – главнюк, – произнесла она неторопливо, чуть дёрнув пальцем с длинным ногтем в бороздках. – Главнюк здеся.

– Командор Урвин дель Бриз, – вкрадчиво ответил узкоплечий бледный человек, и старуха кивнула, точно имя ей было известно и прежде.

– Я Бальбо, шаманка Аройя, и Дух Океана сказал, моя жизнь закончится тут, – невозмутимо проговорила она.

Урвин покосился на подошедших с ним людей.

– Закончится шаманка племени аройя. Начнётся другая Бальбо, – уточнила старуха и ткнула пальцем с ногтем в бороздках поверх плеча Урвина – на длинное здание с частыми окнами и на высокое здание, каких прежде не видели на этом острове.

– Здесь? – крайне вежливо, издевательски переспросил командор Урвин дель Бриз. – В школе разведки и контрразведки? Вы хотите стать… шаманкой в школе?

– Я сделаюсь шаманкой большой войны. Дух Океана сказал, будет большая война.

Дельбризовская выдержка вежливо попрощалась с Урвином и усвистела куда-то вдаль, лоб его покрылся испариной, камзол вдруг стал невероятно тесным в груди, и командор почти вскричал:

– Ты хочешь учиться в школе разведки? Ты хочешь воевать? Да ты спятила, бабка!

Из гнезда на голове старухи высунулся ворон, посмотрел на Урвина кошачьими янтарными глазами, а вокруг ворона и бабки что-то произошло: их словно окутало на миг кисеёй, из которой на Урвина уставились десятки, сотни чьих-то глаз, и от их взглядов невыносимо зачесались щёки, а потом что-то незримое медленно прошлось ледяными пальцами по хребту командора, пересчитывая позвонки, и Урвин едва не выпрыгнул из камзола.

– Паскудные южане от моей мощи обалдеют и обдрыщут все штаны, какие у них есть, – безапелляционно заявила старуха, опёрлась двумя руками на посох и, подумав, добавила: – Даже запасные!

***

Легко было Аксу сказать сестре: «Я перевезу тебя с Табуа в Бризоль». Куда труднее было окончательно закрыть лаборатории, проработавшие на острове тридцать лет.

Да, уже с началом эпохи пара стало понятно, что рано или поздно это произойдёт. Верховный тан сделал ставку на технологии, а не на исследования тайн, которые хранились под толщами прибарьерных вод. Финансирование лабораторий постоянно урезали, приток новых учёных оборвался, и все на Табуа понимали: Френ дель Бриз содержит это место просто потому, что не в силах уничтожить дело, которому его дочь посвятила свою жизнь. Исследования, которые проводились на Табуа, были объектом восторгов и больших надежд Френа разве что в течение первых пяти лет, но через пятнадцать-двадцать – всё то, чем занимались тут учёные, в глазах верховного тана не стоило и ломаного мара.

Конечно, недостаток людей и финансирования отражался на исследованиях. Всё меньше свежих взглядов, всё меньше экспедиций к Барьеру, всё меньше людей, ресурсов и ощущения, что всё это требуется хоть одному человеку за пределами группки островов, затерянных в водах клана Циклон.

Но это не останавливало учёных, даже наоборот: понимая, что в любой момент их могут оторвать от любимого дела и просто велеть возвращаться в Бризоль, эти самоотверженные люди с ещё большей страстью бросались на штурм каждой новой идеи, гипотезы, загадки. Даже многие островитяне и беглые пираты, заселившие насыпные острова вокруг Табуа, со временем стали частью команды исследователей. И почтенные дель Бризы, вроде Мессэ или таких чопорных учёных, какой была Рина, с удивлением обнаруживали, что теперь они в большей степени считают своим кругом, своей семьёй тех людей, которые населяют Табуа и насыпные острова, а вовсе не тех, кого оставили когда-то в Бризоли.

Рина умерла от старости за много лет до штурма Барьера.

Мессэ погиб в экспедиции при попытке выловить новых тварей в дальних южных водах.

Крап де Циклон был единственным из старой команды исследователей, кто остался с Деллой дель Бриз до самого конца Табуа. Крап чудом избежал гибели вместе с «Надиром» Хёлвера – он просто не участвовал в штурме Барьера, поскольку к тому времени у Крапа ещё не срослась кость, сломанная в «Красном крутороге». Потеряв своего друга и капитана, Крап, к удивлению Деллы, не покинул Табуа и не пустился во все тяжкие, а с головой нырнул в работу. Остервенело и яростно он терзал лабораторные журналы, проводил опыты, беседовал с учёными, рвался помогать Делле во всём – и почти не выходил в море.

Можно сказать, после гибели Хёлвера Крап и Делла сблизились – два осколка былых времён, два человека, которые страстно и увлечённо делали когда-то своё дело, мечтавших о пользе, которую принесут всей Акве, и о великих свершениях, дорогу к которым откроет их работа, – но которые не получили ничего за десятилетия самоотверженного труда.

Ни признания, ни возможности передать свои знания новому поколению учёных, ни использования своих открытий другими людьми, ни даже их благодарности.

Ничего.

Ничего, помимо ревматизма, приобретённого от вечной сырости, и зрения, испорченного заполнением журналов при скудном свете, и глухого, едкого одиночества – всегдашнего спутника людей, выбирающих странное.

Окончательно закрыли лабораторию на Табуа спустя год после похорон Френа. Увезли в северные воды жителей насыпных островов – а кое-кто и сам оттуда убрался, прослышав, что Табуа приходит конец, и по разным причинам не желая попадаться на глаза бризольцам. Всякий народ появлялся за эти годы на насыпных островах: беглые рабы, которые скрывались от бывших хозяев де Циклон; пираты, которые по каким-то причинам предпочли затаиться на Табуа, а не в иных местах; была даже группа мореходов, когда-то потерпевших крушение неподалёку от Барьера и выловленных очередной экспедицией с Табуа. Некоторые из мореходов настолько впечатлились лабораторией, что не отбыли на Землю Бет с первым же попутным кораблём, а задержались на островах ненадолго, а потом и надолго. Теперь все эти люди покидали насиженные места, и прощание с каждым из них словно вонзало Делле в грудь раскалённую спицу. Дельбризовская выдержка помогала Делле сохранять достоинство, когда танна навсегда прощалась со своими подопечными, приятелями и коллегами, но дельбризовская выдержка ничего не говорила о том, как показать этим людям, что они были дороги танне и она будет ужасно, ужасно, невыносимо по ним скучать.

Большую часть подопытных тварей, когда-то обитавших в лабораториях, отдали Сирокко ещё перед тем, как Сирена и Пас окончательно ушли с Табуа. Сироккцы за это подарили «Сели» одну из компактных аромаустановок, которые Карась когда-то конструировал для обычных кораблей.

Теперь оставшихся животных и растения, которые ещё жили в лабораториях, выпустили в море. Вывезли в южные воды целые мотанки светящихся водорослей кхоли, отпустили на волю прямо возле лабораторного острова гигантских грибных улиток, а редчайшую рыбу-грязь отправили нарочным пароходиком в озёра тухлой воды, которые четыре года назад образовались на южноых побережьях клана Нортер. Писклявые прыгуны, почуяв что-то, разволновались и передохли прямо в резервуарах. Нырливых птиц выпустили, открыв окна в стеклянных потолках.

– А, вот для чего там окна, а я-то тридцать лет голову ломал, – мрачно пошутил на это Крап.

Липучие водоросли-мальо, похожие на мокрые седые космы, никак не могли вытащить из резервуаров, потому что в лабораториях им нравилось больше, чем в океане, и никуда уходить они не хотели. В конце концов Делла, едва не расплакавшись, сказала, что заберёт мальо в Бризоль. Танна и так уже основательно нагрузила свой пароход лабораторными тварями, которых категорически не могла вернуть барьерным водам, потому капитан парохода едва не обнялся с сердечным приступом, когда ему сообщили, что на палубу нужно будет поставить резервуар с водой для мокрых седых волос.

Из зданий вынесли мебель. Столы, за которыми учёные когда-то делали свои записи, кровати, на которых они спали, кресла, в которых собирались по вечерам. Игровые столики, за которыми де Циклоны перебрасывались в карангу, а все остальные играли в «башни». Стеллажи и шкафы, где скапливались записи – за все эти годы накопилось безумное количество этих записей. Делла и Крап потратили много дней, чтобы разобраться, что из этого стоит забрать с собой, а что уже не представляет ценности.

Большая часть записей ценности уже, конечно, не представляла.

Потом Делла прошлась по опустевшему острову. Долго ходила по «отдышечной», проводя ладонью по стенам, а под ногами её хрустел мусор, и звуки чуждо носились по пустому помещению, пока не врезались в обшарпанные стены и не падали под ними без чувств. Делла их не слышала – в её голове звучали весёлые голоса коллег и друзей, когда-то наполнявшие эту комнату. Они спорили, пели, рассказывали байки, обсуждали гипотезы, перебивали друг друга, смеялись и предлагали выпить вина.

Танна медленно вышла на террасу и постояла там, опершись о перила, глядя невидящим взглядом на море. Сколько раз она стояла здесь с Хёлвером, обсуждая такие важные-важные исследования, пререкаясь или… или просто молча глядя, как уходит обратно в Бризоль очередной парусник, привезший на Табуа новых учёных, или припасы, или что-нибудь для обустройства лабораторий.

Танна долго ходила по жилому корпусу, трогая кончиками пальцев ручки спален и мысленно прощаясь с каждым, кто жил здесь когда-то. Мессэ. Рина. Орван дель Бриз, притащивший как-то из вылазки покрытого ракушками старого пеликана и уверявший, что это растение. Куньо дон Сирокко, рекомендованный когда-то Карасём как прекрасный специалист по растениям. Аккард. Хёлвер. Нарван де Циклон, ходивший юнгой на одном из первых пароходов, который потерпел крушение севернее Табуа. Нарван, рождённый островитянкой, умел приманивать некоторых подводных тварей и как-то раз притащил на Табуа кальмара размером с хижину. Сирена. Пас. Натан де Циклон, он же Эльмар Безумец. Многие спальни сменили не одного владельца.

Наконец Делла спустилась в лаборатории. Её немолодые ноги уже изрядно устали, на правой снова опухла косточка большого пальца, и танна прихрамывала.

Она неспешно обошла опустевшие, высушенные резервуары, и снова звук её шагов странно и гулко разносился по помещению, а Делла снова этого не слышала. Она вспоминала своих подопечных, иногда улыбалась, иногда хмурилась, а по большей части была задумчива – в её голове всё длились давние споры с Хёлвером и другими учёными, выплывали из памяти гипотезы и теории, удачи и удивительные открытия, увернувшиеся тайны и неразгаданные секреты огромного и чудесного мира, который она исследовала тридцать с лишним лет. Так много и так обидно мало.

Большую бассейную танна оставила напоследок. Медленно-медленно она шла к резервуару, в котором когда-то держали Барри, и глаза её блестели, а губы шептали почти беззвучно: «Уходи, позабудь, не ищи свой потерянный путь, ты увидишь на нём чужака без лица, который держит твой меч...». А потом танна долго-долго просто стояла и смотрела в пустой резервуар, и снова что-то шептала, только уже совсем беззвучно, и улыбалась, и хмурилась, и несколько раз отирала лицо тыльной стороной ладони.

Делла оставалась в большой бассейной до тех пор, пока за ней не пришёл Крап де Циклон и не отвёл танну на корабль, который отвёз их обоих в Бризоль. Делла не сопротивлялась и не возражала. Так было нужно, так было должно, и танне хватало выдержки, чтобы не выть, не рыдать, не топать ногами и не проклинать судьбу, которая забрала у неё всех, а под конец отобрала и главное дело всей жизни танны.

Впрочем, у неё оставалось изрядное количество лабораторных животных и растений, которым найдётся место в саду Бризоли и в его многочисленных прудах.

И Крап де Циклон – единственный человек из старой команды, который остался с Деллой дель Бриз и после конца Табуа.

Глава 2. Курсанты

Когда-то на острове Аройя жило несколько малочисленных племён – семей, которые строили дома из дерева и соломы, занимались рыбной ловлей и немного скотоводством. Они не знали войн, не знали конфликтов – мирные люди и очень спокойные, но полные чувства собственного достоинства и гордо смотрящие в небо.

В племенах существовал обычай. Юноши, вступая в пору зрелости, мастерили себе крылья из дерева и соломы и прыгали с высокой скалы. Кто-то взлетал – точнее, конечно, парил в воздушных потоках, демонстрируя соплеменникам свою удаль и смелость. Такие юноши, вступая во взрослую жизнь, всегда пользовались большим уважением, за них выдавали лучших девушек, пристраивали к самому выгодному делу, чтобы они без труда могли прокормить большую семью, а значит – завести много детей.

А кто-то, неправильно рассчитав конструкцию крыльев либо не найдя в своём сердце достаточно храбрости, чтобы взять хороший разбег и воспарить к небу – камнем падал вниз, в насмешливо грохочущее море.

Случалось, конечно, всякое. Кто-то нарочно портил крылья соперников из чувства зависти и желания вырвать лучшую жизнь из хищных лап судьбы. Однажды юноша, которому соперник испортил крылья, упал в море и утонул, не сумев выпутаться из крепёжных ремней. После этого внизу стали дежурить лучшие пловцы, а скалу, с которой мальчики отправлялись во взрослую жизнь, назвали Скалой Подрезанных Крыльев – Аройя на языке аборигенов.

Когда на остров пришли мореходы, им понравилось словечко, и они дали то же звучное название всему острову, когда наносили его на карту. Со временем даже сами островитяне забыли, откуда пошло это название, и сами себя стали называть по имени острова – аройя. Сначала в разговорах с мореходами, осваивая их язык, а потом и между собой.

С тех пор прошли сотни лет, и от множества семейств аройя осталась лишь одна деревня. Часть островитян вывезли два года назад, когда указом верховного тана расселяли прибарьерные острова – первые, которые окажутся под ударом в случае атаки с Юга. Часть аборигенов служила теперь во флоте и воздушных войсках – это была привилегия и честь, о которой несколько лет назад они и мечтать не могли. В тот год, когда на острове построили школу разведки, в деревне Аройи оставалось едва ли больше пятидесяти человек. Несколько юношей были отобраны для обучения в этой школе, а значит – в скором будущем они покинут родной остров, чтобы стать частью северного кулака в грядущей большой войне.

За ними неизбежно последуют и другие. Другие островитяне Аройи, которым светлокожие мореходы даровали честь стать воинами и погибнуть во благо Аквы. Другие аройя, которые пойдут учиться – военному ли делу, или полезному ремеслу, а может, даже мореходскому делу, чтобы плавать с людьми из больших и важных кланов на больших и важных кораблях.

Да, ещё несколько лет назад островитяне не смели даже мечтать о таком, а теперь светлокожие люди де Циклон иногда набирали островитян на корабли в качестве помощников повара или кочегара, а порой даже матросами.

Новые времена обволакивали даже самые отдалённые острова, и никуда от них нельзя было спрятаться, даже если очень-очень захотеть.

Многие столетия мореходы приходили на этот остров, чтобы собирать дань, пополнять запасы пресной воды, иногда забирали островитян для каких-то своих нужд, и эти люди никогда больше не возвращались на остров. Но всё-таки хозяевами Аройи были аборигены, теперь же его владельцами стали мореходы. Пока школа разведки не особенно влияла на быт местных жителей – но каждый в племени аройя понимал: школа – только один из мельчайших кирпичиков в высоченной стене нового мира, и островитяне доживают последние годы, если не месяцы своей привычной жизни.

***

– Зачем нам в школе эти говнокожие муравьи? – процедил Куран дель Бриз, оглядел Рюкана из племени аройя и презрительно сплюнул на пол классной комнаты. – Это позор и обуза, а никакая не помощь в войне!

Юный островитянин Рюкан месяц назад получил документ, в котором было сказано, что он приравнен в правах и обязанностях к мореходу, теперь мог ходить с гордо поднятой головой, но такие люди, как Куран дель Бриз, всегда будут считать его чем-то вроде куска подпорченного мяса. Курана все звали Тесаком за категоричность взглядов и вспыльчивый характер. Этот молодой дель Бриз был дейджем и влезал в любой конфликт, который происходил в школе, готовящей разведчиков.

– Да уймись, Тесак, – бросил через плечо Джефф де Циклон. – Какая муха тебя укусила?

Джефф стоял у окна и смотрел на бухту. С высоты второго этажа можно было бы увидеть дым парохода, но никаких пароходов к Аройе сейчас не приходило, и Джефф просто тупо пялился на небольшую полоску моря. От него на остров накатывали свинцовые тучи, в воздухе пахло электричеством – скоро гроза накроет Аройю.

Последние несколько недель выдались изнуряющими, будущие разведчики обливались потом и сходили с ума. Вчера в Чёрном Лесу один курсант из Циклонов подрался с Бризом, в результате Циклона доставили в лекарню с ранами, несовместимыми с жизнью. Тотчас командор школы разведки Урвин дель Бриз собрал экстренное совещание и открыл расследование происшествия. Это был уже третий случай дуэли за последний месяц, но впервые она закончилась чем-то серьёзней разбитого носа.

– Когда же наконец прекратится вечная грызня кланов? – раскатисто вопрошал Урвин. – Хотя бы в пределах одного острова? Эдак в школе не останется ни одного разведчика! Вы должны воевать с южанами, а не друг с другом!

Куран дель Бриз был секундантом того самого Циклона, который отправил его соотечественника кормить рыб. И Куран дель Бриз отнюдь не выглядел расстроенным или потрясённым случившимся убийством.

– Я спокоен, как утёс, Джефф. Просто эти коричневые существа оскорбляют мой благородный взор. Отец говорил: аборигены спокон веков жили по уши в дерьме, копались в дерьме, жрали дерьмо, поэтому у них и кожа коричневая. А мой отец – опытный мореход! – повысив голос, выпятил грудь Куран дель Бриз. – Его сам старый верховный тан уважал и с его мнением считался! Ну вот как люди, выросшие в дерьме, могут воевать вместе с нами? Разве они – воины?

Рюкан побагровел, рука сама потянулась к поясу, только вот на территории школы ношение оружия было запрещено уставом. И любимый мешочек с плевательными иглами, и верный топорик, и кинжал – всё сейчас было заперто под замок в оружейной.

Зато за пределами школы можно было хоть обвешаться оружием. Возможно, Урвину дель Бризу стоило бы переосмыслить это разрешение.

– Врёшь ты всё, Тесак. Твой отец промотал своё состояние и ходил боцманом на дырявом судне. И никогда не был знаком с верховным таном.

Эти слова произнёс веснушчатый вихрастый парнишка из числа самых молодых – их мальками называли. Ещё вчера эти мореходы были акваморами или юнгами на флоте, нюхали солёный ветер да закусывали морскими брызгами, а сегодня – вы поглядите-ка: откомандированы в разведшколу для переподготовки. «Малькам» здесь всё казалось неимоверно медленным и пресным, и они влезали в каждую бочку затычкой.

– Такое отребье, как твой отец, к тану бы на пушечный выстрел не подпустили, – поддержал малька низкий тягучий голос из толпы.

Куран заозирался по сторонам в поисках насмешника. Если бы Тесак его нашёл, то разорвал бы на куски. Только голос был ему незнаком, а стоящие вокруг мореходы не спешили расступаться и выдавать языкастого товарища. Куран чувствовал, что поддержки он от них не получит, и это разозлило его ещё больше.

– Успокойся, горячая голова! – окликнул его Джефф де Циклон. – Чего лезешь, нарываешься? Разве это я или вот он – разве это кто-то из нас виноват, что ты из Академии вылетел и стал дейджем?

Куран дёрнулся, словно его ожгли кнутом по спине.

Это был его несмываемый позор, его чёрное клеймо и зудящая рана размером во всю душу. Он и правда вырос в обнищавшей семье. Когда-то, ещё до его рождения, отец был богат и влиятелен, но его сгубила непреодолимая страсть к кутежам.

В то время как его жена воспитывала сына в Бризоли, тихом столичном квартале, Орвиль дель Бриз спускал на девок, вино и карангу всё, что имел. Дошло до того, что он дважды заложил свой дом, в котором жил и воспитывался его ни о чём не подозревающий сын. В конце концов дом ушёл с молотка, мать с маленьким Кураном переехала жить на окраину Бризоли в съёмную квартиру, а Орвиль нанялся боцманом на торговое судно. В приличное место его брать не хотели: во время бесконечных кутежей он умудрился перессориться со всеми уважаемыми капитанами. Жалованья Орвиля с трудом хватало, чтобы покрыть расходы его семьи.

Если бы не помощь дальнего родственника мамы Курана – дядюшки Жайкоба дель Бриза, то они, вероятнее всего, оказались бы в сточной канаве, подыхая от голода. Жайкоб помогал деньгами, подкидывал немудрёную работу для матери, а когда Куран повзрослел и настала пора определяться с профессией, помог ему устроиться в Академию мореходства. К этому времени Орвиль дель Бриз давно сгинул где-то возле Барьера вместе с кораблём, на котором служил.

Казалось бы, будущее определено, теперь всё было в руках Курана. Он мог восстановить честь и положение семьи, только надо было выучиться и честно отслужить три года на одном из торговых судов, после чего Жайкоб обещал помочь родичу наладить собственное торговое дело. Только вот Куран оказался слишком горяч. Он бесконечно влезал в разные передряги и, хотя учился хорошо и преподаватели отзывались о нём весьма лестно, на последнем курсе вляпался в громкое «дело пяти шпаг» и был отчислен с клеймом «дейдж».

Всё блестящее будущее было загублено из-за невоздержанности в питье и горячей крови, что привела его на большую дуэль, закончившуюся смертью двух юношей из клана Сирокко. Жайкоб не захотел помогать родственнику, несмотря на все мольбы матери: Куран был уже взрослым и сам нёс ответственность за свои действия, и если парню не хватило мозгов и усердия, чтобы не покатиться по стопам отца… что же, не со старика Жайкоба нужно за это спрашивать.

Куран стал изгоем в родном клане, он должен был выплатить полную стоимость обучения с процентами. К счастью, военное время позволило даже недоучке поступить на службу во флот, и вскоре Куран дель Бриз, сообразительный, неглупый и потому перспективный мореход, был переведён со службы во флоте в школу разведки для переквалификации. На самом деле было непонятно: то ли командование сочло, что этот дель Бриз достаточно башковит, чтобы сделаться разведчиком, то ли ему просто горело избавиться от этой бочки с порохом, а скинуть его за борт не позволяла совесть: в военное время каждый мореход на счету.

Да что там мореход, даже островитянам раздали паспорта и подтянули под мобилизацию.

Словом, с учётом военной обстановки перед Кураном дель Бризом открывались куда более любопытные перспективы, чем можно было ожидать в мирное время. Но долг, клеймо дейджа и прощальный взгляд матери, полный слёз и боли, никуда не делись и жрали Курана изнутри.

– Джефф, урежь с-свой язык, иначе я не ручаюсь за пос-следствия, – прошипел Куран.

Ему всё труднее было контролировать себя. В особенности когда рядом стоял, широко раскрыв глаза, коричневокожий абориген с плоским носом и курчавыми волосами. Хоть он и держался со спокойным достоинством и был одет так же, как остальные курсанты – в белую рубаху, синие штаны и китель – а глиняного происхождения не спрячешь, оно на лице написано! Вдобавок Рюкан едва заметно улыбался. Его явно забавляла злоба, которую источал Куран, отчего тот заводился ещё больше.

– Слыш-шь, морда земляная, чего ух-хмыляешься? Я с-счас улыбку с твоей хари сотр-ру! – Куран сжал кулаки и двинулся в сторону аборигена.

Драться Рюкан не любил: какой смысл бить друг другу морды, если можно поговорить и договориться? Не было на острове ничего такого, ради чего стоило бы выяснять отношения мордобоем, но вот с Кураном... Нет, с таким не договоришься. Такие люди – словно дикие коты, которые могут усвоить только язык силы.

Рюкан сжал кулаки и чуть развернулся, выставляя вперёд правое плечо. Мореходы замерли. Намечалась хорошая драка, которая в свете недавней гибели одного из мореходов будет болезненно воспринята наставниками! Не говоря уже про командора Урвина дель Бриза.

Поведение Курана не нравилось большинству мореходов, но и вступаться за аборигена никто не спешил. Куран дрянной человек, но свой, мореход, и вдобавок из верховного клана, а Рюкан – он из тех, чьи предки всю жизнь рыбачили в море на тростниковых лодках да подтирали задницу пальмовыми листьями. Рюкан не был ровней мореходам и никогда не станет, даже если верховный тан и даровал ему равные с мореходами права.

Так считали все, кроме Джеффа де Циклона. Выругавшись, он растолкал курсантов и встал рядом с Рюканом, задрал подбородок, с презрением ответив на изумлённый взгляд Курана дель Бриза, сжал кулаки и плавным кошачьим движением развернулся плечом вперёд, зеркально повторив стойку островитянина.

– Рыбий крючок вам всем в пятки! – прокатился вдруг над головами спокойный голос, скрипучий, как древнее дерево. – А ну разошлись отседа! А то щас устрою вам, поганцам, прыщей по всей морде, да таких, штобы гнили да вытекали с вонью! Э?

Дьявол его знает, как тут оказалась Бальбо, шаманка из племени аройя. Обычно в такое время она сражалась на спортплощадке с турником и брусьями – с какого-то карасика Бальбо решила, что эти железяки обязаны покориться её старым костям.

Несколько «мальков», услыхав голос шаманки, сразу испарились из классной комнаты, словно ветром сдуло. Они в своих плаваньях видели чуток больше, чем вчерашние акваморы, и с шаманкой предпочитали не связываться. Другие курсанты поморщились, расступились перед Бальбо и помимо воли образовали коридор между ней, Кураном, Джеффом и Рюканом.

Видимо, старуха и вправду пришла сюда прямо с полигона – вспотевший лоб, красное лицо, да и гнезда у неё на голове не было. Без него Бальбо казалась ещё ниже.

– А тебе, баламутная жижа, угольев в штаны набовтаю! – Длинный палец с толстым ногтем в бороздках указал на Курана. Тот осклабился, но смолчал. – Будешь бегать по калидорам, словно от задницы шматок отжевали!

Куран смотрел на шаманку с бессильной злобой. Ну не бить же старуху, в самом деле!

Тем более что даже наставники и сам командор её явно побаивались и за что-то уважали. Бальбо с ходу выбилась чуть ли не в лучшие курсанты школы: раньше она ловко управлялась с посохом и кинжалом, а теперь метко стреляла из огнестрельного оружия и уже почти могла собрать и разобрать взрывное устройство. Утверждала, что через месяц сумеет делать это даже с закрытыми глазами. И ещё какого-то дьявола эта безграмотная древесина, которая месяц назад не умела имени своего написать, очень ловко разбиралась в чертежах паровых котлов.

Про Рюкана поговаривали, что он её внук, хотя наверняка это было неизвестно. Возможно, шаманка и сама не знала. Но никто из мореходов не удивился, когда Куран сделал шаг назад, затем другой, потом обвис плечами, развернулся и побрёл прочь, что-то бормоча себе под нос.

Никто из мореходов не хотел связываться с бабкой-шаманкой. Кто-то считал её настоящей колдуньей, кто-то верил, что она безумна на всю голову, а кто-то просто чтил и уважал старость, вместе со всеми её задвигами.

Мореходы стали расходиться. Через пару минут в классе остались только Рюкан со своей «бабушкой» да Джефф де Циклон.

– Пойдёмте, милы детки, ко мне. – Приветливая улыбка осветила морщинистое лицо, как луна освещает дремучий лес. – Я вас канпотом из мухоморов напою. Очень вкусный канпотик сегоднячки вышел!

И с этими словами шаманка заковыляла к лестнице.

***

В первые дни Уло мак Фён думал, что он – последний мореход Севера, который желал бы оказаться в школе разведки и контрразведки. Его вовсе не манили опасные южные воды, странные острова со странными островитянами, окружение грубых де Циклонов и самодовольных дель Бризов, и уж тем более его не привлекала перспектива отдать жизнь за Север! Воевать – это последнее, чего желал Уло мак Фён.

Он хотел жить тихой жизнью и писать пасторальные пейзажи земель клана Фён. Обычных красок Уло не признавал и желал писать кровью. Пока он использовал для этого дела пойманную в силки дичь, соклановцы только косились и носы воротили, но когда он прирезал курицу, соседи принялись, что называется, волну катить. А когда у одной склочной бабы пропал со двора котёнок, соседи пришли к отцу Уло и заявили, что или он «ушлёт этого душегубца и негодяя в Бризоль, где ему самое место среди таких же чокнутых, или…». При этих словах парламентёр, муж склочной бабы, сделал многозначительное дын-дын густыми чёрными бровищами.

Родители, правду сказать, и сами давно примеривались куда-нибудь сбыть Уло, поскольку толку от него в хозяйстве было чуть менее, чем никакого, так что не стали тянуть макрель за хвост, и вскоре несостоявшийся художник со своими вещичками отбыл в школу разведки и контрразведки.

– Почему туда? – орал в ужасе Уло, когда ему сообщили, что отец, тряхнув связями, сумел найти для него такое «прекрасное назначение». – Почему? Зачем? За что?

– Так самое место для тебя, – невозмутимо отвечал отец. – Скрытничать умеешь, крови не боишься и попадаться не любишь. Кем тебе быть, как не разведчиком!

Уло, который и пальцем не тронул того котёнка, отчаянно взвыл и отбыл учиться на разведчика, всю дорогу продолжая жалобно подвывать.

На самом деле он совершенно не подходил для разведывательного дела: Уло всего боялся. Огромного моря вокруг, затерянного в этом море острова, чужих людей, сложных вещей, бесконечного потока информации, который не желал укладываться в голове. Боялся огнестрельного оружия – колени Уло сами собой подгибались, стоило ему представить, что эта штука может выстрелить сама собой, в неподходящий момент, не в нужную цель. Боялся стать распоследним на курсе, стыдился своей неловкости на тренировочной площадке и тугодумности в классных комнатах. Боялся, что его будут задирать, а он не сумеет дать сдачи. Боялся сумасшедшей шаманки, её ворона, Курана дель Бриза, всех наставников до единого, безумного корабля по имени «Сель» с живыми водорослями, который стоял на пристани, самолётов в небе, змей в лесу, аборигенов в деревне.

Уло мак Фён никогда не покидал родных мест, и теперь его безостановочно оглушал окружающий мир, в котором он вдруг оказался совсем один. Уло мак Фён думал, он самый несчастный и самый неподходящий для этого места мореход, но потом соседнюю с ним койку занял курсант по имени Свенья яр Пассат, и Уло увидел человека, которому не повезло ещё сильнее, чем ему.

Свенья был сутулым и худощавым мужчиной лет двадцати пяти, таким загорелым, что издалека мог сойти за островитянина. Сухая кожа, высушенная ветром, как будто была чуть великовата для жилистого тела и там-сям собиралась в складки от невостребованности. Яркие голубые глаза, юные и злобные, смотрели сквозь – как будто там, в глазах, плескалось подсвеченное Матушкой море, которое никогда не стоит на месте, катит и катит свои волны вдаль, за горизонт, а потом ещё дальше. Волосы, вечно стянутые в короткий хвост на затылке, открывали острые звериные уши. Уло сначала подумал, что волосы у Свеньи крашеные – соломенные сверху и тёмные у корней, но потом понял, что они просто сильно выгорели под лучами Матушки.

Соседи по койкам не сразу нашли общий язык, да что там ­– по первости Свенья вообще почти не разговаривал. На неловкие попытки Уло завязать разговор он коротко отбуркивался или вообще молчал, а при большой необходимости бросал какую-нибудь дурацкую поговорку, вроде «Не мельтеши, не малёк» или «Сколько краб ни щипался – за косатку не сошёл». Теми же поговорками он отвечал наставникам на занятиях и другим курсантам, если кому случалось о чём-нибудь его спросить.

В учёбе у Свеньи дела шли удивительно неровно: к примеру, он показывал отменные успехи во всём, что касалось работы с отравляющими веществами и химической тайнописью, готов был корпеть над реактивами даже после окончания занятий, и химичка Парисса дель Бриз просто обожала Свенью. Он охотно ходил на занятия по страноведению и даже записался вместе с Пасом и Кураном на факультативное изучение языка южан, изучение которого по программе начиналось только со второго курса. И Свенья с большим упорством учил язык южан, хотя ему это явно не доставляло никакого удовольствия, и успехов он не демонстрировал, но вгрызался в чуждую речь, как бурильная машина в неподатливую породу. У Курана дела шли немногим лучше, но он тоже штурмовал дополнительный предмет как безумный.

А единственный, кто действительно делал успехи в изучении языка южан – Пас, никогда и ничего не забывающий.

Упорство Свеньи в изучении неподатливого языка южан показывало, что этот человек как минимум умеет быть усидчивым, и тем непонятней было, отчего за некоторые науки он не желает даже браться, словно сдаётся заранее. Всё то, что было связано с прогрессом последних десятилетий, в лучшем случае оставляло Свенью равнодушным, в худшем – вызывало бешеное сверкание его злых голубых глаз, и Уло всякий раз казалось, что Свенья сейчас на кого-нибудь бросится.

Коммуникации, транспорт, телеграф и радио – этого для Свеньи как будто не существовало. Он просто не приходил на занятия или отходил в сторону, когда наставники рассказывали о вещах, на которые Свенья по непонятной причине имел зуб. Когда курсанты и наставники собирались у радиоприёмника, чтобы жадно ловить новости об очередных стычках с южанами, вести из других земель Севера и сплетни вперемешку с информацией о технических новинках, Свенья прятался где-нибудь за углом, чутко ловя каждое слово, но никогда не приближался к приёмнику.

Экзотическое островное оружие Свенья изучал с большим старанием и плохо скрытым восторгом, а вот огнестрельного не желал даже касаться. Уходил в дальний угол класса и сидел там, и невозможно было заставить его хотя бы посмотреть на винтовку. Наставники по непонятной причине не наказывали Свенью за такое отлынивание от занятий и как будто ожидали, что своенравный курсант передумает.

Понемногу, приглядевшись к Уло, Свенья слегка оттаял. Уло казалось, это как-то связано с тем, что ему не нравилось в школе разведки, и сосед это понял. Свенья начал отвечать на обращения Уло не односложно и не поговорками, а нормальными человеческими словами, раз или два даже сам к нему обратился. Окончательное установление добрососедских отношений ознаменовалось совместным поеданием копчёной камбалы. Её Уло стащил с кухни в день своего дежурства в столовой. Уло счёл, что камбала – справедливая плата за то, что ему пришлось собрать со столов сотню тарелок, соскрести с них объедки и долго выполаскивать тарелки в бочке с вонючей мутной водой.

Если подумать, то камбалы, пусть и здоровенной, за такое было даже маловато.

– Пива бы, – глубокомысленно изрёк Свенья, обсасывая камбалий хребет.

Он сидел на подоконнике и медленно, обстоятельно обгрызал мясо с рыбьих костей, с прищуром смотрел на Шепчущий лес. Оттуда к школе трусила шаманка с охапкой веток, сосновых и дубовых вперемешку.

– Пива, это точно. – Уло поспешил поддержать разговор, чтобы Свенья не передумал заговаривать с ним в будущем. – Камбала без пива – что винтовка без патрона!

Свенья поморщился.

– Что двигатель без горючего, – торопливо поправился Уло, хотя не понял, чем Свенье не понравилась винтовка.

Но сосед ещё сильнее скривился, швырнул в окно обглоданный кусок рыбьего хребта и надолго замолчал. Уло, расстроенный своей неловкостью, тоже молчал, и догрызать камбалу ему расхотелось, и вообще стало страшно не по себе и печально, как будто день померк и тучи набежали прямо в комнату. Уло думал, Свенья больше с ним не заговорит, но тот вскоре подал голос. И проговорил глухо, не оборачиваясь к соседу:

– Винтовки, горючее. Радио, самолёты. Железные машины и корабли. Это всё от дьявола.

– Чего? – опешил Уло.

Свенья обернулся. Глаза у него были злые, но вовсе не безумные, как можно было бы вообразить. Это была злость дикого зверя, на шею которого нацепили пышный бант и заявили, что сейчас он должен сплясать на задних лапах на потеху толпе.

– Все эти новые технологии – от дьявола. Ими нельзя пользоваться. Они противны природе и ввергнут Север в пучину бездны. Вот увидишь.

***

Джефф направлялся в сторону бани, когда увидел странную сцену. Шаманка Бальбо со своим безумным гнездом на голове стояла возле стены школы, напряжённо вглядывалась в неё и методично тыкала в стену указательным пальцем. Джефф заинтересовался так, что даже забыл, куда он шёл и зачем. Он стал наблюдать. Минута, другая – шаманка продолжала тыкать в стену пальцем, так сосредоточенно и сохраняя такую серьёзность, словно не было в мире ничего более важного и осмысленного.

Джефф отчаялся самостоятельно понять, что тут происходит. Может быть, старуха сбрендила – от старости, например, или из-за мухоморного компота, или из-за обилия информации, которую наставники впихивают в головы курсантам? Может статься, Бальбо сейчас забьётся в горячке, ей требуется помощь? Или это всем окружающим требуется помощь, если шаманка рехнулась?

Джефф решился и подошёл к ней.

– Что ты делаешь?

Вздрогнув, Бальбо обернулась и недовольно буркнула:

– А сам не видишь? Пальцем в стену тыкаю.

– Но… зачем?

– Проверяю на прочность, – огрызнулась шаманка, и невозможно было понять, шутит она или действительно сбрендила.

Джефф отступил на шаг и осторожно поинтересовался:

– И как?

– Что «как»? – Бальбо дёрнула плечом.

– Прочная стена-то?

– Пока не возьму в толк. Вроде не из говна сделана. Да иди ты куда шёл! Не мешай работать!

Джефф, не найдясь с ответом, молча отступил, некоторое время пятился, потом развернулся и медленно пошёл дальше. Пару раз не стерпел и оглянулся через плечо. Бальбо продолжала мерно тыкать в стену пальцем.

***

Про Сирену и Паса де Циклон говорили, что их перевели на Аройю из какой-то другой школы на другом острове, где они учились почти год.

Ещё про них говорили, что они – непризнанные дети верховного тана Акса дель Бриза, и что клану Циклон когда-то привели целый корабль, груженный золотом, чтобы Циклоны согласились дать своё имя Сирене и Пасу.

Некоторые уверяли, что близнецы – на самом деле урождённые де Циклоны, да только клан пытался изгнать их из своих вод, поскольку брат и сестра обладают нечеловеческими способностями, от которых всем вокруг только худо будет. В это мало кто верил, помимо разве что Рюкана и его дружков-островитян: на Аройе считали, что один из близнецов всегда – порождение морского дьявола. Что дьявол может создать точное отражение другого человека, да только не может вселить в него настоящее сердце, потому у близнецов всегда только одно сердце на двоих, а такое дело, конечно же, не к добру.

Что было известно про Сирену и Паса точно – это что на Аройю они приплыли на собственном корабле, корвете по имени «Сель», и если уж на этом острове что-то и являлось порождением морского дьявола, так это корвет. Он был древним, как море, выше ватерлинии покрыт толстыми лозами водорослей, местами одеревенелыми, местами подгнившими. Они реагировали на приближение людей так, как могли бы реагировать собаки: настораживались, подбирались, угрожающе раскачивались, а если какому смельчаку доставало храбрости подойти ближе – медленно наклонялись к нему, словно обнюхивая. Дожди и грозы водоросли встречали, поднимая свои бесконечные лозы к небу и сильно раскачиваясь туда-сюда, пока вслед за ними не начинал ходить ходуном весь корвет. Тогда на палубе появлялся боцман Парв де Циклон, тоже древний, словно кракен в океанской пучине, носился, прихрамывая, среди серебристых дождевых струй, хлестал лозы мокрым полотенцем и сипло орал надтреснутым голосом:

– А ну место! Место, я сказал, весло те в стебель, сорняк недоделанный!

Единственным курсантом, который не боялся этого бешеного корабля до трясучки, был Свенья. Отчего-то ему нравилась «Сель», и он часто в свободное время ошивался на причале возле корвета. И что ещё более странно – водорослям «Сели» тоже нравился Свенья, они чуяли его приближение издалека и приветственно поднимались над бортами, колыхаясь туда-сюда, словно волосы под толщей воды.

Как-то раз Свенья позвал с собою Уло, но тому хватило храбрости, только чтобы издалека посмотреть на встречу приятеля с водорослями. Когда Уло увидел, как огромные змееползучие растения укладывают свои лозы Свенье на плечи, Уло сделалось дурно, он убежал обратно в школу и с тех пор остерегался даже смотреть в сторону причалов. Уж лучше гулять в Чёрном лесу, чем рядом с разумными водорослями, которые с утробным чавканьем ложатся живым людям на плечи!

Куран дель Бриз и многие другие курсанты постоянно подшучивали над «Селью» и её владельцами – Сиреной и Пасом. Эти же самые курсанты никогда не отважились бы подойти на пушечный выстрел к безумному кораблю, и, чтобы заглушить неприятное царапанье страха в груди, они всё острее оттачивали свои шутки.

– Я как есть скажу: эта посудина «Сель» никогда не сходила с верфи, – вещал Куран дель Бриз, когда близнецы его не слышали. – Этот корабль сам собой собрался в пучине из гнилых досок и гнилых водорослей, а потом просто всплыл, как всякое дерьмо!

Курсанты хохотали, а Куран, довольный своим остроумием, неспешно обводил их взглядом и припечатывал:

– Вы скажете: это странно, когда в глубинах сам собой собирается корабль? А я отвечу: странно только то, что это дерьмо плывёт не пузом кверху!

Когда Сирене или Пасу не удавалось собрать мину или настроить рацию, Джефф де Циклон весело ронял:

– Да просто эти двое заблудились вместе со своим кораблём где-то в прошлом! Где-то во временах моей бабули, когда ещё никаких раций не было! Не надо давать им ничего сложнее палки, чтобы землю рыхлить!

– Да брось! – кричал другой паренёк из Циклонов, – даже моя бабуля уже плавает на пароходе, а моя бабуля живёт в такой дыре! Туда даже свет Матушки через раз добирается, не то что прогресс!

Все хохотали, а Сирена и Пас делали вид, будто ничего не слыхали, или же смотрели на Джеффа ничего не выражающими бездонными глазами. Джеффу от этих взглядов делалось немного неловко, потому он сыпал дурацкими шуточками ещё чаще, чтобы хохот других курсантов заглушал неловкость.

На самом деле непохоже было, чтоб Сирену и Паса год обучали где-то в другом месте. Они отнюдь не выделялись в учёбе, во всяком случае, когда нужно было что-то сделать руками. Что касается теории – тут, конечно, Пасу с его абсолютной памятью не было равных, из-за чего другие курсанты ему страшно завидовали и охотно злословили насчёт Паса всякий раз, когда ему что-нибудь не удавалось – а неудач у него было порядком: Пас оказался ужасающе беспомощен перед любыми задачами, которые требовали проявить хоть немного фантазии. Собрать оружие из подручных средств он не мог. Психология давалась Пасу с огромным трудом: ведь человеческая натура была слишком сложна, её никак невозможно запихать в чётко заданные рамки. Как оперативник Пас тоже не блистал: техника ведения допроса, формирование легенды, соблюдение конспирации – всё это получалось у него плохо, просто откровенно плохо. И вместо того чтобы примирять сокурсников с его блестящей памятью, дающей фору в изучении языков и культуры Юга, устройства оружия и транспорта, видов и способов определения отравляющих веществ – вместо того, чтобы примирять сокурсников с успехами Паса в этих науках, его промахи становились поводом для неприкрытого злорадства.

– Возвращался бы ты в пучину, из которой вылез вместе со своей посудиной!

– Да-а, парень, с такими талантами тебе только в конторе сидеть, бумажки перебирать!

– Эй, Пас, кто тебе сказал, что ты можешь стать разведчиком? Ваш корабль заблудился, когда привёз вас сюда!

Что касается Сирены, она была единственной женщиной среди курсантов, если не считать шаманку Бальбо, – а кто же станет её считать? – и всех раздражала самим своим присутствием. Нет, Сирена не вызывала никаких страстных порывов и романтических поползновений – разве что у Даниса яр Пассата, которого по каким-то причинам пленило её уныло вытянутое лицо, угловатое нескладное тело и манера неприметно затаиться где-нибудь в углу. Но самим своим присутствием в школе Сирена напоминала курсантам, что на свете, вообще-то, есть женщины! И многие из них приветливы и привлекательны, не то что эта сумрачная бука.

Некоторые курсанты повадились таскаться в деревню Аройя, чтобы присмотреть себе там островитянку посимпатичней, но были с позором изгнаны воинственно настроенными аборигенами. Куран дель Бриз проявил настырность, не пожелал смириться с недоступностью каких-то там коричневокожих баб (счастливы должны быть, что великолепный дель Бриз до них снисходит!), потому однажды вечером вернулся в школу, держась за бок, плюясь кровью и с подбитым глазом, а ночью курсанты-островитяне устроили ему «тёмную». Куран после этого совершенно взбесился и обещал «развесить по деревьям кишки этих блевотных говнюков», правда, обещания эти высказывал всегда только в кругу своих приспешников.

Конец бесславным вылазкам курсантов в деревню положила Бальбо, громогласно заявив всем, кто желал и не желал её слушать:

– Если вдруг ещё какой бесстыдник вздумает потыкать своим хреном в женщину племени аройя, так я его хрен превращу в гремучую змею!

По какой-то причине после этого курсанты с ещё большей неприязнью стали относиться к Сирене де Циклон, и вокруг близнецов на занятиях частенько образовывался круг пустоты. Только Данис яр Пассат отваживался залезать в эту пустоту, рассыпая шуточки, и его совсем не смущало, что Сирена смотрит на него ничего не выражающим взглядом. По какой-то причине Данис был убеждён, что однажды этот взгляд воспылает если не страстью, то хотя бы приязнью.