Творец миров

Творец миров

ТВОРЕЦ МИРОВ

Философская фантастика

Лирическая фантастика

Просторная комната. Низкий потолок. Стеллажи с книгами по периметру. Одинокое кресло за столом в центре. Человек в нём уже не молод, грива седых волос свободно ниспадает на плечи, благообразная бородка делает его немного похожим на Шона О Коннора. Испытующе смотрит на меня, обшаривает цепким умным взглядом.

— Вы, вероятно, ко мне, молодой человек? — учтиво осведомился он.

«Собственно, ни к кому конкретно я не собирался», — подумал я.

— Ну как же, как же, вы хотели попасть к мастеру-писателю, поучиться, так сказать, нашему ремеслу.

— Никак не ожидал, что моё желание вот так быстро и странно исполнится.

— Не усложняйте текст, мой юный друг. Либо быстро, либо странно. Применительно к ситуации, полагаю, благообразнее будет «быстро».

— Банально будет спросить, где мы? — я осторожно посмотрел ему в глаза.

— Банально, ох, как банально, мой мальчик. Ты бы ещё спросил, когда мы, и получилось бы, как в классическом голливудском блокбастере.

— Благоразумнее будет молчать? Не удивляясь ничему?

— Не удивляться ты не сможешь, без этого в нашем деле нельзя. А вот насчёт благоразумия… Оно в разной ситуации разное. В нашей рекомендую просто принять всё как есть и сконцентрироваться на главном.

— А что главное?

— То, зачем ты сюда пришёл, конечно.

— Вы хотите сказать, сюда попал. Не помню, чтобы я сюда шёл.

— Всё относительно, как сказал великий философ. Возьмусь утверждать, что не имеет никакого значения, как ты сюда добрался. Или, если хочешь, справедливы оба утверждения — ты сюда и попал, и пришёл.

— Относительность проявляется при больших скоростях, если не ошибаюсь.

— Совершенно верно. Все мы перемещаемся с большой скоростью вместе с нашим измерением, посему законы относительности — точнее, беззаконие относительности властвует над окружающими нас физическими телами безраздельно.

— Над телами, но не над нами?

— Над нашими телами тоже.

— То есть выбора нет? — я не заметил, как втянулся в дискуссию с этим вальяжным стариком.

— Я же сказал, над телами. Не над душами.

— А как почувствовать разницу?

— В этой комнате разницу ты почувствуешь быстро. Но позволь мне перейти к делу.

— Извольте.

— Ты пишешь прозу.

— Пытаюсь.

— Ты пишешь, тут варианта только два: либо пишешь, либо не пишешь.

— Если это можно назвать прозой.

— Здесь тоже вопрос. Для того, чтобы оценивать, нужна точка отсчёта. Для школьника ты пишешь отлично. Для великих мастеров слова ты сам школьник. Дело даже не в том, как ты пишешь, а в том, насколько умело ты пользуешься языком, образами, ваяешь характеры и строишь сцены.

— Вы собираетесь позаниматься со мной?

— Возможно. А может, не с тобой.

— А с кем же?

— С твоей лучшей половиной.

— Не получится, я холостяк.

— Ты прав, женщины — наши лучшие половины. Но я говорю про твое подсознание, про самое ядро твоей личности.

— Вы умеете с ним говорить? Вы могли бы стать неплохим психоаналитиком.

— Меня вполне удовлетворяет моё теперешнее положение. Если ты не против — приступим.

— Приступим.

— Присаживайся.

Я оглянулся. В комнате решительно некуда было присесть.

— На пол?

— В кресло.

— Где?

— За твоей спиной.

Кресло стояло. Секунду назад его не было, а сейчас стояло, точно такое же, как и у Шона, как я решил его называть.

— Ты вполне можешь называть меня Шоном, если тебе это комфортно, я не против.

— Как мило, что вы читаете мои мысли.

— Полно, мальчик, не сердись на старика. Я не использую это умение против тебя, обещаю. Наш урок будет называться — границы воображения.

— У нас будет всего один урок?

— Не забегай вперед. Количество не важно, главное качество.

— Я вас слушаю.

— Хороший мальчик. Ты видишь вон ту стену?

— Конечно.

— Сколько до неё?

— Метров пять.

— А сейчас?

Стена отступала под моим взглядом вглубь комнаты, вместе со стеллажами и книгами. Происходило это в полной тишине, и даже пламя свечи на столе не шелохнулось.

— Метров десять.

— А сейчас?

Раздался хлопок, все стены одновременно сорвались с места и унеслись к горизонту. Пол сменился на скальную породу, потолок на звёздное небо. Созвездия были незнакомые. Дунул свежий ветерок.

Шон все так же сидел в кресле за столом, стоящим прямо на камне.

— Матрица, — сказал я.

Старик хитро улыбнулся.

— Ап!.. — негромко сказал он.

Горячий, ослепительно яркий песок. Тяжёлое марево зноя. Белое небо.

— Добавим фактуру! — скомандовал Шон.

На заднем фоне вдали пошли тяжело вьюченные верблюды, замаячил островок оазиса.

Я только успевал вертеть головой, хватая раскалённый воздух открытым ртом.

— Ап!

Снег, снег, снег. Метель. По колено в сугробе, я даже не успел почувствовать холод, так быстро Шон продолжил:

— Ап!

Палуба корвета. Не знаю почему, но я уверен, что это был корвет — широкие доски, мачты с парусами, скрип снастей. И крик чаек невдалеке — вместе с солёными брызгами острота ощущений была потрясающе реалистичной.

— Она не просто реалистична, мой мальчик, это настоящий корвет, — усмехнулся Шон. — Можешь спросить этого милого человека.

Милый человек, здоровенный детина лет сорока в грязном сюртуке и с саблей на боку вылез из люка прямо перед нами, выпучил глаза и потянулся за оружием.

— Ап!

Мы были на симпатичной лесной поляне, сквозь нежнейшую листву просвечивало солнце, в траве резвились кузнечики, благоухание ромашек пьянило не хуже вина.

— Вы учите меня менять декорации?

— Декорации в театре, мой мальчик, мы меняем миры.

— А откуда вы знаете, где какие миры, чтобы их менять?

Шон постучал себя пальцем по голове:

— Мы не знаем, мы создаём их.

— То есть как создаём?

— Объяснять долго, просто пока запомни. Мы можем создать любой мир. Он будет жить своей жизнью даже тогда, когда мы его покинем.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, и верблюды, и сугробы, и пират — всё настоящее. Что с ними происходит, когда мы оставляем миры в покое — пусть объяснят физики тому, кому это интересно. Лично я считаю, что они получают полную свободу действий, или ещё точнее — они изначально свободны, это иллюзия, что мы создаём их «под себя», «под своё произведение» — мне кажется, мы просто приоткрываем дверцу и ненадолго заглядываем туда.

Я внимал с широко раскрытыми глазами. Не то чтобы меня шокировал его рассказ — скорее, мне было жутко интересно.

— Впрочем, это абсолютно безразлично. Мы никогда не почувствуем разницы, нам будет казаться, что мы вертим этим миром, в то время как он будет крутить нами. Ты следишь за моей мыслью?

Я кивнул.

— Пойдём дальше. Создаём живые образы. Давай ты.

— А как?

— Ну ты же писатель, в конце концов. Не спрашивай. Представь.

Я сконцентрировался и представил в далёких кустах зайца. Ничего не происходило.

— Ты готов?

— Не получается.

— А что ты представил?

— Зайца вон там.

— В тех кустах?

— Да.

Шон взял со стола книгу и швырнул её в указанную мной сторону. Из кустов тут же выпрыгнул и понёсся на нас нескладный ушастый зверёк.

— Это, по-твоему, заяц? — насмешливо спросил Шон.

— Ну… Вы же не станете утверждать, что это волк.

— Остришь? Молодец. Это необходимое условие. Думай ещё.

Я напрягся. Через несколько мгновений прямо перед Шоном на столе развалилась огромная, белая с темными пятнами, кошка, томно свесив голову с края стола.

— Молодец. Люблю кошек. Оставлю её себе. А почему ты создаёшь только животных? Смелее, давай по очереди. Даю образец. Оглянись.

— Смелее, мой мальчик, — прозвенел голос у меня над ухом.

Я быстро обернулся — за мной стояла, смущённо прикрыв подбородок рукой, лесная нимфа. Ну почему сразу нимфа, — это обстановка на меня действует, — просто очень красивая девушка в лёгком сарафане. Белоснежные кудри рассыпались по загорелым плечам, глаза цвета синего летнего неба смотрят чуть насмешливо.

— Иди сюда, Марта, — позвал Шон. — Присаживайся. Девушка грациозно села в появившееся для неё кресло.

— Посмотрим, как молодой человек создаст мужчину.

«Ну уж, дудки!» — подумал я, прежде чем создать бодрого карапуза лет пяти, тоже кудрявого и очень активного — не успев появиться, он пшикнул на кошку, та очумело рухнула со стола и подпрыгнув, понеслась прочь, подгоняемая звуком топающих изо всех сил ножек.

— Хорошо, — улыбнулся Шон. — А что ты скажешь на это?

Из лесной чащи появилась чья-то серая тень. Угрюмо опустив голову и втягивая воздух, на поляну вышел огромный волчара.

Я почти не напрягался — тигровый боксёр появился перед девушкой и ребёнком почти мгновенно и угрожающе зарычал низким утробным рыком.

— Волк не испугается служебной собаки, — наставительно сказал волк, но тем не менее растаял в воздухе, а вместе с ним растаяла и поляна. Подул ветер, вокруг снова были скалы. Мы стояли на вершине одной из них все четверо, а потом Марта вскрикнула и исчезла с глаз.

— Мама! — крикнул почему-то мальчик.

Сердце упало у меня в груди, я бросился плашмя на камень и взглянул вниз: Марта висела над пропастью, цепляясь за какую-то дохлую растительность и глядя на меня широкими от ужаса глазами.

— Сволочь! — крикнул я и стал подталкивать тело вперёд, одновременно вытягивая руки к Марте.

— Мальчик мой, ты забыл о нашей игре!.. — прозвучало за моей спиной.

— Да пошёл ты!... — камешки сыпались прямо Марте в глаза, но наши руки уже сцепились, и теперь я извивался ужом, стараясь втянуть нас обоих назад.

— Ап!

Я лежал на берегу, морской прибой лениво окатил меня с головой. В руках я все так же сжимал руки Марты, только она уже не болталась в воздухе, а лежала вместе со мной на песке. Ребёнок строил песчаную крепость в метре от нас.

— Спасибо, Серёжа, — прошептала для одного меня Марта.

— Молодой человек, вы меня разочаровываете. Когда девушка по моей задумке сорвалась в пропасть, вы должны были просто представить её спасение, этого было бы вполне достаточно.

— Разумеется, — сквозь зубы сказал я.

— Нет, вы поступили как рыцарь, и теперь по закону жанра сердце юной туземки навеки должно принадлежать вам. Но это глупо, вы же писатель, а не сотрудник МЧС.

Я оглянулся — глаза Марты лучились теплом. Она чуть заметно подмигнула.

— Оставьте же свою Дульсинею на мгновение, и вернёмся к нашим занятиям.

— Извольте, — я подошёл к нему и присел рядом на песок. Видимо, Шону хватило вкуса не тащить за собой на пляж стол с креслом.

— Мы опробовали с вами создание миров и образов, приступили к моделированию ситуаций. Теперь закрепим начатое. Покажите мне, пожалуйста, что-нибудь захватывающее.

Я задумался. Постарался отвлечься от синих глаз Марты, которая сейчас помогала карапузу обустраивать песчаные крепостные ворота.

Внезапно для остальных и ожидаемо для меня метрах в пятидесяти от нас появились с десяток пиратов, в засаленных сюртуках, тяжёлых ботфортах и шляпах-треуголках. Они сгрудились вокруг внушительного на вид сундука, оживлённо жестикулируя. До нас хорошо доносились их прокуренные голоса:

— Чёрный пёс прав, надо оставить это грёбаное сокровище прямо тут на острове и не тащить его с собой в Порто. На обратном пути мы прирежем капитана и завернём сюда за сундуком снова.

— Молчи, Пью, твоих мозгов никогда не хватало ни на что, кроме шулерства, да и то тупого. На острове клад могут в любой момент найти.

— Мы оставим с ним Бена Гана, — властно сказал одноногий пират с попугаем на плече.

— Почему Бена Гана? — возопил рыжий пират с добродушным лицом. — Почему вечно Ган?

— Потому, что ты идиот, но умелый идиот, — отрезал одноногий.

— Ты не прав, Сильвер, — возразил Пью. — А что, если он уплывёт вместе с сокровищем?

— Ты ещё тупее, чем я думал, Пью, я всегда говорил, что ром не доведёт тебя до добра. Мы не оставим ему лодку — а без неё он никуда не денется.

— Здорово! Сильвер — голова! Оставайся, Бен, отдохнёшь тут пока, кокосов поешь! — заржали со всех сторон.

— Молчать, — прекратил веселье одноногий. — Надо оттащить сундук куда-нибудь с глаз долой. А потом вернёмся на корабль и доложим, что Бен утонул. За работу, бездельники.

Вся разношёрстная группа, пыхтя и ругаясь, стала толкать сундук в глубь острова и вскоре скрылась за деревьями. На песке остался глубокий след.

Краем глаза я изучал реакцию Марты — она заворожённо смотрела на это действо, а в конце захлопала в ладоши. Карапуз тоже захлопал, и в возбуждении даже наступил на только что слепленные ворота.

— Неплохо, мой мальчик, неплохо. Но не пойдёт.

— Почему не пойдёт? — спросила за меня Марта.

— Плагиат.

— Вы не говорили, что это против правил.

— А сам ты догадаться не мог? Нетрудно стебаться над классикой. Ты возьми вот сам что-нибудь придумай, а мы на тебя посмотрим.

— Может, ваша очередь?

— Ты уверен, что этого хочешь? Я люблю экстрим. Что-нибудь вроде прыжка с парашютами, и у одного из вас заедает кольцо. Или вы под водой, и у вас одна воздушная маска на двоих. Вы готовы?

— Марта? — я обернулся к девушке. Она покачала головой, выразительно показала глазами на карапуза.

— Ладно, не буду проверять вашу тягу к экстриму, придумаем что-нибудь сами, — я закрыл глаза.

В следующее мгновение пляж исчез, исчезли остров и море, мы сидели на толстом ковре перед пылающим камином, вокруг нас была полутёмная комната с уютной мебелью, в окно заглядывал серпик луны. Ребёнок копошился чуть поодаль, играясь с ушами огромной ленивой собаки, а у нас в руках было по бокалу горячего вина.

Шона в комнате не было. Потому что это был Наш мир.

— Марта, скажи, из какой ты реальности? — спросил я.

Она смотрела на меня, в её глазах отражались и плясали огоньки от камина, уголки губ изгибались в улыбке.

— Из твоей реальности, Серёжа. Из нашей.

— Но этот мир вымышлен мной. Мной придуман.

— Этот мир придуман не нами.

— А кем?

— Ты мог бы и не спрашивать. Все миры придуманы Творцом.

— Действительно, мог бы не спрашивать. А как же вся эта чехарда, Шон, пираты?

— Какая чехарда? Какой Шон?

— Шон О Коннор.

— Этот благообразный ирландец, голливудский актёр?

— Ну да.

— Не понимаю, к чему ты о нем спрашиваешь. Тебе нравятся его фильмы? — искренне пыталась понять Марта.

Вместо ответа я напрягся. Прошло несколько секунд. Ничего не происходило.

— Он не появляется.

— Кто — он?

— Заяц.

Марта внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ты шутишь? — спросила она.

Я посмотрел в угол комнаты — там на столе стоял открытый ноутбук, по экрану медленно плыл трёхмерный корвет — мой любимый скринсэйвер. «Вот где появится мой заяц, если уже не появился» — подумал я.

«Ап!» — вдруг послышалось мне, а затем тот же голос заразительно засмеялся.

Марта этого не слышала. Она медленно тянулась ко мне.

«Спасибо!» — мысленно поблагодарил я, заключая её в объятия.

------------------------------------------------------------------------

Нравится "Творец миров"? Хочешь увидеть и прочитать в этом сборнике новые рассказы? Поставь "лайк" и оставь комментарий! Это напрямую влияет на мотивацию автора выкладывать продолжение. Также буду признателен за репост в соцсетях!

Память о лете

Научная фантастика

На этом острове всегда лето, и всегда день. Неизменно голубое небо, застывшее в зените солнце, лениво играющее прибоем море. Я лежу на ослепительно белом песке, понимаю, что должен изнывать от жары — но ничего не чувствую. Ни тепла, ни солёного бриза, ни песка подо мной. Могу поднять руки, зачерпнуть его — вот песчинки скользят между пальцами. Никаких ощущений. Наверное, порежься я — тоже ничего не почувствовал бы. Иногда я встаю, захожу по щиколотки в воду и бегу вдоль кромки моря, не чувствуя усталости, пока не наскучит. Когда-то надеялся встретить людей — но не нашёл даже медуз. Нет ни ракушек, ни водорослей, нет вообще никого и ничего. Только море, песок и пальмы. Девственная природа. Нет, правильнее сказать — неживая природа. Искусственная. Этот мир нереален, и это может означать лишь одно: в настоящем, реальном мире со мной что-то случилось. Но что? Можно бесконечно ходить вдоль берега, время от времени возвращаясь в исходную точку, и точно так же мои мысли ходят по кругу, не находя ответа ни на один из мучающих меня вопросов.

* * *

Когда на «Марсе-2020» произошло ЧП, я спала в одной из служебных комнатушек Центра Управления Полётами. За час до этого благополучно завершилась отстыковка посадочного модуля с Геннадием Алексеенко и Джоном Хаблом на борту. Им предстояло многочасовое снижение орбиты, а затем мягкая реактивная посадка. А мой муж Ромка оставался на корабле, контролируя показания приборов. Александр Михайлович, руководитель полётов, порекомендовал мне отдохнуть: «В ближайшие часы всё равно ничего интересного. Зато потом вам стоит быть свежей и выспавшейся — не часто мы на Марс садимся». И вот резкий сигнал мобильного вырывает меня из сна, а странно дрогнувший голос Александра Михайловича просит срочно пройти в зал управления полётами.

* * *

Попытаемся идти от обратного. Не буду думать о том, чего я не помню и что могло случиться. Постараюсь сконцентрироваться на том, что помню наверняка. Тогда, возможно, ответ придёт сам собой. Времени у меня достаточно.

Я прислонился спиной к пальме, закрыл глаза и стал вспоминать всё с самого начала. Вот мне три года, я гоняю на трёхколёсном велосипеде по квартире, тычусь передним колесом отцу в ноги. Он улыбается, но не встаёт с кресла и продолжает смотреть телевизор. Тогда еду на кухню, там мама готовит что-то вкусное. Делаю круги вокруг неё, а она хватается за голову руками и говорит что-то строгим голосом. А вот я — школьник, несу букет гладиолусов учительнице к Первому сентября. За спиной ранец с чистыми тетрадками и карандашами. Я иду вслед за девочкой с аккуратными косичками и двумя пышными бантами. И думаю, что школа — это не так уж плохо. А вот я — старшеклассник, мы сидим в бывшей пионерской комнате, кто-то бренчит на гитаре, на столе конфеты и вино. «А давайте танцевать вальс!» — предлагает вдруг девчонка из параллельного класса. «Не умею» — отвечаю я. «А я научу!» — обещает она и вдруг ловит мой взгляд своими задорными голубыми глазами. Сколько их, воспоминаний.

Разбросанные осколки, странички из жизни. Никогда не хватало времени привести их в порядок. А сейчас есть время, но уже нет желания. Надо вспоминать дальше...

* * *

Центр Управления Полётами наполнен возбуждёнными голосами и напоминает растревоженный муравейник. Руководитель полётов окружён плотным кольцом учёных и военных, к нему не подойти.

— Что случилось? — хватаю за рукав первого встречного.

— ЧП на корабле! Что-то со шлюзом. Верещагин готовится к выходу в открытый космос!

Ромка выходит в открытый космос! Я расталкиваю толпу и трясу Александра Михайловича за плечи:

— Что происходит?!

— Валя... При отстыковке модуль повредил кабели в районе шлюза. Часть систем отключены, остальные работают в аварийном режиме. Это значит... они не смогут вернуться. Рома идёт исправлять. Информация поступает с опозданием, задержка сигнала с Марса — семь минут. Он, наверное, уже в космосе...

Как в дурном сне плывут кругом незнакомые лица, мне что-то говорят, ведут куда-то, но я слышу только сердце, его удары сотрясают грудь и отдаются в ушах.

* * *

Лётное училище, первые полёты на учебно-боевом самолёте. Здесь можно подробнее. Я с удовольствием вспомнил в деталях свой первый взлёт на стареньком реактивном «Яке». И не важно, что за спиной строгий инструктор — я сам, своими руками поднимаю шеститонную машину в небо!

А потом сразу появляется лицо Вальки, как раз в то время мы познакомились на городской дискотеке. Она сама подошла, и смотрела так смело. Друг ткнул меня в бок, чтобы я её заметил. Овальное лицо, шелковистые каштановые волосы, изогнутые брови, карие глаза. «Он у нас лучший танцор!» — смеются друзья, подталкивают к ней. А вот уже нам вручают «крылышки», и радость распирает грудь, и хочется нестись на бреющем полете над верхушками сосен, сдувая с них шишки и распугивая белок.

И снова дискотека, поздний вечер, я уставший и слегка подвыпивший. Танцуем с Валькой под какой-то медляк. «Ты теперь уедешь?» — спрашивает она. «А выходи за меня замуж, уедем вместе!» — неожиданно вырывается у меня. А Валька вдруг прижимается ко мне, сильно-сильно, и доверчиво кладёт голову мне на грудь...

* * *

— Валечка, прошло уже три часа. Он не вернётся, — Александр Михайлович присел рядом, за эти часы его лицо осунулось и даже как-то постарело. — Его больше нет.

Я отказываюсь слышать эти слова, этого не может быть. Только не с моим Ромкой. Только не со мной.

— Он вернётся, вот увидите, — размазываю слезы по щёкам. — Вы не знаете Ромку.

— Кислорода в скафандре на полчаса, столько же во втором баллоне. Мне очень жаль.

Я протёрла глаза и оглянулась. Вокруг нас собрались десятки людей. Все молчат, опускают глаза. Они все знали моего мужа. Знали как человека сильного. Я не подведу тебя, Ромка. Неважно, что хочется рыдать и выть, как раненая волчица. Это можно сделать и потом. А сейчас...

— Ребята с посадочного не могут вернуться на корабль? — спросила я.

— К сожалению, нет, — покачал головой руководитель полётов. — У них посадка через несколько часов. Назад они вернутся только через четыре дня, тогда и узнают, сумел ли Роман починить шлюз.

— Вы в этом сомневаетесь? — сверкнула я глазами на него.

— Прости, Валя. Неправильно выразился, — вздохнул Александр Михайлович. — Он починил, я не сомневаюсь.

* * *

Я открыл глаза и посмотрел на солнце. Прищуриваться не обязательно, все равно ничего не чувствую. Вряд ли можно обжечь сетчатку ненастоящим солнцем. Вспомнил Вальку, и обидно стало. Когда-то я мечтал о лете. Точнее, мы мечтали. Мы торчали на таёжном аэродроме, где зима длилась девять месяцев. Нам хотелось моря, вот такого песка, и чтоб не спешить никуда, и не надо было ничего делать.

Мечта сбылась. Но только для меня. И мне сразу стало ненужным это море, этот песок и это лето. Надеюсь, оно когда-нибудь закончится. И там, где окажусь потом, я хотел бы встретить мою Валю.

Я снова прикрыл глаза. Таёжный аэродром остаётся позади, меня приглашают в отряд космонавтов и переводят в Звёздный городок. Вся жизнь подчиняется теперь одной глобальной цели: космос. Думал ли я об этом раньше? Наверное. Мечтал наверняка. А Валя? Она сказала, что поддержит меня всегда и во всём.

* * *

Сегодня Александр Михайлович позвонил, и пригласил зайти к нему в кабинет. Со дня ЧП на корабле прошла неделя, сейчас «Марс-2020» уже на пути домой. Закончив программу на Марсе, космонавты вернулись на корабль, стыковка прошла успешно, системы работали в штатном режиме. Роман успел наладить кабели, а сам исчез. Не нашли даже трос, который прикрепляют к скобе на обшивке при выходе в открытый космос. Все указывало на то, что он сам так решил.

О чём думал Ромка в эти последние минуты, отправляясь в бесконечный полет к миллионам звёзд, которые он так любил? Я не могла спокойно об этом думать, снова и снова срываясь в истерику. Пришла к Тихонову, тщательно запудрив чёрные круги под глазами, уже не надеясь на чудо, просто ожидая услышать какие-нибудь новые подробности.

— Валя, не знаю, как тебе рассказать. И имею ли я право вмешиваться... — смущённо начал он. — В общем, у меня есть кое-что для тебя.

— Что-то из Роминых вещей? — догадалась я.

— Не совсем, — Александр Михайлович выдвинул ящик стола и достал маленькую красную коробочку, в каких дарят ювелирные украшения. — Думаю, так будет правильно и Рома этого хотел бы. Это теперь твоё.

Я приняла из его рук коробочку, стала рассматривать её с разных сторон.

— Осторожно! Лучше посмотри, что внутри.

Внутри оказался стеклянный шарик, размером с крупную виноградину.

— Что это?

— Мнемошарик.

— А что это такое? — пожала плечами я.

— В общем, если эксперимент прошёл удачно, то в этом шарике... — Александр Михайлович вздохнул. — Ромкина память.

— Ромкина память?

— Знаю, звучит дико. Но ты ведь в Звёздном городке, не стоит так удивляться. У нас тут такие умы собраны, что... Ну, в общем, среди прочего проводятся эксперименты по мнемоническому переносу. Другими словами, переписи памяти. Существует опытная установка, разработана определённая методика. Процедура безболезненная. Приглашались добровольцы. Рома вызвался одним из первых, любил всё новое.

— Да, это так, — машинально согласилась я. — Но почему я об этом ничего не знала?

— Так ведь это наш принцип — никому нельзя знать ничего лишнего. С одной стороны, подписка и всё такое, а с другой — может, Роман и не придал этому опыту особого значения. Результаты-то проверить мы не можем!

— А какой тогда смысл?

— Исследования продолжаются. Учёные исходят из того, что рано или поздно мы научимся не только записывать память, но и считывать её. Но пока это произойдёт, мир может потерять сотни, тысячи выдающихся умов. Вот их и пытаются сохранять. Для будущих поколений, так сказать.

— А потом расшифруют и смогут использовать?

— Вообще-то, конечная цель проекта — разработка метода обратного мнемонического переноса. То есть в мозг рецепиента. В идеале человек получит вторую жизнь.

— Фантастика! — я бережно положила шарик на ладонь. — А кто будет реципиентом?

— Им могут быть добровольцы, а возможно, после разработки соответствующей методики, и душевнобольные. Здесь конечно и моральные аспекты есть, но, как я уже сказал, всё пока в стадии разработки. Может, к тому времени уже клонов начнут массово производить, и вопрос с реципиентами будет решён сам собой. В общем, теперь ты всё знаешь, храни Ромину память у себя. Рано или поздно мы научимся её использовать.

Я помолчала, затем положила шарик в коробочку и захлопнула крышку.

— Александр Михайлович, вы мне не откажете в просьбе?

— Всё, что могу.

— Познакомьте меня с руководителем проекта.

* * *

Изнурительные тренировки в Звёздном Городке, бесконечные занятия, медосмотры изменили нашу с Валей жизнь. Мы оба поняли, что мой разум, мои умения, даже тело не принадлежат уже всецело мне. Вместе с другими ребятами нас превращали в идеальных космонавтов. Всё умеющих, всё понимающих, способных в считанные секунды собрать и сопоставить информацию, увидеть картинку целиком, принять мгновенные безошибочные решения. Когда-то я думал, что безошибочных не бывает. Я был не прав. Космонавт не может позволить себе такую роскошь.

Последние месяцы мы были всецело поглощены предстоящим полётом к Марсу. Тренировались сразу две тройки, итоговый состав определит руководитель полётов — Александр Михайлович Тихонов — за две недели до старта.

Я один из двух первых пилотов, так что шанс полететь очень высок. Вале я сказал, что вхожу во второй состав, чтобы не беспокоилась раньше времени. Наверняка знать нельзя.

Сегодня с утра руководитель полётов повёл нас в незнакомую лабораторию в дальнем крыле административного здания. Мы пришли в просторную комнату, заставленную компьютерами и многочисленными медицинскими приборами, напоминающими те, с помощью которых у нас так часто брали электрокардио- и всякие другие «граммы».

Пожилой седовласый руководитель лаборатории представился профессором Ясеневым, и отвёл нас в дальний угол лаборатории. Здесь, за полупрозрачной перегородкой, стоял топчан, в изголовье которого громоздилась в несколько этажей аппаратура.

— Процедура безболезненная, — объявил он. — Добровольцы будут?

— А что за процедура? — спросил я.

— Вы физик, молодой человек? — задал встречный вопрос профессор.

— Нет, конечно.

— Тогда вряд ли вас заинтересует мой рассказ о способности нейронов центральной нервной системы к кластерообразованию вслед за надмолекулярными комплексами воды. Мы предположили, что верно и обратное. В качестве спускового механизма используется резонанс между импульсами нашей опытной установки и нейронными кластерами вашего мозга.

Ребята за спиной засмеялись, я примирительно улыбнулся:

— Профессор, я доброволец, только попроще объясните, что будем делать?

Ясенев вздохнул.

— Будем работать с вашей памятью, молодой человек! Попытаемся её записать! Ложитесь на кушетку, расслабьтесь. Можете поспать. Где и когда вы бы хотели сейчас оказаться?

— Не отказался бы на море попасть, только не зимой!

— Ну вот и думайте о море, о том, что лето в самом разгаре, представьте себе небо, песок! Сеанс длится пятнадцать минут, остальные пусть пока подождут в комнате отдыха напротив.

* * *

— Это Валентина Георгиевна Верещагина, — представил меня Александр Михайлович. — А это профессор Ясенев, научный руководитель лаборатории мнемонического переноса.

— Пока что не переноса, а только записи, — нахмурился профессор. — Мне жаль вашего мужа. Он настоящий герой.

— Спасибо вам, — слегка поклонилась я. — Роман был у вас в лаборатории незадолго до отлёта.

— Да, это верно, — подтвердил Ясенев. — Хорошо помню, он вызвался первым на мнемозапись.

— Вы не могли бы показать мне, как и где это происходит?

Ясенев взглянул на Александра Михайловича, тот коротко кивнул.

— Пожалуйста, проходите.

Мы прошли в дальний конец лаборатории, где за перегородкой стояла кушетка, посреди нагромождения разнообразной аппаратуры.

— Вот, извольте, — профессор легонько похлопал ладонью по кушетке. — Если по-простому, то донор ложится на это ложе, мы включаем нашу установку, после чего благодаря особой методике конфигурация нейронных кластеров вашего головного мозга копируется молекулярными структурами воды вот в таком шарике.

С этими словами Ясенев достал из кармана прозрачный футляр и вынул из него точную копию шарика, лежащего у меня в сумочке.

— Скажите, а если на этом шарике ранее уже была запись, что тогда?

— Нам трудно судить наверняка, как я уже сказал, перенос в мозг реципиента мы ещё не освоили. Теоретически кластеры воды сбросят более раннюю информацию и зафиксируют содержание кластеров памяти нового донора.

— А возможен в этом случае обратный перенос информации?

Александр Михайлович улыбнулся, видя, как я поставила в тупик седовласого профессора. Наконец тот ответил.

— Состояние подобного резонанса ещё недостаточно изучено. Для того, чтобы проверить эту гипотезу, надо провести серьёзные исследования, с привлечением большого числа добровольцев. А учитывая, что мы не сможем предоставить им гарантию безвредности данного опыта, представляется сомнительным возможность проведения таких экспериментов в обозримом будущем.

— Валя, пожалейте время нашего дорогого профессора, — сказал Тихонов. — Мы наверняка отрываем его от работы.

— Нет, отчего же, — не согласился с ним Ясенев. — Мне нравится полемизировать на эту тему. И мне приятно, что молодёжь интересуется нашими разработками. Не желаете записать себе мнемошарик, Валентина Георгиевна?

— Если только это не отнимет у вас слишком много времени, — улыбнулась я. — Мне было бы интересно узнать, что чувствовал при этом мой муж.

— А мы с вами пока чайку попили бы, Александр Михайлович. У меня к вам есть пара вопросов. Вы не против?

— Ну конечно не против, профессор. Я к вашим услугам.

— Дорогая моя, ложитесь на эту кушетку, — обернулся ко мне Ясенев. — Представьте что-нибудь приятное, расслабьтесь. Где бы вы сейчас хотели оказаться?

Он переключил несколько тумблеров на одном из приборов и аккуратно положил шарик в небольшое углубление над изголовьем кушетки.

— А вы не помните, где хотел оказаться мой муж?

— Кажется на море, если мне не изменяет память. Да, море, лето, ну и так далее. Закройте глаза. Процедура длится около пятнадцати минут. Если заснёте — мы вас разбудим. Пойдёмте, Александр Михайлович.

Они скрылись за перегородкой, а я вскочила с кушетки и бросилась к сумочке, которую предусмотрительно поставила на пол. От волнения никак не могла открыть замочек. Наконец мне удалось извлечь заветную коробочку. Нетвёрдыми руками сняла с подставки ясеневский шарик и заменила его на Ромкин. Второй шарик убрала в коробочку и спрятала в сумку. Затем растянулась на кушетке, пытаясь унять учащённое дыхание и сердцебиение. Никто не знает, что произойдёт с донором. И я не знаю. Возможно, сознание уже никогда не вернётся ко мне. Но другого шанса при моей жизни, скорее всего, не будет. Ради Ромки я готова рискнуть. Смешно. Я бы прыгнула за ним в открытый космос, а тут какой-то мнемошарик...

* * *

Как я ни стараюсь, ничего больше вспомнить не могу. Воспоминания обрываются в лаборатории профессора Ясенева. Не помню, чтобы куда-то уходил после этого. Не помню даже, вставал ли с той самой кушетки за перегородкой. За этой чертой в памяти провал — нет ничего. Зато я вспомнил, почему именно море, лето и солнце. Сам так хотел. Перед тем, как отключиться у профессора. Только Валю забыл представить. А может, одушевлённые существа его аппаратурой не моделируются. Все вокруг искусственное, и я искусственный. Всё, что у меня есть — это моя память, оборвавшаяся на самом интересном месте. Мне никогда не узнать, полетел ли я на Марс. Никогда не увидеть то, к чему я готовился всю жизнь. Не побывать в космосе, не опьянеть от вида миллионов звёзд, таких ярких, каких никогда не увидишь с Земли. Всего этого я теперь лишён. А ещё я лишён Вали. Ты отнял у меня всё, что мне дорого, профессор. А взамен предоставил вечное лето. Неравноценный обмен.

— Не хочу! — закричал я, поднимая ветер.

— Не хочу! — и море содрогнулось, вздымая высокие волны.

— Не хочу!! — в восторге орал я, и солнце стало падать за горизонт, а пространство вокруг начало переливаться, изгибаясь мятой бумагой, закручиваясь вокруг волчком, подступая всё ближе и ближе, пока полностью не поглотило меня.

* * *

— Валентина Георгиевна, пора вставать! — весело пропел над моим ухом профессор. — Как спалось?

Я села на кушетке, пытаясь собраться с мыслями. Похоже, я и вправду отключилась. И ничего не произошло, опыт не удался! Неужели всё было напрасно? Я с трудом скрыла разочарование.

— Хорошо спалось, — улыбаясь и потягиваясь, сказала я. — Только мало.

— Это естественно, дело молодое, это только нам, старикам, несколько часов в сутки уже достаточно. А вам спать надо! Вот сейчас придёте домой — и отсыпайтесь!

— Спасибо, профессор. Пожалуй, я так и сделаю.

— А это вам на память! Ваша память! — хихикнул он, протягивая мне шарик. — Простите за каламбур.

— Всё в порядке, — заверила его я. — Спасибо вам огромное!

— Не за что, дорогая моя! Не за что!

* * *

Я держу Валю в объятиях и мне не важно, где мы и как сюда попали. Мой кошмар закончился. Я снова чувствую тело. И не только своё. Какое наслаждение зарыться носом в эти пышные волосы с кружащим голову запахом полевых цветов. Просто стоять вот так, обнявшись, не открывая глаз.

— Валюш?

— Что, родной?

— Ты как меня нашла?

— Через Ясенева. А шарик твой мне Тихонов подарил.

— Так мы теперь оба... в шарике?

— Может, и так. Какая разница?

— Ты знаешь, я посидел тут на берегу моря, не знаю даже, сколько. И понял: разницы никакой. Важно не место, и не время, важно только, кто рядом с тобой.

— Ты тут философом стал! — засмеялась Валя. — Открой глаза!

Я открыл. Мы стоим на вершине высокого холма, а прямо под нами простираются золотые поля с наливающимися на них колосьями, а за ними речка, сады, и возле самого горизонта лес.

— Красиво! — похвалил Валю я. — У тебя побогаче моей фантазия оказалась!

— Я старалась для тебя, для нас.

— Умница ты моя! — я хотел поцеловать её, но она увернулась.

— А теперь посмотри по сторонам.

Я посмотрел. И увидел, как налитые фруктами сады при взгляде налево превращаются в покрытые цветами деревья, а если взглянуть направо — одеваются в жёлтые и красные одёжки.

— Там весна, а там — золотая осень! — радовалась Валя. — Классно, правда?!

Я оглянулся назад, и, как и ожидал, увидел укрытые снегом поля и скованную льдом речку.

— Я просто подумала, ты там устал от своего лета, вот и решила сделать тебе подарок для разнообразия!

— Спасибо, любимая! — я, наконец, поймал её губы своими губами и теперь уже долго их не отпускал.

— Слушай, Валь, — сказал я через некоторое время. — А на Марс я слетал?

Она лукаво посмотрела на меня.

— Конечно, слетал! Космонавт ты мой! Яблок хочешь? Тогда побежали, нарвём!

Валя первая сорвалась с места и понеслась к летним садам.

Я просиял от мысли о том, что всё-таки исполнил мечту. Побывал в космосе! Увидел своими глазами Марс! Ну и хватит на этом. Остаток жизни я хочу провести с Валей здесь.

— Всё равно обгоню! — закричал я и помчался за ней следом.

Память о звёздах

Научная фантастика

— Ты один из нас, Юра.

Ксюша вынырнула из воды, смеясь, подплыла ко мне, обеими руками швырнула мне в лицо горсти воды.

— Ты один из нас.

Бегу в воде, ноги с трудом преодолевают её упругость.

— Юра, ты наш, ты такой, как мы.

Ксюша наклоняется то ли за камушком, то ли за ракушкой, и за её спиной появляется хищный контур стремительно приближающегося катера. Он ведь может её задеть!

— Ксюша!! — кричу я, но понимаю, что онемел.

— Юра, ты один...

Бегу к ней, падаю, брызги и песок, снова бегу и беззвучно кричу...

— Юра!

Яркий свет. Настолько яркий, что больно даже через веки.

— Приглушите свет, — командует незнакомый мужской голос, и сразу становится сумрачно.

— Ты слышишь меня, Юра, — констатирует незнакомый.

«Слышу!» — машинально думаю я.

— Хорошо. Контакт штатный, реакция стандартная, проверьте остаточную память.

— Уже проверили, — приятный женский голос. — небольшие флэшбэки из детства, взрослые воспоминания отсутствуют.

«Как это отсутствуют? — возражаю я про себя. — Что за чушь?»

— Хорошо. Переведите в рекреационный. Позаботьтесь о нём, Верочка.

— Конечно позабочусь. Можете на меня рассчитывать, — все тот же мелодичный голос.

— Идёмте.

Удаляющиеся шаги, затем урчащий звук, должно быть, открывающейся двери, новые тяжёлые шаги. Все плывёт, перемещается. Почему не видят глаза? Почему такие тяжёлые веки?

— Это он?— тихий сочувствующий женский голос.

— Он самый, — хриплый мужской.

— Бедненький...

Снова звук двери и наконец полная тишина. Один вопрос лежит на поверхности. «Где я?» И ещё один, намного страшнее первого: «Кто я?»

* * *

Я размахнулся и изо всех сил двинул Андрея по щеке. Он отшатнулся и схватил валявшуюся под ногами корягу.

— Мальчики, ну прекратите! — надула щёки Ксюша.

Андрей сделал обманное движение и повёл корягу по кругу, намереваясь ударить мне по ногам. Я подпрыгнул и приземлился как раз на неё. Трухлявое дерево с глухим треском развалилось.

— Я ухожу от вас. Обоих! — Ксюша встала, отряхнула платьице и упруго зашагала прочь с поляны. Не сговариваясь, мы молча смотрели ей вслед...

* * *

— Денис Юрьевич, объём памяти растёт.

— Хорошо, всё правильно, как самочувствие?

— Юра, скажете сами? — все тот же женский голосок.

«Как же я скажу, если вы завязали мне рот!» — подумал я.

— Юрий, вы чувствуете тяжесть в челюсти — это ничего, это пройдёт. Говорите, смелее, вы сможете, — уверенный баритон заставил меня попробовать.

— Мне...

— Так, очень хорошо, продолжайте!

— ...Хорошо.

— Вот видите, Верочка, больной идёт на поправку.

— Денис Юрьевич, это не больной.

— Для меня все больные, деточка, кто сюда попадает. Продолжайте мнемо-процедуры. И поговорите с ним, это будет на пользу.

— Хорошо, Денис Юрьевич. Погружаю пока в сон.

* * *

Солнце слепит, бьёт в глаза. Ксюша летает на качелях, а мы с Андрейкой стоим по обе стороны и подталкиваем её. Всё выше, выше. В её глазах стоит восторг, она кричит что-то, быть может, поёт. Не понимаю и не хочу — я просто смотрю на неё, на эти синие глаза, русые брови. А ещё курносый нос, красивый ротик, бархатистые щёчки. Андрей тоже стоит, как истукан, механически выбрасывая вперёд руки, когда она подлетает. Её лёгкий летний сарафан летает по ветру вместе с ней, и солнце просвечивает сквозь него.

— Юра! Сильнее! Я хочу ещё выше!.. — смеясь, кричит она, и в уголках её глаз теплится улыбка.

* * *

— Юрий, вы слышите меня? — терпеливый женский голос.

Этот рваный сон опять прервался на самом интересном месте. А может, дальше просто ничего не было?

— Расскажите, что вы помните о себе?

Я помолчал.

— Вы, похоже, лучше меня знаете, что я помню, а что нет.

— Вы не правы, Юрий. Мы не знаем ваших воспоминаний, мы только знаем, к какому периоду вашей жизни они относятся.

— И к какому же?

— Откройте глаза. Почему вы боитесь?

Действительно. Чего я боюсь? Осторожно приоткрываю веки. Вроде бы всё в порядке. Прямо передо мной сидит очень встревоженная и симпатичная брюнетка.

— Вы меня видите? Вы меня хорошо видите?

— Вижу вас хорошо. Хотя не скрою, хотел бы рассмотреть вас ещё лучше.

Она улыбнулась.

— Это первая шутка, которую я от вас услышала.

— Ну, шуток будет много. Надеюсь. Но конкретно эта — как раз не шутка.

Девушка посерьёзнела.

— Юрий, вы перенесли тяжёлое испытание.

— Да, это вполне объясняет моё присутствие здесь.

— Нет, это как раз ещё ничего не объясняет.

— Что же тогда?

— Вам пока не нужно всего знать.

— Как мило.

— Так будет лучше для вас.

— А вот эта фраза мне никогда не нравилась.

— Мне тоже, — улыбнулась девушка. — Но это необходимо.

— Вам сказали поговорить со мной?

— Да, конечно.

— Могу я предложить тему разговора?

— Вы... Ну, конечно можете, если только...

— Я хочу послушать о вас. Расскажите о себе.

— Что именно?

— Кто вы, как вас зовут, где вы работаете и вообще.

— Меня зовут Вера, я работаю в Институте Квантовой Закономерности.

— Вы учёный?

— Да, можно сказать.

— И мы сейчас находимся в этом самом институте?

— Нет, Юрий, мы находимся в госпитале.

— Позвольте мне предположить. Вы проводили научный эксперимент, я был добровольцем, эксперимент не удался и вас теперь мучает попеременно совесть и долг.

Вера засмеялась.

— Какие аналитические способности!

— Ну а почему бы и нет? Ведь это всё объясняет. Поправьте меня, если я не прав.

— У вас очень хорошая гипотеза, Юрий, я даже не ожидала. Вы скоро узнаете правду, но пока вам необходим отдых.

— Вера.

— Да?

— Ещё один вопрос.

— Конечно.

— Этот Денис... Юрьевич, сказал продолжать мнемо-процедуры. Это как?

Вера помолчала, глядя мне в глаза.

— Это так, Юрий... — Она достала из-за спины серебристый обруч с крупным красным камнем спереди и потянулась ко мне. Я не мешал ей надеть мне его.

* * *

— Я, Ксения Яблокова, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации торжественно клянусь...

Она была прекрасна, как никогда. Ей поразительно идёт пионерская парадная форма, эта синяя юбочка, белая блузка. Ослепительно алый галстук так удивительно оттеняет слегка припухлые губы.

Андрея не было на торжестве — его принимают позже, он завалил три предмета в прошлой четверти. Ксюша произносит слова клятвы, а смотрит только на меня, в мои глаза, и я тону в её синих глазах-озёрах, и мне кажется, что вся эта торжественная линейка, все эти гимны и салюты, все банты и шары — всё это только для нас, всё это часть... нашей свадьбы?

* * *

— Добрый день, Юрий. Как наши успехи? — Денис Юрьевич оказался крупным добродушным дядечкой с внимательным взглядом.

— Стараниями вашей прекрасной Верочки мне уже совсем хорошо, — не задумываясь, ответил я.

— Верочка, как воспоминания?

— Динамика положительная, процедуры идут по плану.

— Ну хорошо, Юрий — как вас по-батюшке?

— Алексеевич, — ответила за меня Вера.

— Вы бы вывели его погулять, погода на улице замечательная.

— Вы разрешаете?

— Я настаиваю! На свежий воздух, тогда всё будет значительно быстрее. Но — не оставляйте его без присмотра!

— Ни в коем случае, Денис Юрьевич.

— И я вам обещаю, что не оставлю Верочку без присмотра, — улыбнулся я.

* * *

— Да пошёл ты, козел! — Ксюша плюнула и потеряла равновесие, замахала руками. В левой руке была початая бутылка портвейна. — Ты мне никто, понял? Не брат, не отец, не друг, и, тем более, не муж!

— Ксюша, — незнакомым голосом сказал я, — поставь бутылку. Пошли со мной.

— Ха! Счас! Дюха! Ты слышал его? — Ксюша криво усмехнулась.

— Уходи, Юрик, — Андрей угрюмо держал руки в карманах. — Уйди от греха.

— Ксюша... Как ты могла с этим уродом остаться?

Неужели эта соль на губах — слезы?

— Уходи, — повторил Андрей, — это последнее предупреждение.

— Где ты, Ксюша? Где та девочка, которую я знал? Которую я любил? Которой я верил? — слова были как из плохой комедии, но других слов почему-то не находилось.

— Проваливай, летун, в своё грёбаное училище! — Из-за спины Андрея появился ещё один парень, с обритой головой и квадратными плечами. Он полез в карман и там у него что-то зловеще щёлкнуло. — А то мы тебе сейчас шрамов понаставим, чтоб девкам больше нравился.

— Ксюша!

— Да что ты заладил, Ксюша, Ксюша, сколько можно! Ты уехал, а что я должна была делать? Я жить хочу! Молодость проходит! А что ты мне мог показать, кроме звёзд и луны? Далёкий таёжный аэродром? Это твоя перспектива? Убирайся! Я не люблю тебя!

* * *

Госпитальный дворик был заботливо ухожен. Аккуратные подстриженные кустики, ровные ряды деревьев, пение птиц и солнечный свет — все радовало глаза и уши, только внутри сидела глубокая горькая задумчивость. Зачем она так поступила? Воспоминания всплывали обрывками, и я не мог понять всего.

— Вы вспомнили что-то грустное, Юрий? — Вера сидела на скамеечке рядом.

— Вы правильно догадались.

— Достаточно посмотреть на вас.

— Да? И что вы видите?

— Я вижу очень хорошего, доброго человека. Героя.

— Героя? Что же во мне геройского?

— Вы ещё не вспомнили?

— Представьте себе, нет. Вы могли бы и это прочитать по лицу.

— Не надо, Юрий, я уже объясняла, что мы не ясновидящие.

— А кто вы?

— Вы действительно хотите знать?

— Ну естественно хочу! С той самой минуты, как впервые пришёл в себя.

— Мы мнемо-учёные. А в госпитале работают обычные медики.

— Мнемо — это что?

— Это память.

— Да, логично. Вы работаете с памятью?

— Да.

— Восстанавливаете?

— Можно и так сказать.

— А как ещё можно сказать?

— Наш институт занимается квантовым интертемпоральным мнемоническим переносом.

— Не понял?

— Межвременным переносом. Мы спасаем память требуемого человека. Выбираем точку во времени, максимально близкую... — она прочистила горло, — к окончанию её исторической функции и копируем в мозг реципиента, которого тоже можем воссоздать, был бы образец ткани. Детали вы постепенно узнаете.

— А почему не сейчас?

— Я жду, когда вы вспомните.

— Что именно?

— Не могу сказать. Это может нарушить равновесие. Ваши мыслительные процессы ещё довольно неустойчивы.

Я закрыл глаза, чтобы она не увидела внезапно навернувшихся слёз. Что со мной произошло? Почему я в такой беспомощности нахожусь здесь? Где мои родные? И почему я даже не помню их?..

* * *

— Первый, первый, я четвёртый. Установлен визуальный контакт с целью.

— Четвёртый, вас понял. Продолжайте преследование условного противника.

— Первый, я четвёртый. Понял, выполняю.

Рукоять дрожит мельчайшей дрожью, вбирая в себя всю необъятную мощь реактивного двигателя. Когда проходишь рубеж скорости звука и внизу проплывают размытые пятна поверхности, по-настоящему чувствуешь себя не только лётчиком, но и частью машины. Твои руки становятся её крыльями, ты видишь, слышишь, обоняешь окружающее обострёнными органами чувств. И машина в этот момент становится частью человека, и немного человечнее.

* * *

— Вы вспомнили теперь? — Вера держала меня за руку.

Эти сеансы начали меня уже утомлять.

— Я вспомнил себя в самолёте.

— Это все?

— Ощущение полёта, лёгкость во всем теле, как-бы невесомость.

— Невесомость?

— Да, невесомость.

Вера помолчала.

— Я думаю, скоро вы вспомните всё.

— Очень надеюсь на это.

— Я принесла вам бритвенные принадлежности, — неожиданно сказала она.

— Что, я так зарос?

— Вы давно не брились, — улыбнулась она. — Без этой безобразной щетины вы будете намного симпатичнее.

— Ну, если вы мне это говорите... Я, конечно, побреюсь.

— Ну, не буду вам мешать, — Вера положила на кровать объёмистый пакет и вышла из комнаты.

Посмотрим, что она тут принесла... Так, это понятно, паста, щётка, бритва, одеколон... А это что? Какие-то фотографии. Молодые улыбающиеся лица. Все ребята в лётных комбинезонах, с красивыми нашивками «СССР» на груди. Наверное, я должен их помнить. Но не помню. Я бросил фотографии обратно в пакет и подошёл к зеркалу. На меня смотрел голубоглазый человек лет тридцати пяти, с округлым лицом, русыми волосами и рыжей щетиной. Последнее предстояло удалить.

* * *

Лёгкость во всем теле. Непередаваемое блаженство. Вершина земного удовольствия. Я парю в воздухе и не чувствую никаких препятствий. Ударяюсь головой о стену. Кабина тесная, едва хватает места, чтобы развернуться. В полной тишине поворачиваю голову — и понимаю, что повернуться надо всем телом, так как на мне скафандр. Поворачиваюсь — прямо передо мной иллюминатор. А в нем — удивительной красоты звезды! И далеко внизу, или далеко вверху — вращается Земля. Отчётливо видны очертания обеих Америк.

— Вижу землю! — говорю я вслух.

— Восток, говорит Центр Управления Полётами, вас понял. Мы это сделали, Юра! Ты это сделал! Ты — первый!

Да, мы это сделали, подумал я и понял, что счастливее момента в моей жизни никогда не было и, возможно, не будет. Наконец-то я вспомнил.

* Посвящается Юрию Алексеевичу Гагарину

Без права на возвращение

Научная фантастика

Хронофантастика

Не думал, что способен на преступление. Но зарекаться, как известно, ни от чего нельзя. Меняются обстоятельства — меняется и человек. Особенно, когда приходится бороться за свою любовь. Лучше не становиться тогда у него на пути: он не чувствует ни боли, ни угрызений совести, ни времени. Есть некие тайные принципы, заложенные в саму основу мироздания, которые всегда были и всегда будут, и которые в определённый момент перехватывают управление нашими поступками на себя, вне зависимости от того, осознаём мы это или нет.

Я не должен был с Ней знакомиться. Младшему научному сотруднику знаменитой «ИВы», или, другими словами, Института Времени, вообще не положено проявлять инициативу вне рамок научного задания. Прибыл — выполнил задание — убыл. Вот и вся наука. Но признайтесь, окажись вы в совершенно уникальном месте — не важно, в пространстве или во времени — неужели вам не захотелось бы хоть на шажок отойти от намеченного маршрута? Заглянуть в переулок? Забежать в уютный ресторанчик? Посмотреть, как играют во дворе дети?

Так произошло и со мной. Я отошёл от своего задания лишь на шажок. Всего на полтора часа. И это перевернуло мою жизнь. И не только мою.

* * *

В субботу тридцатого апреля одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Мюнхене воцарилась упоительная, не по-весеннему жаркая погода. Ещё совсем недавно унылые серые деревья, траву и кусты словно покрасили свежей зелёной краской, обрызгав затем крапинками белого, розового, жёлтого цветов. Всё цвело и дурманяще пахло, голова кружилась, как от доброго вина.

Я сидел под старыми липами в пивном садике на Виктуалиен-маркте и потягивал светлое баварское пиво. С минуты на минуту должен был подойти наш информатор, Карл Ревенсбах, штабс-офицер вермахта, чиновник из аппарата снабжения. Моя задача была предельно простой: создать видимость дружеской встречи, шумно пообщаться обо всяких пустяках на виду у всех и в конце уйти с небольшим свёртком, который положит на стол Карл. Обычная работа агента, работающего в разветвлённой системе резидентуры «ИВы». Из множества активно действующих в предвоенной Европе разведок наша является единственной, не работающей ни на одну из сторон будущего конфликта. Мы ни во что не вмешиваемся, никому не помогаем, не нарушаем исторически состоявшийся баланс сил — наши интересы исключительно научные. Пролить свет на всё ещё в изобилии сохранившиеся белые пятна в истории. Распутать сложнейший клубок интересов европейских держав, а также США и Японии того периода. Разобраться, наконец, шаг за шагом, документ за документом, поступок за поступком, — как и почему началась Вторая Мировая Война.

Карл появился точно в назначенное время — четверть пятого. В это время в пивном садике уже достаточно многолюдно и шумно, посетители успевают принять по первой, некоторые даже по второй литровой кружке пива, и можно встретиться в максимально неформальной и безопасной обстановке. Моложавый, подтянутый, в добротном костюме, сшитом на заказ, Карл был неотразим. Сидевшая напротив меня на скамейке симпатичная блондинка очень приветливо улыбнулась ему и подвинулась, создавая для него пространство. Не слишком просторное. Карл галантно поклонился, поставил на стол кружку со стекающей по краю белой пеной. Затем положил рядышком аккуратный свёрток и довольно уселся напротив.

— Привет, Михаэль! — сказал он мне.

— Привет, Карл, как ты? — я с удовольствием пожал протянутую мне руку.

— О, довольно хорошо, а сам?

— Тоже хорошо, спасибо!

Карл всегда вызывал у меня симпатию. Один из немногих встреченных мною в Германии этого времени романтиков. Верящий в идеалы равенства и братства. Для него я был представителем Москвы. Посланником молодого социалистического общества. Именно такую легенду он от меня услышал, и она его вполне устроила. А Карл в студенческую пору дружил с местными социалистами, ходил на собрания, даже несколько раз участвовал в стачках. Мало кто знает, но в Мюнхене в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году была провозглашена и существовала около месяца Баварская Советская Республика. Наши оперативники сотрудничают с ним ещё с тех времён.

Карл с удовольствием помогал нам, искренне веря в то, что когда-нибудь люди будут жить в свободном от угнетения и власти крупных капиталов мире. Через его ведомство распределялись гражданские заказы для нужд армии. Солдаты и офицеры нуждались в ситце для пошива формы, в коже для ремней и портупей, а также в войлоке, шерсти, льне и ещё очень многом другом. Данные Карла помогают нам ещё с одного ракурса проследить становление нацистской военной машины, и попутно дополнить список фирм и корпораций, и не только немецких, состоявших в финансовых отношениях с нацистами.

— Люблю постоянство, Михаэль! — улыбнулся Карл. — На тебе та же рубашка, что и две недели назад.

— Да, моя любимая, — подтвердил я и мысленно себя выругал: надо было всё же переодеться.

Карл человек наблюдательный, но даже и он не мог бы предположить, что две недели, о которых он упомянул, были для меня всего лишь двумя часами. Ровно столько понадобилось мне, чтобы прогуляться до набережной реки Изар после выпитого с ним пива и проветрить хорошенько голову, прежде, чем прыгнуть на две недели вперёд за обещанной Карлом дополнительной важной информацией. Я долго стоял на мосту и в том времени, и в этом, глядя, как утки безуспешно борются с течением. Одной даже удалось довольно долго оставаться на месте, компенсируя течение бешеной работой красноватых лапок под водой. Она пристально смотрела на меня, стоящего на мосту, ждала угощения. Не дождавшись, отвернулась и моментально скрылась из виду. Чем-то мы с ней похожи, подумал я. Оба плаваем по реке против течения. Только у меня река посерьёзнее — Хронос.

— Как дети, как жена? — поинтересовался Карл.

Пришлось, глядя ему прямо в глаза, рассказать очередную порцию моей «легенды». Дети скоро заканчивают учебный год, осталось всего ничего; жена в порядке, преподаёт в школе, ждёт меня поскорее домой.

— Повезло ей с мужем, всё время в командировках! А вот тебе не знаю, повезло или нет!— подмигнул Карл и заразительно засмеялся.

— А мне нравятся мои командировки, да и жене меньше по хозяйству хлопот.

— Я не про это! — Карл отхлебнул из кружки, покосился на соседку, понизил голос: — Просто повезло тому мужу, который может полностью довериться супруге и в поездках всегда быть спокойным.

— Ну, для меня это не проблема! Своей жене я доверяю полностью! — сказал я и подумал, что так оно и будет, когда я на самом деле женюсь.

— Мужчины, извините, что вмешиваюсь, — неожиданно сказала соседка Карла, ещё мгновение назад оживлённо беседовавшая со своей подружкой. — Но обычно именно женщины должны беспокоиться, отпуская мужа в командировку.

— Простите нас, не слушайте двух подвыпивших мужчин! — смутился Карл.

— Да ничего, всё в порядке, — отмахнулась женщина. — Кстати, давайте знакомиться! Я — Хильда, а мою подругу зовут Христина!

Карл улыбнулся, представил нас, а затем мы подняли кружки и с шумом их сдвинули. В Баварии женщины уважают пиво не меньше, чем мужчины.

* * *

В голове слегка шумело после двух раундов посиделок в пивном саду за один день. Вежливо отклонив предложение женщин перейти со свежего воздуха в ресторанчик напротив и продолжить знакомство, я тепло попрощался с Карлом, назначив следующую встречу здесь же через два месяца.

Солнце стояло ещё довольно высоко, и я решил прогуляться по Максимилианштрассе, мимо знаменитого Оперного театра. Восседающий на троне король Баварии Макс-Йозеф, в компании стайки голубей, величественно взирал на меня со своей высоты. Я не спеша шёл в сторону возвышающегося впереди на холме помпезного здания Максимилианеума, с интересом разглядывая витрины. «Театр камерной игры» — гласила одна из них. Чёрно-белое фото демонстрировало полупрофиль молодой привлекательной женщины, кокетливо поглядывающей на прохожих из-под трогательной, немного детской чёлки. «Любовный треугольник. С участием Анны Миттельманн, Генриха Отто и Гельмута Пфайффера. Начало в девятнадцать часов» — поведала надпись на афише. Анна сразу мне понравилась, и даже показалась смутно знакомой. Я посмотрел на часы — оставалось ещё пять минут до начала. «А почему бы, собственно, и нет!» — сказал я себе, и решительно толкнул дверь.

* * *

Я сидел в четвёртом ряду в небольшом уютном зале. Занавеса не было, декорации на сцене являли собой уютную, заботливо убранную спальню. В какой-то момент из-за кулисы без всякого объявления появилась стройная женщина в длинном шёлковом платье, быстрыми решительными шагами прошла к трюмо, уселась перед зеркалом. Задумчиво посмотрела на своё отражение, затем взяла гребень и принялась расчёсывать длинные, слегка вьющиеся каштановые волосы. Она ещё не сказала ни слова, а я уже был пленён ею. Меня посетило ощущение «дэжа вю» — я точно знал, какие эти волосы на ощупь, и даже запах их почудился мне столь явственно, будто это я сейчас сидел рядом с ней и помогал расчёсываться. «Анна» — звучало у меня в голове, и сердце норовило выпрыгнуть из груди, как и я сам, едва не вскочивший, чтобы броситься к ней на сцену. Эту женщину я никак не мог видеть в первый раз — она сопровождала меня всегда, пусть даже только теперь её облик обрёл, наконец, конкретные очертания.

Время пролетело, как одно мгновение. Сюжет спектакля мало меня интересовал, кажется, она любила одного, а её любил другой, и все трое были дружны с детства. Стандартный любовный треугольник. Меня волновала лишь она, я жадно впитывал её черты, жесты, походку, манеру говорить, звуки голоса и оттенки интонаций. Возможно, кто-то и не назвал бы её красавицей — но для меня она была самим совершенством. Я забыл о месте, где нахожусь, о времени, и обо всём остальном тоже.

После спектакля я ждал её у служебного выхода из театра. К сожалению, я был там не один. Ещё пара десятков мужчин и женщин ждали выхода артистов, держа наготове фотографии и афиши для автографов. У меня не было с собой ничего. Если не считать свёртка во внутреннем кармане пиджака. Того самого, что передал мне Карл. Гулять с ним по вечерним улицам нацистского Мюнхена тридцать восьмого года двадцатого столетия было не самой лучшей идеей. Но тогда мне было не до того, и я просто забыл о нём.

Наконец, в проёме двери показалась Анна. Она была в лёгком плащике, совсем обычная девушка, никто не сказал бы, что это восходящая звезда театра, встреть её на улице или в трамвае.

— Анна! — воскликнул я, и она посмотрела на меня, удивлённо и встревоженно. Несколько секунд, растянувшихся для меня в целую вечность, мы смотрели друг другу в глаза, а затем она повернулась к другому мужчине, расписываясь на протянутой ей фотографии. Я стоял, не зная, что должен делать, а она снова коротко взглянула на меня, затем оставила ещё несколько автографов, подняла воротник плаща и решительно направилась к площади Макса-Йозефа. В этот момент из чёрной машины, небрежно припаркованной у бордюра и до того казавшейся пустой, вышли двое мужчин в одинаковых костюмах с галстуками и перегородили ей дорогу.

— Госпожа Миттельман? — спросил один их них.

— Да, это я, — растерянно ответила она.

— Вы проедете с нами, — приказал второй мужчина.

Я оглянулся в поисках поддержки — но ещё минуту назад плотная толпа театралов внезапно растаяла, люди поспешно, не оборачиваясь, скрывались в переулках.

— Позвольте, а на каком основании? — произнёс чей-то голос, и лишь несколько мгновений спустя я понял, что голос принадлежал мне.

Первый мужчина остановил на мне тяжёлый, немигающий взгляд.

— Простите? — сказал он. — Вы что-то спросили?

Меня словно током ударило — я вспомнил, кто я, откуда, вспомнил о том, что находилось в кармане пиджака, а также о том, какую организацию, скорее всего, представляют эти люди — и просто потерял дар речи.

— Ступайте домой. Уже поздно, — сказал второй мужчина, и твёрдо взял Анну за предплечье. — А вы садитесь в машину. Сейчас.

Я всегда буду помнить её испуганный, умоляющий взгляд, брошенный на меня в тот момент, когда её бесцеремонно сунули в машину, с шумом захлопнув дверцу. Время показало, что всё произошло так, как должно было произойти, и я не имел права вмешиваться, но всё же мне до сих пор мучительно стыдно за тот миг испуга.

* * *

Всё ещё оглушённый произошедшим, я некоторое время плутал по переулкам, хотя необходимости запутывать следы не было. Убедившись, что поблизости никого нет, достал пульт связи с сервером времени, стоящим где-то в подвалах института и набрал необходимую комбинацию цифр для возвращения домой, в своё время, в мюнхенский филиал «ИВы».

Не сказав никому ни слова, заполнив необходимые для отчёта документы и передав аналитикам материалы Карла, я засел в библиотеке «ИВы», перелопачивая архивы по предвоенной Германии. Коллеги проделали блестящую работу — наша коллекция отсканированных материалов была одной из лучших в мире.

Я нашёл Анну. Нашёл, и чуть не заплакал от бессилия. «Анна Миттельман, одна тысяча девятьсот десятый — одна тысяча девятьсот тридцать девятый, — снова и снова перечитывал я. — Немецкая актриса еврейского происхождения. Служила в театре камерной игры в Мюнхене. Уволена из театра в одна тысяча тридцать восьмом году по причине расовой неполноценности. Вскоре после этого помещена в концентрационный лагерь в Дахау. Погибла предположительно в тысяча девятьсот тридцать девятом году».

К документу прикладывались несколько снимков с театральных афиш и с её фотографий.

Была и та, которую я уже видел в витрине театра: в полупрофиль, с трогательной чёлкой. Я гладил краешек фотографии, а мысли тем временем проносились в голове с фантастической скоростью. Я был в логическом тупике. Ничего не предпринять — Анна погибнет. Что-то предпринять — и я создам временной парадокс, жертвами которого может стать огромное количество людей. Лишь одно я знал точно: я не стану сидеть, сложа руки, зная, что Анну ждёт газовая камера в Дахау.

* * *

Ночь я провёл в тревожных мыслях. Воображение рисовало один план спасения Анны за другим, а логика их отвергала. Этому уравнению я пока не мог найти решения — известных переменных было слишком много, а неизвестных — и того больше.

Поэтому на встречу с Карлом, в лето тридцать восьмого, я отправился в весьма угрюмом виде. При всей моей симпатии к нему, я не успел соскучиться всего за один день. Зато для него успело пройти целых два месяца, и он был искренне рад новой встрече.

— Здравствуй, Михаэль! — он долго тряс мою руку. — Как семья? Как дети?

— Всё хорошо, Карл, спасибо! — я знал из архива, что Карл был одинок. Поэтому задавать ему ответный вопрос о семье не стоило. Знал я и другое. В тридцать девятом году его схватит Гестапо, как одного из участников заговора, и он никогда уже не выйдет на свободу. Многия знания — многия печали...

— Что-то ты невесёлый сегодня? Случилось что-то?

— Нет, всё в порядке.

Пивной садик под старыми липами снова был заполнен посетителями до отказа. Одна из компаний громко горланила какую-то песню, после каждого куплета со звоном сдвигая кружки.

— Я же вижу. Неприятности? Могу я как-то помочь?

Я хотел протестующе взмахнуть рукой — но задел кружку, она полетела со стола вниз и со звоном разлетелась вдребезги, обдав нас пеной и осколками.

— Да что с тобой происходит, Михаэль! — Карл вскочил с места, начал отряхиваться.

— Пойдём отсюда! — улыбаясь соседям и рассыпая шуточки в стиле «другу на сегодня уже хватит», он стал настойчиво подталкивать меня в спину. Пришлось подчиниться.

— А теперь рассказывай, — велел он, когда мы остались наедине в тихом пустынном переулке.

Я помолчал. Карл был сегодня в офицерском мундире — и это могло оградить нас с Анной от многих неприятных неожиданностей. Но имею ли я право брать на себя ответственность за его судьбу? Сдвигать с места предначертанные события? Что, если с ним что-нибудь случится?

— Карл, скажи, ты можешь помочь мне? Не в службу, а в дружбу.

— Скажи, как. Я попытаюсь помочь.

— Помоги мне найти и спасти одну женщину.

— Я не верю своим ушам! Так это всё из-за женщины? Кто она?

— Она актриса. Была актрисой. Её уволили из театра. Анна. Анна Миттельман.

Карл смотрел мне в глаза, будто оценивая, достоин ли я его дружбы и впредь. Я всегда уверял, что люблю жену и детей. И вдруг такое заявление.

— Скажи, Михаэль, всё, что ты мне рассказывал прежде — враньё?

— Я не могу тебе сказать. Прости.

— Ты представляешь не русскую разведку.

Я промолчал, глядя ему в глаза и понимая, что не могу открыть ему всей правды.

— И ты не женат. И детей тоже нет, — Карл внимательно следил за моей реакцией. — Но ты ведь русский?

— Русский, Карл. И помогая мне, ты делаешь доброе и правильное дело, поверь! — я сказал это, а затем подумал, что так было до сегодняшнего дня, но сейчас всё изменилось. Я впутываю его во что-то личное, в чём он абсолютно не обязан принимать участия. Из-за какой-то прихоти. Нет, из-за любви!

— Я не переношу, когда друзья мне лгут, Михаэль.

— Понимаю. Но я просто хочу спасти человека, которому угрожает опасность.

— И я не обязан тебе помогать.

— Справедливо.

Карл некоторое время смотрел в сторону, нахмурив брови и напряжённо думая.

— Но помогу, — наконец сказал он, приняв решение. — Если твои мотивы покажутся мне достаточно серьёзными.

Я с надеждой взглянул на него.

— Мне не нужно искать Анну Миттельман. Я знаю её семью, и знаю, где они живут.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Это известная семья, Михаэль. Была известной. Когда-то. Но теперь они лица неарийского происхождения, они лишены гражданства.

Он разгорячился, лицо его раскраснелось, а глаза налились кровью.

— Общение с ними для военного чиновника нежелательно и небезопасно. И если мой друг, про которого я, оказывается, так мало знаю, просит меня рисковать ради него, то пусть он, по крайней мере, скажет, из-за чего ему вообще всё это надо!

— Я люблю её, Карл. Просто люблю. А ей угрожает опасность. Её в любой момент могут увезти в Дахау. Только ты благодаря своим связям можешь узнать всё точнее и спасти её.

Карл шумно выдохнул. Помолчал, тяжело дыша. Он знал, что такое Дахау. Вместе с тем, Карл не был разведчиком или подготовленным агентом. Ни в каких спецоперациях не участвовал. Пожалуй, я требую от него слишком многого.

— Возможно, ты преувеличиваешь опасность, у нас пока за национальность людей не расстреливают.

«Бедный Карл! — подумалось мне. — Безнадёжный романтик. Ты даже не представляешь, что нацисты будут делать с людьми уже в самом ближайшем будущем».

— Поверь, я не преувеличиваю, — серьёзно сказал я.

— Ладно. Сделаем следующим образом: я наведу о ней справки. Узнаю, входит ли она в списки лиц для перемещения. Посмотрю, можно ли её оттуда убрать.

— Карл, дорогой, мы будем на всю жизнь тебе обязаны! — горячо пообещал я.

— Не надо, Михаэль, — остановил меня жестом руки мой друг. — Не люблю этих сантиментов. Я помогу, если это будет в моих силах, но не жди, что я сделаю невозможное. Встретимся на Виктуалиен-маркте ровно через неделю.

Он ещё раз окинул меня взглядом с головы до ног и, не подав руки, зашагал прочь. Неужели я сегодня потерял друга? Под левой лопаткой неприятно заныло. Но что ещё мне оставалось делать? Разве мог я молча дожидаться, пока Анну увезут туда, откуда нет обратного пути?

* * *

В коридорах ИВы, как всегда, царило оживление. Сотрудники курсировали между кабинетами, полевые работники в одежде разных эпох уходили на задания или возвращались с них. Я снова шёл в библиотеку, когда директор окликнул меня:

— Володя? Погоди-ка минутку!

Я дождался, пока он поравняется со мной. Генрих Дмитриевич Лановой был довольно стройным и энергичным пожилым мужчиной с коротким ёжиком седых волос. Известный учёный, и прекрасный администратор — вот такое редкое сочетание. Директором филиала он был уже, без малого, двадцать лет. Знал каждого из полутора сотен сотрудников по имени, помнил их дни рождения и вообще все биографические данные. Помогал и направлял каждого на его карьерном или учёном пути. Мы любили его и беспрекословно доверяли, называя за глаза «батей».

— Володя, — озабоченно сказал директор. — Мне доложили, ты сегодня опять был в тридцать восьмом?

— Да, Генрих Дмитриевич, — не стал отпираться я.

— Что-то срочное? Вроде как в плане оперативных мероприятий на сегодня ничего не значилось.

— Забыл кое-какую информацию запросить у информатора, пришлось возвращаться, — соврал я, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Я никогда не лгал бате, и теперь мне пришлось переступить через какой-то порог в совести.

— А с кем именно встречался? Не с Ревенсбахом?

— С ним.

— Володя, ты его не перегружай сильно заданиями, хорошо? У него выход на заговорщиков скоро проклюнется, сейчас ни в коем случае нельзя его по неосторожности скомпрометировать.

Директор, как всегда, поразил знанием деталей курируемого мной задания. Это при том, что таких как я, полевых работников, у него два десятка.

— Хорошо, Генрих Дмитриевич, — кивнул я. — Отпущу его в ближайшее время. Завтра заскочу за документами, а там извинюсь и дальше свою легенду расскажу. Про то, что меня в Москву отзывают.

— Информируй меня, если что-то пойдёт не так! — внимательно глядя мне в глаза, потребовал Лановой. — Его участие в заговоре принципиально важно, там узел их полусотни человек завязан, причём ниточки тянутся в самые верха армии. Если напортачим — превысим порог допустимого вмешательства.

Я понимающе улыбнулся и постарался не выдать своей озабоченности. Ставки быстро растут…

* * *

Под старыми липами на Виктуалиен-маркте было, как обычно, шумно и многолюдно. Я нетерпеливо поглядывал на часы, потягивая светлое пиво. Сегодня оно впервые казалось мне горьким и невкусным. Впрочем, дело было, конечно, не в пиве.

Карл пришёл, как всегда, вовремя. Сел напротив, поставил кружку со стекающей пивной пенкой на стол и расстегнул воротник рубашки. Глаза его были непривычно серьёзны.

— Привет, Михаэль.

— Привет, Карл. Всё в порядке?

— Да, всё отлично, — ответил Карл, хотя его сосредоточенный вид говорил совсем о другом. — Допивай пиво, прогуляемся. Погода просто шикарная!

Я с трудом допил свою порцию, Карл же сделал несколько глотков и отставил кружку. Мы встали и направились в сторону площади Макса-Йозефа. По дороге мне вспомнились слова директора о том, что я не должен подставлять Карла. То ли от противоречивых мыслей, то ли от пива, но в голове появилась неприятная пульсирующая боль.

— Слушай внимательно, — негромко сказал мне Карл, слегка улыбаясь, чтобы не привлекать внимания.

— Я не представлял, что так сложно будет узнать. Её делом занимается гестапо, и мне пришлось задействовать целую цепочку людей, чтобы навести справки. Это нехорошо, потому что сильно повышает риск.

— Сколько у нас осталось времени? Когда её заберут? — спросил я.

— У нас вообще не осталось времени. Её заберут через неделю. Не только её, по всему городу будет проведена особая операция.

— Через неделю! — воскликнул я.

— Не кричи, Михаэль, — сделал замечание Карл. — Её имя в списке. Удалить её фамилию невозможно, уничтожить список — тем более.

— Что же делать?

— Я не знаю, что делать, — пожал плечами Карл. — Даже если удастся увезти её из-под носа у гестапо — как вывезти её из города? Еврейке не продадут билет, плюс контроль документов на перроне, уехать она не сможет. Лично я не буду заниматься её эвакуацией, это слишком опасно. Я не могу тебе всего рассказать, но… Есть люди, которых я не имею права подвести.

— Её не надо вывозить из города, — негромко сказал я, понимая, о каких людях говорит мой друг. Лановой был прав! — Обойдёмся без этого.

Мысли вихрем проносились в голове. У меня складывался план, вобравший в себя кусочки разных планов, которые родились у меня в голове бессонными ночами в последнее время. Если удастся достать ещё один пульт связи с сервером времени, то Анну можно будет переместить куда угодно, в любое время. И не нужно покидать город, даже центр города! Хотя для этого нужно место потише, без зрителей. И надо Анну предупредить, чтобы она была готова. А если не удастся достать второй пульт, то она может бежать с моим. Я доберусь в своё время с помощью кого-нибудь из коллег, у нас на всякий случай предусмотрена такая возможность. Правда, меня тут же отдадут под суд. Но это уже мои проблемы. Анна к тому времени будет в безопасности. К тому времени — в самом прямом смысле этого слова…

— Что мне нужно будет сделать? — поинтересовался Карл.

— Тебе? — я помолчал. — Помоги мне довести её до вокзала. Если будешь в форме и при погонах, то патрули нас не тронут.

— Я же сказал, ей не продадут билет! Или не посадят на поезд!

Как жаль, что я не могу сказать Карлу всей правды. Мне не важно, откуда перемещаться. Главное, чтобы никто не видел. Включая Карла. Я мог бы и из сквера отправиться домой, из переулка, откуда угодно. Вот только как я это объясню другу? Так что вокзал — это самый логичный из всех вариантов.

— У меня есть надёжный человек на вокзале. Сделает билет и на поезд посадит. Главное — довести нас до места в целости и сохранности. Сделаешь?

— Не проблема, — кивнул Карл. — Я могу и машину заказать.

— Зачем привлекать лишнее внимание? — возразил я.

— Да, ты прав! — согласился Карл. — Тогда без машины. Но тебе с ней ещё всё обговорить надо, вы же не знакомы до сих пор?

— Не знакомы, — подтвердил я, чувствуя, что это не совсем верное определение.

— Тогда идём прямо сейчас, — решил Карл. — Тут минут двадцать ходьбы. Она в Швабинге живёт.

Мы прошли мимо хорошо знакомой мне площади Макса-Йозефа, затем пересекли помпезную Одеонцплатц и по Людвигштрассе, мимо университета и фонтанов, мимо триумфальной арки добрались до квартала Швабинг, местного аналога Монмартра. Здесь во все времена селились люди искусства — писатели, поэты, музыканты, художники. По дороге нам постоянно встречались военные патрули, но видя погоны Карла, обходили нас стороной. Боюсь, без его помощи нам с Анной действительно не обойтись.

— Вот её дом, Михаэль. Кажется, третий этаж. Тут много еврейских семей живёт. Извини, с тобой не пойду, — Карл указал на симпатичный домик, увитый плющом.

— Понимаю. Спасибо тебе, я твой должник.

— Не благодари раньше времени. Мне подождать вас?

— Не думаю, что женщина сможет так быстро собраться. Давай так, я предложу ей быть готовой ровно через три дня. В это же время мы все встретимся здесь и пойдём к вокзалу.

— Хорошо, Михаэль. Только давай договоримся: после этого мы не будем больше работать вместе.

Я посмотрел ему в глаза — он выдержал взгляд.

— Не думай, это не из-за тебя, — сообщил Карл. — Просто у меня сейчас появился очень важный проект, о котором я не могу тебе рассказать. Мне придётся быть предельно осторожным, чтобы не подвести моих новых друзей.

— Хорошо, Карл, — согласился я. — Больше не буду тебя беспокоить.

— Хотя бы на какое-то время, — извиняющимся тоном сказал Карл. — Потом, если всё будет хорошо, мы снова сможем встретиться.

— Я понимаю, — сказал я. — Спасибо тебе за всё!

Карл улыбнулся и протянул мне руку, которую я крепко пожал.

* * *

Она сама открыла дверь.

— Это вы? — в её глазах было удивление и тревога.

— Вы меня помните? — не поверил я.

— Вы были на улице в тот вечер, когда меня забрали в Гестапо. Они хотели, чтобы я сама уволилась из театра, но я отказалась, — сказала она. — А вы вступились за меня тогда.

— Я испугался, — признался я. — И не заступился за вас по-настоящему.

— Что вы! — улыбнулась она. — Вы же видели, все разбежались. А ваш поступок вдохновил меня, мне было уже не так страшно. Я вам очень признательна!

Я улыбался и рассматривал её лицо — сейчас, вблизи и при свете, я видел больше, чем в первый раз. Маленькая ямочка у левого уголка рта, которая появлялась, когда она оживлённо говорила или улыбалась. Морщинки возле глаз. Несколько седых волосков возле виска.

— А знаете, я ведь больше не служу в театре, — сказала она. — Меня уволили.

— Я знаю.

— Вы же не за автографом пришли? Кто вы, как вас зовут?

— Меня зовут Михаэль. Мне очень нужно поговорить с вами.

— Тогда прошу вас, проходите, — она распахнула дверь пошире и впустила меня.

Мы сидели в небольшой уютной гостиной. На столе стояла вазочка с сухофруктами, в углу громко тикали большие настенные часы с маятником. Стены украшали натюрморты и пейзажи, написанные маслом. В серванте за стеклом блестел хрусталь и фарфор.

— Имущество описали, — как бы извиняясь, сказала она. — Евреям не положено владеть имуществом в Третьем рейхе. Теперь мы его лишь сторожим. Пока добро не заберут.

Я промолчал, незаметно сжимая до боли и снова разжимая кулак под столом.

— Мой папа известный в городе детский врач, у него была обширная практика, — рассказывала она, временами прикладывая к уголкам глаз белоснежный платочек. — Кабинет был прямо на Мариенплатц. Но недавно его лишили права лечить. Мы не должны прикасаться к арийцам.

— Нас лишили гражданства и средств к существованию, — продолжала она. — Имущество тоже скоро заберут, как и квартиру. На работу нас не принимают. Не представляю, на что мы будем жить.

— Анна... — начал я, и мой голос дрогнул. — Я пришёл, чтобы предупредить вас. Скоро за вами придут, чтобы увезти в Дахау. Оттуда уже не возвращаются.

Она вздрогнула.

— В Дахау проводят медицинские опыты над заключёнными! — воскликнула она. — Отец сказал — коллеги шепчутся об этом, но никто ничего не говорит вслух.

— Вас в любой момент могут туда увезти. Вам надо бежать.

— Как бежать? Куда? Наши паспорта меченые! — Она всё-таки заплакала. — Знаете, это когда на обложке выводят большую букву «йот» — от слова «еврей». Нас не выпустят даже из города.

— Я помогу вам. Вы сможете выбраться из города и покинуть страну. Навсегда.

— А как же папа?

Я опустил глаза.

— Я не смогу спасти двоих.

— Тогда спасите отца! Он удивительный врач! Он принесёт ещё много пользы! Умоляю вас!

Она протянула руки через стол, схватила мои, и сжала их с такой силой, будто именно это могло спасти её отца.

— Я не знаю, кто вы, наверное, мне не следует знать, но заклинаю вас: спасите его!

Мысли у меня в голове перемешались. Мой план позволял спасти только одного человека. Я хотел спасти Анну — так как у меня была надежда, что мы когда-нибудь сможем быть вместе. Но как ей это сказать? И как отказать ей, как не внять её мольбам?

— Я должен спасти вас, Анна. Позвольте мне сделать это.

— Вы влюблены в меня? — внезапно спросила она, резко разняв наши руки.

Я промолчал, но она, похоже, прочитала во взгляде всё, что ей нужно было знать.

— Тогда найдите способ спасти нас обоих. Я его не оставлю.

Я помолчал, понимая, что переубедить её сейчас не удастся. Время покажет. Может, я ещё что-нибудь придумаю.

— Я приду снова ровно через три дня, — мягко сказал я. — Вы должны быть готовы. Никаких чемоданов. Маленькая сумочка — это максимум того, что мы можем себе позволить.

— Я никуда не поеду без отца! — вскрикнула она, и ударила по столешнице сжатыми кулачками. По щёкам её текли слёзы. — Как же вы не понимаете!

Я посмотрел на часы, и порывисто встал.

— Мне пора, Анна. Запомните: ровно через три дня. Другого шанса не будет.

* * *

Ровно через три дня я шагал по Леопольдштрассе в сторону дома Анны. В кармане лежал пульт связи, я запрограммировал два скачка — один на семьдесят лет вперёд, другой — на семьдесят лет назад. Две тысячи восьмой — хороший год, я там не раз бывал. К сожалению, второй пульт связи достать не удалось. Я вообще прибыл на сей раз в тридцать восьмой год нелегально — согласно отчёту, который я отправил Лановому, сотрудничество с Карлом прекращено. Официального повода возвращаться у меня нет. Однако, я и так уже нарушил наши правила. Сегодня мне предстоит нарушить их ещё раз, теперь уже необратимо. Так не всё ли равно! Я отдам ей свой пульт, а сам не пропаду. Всё получится. Главное, чтобы Анна согласилась.

Подходя к её дому я услышал какой-то шум, тарахтение мотора, и меня охватило нехорошее предчувствие. Я ускорил шаг, но буквально за несколько метров до её переулка дверца стоявшего у обочины автомобиля распахнулась и за рулём я с удивлением узнал Карла. Он указывал мне на пассажирское место возле него. Форма на нём была незнакомого серого цвета. Это не интендантская служба вермахта! Оглянувшись по сторонам, я проворно залез в машину.

— Захлопни дверцу! — сухо приказал Карл.

— Что происходит? — спросил я, хлопнув дверцей. — Откуда у тебя форма офицера разведки?

— Слушай внимательно! Операция по перемещению лиц неарийского происхождения уже началась. Не спрашивай меня, почему — я понятия не имею. Возможно, кто-то решил перестраховаться, избежать побегов в результате утечки информации.

— Звучит логично! Тогда надо спешить!

— Пришлось импровизировать, — продолжил Карл. — Я взял машину и подъехал сюда. Там за углом уже стоит грузовик, гестапо выводит людей. Ты успел как раз вовремя.

— Карл, прошу тебя! — я схватился за ручку дверцы и хотел уже снова распахнуть её, чтобы броситься на помощь Анне.

— Выскочишь — всё погубишь, — спокойно сказал Карл. — Действовать надо с умом. Во-первых, одень эту форму. Сделай это так быстро, как только возможно.

Он достал с заднего сиденья увесистый свёрток. В нём оказался серый китель с офицерскими погонами, такие же серые брюки. Кроме того, там же была белая рубашка и галстук. Дрожащими от волнения руками я сдёрнул свою одежду и переоблачился в военную форму, извиваясь на сидении ужом. Карл всё это время с лёгкой тревогой на лице всматривался в зеркальце заднего вида. К счастью, Леопольдштрассе была в этот дневной час довольно безлюдна.

— Застегни на все пуговицы! — продолжал инструктировать Карл. — Мы сейчас подъедем к её дому. Выйди из машины, но просто стой рядом и ничего не говори. Общаться с офицером буду я. Потом Анна сядет к нам в машину. Ты просто откроешь ей заднюю дверцу.

Он вздохнул, украдкой вытер пот со лба.

— Или не сядет. Гарантии нет. Если всё получится — я гоню машину к вокзалу, вы выходите — и счастливо.

— А если не получится? — спросил я, на ощупь поправляя галстук.

— Если не получится, то я высаживаю у вокзала тебя одного и мы больше не видимся.

Карл смотрел мне прямо в глаза. Я вдруг заметил, что седины у него в висках заметно прибавилось.

— Михаэль. Обещай мне. Если Анна не сядет в машину — ты не станешь делать проблем, и мы просто тихо уедем. Клянись!

Я прикрыл глаза. Неужели мне предстоит нарушить своё слово? Неважно, что я сейчас скажу, я никогда не смогу поступить так, как того хочет Карл. Хотя это грозит неминуемой гибелью и мне, и Карлу. Я просто не смогу молча уехать!

— Обещаю, Карл! — сказал я, чувствуя, как прильнула к лицу кровь.

* * *

Мы неспешно свернули за угол. Перед подъездом дома Анны стояла крытая грузовая машина. Рядом с ней стояли два солдата с автоматами наперевес. Из подъезда потерянно выходили люди, и солдаты грубо толкали их к машине. Ещё двое стояли возле кузова и помогали людям забираться внутрь. Женщины плакали, дети ревели. И в этот момент из подъезда вышла Анна. В лёгком платье, и шерстяной кофточке, накинутой на плечи. В руке у неё был фанерный чемоданчик, на плече миниатюрная дамская сумочка. За её спиной показался благообразный старичок в пенсне, с большим докторским саквояжем.

Я дёрнулся было в её сторону, но Карл крепко схватил меня за руку.

— Спокойно! — прошипел он, и вышел из машины.

— Гестапо! — сообщил один из солдат. — Проезжайте мимо!

— Всё в порядке, солдат! — уверенно сказал Карл. — Позовите мне офицера.

— Господин офицер, у нас приказ!

— А у меня свой приказ! Офицера ко мне, живо!

— Есть! — щёлкнул каблуками солдат и скрылся в подъезде.

Я вышел из машины, стараясь держаться как можно непринуждённее. Анна увидела меня и широко открыла глаза: узнала. Я слегка кивнул ей, как бы невзначай, с ленцой, обходя машину и направляясь к ней. Карл сверкнул на меня глазами, но ничего не сказал. Анна стояла, продолжая растерянно улыбаться и всё так же сжимая ручку чемоданчика.

— Анна! — я подошёл к ней и взял из её руки чемоданчик. — Мы уходим! Немедленно!

— Отец! — сказала она, показывая на старичка.

— Молодой человек, — неожиданно вступил в разговор он, проницательно глядя мне в глаза. — Мы не представлены, и обстоятельства не располагают... Умоляю вас: спасите мою дочь!

— Папа! — в отчаянии крикнула она.

— Анна! — строго ответил ей старичок.

— Что тут происходит? — спросил вдруг чей-то властный голос.

Из подъезда вышел офицер в коричневой форме гестапо, оценил обстановку и потянулся к кобуре.

— Господин офицер, у меня приказ! — громко сказал Карл, протягивая гестаповцу какую-то бумагу.

— Какой ещё приказ? — недовольно спросил офицер, принимая бумагу и пробегая её глазами.

Я обернулся к Анне: из её глаз текли слёзы, она медленно поворачивала голову влево и вправо, и я испугался, что она сейчас устроит какую-нибудь сцену.

— Ваши документы! — подозрительно глядя на Карла, сказал офицер.

Мой друг спокойно достал из внутреннего кармана кителя серую книжечку. Сегодня он не перестаёт меня удивлять! Теперь я уже могу представить Карла в составе группы заговорщиков, замышляющих против фюрера.

— Зачем абверу еврейка? — грубо спросил гестаповец, ознакомившись с документами Карла.

— Мы её забираем, — сухо проинформировал его Карл, пряча удостоверение обратно в карман. — Садите её в машину! — приказал он мне.

— Пройдёмте! — сказал я и крепко взял Анну за предплечье.

— Нет!! — закричала она. — Отец! Я никуда не пойду! Я с тобой!

— Всё в порядке! — глотая слёзы, сказал старик. — Иди, моя девочка!

— Отец!

— Быстрее! — поторопил нас Карл.

— Пройдёмте! — я сжал предплечья Анны ещё сильнее, увлекая её к машине.

— Оставьте меня! — крикнула она и взмахнула дамской сумочкой, заехав мне по лицу. — Я поеду с отцом!

Солдаты стояли навытяжку с автоматами наготове, офицер гестапо подозрительно смотрел на нас, словно обдумывая, не отдать ли приказ открыть огонь. Я с трудом закинул чемодан на заднее сиденье услужливо открытой Карлом машины, а потом силой усадил туда же упирающуюся Анну.

— Сядьте с ней! — приказал мой друг, и я подчинился, невольно заслоняя от девушки её отца.

Карл вскинул правую руку вверх, прощаясь с офицером и сел за руль. Резкий звук захлопнувшихся дверец автомобиля словно провёл черту между нашим прошлым и новым будущим.

— Отец!! — снова закричала Анна, борясь со мной, размазывая слёзы по щёкам.

Старик бросился было к ней, но один из солдат дал короткую предупредительную очередь из автомата в небо. Последнее, что я видел, перед тем, как мы покинули переулок, были одновременно испуганные и счастливые глаза отца Анны.

* * *

Мы стояли у дальней стены вокзала, там, куда редко заходят случайные прохожие. Несколько минут назад я попрощался с Карлом, немного неловко, так как он не выключил мотор и не вышел из машины. Мы посмотрели в глаза друг другу через зеркальце заднего вида. Карл слегка улыбнулся, подбадривая меня. Я попытался выразить в своём взгляде свою бесконечную признательность и восхищение им. Это была немая сцена, так как говорить мы при Анне не могли. А потом я открыл дверцу и мы быстрым шагом направились к железнодорожным путям вдоль внешней стены здания вокзала.

Где-то на перронах пыхтели паровозы, изредка с оглушительным свистом выпуская пар. Анна старательно избегала моего взгляда, по лицу её по-прежнему катились слёзы.

— Анна, у нас нет времени. Слушайте, что я скажу, не перебивайте, мне важно, чтобы вы всё запомнили. Пожалуйста, поверьте мне на слово, как бы невероятно всё ни звучало.

— Вы подлец!

— Анна! Я пытаюсь вас спасти!

— И оставили отца умирать?!

— Анна, время уходит! Я хочу вам добра! Мы не могли его спасти, поверьте, я бы сделал это, если бы мог! Простите, и послушайте меня наконец хотя бы ради отца! Он хотел, чтобы вы жили!

— Я постараюсь! — неуверенно пообещала она.

— Я не из вашего времени. Я из будущего.

Она машинально кивнула, и только потом её глаза в изумлении округлились. Она уже готова была что-то сказать, но я опередил её:

— Молчите, Анна. Слушайте! Для того, чтобы спастись, вам нужно сначала добраться до Варшавы.

— До Варшавы! — воскликнула она. — А как я доберусь? Граница!

— Вы доберётесь до неё через будущее. Найдёте поезд на Варшаву и сядете в него. В Варшаве выйдете из здания вокзала и снова вернётесь в тридцать восьмой год.

— Я не понимаю, как...

— Вы должны будете сделать всё точно, как я скажу! От этого зависит ваша жизнь!

— Я сделаю! А вы не сумасшедший? — нервно спросила Анна.

— Слушайте меня, Анна! Нет времени! Я уже всё запрограммировал, вы прыгнете сразу на семьдесят лет вперёд.

— Запро... Не понимаю! — крикнула она.

— Не важно. Нет времени объяснять! — я вытащил пульт и сунул ей в руку. — Просто вдавите сейчас красную кнопку, слышишь? Сначала почувствуешь холод, потом головокружение, потом лёгкость в теле, а потом вы отключитесь не несколько мгновений. Это нормально.

— Вы уверены? — с сомнением в голосе спросила она.

— Да, я уверен,— отрезал я. — Когда придёте в себя — будете в Мюнхене две тысячи восьмого года. Ничему не удивляйтесь. Сразу идите к кассам, купите билет до Варшавы в один конец.

Я протянул ей несколько сотенных купюр светло-зелёного цвета, позаимствованных в запасниках «ИВы».

— Это деньги, называются евро. Хватит на билет и на еду.

— Это не опасно? Меня не схватят?

— Это не опасно! Там другая страна уже, нацистов нет! — я нетерпеливо перебил её. — Главное, ни с кем без необходимости не разговаривай. Никто не станет к вам приставать.

— А полиция?

— Полиция тоже не станет. Просто сделайте всё так, как я скажу.

— А паспорт! — вскрикнула она. — У меня же отобрали паспорт! На границе высадят!

— Границ там не будет.

— Великая Германия, да? — Анна чуть не плакала.

— Нет, Великий Европейский Союз, — успокоил её я, и порывисто обнял, прижал к себе.

Она послушно прильнула к моей груди.

— Почему я должна тебе верить? — всхлипнула она, впервые обратившись ко мне на «ты».

— Потому, что я тебя люблю, — просто сказал я.

— Ты прибыл ради меня? Почему тогда не едем вместе?

— Я не могу. Анна, дорогая... Береги себя, — я просто физически ощущал, как утекает время, как надвигается облава и с каждой секундой уменьшаются шансы на спасение. — Мы увидимся в Варшаве. Не забудь! Выйдешь из вокзала, снова нажмёшь красную кнопку. Ты опять окажешься в тридцать восьмом году, а я буду тебя там ждать.

— А как ты доберёшься до Варшавы? И что делать, если тебя там не будет?

— Я буду там. А если меня не будет — садись на поезд, беги дальше, в Россию.

— В Россию? Зачем? Одна?

— Да, именно в Россию. Просто сдайся пограничникам. Я тебя найду.

— А меня примут?

— Ты им всё расскажешь. О себе. Обо мне — ни слова. Россия тебя примет, она многих беженцев из нацистского рейха примет. Главное, не меняй фамилию. Я тебя найду. Где бы ты ни была. Ни в ком случае не оставайся в Польше — нацисты придут туда в следующем году.

— Ты мне обещаешь, что найдёшь меня?

— Обещаю.

Мы стояли у вокзала сцепившись, боясь разнять руки. Я не знал, увижу ли её. Второго пульта у меня не было. Мне предстояло найти одного из коллег, вернуться с его помощью в будущее, а там предстать перед начальством, а затем перед судом. То, что я сейчас делаю — преступление. Но всё это будет потом, когда Анна уже будет в безопасности. В относительной безопасности.

Я выпустил её из объятий и скомандовал:

— Пора. Нажимай на кнопку, Анна.

Она отрицательно помотала головой. Чёлка растрепалась, по покрасневшим щёкам катились слёзы.

— Нажимай! Ну же!

Она посмотрела на пульт, потом на меня, и вдруг прильнула ко мне, порывисто поцеловала в губы — едва коснувшись их. А затем исчезла.

* * *

Мы сидели в кабинете у директора Мюнхенского филиала «ИВы», профессора Ланового. Все шкафы, полки, стол и даже стулья были, как всегда, заставлены стопками книг. Большая картина на стене демонстрировала вид на белокаменный московский кремль пятнадцатого века. Поговаривают, что это репродукция с фото, сделанного лично директором.

— Ну что, Володя, — сказал он, пробегая взглядом по распечатанным листкам моего рапорта. — Натворил ты дел?

Я смело смотрел на него, не чувствуя за собой вины. Моя совесть чиста. Я должен был спасти Анну. Начальник долго рассматривал меня, изучая и оценивая. Затем полез в ящик стола и что-то оттуда достал.

— Держи! — сказал он, и протянул мне пульт связи.

— Зачем? — спросил я, машинально принимая его.

— Как зачем? Ну ты же хочешь вернуться к Анне?

Я недоумённо смотрел на него. Он улыбался, наслаждаясь моим неподдельным изумлением.

— Ты что же думал, мы судить тебя будем? Судили бы, кабы не одно обстоятельство. Из Москвы за тебя вступились.

— С какой стати? — недоверчиво спросил я.

— Но наказание всё равно будет. Или награда — как тебе больше нравится. Ты должен переселиться в прошлое. Без права на возвращение! Ты сам выбрал свою судьбу.

— О чём вы говорите? — я не верил своим ушам.

— Придётся прочитать небольшую лекцию, — сказал Лановой и уселся в своём кресле поудобнее. — «ИВа» ведь не такая безобидная, как кажется. Создание «ИВы» породило множество временных коллизий. Мы не сразу это поняли, но когда осознали, вынуждены были отреагировать. Созданием отдела «Пи». От слова «парадокс». Как ты понимаешь, наш институт существует не только в настоящем, но и в будущем.

— Само собой, — подтвердил я. Мне приходилось как-то общаться с коллегой из двадцать третьего века. Хотя это большая редкость. Контакты между нами не поощряются начальством.

— Отдел «Пи» там, в будущем, отслеживает судьбы наших сотрудников — и все парадоксы с их участием. В один прекрасный день кому-то из руководства в Москве легла на стол папка с твоей фамилией. И прибыла она от наших коллег из будущего. Произошло это задолго до того, как ты попал к нам в Мюнхен. Точнее не скажу, сам не знаю. В общем, там была описана временная коллизия с твоим участием. И конкретные указания, как нам действовать.

— Вы хотите сказать, что всё было известно заранее? Ещё до того, как я встретил Анну?

— Только не спрашивай меня, что было раньше, яйцо или курица, — попросил Лановой. — Я знаю лишь то, что мне нужно было принять здесь, в Мюнхене, молодого сотрудника из Московского отделения и внедрить его в агентуру тридцатых годов. Подредактировать в архиве несколько биографий, чтобы подстегнуть тебя. При необходимости помогать. При этом следить, чтобы ты не натворил дел и не расстроил другие судьбы и временные линии. Вот я и помогаю — ты нашёл причину остаться в прошлом, твою Анну, теперь можешь отправляться к ней. Пульт сработает только один раз — а потом можешь его выбросить. Ну или оставить, как память о будущем. Пульт, который ты оставил Анне, мы тоже деактивируем.

— Вы ссылаете меня в прошлое?

— Никто тебя не ссылает. Пойми, ты уже живёшь в прошлом. Или жил, какая разница. Именно об этом сообщил нам отдел «Пи». Где, как, чем занимался — не знаю, мне подробности не сообщили. До последнего момента я и понятия не имел про Анну, даже не представлял, что именно у тебя произойдёт и заставит переехать в прошлое. А что будет дальше — сам проживёшь и узнаешь. Зачем-то всё это нужно, ничего не бывает просто так. Может, совершишь ты там что-нибудь этакое. А может, и нет. Не будем гадать. В общем, пришло нам время с тобой прощаться, Володя.

Я был оглушён услышанным. Хотелось ущипнуть себя за руку.

— Небольшая просьба: забудь всё, что знаешь о будущем. Никогда никому не рассказывай. И не ищи связи с нами. Живи в двадцатом веке. Это теперь твой дом.

Профессор Лановой помолчал, и тихо добавил:

— Пока ты снова не родишься в будущем.

* * *

Она стояла у выхода из вокзала — такая родная и беззащитная. Ёжилась в своём плащике на свежем ветерке. Мимо проходили люди с чемоданами в руках, толкали её — а у неё была только миниатюрная сумочка на плече. Только сейчас я понял, что я сделал, и какая ответственность навсегда ложится на мои плечи. А ещё я понял, что никогда так не радовался какой-либо ответственности, как теперь.

— Чи пани мувичь по-польску? — спросил я, подходя к ней и раскрывая объятья.

— Михаэль! — вскликнула она, и упала мне на грудь. — Я была в будущем! Это... Это потрясающе!

— Всё позади, Анна, — приговаривал я, гладя её по волосам. — Теперь мы в безопасности.

— Так ты полек?

— Я русский. Моё настоящее имя — Володя.

— Володь-я, — старательно повторила она. — Мы всё же поедем в Россию?

— Да. Только теперь мы поедем вместе.

— А ты уверен, что нам там будет хорошо?

— Уверен, родная. И нам предстоит сделать что-то очень важное. В будущем.

Мастер, Маргарита и я

Философская фантастика

Лирическая фантастика

Памяти Михаила Булгакова и его бессмертных персонажей посвящается

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

В который раз, словно заклинание, перечитывал я этот абзац. Уверен был, что в словах Булгакова таится какой-то скрытый смысл, некое потайное движение, спрятанное от глаз мироздание. Это словно увиденное впервые строение — не знаешь, где вход, но чувствуешь, где он.

Мастер волновал меня давно. Личность его, грандиозная, величественная — и трагическая, униженная неудержимо привлекала меня. Я изучил его повадки и внешний вид, я извлекал его неизвестные черты характера из того, как он описывал героев в своей книге. Я плакал каждый раз, когда перечитывал историю его болезни и падения.

В моём воображении он был идеальным писателем — знающим, к тому же, нечто сакральное о своём призвании литератора и мироздании в целом. Прокуратор, Иешуа Га-Ноцри, Левий Матфей были для меня реальнее многих людей, которых я знал «во плоти».

Я пытался подражать Мастеру, перенять его слог, писать так, как он — выходило сухо, безжизненно. Как будто кто-то отказывался вдохнуть саму жизнь, душу в моих героев, оставляя их пылиться, подобно картонным поделкам, в старых затрёпанных тетрадках.

Иногда я открывал те страницы, где говорилось о Маргарите. Возможно, в ней заключался главный секрет Мастера? Раз за разом представлял я её, рассматривающую себя в зеркало в тот последний вечер. Пышные черные волосы, тяжёлыми кудрями ниспадающие на плечи. Ровные дуги бровей над зелёными глазами. Искрящаяся радость и воодушевление, волнами разбегающиеся вокруг. Я не верил, что она переродилась от чудодейственной мази. Она всегда была такой — там, внутри, куда никто не мог заглянуть. Никто, кроме Мастера. Он видел, знал, любил до беспамятства, до безумия. И это не эпитеты, а чистая правда.

Но ведь Мастер уже заканчивал роман, когда впервые встретил Маргариту. Означает ли это, что их встреча разрушила все? Или без неё не состоялось бы ничего вовсе?

Вопросы мучали меня, ответов на них не было. Будильник на столе показывал третий час ночи. Голова потяжелела, веки слипались, мозг отказывался работать. «Я не буду спать!» — сказал я себе прежде, чем сознание отключилось.

* * *

Я проснулся от давящей тишины и внезапной темноты. Ни тиканья часов, ни света настольной лампы. Странный запах, как будто кто-то разлил водку. Я вскочил и чуть не упал с постели. В комнате все было по-другому. В слабом свете луны, пробивающемся в окошко, я увидел узкую кровать, или кушетку напротив, крупный белый шкаф в углу, балконную дверь рядом с окном. Все было иначе, но, тем не менее, смутно знакомо. Подбежав к окну, я убедился, что за ним находится балкон, забранный решёткой. «Не может быть!» — восхищённо подумал я. Вытянул руки — на мне была полосатая пижама казённого вида.

Мне уже не в первый раз снились сцены из Булгакова. Только обычно я был сторонним наблюдателем, смотрел кино, разворачивающееся перед глазами, без возможности вмешаться. Особенно обидно было смотреть, как Мастер сжигает рукопись, или как прибегает, запыхавшись и растрепавшись, Маргарита, опоздавшая всего на полчаса.

Но сейчас всё было по-другому. Похоже, подсознание решило зайти в моей одержимости книгой ещё дальше.

Судя по всему, я в той самой лечебнице, где они держали Мастера. Вот только в какой момент повествования я попал? До него, или после? И что мне даёт это неожиданное перевоплощение?

Ответом мне стал тихий скрежет в замке балконной решётки. Чей-то тёмный силуэт мелькнул на фоне более светлого дверного проёма, и вот уже передо мной сидит Он. Всё точно, как в книге — брюнет с острым носом и беспокойными глазами. Макушку его венчала, как корона, маленькая чёрная шапочка с буквой «М».

Усевшись поудобнее, Мастер протянул мне руку:

— Здравствуйте, Иван! Как поживают ваши стихи, сочиняются?

Я машинально ответил на рукопожатие, одновременно понимая, что я теперь — Иван Бездомный, поэт, и что я обещал не писать больше стихов. Только когда я обещал? В прошлом, или в будущем? По-моему, с этого обещания вообще началось их знакомство. То есть наше знакомство.

— Не пишу больше стихов, я же обещал! — выпалил я.

— Приятно встретить в наше время человека, сдерживающего свои обещания, — уважительно сказал Мастер. — Я горжусь вами, юноша.

— Пустяки! — перебил я. — Я так рад вашему приходу!

— Правда? — снова улыбнулся он. — Признаться, я вас тоже полюбил. А может, мне просто нужен слушатель. Порой мне так хочется выговориться. О чём вам сегодня рассказать?

Вот он, Мастер, сидит передо мной. Готов рассказать, что угодно. Как долго продлится сон? Сколько вопросов я успею задать? Возможно, всего один. Надо подумать. Самый важный вопрос. Как назло, мысли разбегаются, не слушаются.

— Что для писателя самое главное? — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Серьёзные вопросы вы задаёте! Помнится, в прошлый раз вы хотели узнать, что было дальше с Иешуа и Пилатом? Я могу рассказать вам.

— Нет, пожалуйста, умоляю вас. Ответьте на мой вопрос.

— Странно, что вы спрашиваете об этом именно меня, того, кого никто не считает писателем. Никто, кроме Неё. А Она считает меня Мастером! — с этими словами мой ночной гость снял чёрную шапочку и нежно обнял её ладонями. — Однако больше здесь всё равно никого нету, поэтому попытаюсь ответить... Самое главное для писателя, чтобы хотя бы один человек искренне, пылко, сердцем и душой верил, что ты — Мастер.

Я молчал, обдумывая его слова.

— Тогда можно будет питаться этой верой, черпать в ней силы бороться дальше. И ты должен знать, что кому-то очень нужен. Больше, чем всё остальное на свете. Это будет удерживать тебя.

— От чего удерживать? — не понял я.

— Удерживать, — повторил Мастер.

— И это всё?

— Нет. Не всё.

— А что ещё? — я затаил дыхание.

Мастер снова надел шапочку, поправил выбившуюся из-под неё прядь волос, встал и подошёл к окну. Выбил пальцами короткую барабанную дробь на стекле.

— Ты должен побывать там.

— Где побывать?

— Там. В том месте, которое описываешь. Чтобы хорошенько его узнать, — он снова вернулся на кушетку. — Иначе ничего не получится.

— Но ведь там — вымышленный мир, его написали, сочинили вы! — я не понимал, к чему он клонит.

— Я сочинил тот мир, а кто-то сочинил меня. Так все и работает, — мастер вздохнул. Плечи смешно приподняли бурый больничный халат и опустились снова.

— Вы хотите сказать, что вас сочинили? — поразился я.

— Конечно. И вас, дорогой Иван, кто-то сочинил. Кто-то очень и очень неглупый. И бесконечно талантливый. Давайте для удобства назовём его Автором.

Я честно пытался думать так, как мог бы думать на моем месте Бездомный. Я ничего не понимал. А он понял бы?

— Вы сравниваете людей с персонажами книги?

— Не с персонажами, Иван — с героями. Согласитесь, замечательная получилась бы книга про нас с вами.

Я закашлялся. Он с улыбкой ждал.

— Да, неплохая, — вынужден был согласиться я.

— А давайте пофантазируем, какой бы у этой книги был финал?

Я чувствовал, как стало чаще биться сердце. Разговор получался более чем откровенный. Я словно шёл по тонкому льду, рискуя ежесекундно провалиться в холодную воду.

— Не молчите Иван, высказывайте ваши идеи, — поторопил меня Мастер.

— Нас выпишут. Я вернусь в Моссолит, а вы найдёте Её и издадите вашу книгу, — скороговоркой произнёс я свою версию.

Мой ночной посетитель рассмеялся:

— Прекрасный вариант, мой дорогой друг. Но, скорее, из области вымысла. Хотите, я расскажу вам, что будет дальше?

— Очень хочу!

— Тогда слушайте. Беспорядки в Москве закончатся, они не навсегда. На свете есть ещё много мест и городов, которые ожидают посещения того самого «профессора», вашего знакомого с Патриарших.

— Вы о Во... — встрепенулся я, но он жестом заставил меня замолчать.

— Тсс, — таинственно произнёс Мастер. — И тогда вас выпишут. Вы никогда не вернётесь в Моссолит, вас теперь ноги сами будут уносить от этого места, куда глаза глядят. Но вы будете счастливы, женитесь, родите детей. Возможно, кто-то из них будет талантливее вас и напишет действительно хорошие стихи.

Я, не отрываясь, смотрел на него. Щёки Мастера потемнели от румянца, глаза заблестели, руки взволнованно рисовали в воздухе моё воображаемое будущее.

— А что будет с вами? — осторожно спросил я. — Вы найдёте Её?

Мастер сразу сник, руки безвольно упали на колени, взгляд погас.

— Нет. Этого не случится. Я никогда больше не увижу Её, — грустно сказал он.

— Но это неправда! Вы будете вместе! — воскликнул я с уверенностью человека, дочитавшего книгу до конца.

— Увы, мой друг. Нет!.. — печально повторил он и отвернулся. Быстро коснулся глаз тыльной стороной руки.

Я молчал. Прямо передо мной сидела Трагедия, и не было этому человеку утешения.

— Я надеюсь, она навсегда забыла меня, — сказал, наконец, Мастер. — И мне не хочется это менять. Моё место здесь. Я его заслужил.

— Вы заслужили совсем другое место! — сказал я.

— Прошу простить меня, мой друг. Снова свежеет. И ночь снова валится за полночь. На сегодня достаточно. Мне пора, — с этими словами он поднялся и направился к балкону.

— Умоляю вас, побудьте ещё! — крикнул я ему в спину.

Он остановился. Помолчал. Потом обернулся и произнёс:

— А знаете, что самое интересное? Того, кто придумал нас — тоже кто-то придумал. Вот Он — действительно Мастер.

И раньше, чем я опомнился, закрылась решётка с тихим звоном, и гость скрылся.

* * *

Я вздрогнул от ночной прохлады и проснулся. В глаза мне светила настольная лампа, из окна тянуло свежим воздухом. Я взглянул на часы — половина третьего. Весь сон занял всего несколько минут.

Теперь мне известен Секрет Мастера. Он сам решил мне помочь. Я закрыл книгу, провёл рукой по шершавой обложке. Потом поставил её обратно на полку.

Мастер заслужил покой.

Алмазная лихорадка в жемчужных скалах

Приключенческая фантастика

Терраформирование на Веге-3 ещё не успело завершиться, а вездесущие торговцы уже отгрохали в знаменитых Жемчужных Скалах целый город.

Я прибыл на Вегу три месяца назад. Увидел плакат в метро — величественные горы, голубое небо с кучерявыми облаками, красивые девочки с брюликами в ушах и на пальцах. «Драгоценности здесь лежат под ногами и просят: подними нас, подними!» — гласила надпись. На фоне отвратительно пахнущего вагона подземки, тупой безысходности на лицах усталых пассажиров, возвращающихся по домам после ночной смены, контраст был разительным. Я уволился с завода, снял в банке все сбережения, подписал отказ от пенсии, забрав накопленную сумму наличными и купил билет до Веги в один конец. Возвращаться было некуда и не для чего: подруга сбежала к немолодому инженеру, сначала ничего не сказав, а затем решив нас познакомить; на работе годами одно и то же, корячишься за гроши, пока хозяева богатеют на твоих глазах. Тут любой захочет развернуться и уехать, куда эти самые глаза глядят.

Организовано всё было прекрасно, богатый опыт Клондайка использовался на полную катушку. Только сервис двадцать второго века выгодно отличался от беспредела, творившегося в девятнадцатом. На каждом углу магазинчики и даже универмаги предлагали любое снаряжение для старателей. Тут тебе и палатки с автономным миниреактором, питающим аппаратуру для выработки света, тепла, кислорода и питьевой воды. Нанолокаторы, «видящие» скалы насквозь (на деле оказалось, не глубже нескольких сантиметров), атомные буры и мини-конвейеры для подачи неочищенной породы и тут же хитроумные устройства для её очистки. Быт «камнеискателя» тоже можно было обставить с любым комфортом — многоцелевая практичная мебель, терминалы местного интернета и даже переносные сауны. В общем, не искательство, а рай.

Вот только денег на всю эту дребедень у меня не было. Открыв счёт в местном банке, получив кредитную карточку и лицензию на разработки, я купил лишь самое необходимое снаряжение. Затем арендовал транспортный флаер, загрузил пожитки и поднялся в воздух. На Земле не мог позволить себе роскошь иметь флаер. Слишком накладно.

Никогда не понимал людей, желающих пустить другим пыль в глаза, готовых ради этого жить не по средствам, покупать в кредит шикарные квартиры в дорогих районах, навороченные флаеры, и летать на них несколько раз в год на море. Всё это чаще всего заканчивалось банкротством и огромными долгами. Только это была длинная дорожка, быстро затягивающая, но долго не показывающая тупик в конце пути, пряча его за бесконечными поворотами.

Сейчас же я наслаждался полётом и открывающимся с высоты видом на «Новый Клондайк». Человечество всего за пару десятилетий успело изменить облик планеты до неузнаваемости. И всё благодаря удивительной чистоты и красоты алмазам, случайно найденным на планете. Все относительно, и Жемчужные скалы, названные так благодаря своему матовому цвету, оказались богатейшими месторождениями алмазов, а северный полюс — единственным сносным местом для жизни на планете, где среднегодовая температура по Цельсию в районе экватора зашкаливает за семьдесят градусов. Отсутствие подходящей атмосферы со времён создания преобразователя Морозова в конце прошлого века человечество уже не останавливало. Десять-пятнадцать лет, и планета начинает «дышать» кислородом. «Ну и что, если местная флора и фауна вымрет? Пустяки. Это даже к лучшему. Завезём своих». Никогда не разделял подобные мысли. Но в данном случае я был рад терраформации Веги. Жаль только, что бриллиантовая лихорадка началась прежде её окончания, и теперь приходилось носить на лице противный намордник-фильтр. Хотя человек привыкает ко всему.

Жемчужные скалы не похожи на земные горы. С другой стороны, странно ожидать такую аналогию на планете, где всё развивалось в абсолютно других условиях — дело не только в атмосфере. Тут и притяжение, на треть меньше земного, и скорость обращения вокруг оси и светила — и то, и другое значительно быстрее привычных нам. Подробнее сказать не могу, мои познания в этом вопросе ограничиваются рекламной брошюрой, полученной от миловидной стюардессы при перелёте. А вот рассказать, на что эти скалы похожи, я могу. Представьте себе набор карандашей, сточенных по-разному. Теперь представьте много таких наборов, аккуратно поставленных вертикально, повсюду, до самого горизонта. Такие же остроконечные вершины, глубокие ущелья. В общем, флаер — это не только самое подходящее, но и единственное возможное здесь средство передвижения.

Бортовой компьютер услужливо подсвечивал красным на трёхмерной карте ландшафта уже занятые или просто выработанные участки. Вокруг города скалы были сплошь «красными», да и через полчаса полёта сохранялась та же тенденция. «Неужели всем хватает алмазов?» — думал я, добросовестно высматривая «серые», незанятые участки. Чем дальше, тем их становилось больше, но мне не хотелось разбивать свой лагерь под носом у «старичков». Как жителя земного мегаполиса, причём сбежавшего, меня инстинктивно тянуло подальше от людских глаз. Облюбовав, наконец, невысокую аккуратную скалу в часе лёта от города, я «привегился» и выгрузил поклажу на голые камни. Флаер поднялся в воздух, прощально мигнул фарами и унёсся назад в город. Или к другому искателю. А мне предстояло осваиваться на выбранном месте.

Это оказалось не так-то и просто. Дул постоянный сильный ветер, одно из следствий терраформации, и найти место для палатки оказалось задачкой, не предназначенной для рядового офисного сотрудника. Все же я справился с этим, догадавшись начать не с палатки, а с бура. Лишь отколотив приличное количество породы и оформив некое подобие пещерки, я смог разбить палатку и разложить нехитрые пожитки. Намаявшись, я присел на выступе скалы, открыл тушёнку («номер один!» — подумалось мне) и хмуро окинул взором окружающий пейзаж. Скалы, скалы, скалы. На тёмно-синем небе — длинные перистые облака, изнутри подсвеченные зеленоватым светом Веги. Врала картинка на рекламном буклете. Но было уже поздно сокрушаться на эту тему.

В день я переворачивал до десяти тонн породы. Прикладывая анализатор везде, куда только мог достать, пытался отыскать намёки на «жилу». Безуспешно. Прорыв целую систему «ходов» и пещер внутри одной скалы, я вызывал флаер, погружался на него и перелетал на другую. Иногда мне удавалось найти отдельные «самородки», анализатор в таких случаях радостно пищал и светился зелёным светом. Однако качество находок оставляло желать лучшего, и аппарат, отвечающий за очистку, проглатывал их и выдавал лишь кучу каменной крошки назад. Алмазов не было. Время шло, мои запасы медленно таяли.

Когда я открыл сотую банку тушёнки и осознал вдруг, что не нашёл за три месяца ни единого стоящего камушка, мне захотелось сбросить в пропасть палатку, бур и анализатор. А потом кинуться вслед за ними. Надо было что-то делать — невозможно было вот так тупо сверлить одну скалу за другой. В какой-то момент просто кончатся деньги, я не смогу вызвать флаер, и останусь куковать на вершине, наблюдая отвратительные зелёные восходы и закаты, пока не доем все припасы и не начну жрать камни. Остановив разработки, я залез в палатку, растянулся на своих пожитках и крепко задумался.

* * *

Флаер уверенно нёс меня в направлении города. На сей раз я не искал незанятую скалу. Наоборот. Выбрав высоченную, всю сплошь засвеченную на компьютере красными пятнами, я резко пошёл вниз. Никаких признаков старателей. Изрытая порода, брошенные стоянки. У соседней скалы моему взору открылось то же самое. Лишь через час мне удалось отыскать признаки жизни в этом продырявленном бурами насквозь, унылом царстве. Я спустился, взял с собой анализатор и отправился на поиски хозяина. По пути проверял породу, везде была до боли знакомая «пустышка». Вскоре ветер донёс до меня звук работающего бура. Я пошёл на звук, и через некоторое время увидел высокого плечистого мужика в оранжевом комбинезоне.

— Эй, приятель! — окликнул его я.

«Приятель» резко обернулся, бросил на меня колючий взгляд. Заросшее бородой лицо перекосила недовольная гримаса.

— Ты что тут делаешь? Не видишь, занят участок? — заорал он.

— Эй! Приятель! Потише! Я вижу, это твой участок, никто не спорит.

— Тогда убирайся, не заставляй меня тебе помогать.

— Мне поговорить нужно.

— Не о чем нам говорить! Сделай так, чтоб я тебя больше не видел! — Верзила пошарил по земле, и угрожающе поднял свой анализатор, больше всего напоминающий здоровенный металлический прут.

— Один вопрос! — крикнул я. — Один вопрос, и я улечу.

— Убирайся!

— Поможешь мне алмазы грузить? Я нашёл жилу, один не справляюсь.

— Что? — от изумления бородач, казалось, лишился дара речи. — Врёшь! — наконец выдавил из себя он.

— Почему это?

— Я уже полгода на этой долбаной планете и не нашёл пока ни единого брюлика!

— Ну вот это я, в принципе, и хотел узнать, — примирительно сказал я.

— Что значит, хотел узнать? — не понимал верзила.

— Нет тут брюликов. И алмазов нет. Нет тут вообще ни хрена. Подстава это всё. Так понятнее?

— Ты думай, что говоришь, — бородач выбросил анализатор, подошёл ко мне и пристально посмотрел в глаза. — Что, реально ничего нет?

— Пустышка.

— Откуда такая уверенность? Я лично с мужиком знаком, который состояние за полгода сделал и на Землю улетал. В баре в космопорте с ним выпивали.

— И он тебе их показывал? Алмазы? Или деньги? Доказательства, в общем, — спросил я с надеждой.

— Ну какие, блин, доказательства? Рассказывал, как участок нашёл, наткнулся на жилу. Ну, потом продал всё, конечно, я же говорю, на Землю он возвращался.

— Подставной, скорее всего. Тут ничего нет. Не бывает так, чтобы «алмазы лежат здесь под ногами» — а мы с тобой за всё время не нашли ничего.

— Ну да, странно, ясен пень, — подтвердил верзила.

— Кому-то выгодно, чтобы толпы старателей дырявили эти дурацкие скалы. И мне хотелось бы на этого кого-то взглянуть.

— И мне тоже хотелось бы. И не только взглянуть, — мрачно поддержал бородатый.

— Меня Антоном зовут, — представился я.

— Рудольф.

— Давай-ка мы с тобой в город вернёмся. Деньги немалые в город вбуханы. Откуда-то же они взялись?

— Не знаю, откуда они взялись, но кто-то нам за эту подлянку должен заплатить, — зловеще пообещал Рудольф.

* * *

Мы отпустили мой флаер и летели в просторном грузовом, принадлежащем Рудольфу.

— Сколько денег вбухал в это предприятие, — сокрушался он. — Бизнес на Земле продал, вся жизнь кувырком.

— Что тут сказать, ситуация идиотская. У меня у самого денег даже на обратную дорогу нет.

— Даже так? Тогда тебе должно быть ещё веселее, чем мне.

— Вот именно. Я только одного не пойму, откуда этот вой восторженный в сети, и на Земле, и тут — «я нашёл жилу!», «я богат!» Неужели тролли?

— Кто? — не понял Рудольф.

— Ну, за деньги кто-то специально эту видимость создаёт, чтобы народ верил в алмазы и рыл до потери пульса.

— Ну так, наверное, и есть.

— Кому это выгодно?

— Узнаем, — пообещал он.

Однако сказать оказалось проще, чем сделать. По прибытию в город мы, первым делом, отправились в банк. Подойдя к стойке и посмотрев на миловидную девушку, приветливо улыбающуюся мне, я вдруг понял, что бесполезно её расспрашивать об алмазах и Большом Обмане. Что она может знать? И начальник отделения. Кого же спрашивать? Полицейского? Он может быть обычным наёмным трудягой, таким же, как мы. И весь город, живущий своей жизнью — настоящий. Служащие в нём уверены, что прибыли на новый Клондайк. Смотрят новости, восхищаются разбогатевшими парнями. Нет, это всё не то. Копать надо глубже. Но кто? Кого нам искать? Городского голову? Что-то подсказывало мне, что и он будет подставным. То есть, настоящим. Тот, кто держит в руках нити паутины на этой планете, вряд ли будет на виду. И состояние его несметно, если он смог построить такие декорации. Да ещё умудряется неплохо наживаться на старателях, высасывая из них последние деньги за снаряжение, провизию и развлечения. Вот его и надо искать.

Не придумав ничего лучшего, мы устроили «облаву» на «разбогатевших счастливчиков» в местных барах. Прижав к стенке первого же из них, мы услышали ожидаемую исповедь про незнакомого мужчину, нанявшего их за неплохое вознаграждение. Их роль была ясна, легенду о Клондайке требуется поддерживать, иначе она может быстро иссякнуть. И тогда... Что тогда? Чего боится этот незримый «паук»? Что народ улетит? Вернётся на Землю? Нелогично. Чего тут для него может быть опасного. Значит, народ опасен, пока он на Веге. Хорошо, идём дальше. Что от нас скрывают? Каких действий боятся? Что мы что-то найдём? А что можно найти на Веге ценного? Ну естественно, алмазы. Значит, брюлики находятся не в Жемчужных Скалах. А где тогда?

— Рудольф, как ты считаешь, если алмазы на планете есть, а они наверняка есть, то как их найти? За что зацепиться?

Мы сидели в кафе в космопорту, и потягивали ядрёный местный коктейльчик под названием «огненная Вега». Действительно, огненная, глотку обжигает.

— Без понятия, если честно, — мой напарник, с которым мы уже успели крепко сдружиться, был человеком вполне надёжным, хотя и не блистал, к сожалению, аналитическими способностями. Впрочем, я тоже, похоже, не блистал.

— Как думаешь, их вывозят с планеты?

— По-любому. Их же надо продать ещё, а кто их тут купит.

— О! Ты прав. Значит, их вывозят на Землю, ну или ещё куда-то, главное, что космодром им никак не обойти. Они где-то здесь.

Ничего подозрительного нам найти, однако, не удалось. Никаких контейнеров, закрытых ангаров, и т.д. Мы заглядывали во все углы, разговаривали с грузчиками, угощали коктейлями клерков из управления полётами. Никто не замечал ничего подозрительного, если контрабанда и существовала, то организация была великолепна. Алмазы пассажиры вывозили, многие их видели, но оформлено все было чин-почином, прииск на скале такой-то и так далее. Не могли же мы хватать всех пассажиров подряд и устраивать им допрос с пристрастием. Да и потом, уверен, они были лишь исполнителями, шестёрками, и к организаторам этого грандиозного мошенничества через них не выйти. Это был тупиковый путь. Полицейские всё чаще подходили к нам и вежливо интересовались, не могут ли они нам чем-то помочь. Я понял, что поиски на космодроме надо сворачивать.

— Скажите, на планете есть ещё поселения, кроме этого города? — спросил я клерка из пункта проката флаеров.

— Больше нет.

— А может, алмазы ещё где-то есть, кроме скал?

— Нет, больше нигде нет. В принципе, кроме города и скал вообще тут ничего нет, и даже летать нельзя, — охотно поделился информацией клерк.

— А почему нельзя?

— Так терраформирование идёт, чем дальше на юг, тем нестабильнее метеорология. Там кроме жары ещё и бури, грозы и фиг его знает, что ещё. Туда пролёт закрыт, во избежание.

— Во избежание чего? — мрачно спросил Рудольф.

— Ну как чего? Несчастных случаев. У нас туда несколько старателей прорывались, так назад не вернулся никто.

* * *

— Алмазы обязаны быть на юге. Старатели не просто так исчезли, не верю я в это. Плюс все эти сказки про грозы и метели, — убеждал я Рудольфа.

— А если не сказки? Может, там и вправду аномалии?

— Ну какие аномалии? Сам подумай. Здесь мы всё перекопали, алмазов тут нет. А на планете есть. Причём скорее всего там, куда не летают флаеры, где грозы и жара, якобы, за семьдесят градусов, куда летать вообще запрещено и откуда не возвращаются искатели.

— И ты хочешь туда отправиться? — удивился Рудольф. — И меня уговорить?

— Только если ты хочешь свою долю алмазов получить, а так, конечно, нет, — съязвил я.

* * *

План был рискованным, но он стоил свеч. Сделав все необходимые приготовления, мы с Рудольфом отправились на двух флаерах на юг. Он опасался, что у ребят, построивших для отвода глаз целый город, вполне может быть ПВО или истребители-перехватчики, поэтому мы разделились и летели на приличном расстоянии друг от друга. При этом я был впереди и готовился ко всему, а Рудольф тащился сзади, фиксируя все происходящее на видео. Мы организовали прямую трансляцию в местном интернете, во-первых, для нашей страховки, а во-вторых, для всеобщей пользы. И это был не единственный сюрприз, который мы приготовили «паукам».

Небо было неприятного сине-зелёного цвета, но в остальном полет проходил прекрасно, никаких бурь пока не наблюдалось. Что самое интересное, температура за бортом тоже не менялась, похоже, рекламный проспект врал и в этом. Что неудивительно, учитывая весь остальной открытый нами обман. Время шло, мы медленно, но верно, приближались к экватору.

Внезапно бортовой компьютер ожил:

— Неопознанный флаер, вы вошли в зону повышенного метеориска. Немедленно покиньте опасную зону.

— Ага, счас, — сказал я вслух, не включая, впрочем, передатчик.

— Повторяю. Вы вошли в зону активного терраформирования. Возможны аномалии в атмосфере. Немедленно покиньте зону.

Я связался с Рудольфом:

— Приготовься, похоже, скоро начнётся. Они уже угрожают.

— Может, повернёшь, Антон? А вдруг жахнут? — в голосе напарника звучала тревога.

— Ты главное снимай там получше. Пусть жахнут, хотя бы разок. Нам нужно для доказательства.

— Я-то снимаю. Но если этого одного раза будет для тебя доста...

Голос Рудольфа прервался, а небо прочертила ослепительная белая полоса. Флаер накренился и начал падать. Страховочные ремни больно впились в плечи. Я включил передатчик и закричал:

— Внимание! Веду прямую трансляцию! И мой флаер тут не единственный! Вашему маленькому гешефту пришёл каюк. Попробуйте только ещё раз выстрелить!

Небо в ответ расцветилось целым каскадом ослепительных лучей. Экран бортового компьютера покраснел и принялся мигать, и мне подумалось, что на этом жизнь и закончится. По крайней мере, последние дни я был занят чем-то стоящим, а не копался в камнях, и не корячился в офисе на Земле. Интересно, вспомнит кто-нибудь обо мне?

— Антон, ты как там? — Через помехи прорвался голос Рудольфа. — Они прекратили обстрел! Похоже, ты их достал!

Флаер падал, так что мне было уже, в принципе, всё равно. Прекратили, не прекратили...

— Антон, нажми аварийное катапультирование. Я тебя на земле подберу.

Почему он говорит «на Земле»? Мы так далеко от неё... Или он имеет в виду, на земле, внизу. Я нажал на кнопку катапультирования, и получил удар такой силы под кресло, что на мгновение потерял сознание.

* * *

Когда я открыл глаза, передо мной маячило встревоженное лицо Рудольфа.

— Очнулся! — обрадовался он. — Ууу, сволочь! — помахал он кулаком кому-то невидимому.

Я приподнял голову, и увидел два флаера, один грузовой Рудольфа, и ещё один, шикарный, изящных хищных форм. Рядом с ним стоял невысокий сутулый мужчина с отталкивающей внешностью. Мужчина грустно улыбался, его руки были спрятаны в карманах брюк.

— Это и есть паук? — спросил я.

— Он самый! Или один из них! — уверенно ответил Рудольф.

— Признаюсь, вы нас удивили своей выходкой с трансляцией, — подал голос сутулый.

— Сволочи... Вы же ограбили всех старателей! Присвоили месторождения!

— Мы лишь сделали то, о чём мечтает любой старатель, — пожал плечами сутулый. — Прибыли раньше других и прибрали настоящие месторождения к рукам. Правда, слухи об алмазах всё же успели просочиться в прессу. Нам пришлось постараться, чтобы направить начавших прибывать старателей по ложному следу. Какие декорации мы отгрохали! Какой спектакль пришлось разыграть! Между прочим, многим актёрам пришлось платить. К счастью, у нас нашлись для этого необходимые идеи и ресурсы.

— Наши ресурсы.

— Нет, не ваши. Нет у вас ресурсов, и вас самих не будет. Вы не вернётесь. Несмотря на трансляцию. Новости сообщат, что вы погибли в районе аномалий, а ваша запись лишь подтвердит информацию. Всполохи, молнии — всё укладывается в легенду.

— Я ожидал этого от вас. И потому мы приготовили ещё один сюрприз.

— Ещё один? Какой же? — улыбнулся сутулый.

— Посмотрите наверх.

В этот момент на горизонте начали появляться одна за другой точки флаеров. Один, два, пять, десять, и вот уже я сбился со счёту, весь горизонт усеян ими, как мухами.

Сработало!

* * *

Расчёт оказался верным. Рано утром, перед вылетом, мы разослали типовое персональное сообщение всем старателям. Обрисовав обстановку во всех красках и изложив наши выводы, мы пригласили старателей прорвать «оборону» пауков и занять, наконец, то, что принадлежит нам по праву. Мы знали, что старатели ничего не находят, и что стыдливо молчат об этом, или даже горделиво хвастаются, придумывая несуществующие жилы. Каждый имеет лицензию на участок с алмазами. И каждый его, наконец, получит. Теперь это дело свершившееся. Не скрою, приятно было наблюдать, как бледнеет «сутулый», и как по-детски шумно радуется Рудольф.

— Полетели, родной, — устало сказал ему я. — Нам ещё участки «забивать».

Битва за Марсоград

Боевая фантастика

Ироническая фантастика

Зловещая тишина укрывала развалины города. Багровое небо вдавливало в землю немногие уцелевшие стены из искорёженного и оплавленного кирпича. Тут и там торчали куски арматуры и причудливо изогнутые железные прутья.

— Да вы все там больные, суки! — закричал я, что есть сил. — Не могли просто пристрелить?

Эхо подхватило мой голос, унесло куда-то вдаль, и снова вернуло, глумливо исковеркав. Передо мной стоял на колене боевой робот Т-3004, броня колпака приподнята, кисти, предплечья, локти и плечи ощетинились пушками разных калибров. Кокон внутри приглашающе распахнут. Матерясь вполголоса, я проворно полез внутрь.

Когда военные полицаи зачитали мои права и предложили на выбор полевой суд или штрафбат, я плюнул им под ноги и выбрал последнее. Этот дурацкий штрафбат появился совсем недавно, наверное, наверху решили, что расстреливать солдат слишком большая роскошь. Детали не разглашались. Штрафников хватали и увозили по одному на передний край. А оттуда никто не возвращался. Но через полевой суд за драку с офицером и его сломанную челюсть, в условиях военного времени, мне грозило по всей строгости, вплоть до расстрела. Так что выбор был лёгким.

Упаковав в педали ноги, я принялся застёгивать многочисленные ремни «сбруи». У меня вообще-то крепкие нервы, но оказавшись сейчас в этих развалинах в одиночку, мне стало как-то не по себе. Когда за спиной свои ребята — оно как-то спокойнее. А вот такое начало штрафной жизни мне резко не понравилось. Закрепив корпус и проверив «вожжи», я закрыл колпак и включил систему. Тэшка — машина хорошая, надёжная, но кто знает, какие подляны они мне приготовили. Надо всё тщательно проверить.

Сказать по правде, я не собирался идти в морпехи. У моего отца своя ферма под Смоленском, и жили мы прилично. Если бы не та история с цистерной солярки на бензоколонке, из-за которой мне пришлось досрочно добровольцем записаться, я бы и сейчас коровам хвосты крутил, да навоз трактороном перекидывал. Батя сказал: «Три года отслужишь, к тому времени всё забудется, тогда возвращайся». Вот только характер мне свой мирный одолжить позабыл, а с моим-то явно не в армию идти надо было.

Батареи полные, боекомплект на месте, всё вообще в норме. С роботом всё в порядке. Я задвигал ногами, расправил руки, и мой ходячий танк двинулся вперёд. Радар пока молчал, поэтому я довольно спокойно зашёл за угол и потопал дальше.

Живописные развалины тянулись, насколько хватало глаз. Мелкое каменное крошево ощутимо скрипело под стальными подошвами моей «Тэшки». Я крутил головой во все стороны, но не видел ничего нового вокруг, как вдруг радар издал свой первый за сегодня «писк».

Драться я любил. Делал это и до курса молодого бойца, и во время, и после, когда началась уже более-менее размеренная служба. Меня ругали, ставили на вид, отправляли в каталажку. Время шло, сержантские нашивки были уже не за горами, даже с таким ярким послужным списком, как у меня. И когда нашу базу в спешном порядке перебросили на Марс, где как раз возобновился затяжной конфликт между Землёй и астероидной Конфедерацией, я был только рад. Там время быстрее пролетит, думал я.

Такой же, как у меня Т-3004-ый быстро приближался. Его пока не было видно из-за угла здания, но зато отлично просматривалась отметка на радаре. Я крутанулся влево и вправо. Как назло, стена в этом месте была высока, наверх не вскарабкаться. С другой стороны — наоборот, всё рухнуло и самое высокое укрытие едва достигало пары метров в высоту. Я резко дал тягу назад, упаковался за этот барьерчик и заставил «Тэшку» присесть на корточки. Разумеется, макушка торчала, как три волосины на лысине, но хоть какое-то преимущество у меня было. Выставив поверх стены обе плечевые пушки, я тщательно прицелился в ту точку, где сейчас должен был появиться противник.

Время действительно полетело очень быстро. Конфедераты накопили за период затишья кучу ходячего и стреляющего металлолома, и вышибать их из Марсоградов оказалось очень и очень непросто. Транспортники с Земли подвозили все новые части, а конфликт все разрастался, и мы увязали все глубже в их изощрённых под- и надземных линиях обороны.

Блестящая точка на радаре остановилась. Гад стоял сейчас прямо за углом, но видя меня на своём радаре, не спешил выходить. Струйка пота стекла по щеке, я слизнул её, взбодрившись от её солоноватого вкуса. Палец плясал на гашетке залпового огня. Точка на экране вздрогнула, и двинулась обратно, прочь от меня.

— Драпаешь?! Стой!! — заорал я, одновременно поднимая робота, разворачивая корпус и врубая полный ход.

Практически влетев за угол, я успел заметить мелькнувшую и исчезнувшую в пыли спину убегающего робота. Авто-наведение не сработало, я прицелился наугад и пальнул пару раз одиночными. Боеприпасы ещё пригодятся. Я даже успел снова взглянуть на радар, прежде чем внизу что-то глухо рвануло и меня повалило на землю.

Дисциплина на базе стала резко падать. Появились случаи дезертирства, сначала одиночные, а затем групповые. Один взвод перешёл к врагу в полном составе, с техникой и флагом, и мы не могли не признать, что в глубине души понимали их. Никто не подписывался на Марс умирать, и та заварушка, которую здесь устроили генералы, нам совсем не нравилась.

«Мина! » — запоздало подумал я.

Радар молчал. Боевые контуры тоже вырубило. Я судорожно перезагрузил систему и попробовал подняться. К счастью, ноги и броня уцелели. Постепенно ожили все системы, кроме радара. Открывать колпак и рассматривать подробности времени не было, я включил внешние микрофоны и прислушался. Теперь это был единственный способ.

Тишина. Как драться, если тебя видят, а ты их нет? Хотя есть один способ. Я резво побежал вслед за вражеским роботом. Остановился перед одним из переулков.

Высунул вперёд одну ногу, чтобы она виднелась в проёме. Затем проворно открыл колпак, взял из переносного боекомплекта гранатомёт и перепрыгнул с корпуса на ближайшую стену.

Когда нам назначили этого красавчика с погонах новым взводным, я сразу подумал, что хлебнём мы с ним по самое «не хочу». И как в воду глядел. Его тактика сводилась к лобовой атаке силами всего личного состава. Первый его военный эксперимент лишил нас трети ребят, вторая атака пощадила чуть более четверти. Когда он приказал идти в атаку в третий раз, я подошёл и аккуратно свалил ему челюсть. После этого его утащили на носилках в медсанбат, а меня загребли полицаи. Зато ребята провожали меня, как героя.

С этого места мне отлично была видна высунутая «нога» моей «Тэшки», а с другой стороны просматривался весь узкий переулок. Уловка должна сработать. На радаре я смотрюсь замершим за углом в засаде, но стоит подойти ближе, и вид моей высунутой ноги добавит адреналина в кровь противника. Если я правильно понимаю психику танкистов, азарт должен пересилить осторожность. На это я и рассчитываю. Думаю, у меня будет шанс выпустить две, а может, и три гранаты. Первые две, конечно, по коленным сцеплениям. А если будет время для третьей — то можно жахнуть и в батарейный отсек.

Полицаи, на удивление, не стали тянуть резину. Доставили к себе, заполнили бумаги. Затем отвели к тамошнему офицеру. Он коротко описал обстановку своим бесцветным голосом тыловой крысы. По его словам выходило, что в частях раздрай и разврат, народ морально полностью разложился и бежит при первой возможности. Дисциплина упала до угрожающего уровня. А потому требуется жёсткая реакция, чтоб было неповадно. Посему либо полевой суд, либо штрафбат. Дальше вы знаете.

Гаденыш появился в дальнем конце переулка. Осторожно заглянул, отпрянул, потом снова заглянул. Прислушался, и только потом начал красться навстречу. Лишь лёгкое жужжание сервомоторов выдавало его движение, да ещё поскрипывание камня под ногами. Огромная машина с кошачьей грацией двигалась навстречу. Я прицелился и ждал, когда он подойдёт метров на сто. Главное, чтобы он не начал стрелять раньше.

Внезапно он остановился. Корпус стал наклоняться и я понял, что он прицеливается в мою «Тэшку». Расстояние было чуть больше, чем хотелось бы, но ничего не оставалось, я выругался и нажал на курок. Возле уха смачно ухнуло, и граната унеслась. На «коленной чашечке» робота расцвёл красный цветок и он стал сразу заваливаться вперёд. Это была удача. Я поднялся и побежал по полуразрушенной стене к нему навстречу. Сейчас танкист начнёт наружу выбираться, а тут как раз я подоспею.

Но робот внезапно восстановил равновесие и молниеносно направил весь свой арсенал на меня.

«Автонаведение!» — промелькнуло у меня в голове и я немедленно прыгнул со стены вниз, пытаясь перегруппироваться в воздухе. Там, где я только что стоял, ухали взрывы, крошево из железа и камня метнулось во все стороны, больно ударило по спине. Я упал на землю, больно стукнувшись плечом и коленом, перекатился (десятки обломков вонзились в бок) и присел на колено с гранатомётом наизготовку. Туловище робота начало поворачиваться ко мне, и мне показалось, что я вижу испуганное лицо танкиста внутри.

«Получи, гад!» — сказал я и снова нажал на курок.

На сей раз выстрел был почти в упор, и коленный сустав просто сорвало с шарниров, робот завалился вперёд и с грохотом рухнул. Я забрался ему на спину, присел на выступ батарейного отсека. Всё тело болело, струйки пота и крови стекали по лицу.

Наконец где-то в потрохах робота раздался скрежет, и аварийная дверца на спине отстрелилась. Наружу выбрался перепачканный копотью и грязью танкист. Я впервые видел конфедерата так близко, и потому очень удивился длине его волос. У нас бы за это старшины четвертовали. Ну да ладно, не моё это дело, уставу их учить.

— Сдавайся, конфедерат. Война окончена, — устало произнёс я.

Тот медленно повернулся ко мне, и улыбнулся. «Какое у него странное лицо» — подумалось мне. Заострённый подбородок, полные губы, мелкий нос. И огромные синие глаза на пол-лица. Это при том, что сам хлипкий, если не сказать дохлый, причём бёдра шире, чем плечи. И где они таких только берут?

— Мужчина, вы поможете мне спуститься с робота? — спросил конфедерат высоким мелодичным голосом.

— Я тебе помогу, гадёныш, научу Родину любить... — мрачно пообещал я.

Конфедерат посмотрел мне прямо в глаза и неожиданно звонко рассмеялся:

— У вас что там на Земле, и вправду женщин не осталось и вы друг друга клонируете?

Конфедерат задрал голову и, прищурившись, посмотрел в небо, а затем грациозно поднял руку и поправил причёску. Его стройный силуэт чётко вырисовывался на фоне багрового неба, и я вдруг понял, что таких форм и пропорций на Земле никогда не видел. А ещё я вдруг шестым чувством, или ещё каким-то древним инстинктом понял, почему бойцы с такой лёгкостью и так массово дезертируют.

Сестрица Алёнушка

Ироническая фантастика

Сказка

Нагретый щедрым июльским солнцем лес благоухал бесчисленными запахами и ароматами. Беспечный птичий гомон, деловитое жужжание насекомых, шелест трав и кустов — умиротворяли, гипнотизировали. Вот где настоящий покой! Прислонив велосипед к молодой сосенке, я лакомился спелой малиной, срывая сочные бордовые ягоды и смакуя их, как вино. Обширные кусты обещали неограниченное удовольствие, пот заливал глаза, ноги царапало нижними веточками и порой обжигало упрямой крапивой. За малинником обнаружились заросли черники, перемежавшиеся алыми земляничными искрами. На корточках, а где-то и на четвереньках, я охотился на ягоды до тех пор, пока затёкшая спина не потребовала немедленного отдыха. Абсолютно счастливый, с гудящей от жаркого воздуха головой, притулился на сухой мох между тремя симпатичными ёлочками. Положил руки за голову, наблюдая, как качаются слегка их вершины, теребя светло-голубое безоблачное небо. Мимо пролетела разноцветная стрекоза: зависла на мгновение у лица, рассмотрела пришельца — и унеслась прочь.

«Нереальное наслаждение! — подумалось мне. — Лежал бы вот так целый день».

Приятная нега разливалась по мышцам, веки сами собой начали закрываться. «И никакой медитации не нужно, — подумалось мне. — А ведь наши предки в таких лесах и жили, и ещё всякие там сказочные русалки, Баба-Яга, Леший и иже с ними. И уживались же как-то». Я прислушался к красивой птичей трели, и продолжил мечтать: «А ещё там красные девицы были. Красавицы писаные. Скромницы, рукодельницы. Даже слова-то какие приятные, где они сейчас? Ни слов, ни девиц, ни рукодельниц». Всегда хотел оказаться в сказке и встретить одну из её героинь. Я не спеша, с удовольствием, зевнул, и представил себе девицу, в длинном льняном сарафане, с затейливой узорчатой тесьмой и щегольскими атласными ленточками. Длинные, ниже пояса, русые волосы заплетены в толстую косу, синие глаза застенчиво глядят на меня. Загорелые босые ноги придавили мох и прошлогоднюю сухую хвою, крепкие икры притягивают взгляд.

— Молодец, ау! — отчётливо произнесла девица.

— Ау! — с блаженной улыбкой ответил я.

— Живой, что-ли?

— Живой!

— А чего тогда лежишь тут, добрых людей пугаешь?

— Я-то? Кого напугал, тебя?

— Ещё чего! — хмыкнула она. — Брата моего, Иванушку. Прибежал, переполошенный, мертвяк, мол, в лесу лежит.

— Ну, с этим он поторопился.

Я осторожно сел, подобрал ноги под себя по-турецки.

— Ну, коль живой, бывай тогда. На вот, испей, водицы с собой принесла.

Девушка протянула мне берестяной ковшик. Вода оказалась холодной и приятной на вкус, с лёгким запахом хвои.

— Не здешний, поди? — спросила девушка.

— Почему, здешний.

— Одет чудно.

Я окинул взглядом шорты и майку. Ничего «чудного».

— Да ты и сама одета необычно... красиво.

— На добром слове спасибо, — она потупила взгляд.

— А вы где с братом живете? Давай, провожу!

— Да тут близко, рукой подать!

— И всё же, мало ли что! Такую красавицу в лес одну страшно отпускать, ещё Баба-Яга утащит.

Шутка не удалась. Вместо ожидаемой улыбки по лицу девушки пробежала тень страха, и кровь отлила от румяных щёк.

— Мне домой пора. Бывай, молодец! — бросила она и быстро пошла прочь.

— Стой! Красавица! Погоди! — крикнул вдогонку я, но она лишь ускорила шаг.

Я с досадой вскочил и поспешил за ней. Девушка коротко оглянулась, и вдруг побежала, мелькая пятками и с умопомрачительной скоростью петляя между деревьями. Я нёсся следом, чувствуя, как отяжелел за последние годы сидячей офисной жизни.

— Да погоди ты! — крикнул я. — Не бойся!

Гонка продолжалась. Лес как будто сговорился: тяжёлые ветки елей стегали по лицу, мошкара бросалась в глаза, заставляя моргать и плакать. Светлый сарафанчик начал постепенно скрываться из виду впереди, ещё немного, и я вовсе потеряю его и останусь один посреди леса. Не факт, что найду велосипед: направление давно потеряно.

Деревья постепенно стали редеть, начался подлесок, и наконец ноги вынесли меня на красивый зелёный луг, заросший травами и цветами. На противоположной его стороне стояла красивая русская изба из дородных брёвен. Ярко-голубые ставни, или как там они называются в деревнях, приветливо распахнуты, дверь открыта. Несколько ступенек ведут на крыльцо. Я едва успел взбежать по ним и заглянуть внутрь (просторная комната, стол и две лавки, большая белая печь в углу), как девушка выбежала навстречу, чуть не врезавшись в меня.

— Что? Что вы с ним сделали! — она заколотила мне в грудь, срываясь в плач. — Нечисть поганая, сколько же можно! Когда оставите нас с братом в покое?

Я пытался сообразить, что к чему, а пока дал ей возможность выплеснуть энергию и немного подустать. Улучив момент, схватил её за руки:

— Тихо-тихо-тихо, красавица. Без паники. Что случилось-то?

— Отпусти, гадюка, или нет, бери меня, оставьте Иванушку!

— Ну вот,— расстроился я. — А так хорошо всё начиналось.

Чувствуя непреодолимое желание обнять её, всё же отодвинул девушку подальше, продолжая крепко держать за руки и внятно сказал:

— Ты меня с кем-то путаешь. Никого я не брал и брать не собираюсь. Могу попытаться помочь. Если объяснишь толком.

— Ты не с ними? — подняла на меня заплаканные глаза она.

— Не с ними. Могу теперь тебя отпустить? Не будешь царапаться?

Она кивнула.

— Отпускаю! — я разжал руки, и сразу же получил две пощёчины, а девица тем временем проскользнула мимо и снова понеслась к лесу.

— Вот реактивная какая! — в сердцах воскликнул я и в несколько прыжков догнал её, ухватив за сарафан. Она вскрикнула, метнулась в сторону, и вот уже мы оба валяемся в высокой траве, я — пытаясь её удержать, она — пытаясь вырваться.

— Угомонись уже! Кто брата забрал? Куда ты бежишь?!

Наконец мне удалось плотно прижать её к траве, при этом её лицо и алые, манящие губы оказались в нескольких сантиметрах от меня. Было бы нечестно использовать этот момент, поэтому я лишь устало повторил:

— Что с твоим братом?

Она помолчала, в её удивительных синих глазах промелькнуло сомнение.

— Ты правда помочь хочешь? — спросила она.

— Ну конечно!

— А бежал за мной зачем?

— Не знаю, зачем, ты же унеслась, не объяснила ничего. Меня ноги сами понесли.

— А про Бабу-Ягу почему сказал?

— Пошутил я!

— Хорошие шутки! Не пошутил, а накликал. Отпусти.

Я отпустил её, поднялся и стал отряхиваться.

— Брат никогда не уходит из дома без спросу. Значит, его ведьма утащила. Мне к ней нужно! — озабоченно сказала девушка, вскакивая на ноги.

— Да какая ещё ведьма? Кто это вообще?

— Ты же сам о Бабе-Яге говорил, а теперь не знаешь?

— Да я о сказочной говорил! Ненастоящей!

— Я пошла! — она решительно зашагала прочь. — Некогда мне лясы точить.

— Пойдём вместе. По дороге всё расскажешь. Как тебя звать-то?

— Алёнушкой кличут, — обернулась она. — А тебя?

— Сергеем.

* * *

В обычной ситуации прогулка по прекрасному лесу с красивой девушкой была бы очень приятным делом. Вот только ситуация была вовсе не обычная, лес в том направлении, куда мы отправились, быстро перешёл в труднопроходимую чащу, а девушка не обращала на меня ровно никакого внимания, думая и говоря лишь о брате.

Продираясь сквозь чащобу вслед за Алёнушкой, я услышал душещипательный рассказ о том, как они с братом рано остались одни, и ей пришлось идти на работу. И что однажды, когда они с братом шли в такой же жаркий денёк по широкому полю, он вдруг начал просить пить, да не из колодца, а из следов от копыт различных животных, и что она ему строго-настрого запретила. А он не послушался, и испил водицы, и стал козлёночком. А продолжилась эта дикая история тем, что она вышла замуж за какого-то купца, который по-хорошему отнёсся и к ней, и к её брату-козлёночку.

И всё бы хорошо, да только появилась Баба-Яга и уговорила её пойти к реке купаться, а вместо этого надела на шею камень и утопила. Дальше было ещё интереснее: ведьма обернулась Алёнушкой, купец ничего не заметил, а брат почуял, и стал бегать к реке, звать сестру. В ответ испуганная Баба-Яга уговорила козлёнка зажарить, но перед этим отпустила поговорить с сестрой в последний раз, где всё это увидел и подслушал слуга. Он доложил купцу, тот нанял людей, Алёнушку сетями вытащили, ведьму привязали к лошади и прогнали, а брат на радостях через голову трижды перекувырнулся и стал прежним мальчиком.

Когда я всё это выслушал, у меня сердце сжалось от жалости к этой милой девочке, которая явно была не в себе. Тем не менее, она пылко любила брата Иванушку, и это одухотворяло её образ и вызывало восхищение. Как бы там ни было, мы продолжали углубляться в чащу, и я уже начал посматривать в редкие прорехи между верхушками на небо: успеть бы до темноты вернуться назад.

Наконец, Алёнушка остановилась и прислушалась.

— Мы уже должны быть близко, люди говорили, она в этой стороне, в чаще избушку срубила.

— И что ты собираешься сделать, если Иванушка у неё?

— Глаза выцарапаю! — зловеще пообещала она.

— Вопросов больше не имею.

— Тихо!

До нас донеслись какие-то необычные звуки. Я едва расслышал. Похоже, кто-то плакал.

— Иванушка! — девушка бросилась вперёд.

— Стой! Не лети! Осмотреться надо! — крикнул я вслед, но разве ж её остановишь!

Вполголоса ругаясь, я продрался через засохшие ели и оказался на небольшой полянке, главной достопримечательностью которой являлся высокий шалаш, сложенный из стволов деревьев и напоминающий индейский вигвам. Изнутри доносились крики, рычание и звуки борьбы. Я схватил с земли первую попавшуюся корягу и заглянул внутрь.

По земляному полу шалаша каталась Алёнушка с какой-то неопрятного вида старухой, в углу мычал маленький связанный мальчик с куском тряпки во рту.

— Мистика! — выдохнул я и схватил старуху за щуплые плечи.

Однако не тут-то было: оторвать её от Алёнушки оказалось почти невозможным делом. Всё же мне это удалось, хотя я и сам не удержался на ногах и рухнул рядом с ними на землю. Тяжело дыша от борьбы и нестерпимого смрада в шалаше, я крепко держал старуху, наблюдая, как Алёнушка бросилась к брату. Она развязывала его, временами протирая глаза и размазывая слезы по лицу.

— Прости, Иванушка, прости, дорогой, виновата я, не доглядела!.. — причитала она.

Иванушка тоже заплакал, прильнул к сестре, обхватил её руками. В этот момент я снова перевёл взгляд на старуху и с ужасом понял, что обнимаю роскошную рыжеволосую женщину. Я невольно ослабил хватку и она воспользовалась этим, чтобы повернуть голову, завораживая бездонными зелёными глазами.

— Приглянулась ли я тебе, молодец? — произнесла она таким низким, утробным голосом, что по моему телу пробежала волна желания. — Поцелуй меня!..

Она приоткрыла губы, и я против воли потянулся к ним, сгорая от нетерпения.

— Это ведьма, Сергей! Ведьма! Морок!

Слова доносились глухо, как будто издалека. Я видел только зелёные смеющиеся глаза и влекущие алые губы. Внезапно крепкая пощёчина обожгла лицо. За ней сразу же последовала вторая.

— Я же сказала тебе, это ведьма! Какой хочешь морок наведёт!

Я наконец сфокусировал взгляд на раскрасневшемся лице Алёнушки. В руках она держала оброненную мной корягу.

— Можешь её отпустить. Пусть только попробует шевельнуться — так вмажу промеж глаз, мало не покажется.

Я отпустил старуху и отполз к стене. Всё тело болело, ныли ссадины и царапины. Всей этой фантасмагорией я уже сыт был по горло.

— Зачем тебе Иван? Отвечай, гадюка! Что хотела? — Алёнушка допрашивала ведьму, — угрожающе поводя корягой из стороны в сторону.

— Мужа моего отдай! Увела ведь купца-то, и хорошенькой прикидывается! — желчно выкрикнула старуха.

— Да какой он тебе муж, карга!

— А вот такой вот муж! Отдай, стервоза!

Алёнушка вдруг запрокинула голову и захохотала. Я с ужасом переводил взгляд с одной женщины на другую. Иванушка сжался возле стенки в комок и молчал, нервно сжимая кулаки.

— Не живём мы вместе. Забирай своего купца,— неестественно спокойным голосом сказала вдруг Алёнушка. — Как я могу жить с человеком, который брата моего зажарить хотел.

— Ты врёшь! — воскликнула старуха.

— Вместо того, чтоб в чащобе тут как зверю торчать и злобу копить, давно уж нашла бы его, коль он тебе так нужен. А коли ко мне или к брату ещё раз приблизишься — пришибу. Поняла меня? Поняла?!

— Поняла! — сдалась старуха. — Вижу теперь, у тебя другой хахаль.

— Хахаль? — Алёнушка повернулась ко мне, протёрла руками лицо, улыбнулась. — Серёжа?

— Я не хахаль! — быстро возразил я. — Случайно мимо проезжал!

Алёнушка положила корягу на землю.

— Разве я тебе не нравлюсь? — она медленно шла ко мне, оправляя запачканный и порванный в некоторых местах сарафан.

Я загнанно оглянулся по сторонам: справа Иванушка, на четвереньках ползёт к коряге; слева — старуха, потихоньку отступает к выходу из шалаша.

— Нееет! — закричал я, и захлопал руками по телу. — Нет! Нет! Нет! — во все стороны разлетались муравьи, непонятно откуда возникшие в таком количестве и ползавшие по шортам, майке, рукам и ногам.

Солнце успело немного опуститься. Я заснул, но спал недолго. Во сне меня прошибло потом, майка была мокрая. Нельзя вот так беспечно засыпать в лесу где попало. Вскочив и хорошенько отряхнувшись, я пробежался до велосипеда, отцепил бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков.

Приснившаяся Алёнушка была очень привлекательна и абсолютно реальна, даже сейчас. Перед глазами отчётливо стояла её стройная фигурка и растрепавшаяся коса. Почему же меня больше не тянуло в сказку?

Я оседлал велосипед и торопливо поехал домой.

Будущее он-лайн

Лирическая фантастика

Хронофантастика

Снилось что-то приятное, томная нега разливалась по телу, просыпаться совсем не хотелось.

— Человек! Челове-ек! Ответь!

Звуки проникали в мой сон навязчивой мухой, отвлекали от захватывающего сюжета.

— Ответь, человек, ответь!

— За что ответить, — машинально среагировал мой мозг, не думаю, что сам я был в состоянии что-либо говорить.

— Он ответил! Ответил!

— Не кричи, прошу, дай спокойно поспать, — взмолился я.

— Вы спите? Отлично, значит, всё получилось! — голос не мог нарадоваться.

— Что получилось? Разбудить меня? — сон начинал отступать, сюжет удалялся от меня, я пытался удержать его.

— Спите! Спите, я буду тихо! — голос, наконец, совладал с возбуждением. — Вы мне нужны.

— Мало ли кому я нужен. Звоните завтра в рабочее время с десяти до восемнадцати.

— Не уверен, что смогу позвонить. Точнее, уверен, что не смогу.

— Ну тогда я вам всё равно не смогу помочь.

— Сможете. Вы не беспокойтесь, функция сна исследована досконально, сейчас ваше сознание заключит, что происходящее не может быть реальностью, и опять отключит цензора. Вы будете спать, при этом мы будем разговаривать.

— И назавтра я ничего не буду помнить?

— В обычной ситуации могли бы и не помнить. Но в данном случае я постараюсь, чтобы вы вспомнили.

— Не уверен, что этого хочу.

— Не беспокойтесь, я не буду долго досаждать вам. Представьтесь, пожалуйста.

— Алексей. А вы?

— Симеон, но это неважно.

— Как это не важно, если моё имя важно, то и ваше тоже.

— Нет, моё неважно, вы сейчас поймёте, почему.

— Почему же?

— Дело в том, что вы не имеете шанса меня лично встретить.

— Прямо-таки не имею шанса? Как-то это чересчур категорично звучит. Вы уверены?

— Конечно уверен. Разве что… Нет, маловероятно.

— Вы с другой планеты?

— Нет, как раз планета та же, разве что более загаженная.

— Тогда в чём же дело?

— Время другое. Вы уверены, что готовы воспринимать такую информацию?

— Я уверен, что хочу досмотреть свой замечательный сон про ту белокурую красавицу, и ваше вмешательство мне совсем ни к чему.

— Сон досмотрите, это не проблема, если хотите, я научу вас, как видеть вашу красавицу каждый день. Простейшее нейропрограммирование, у нас этому чуть ли не в детском саду учат.

— А ещё чему у вас в детском саду учат? Как атомную бомбу собрать?

— Не надо утрировать, развитая цивилизация не обязательно подразумевает наиболее пошлый из возможных путей развития.

— Хорошо. Что вам нужно от меня, Симеон? Говорите и убирайтесь из моего сна.

— Мне нужна ваша помощь. Видите ли, в вашем городе уже родился или скоро родится один человек.

— Я очень рад.

— Подождите, это не всё. Мне очень нужно, чтобы вы прошли по определённому адресу, познакомились с его родителями и узнали кое-что для меня.

— Вы сумасшедший?

— Нет, что вы. Я историк, биограф. Пишу диссертацию об Алексе Рудингере. Это один из самых выдающихся политиков двадцать первого столетия.

— Вы можете объяснить, как всё это между собой связано? — я уже начинал терять терпение.

— Конечно. Алекс родился в вашем городе, в две тысячи двадцатом году.

— Сейчас идёт две тысячи восемнадцатый.

— Восемнадцатый? Неужели я ошибся?

— Теперь я могу досмотреть свой сон?

— Подождите! Это не страшно! Они уже могут быть знакомы!

— Уважаемый Симеон, почему бы вам напрямую не связаться с ними и не выяснить всё из первых уст?

— Не могу! Я и так нарушаю закон!

— Какой именно?

— Контакты с древними людьми строго запрещены! Пространственно-временной континуум может не выдержать такого напряжения! Освободившаяся энергия может захлестнуть наше время!

— Ну и какого же … ты тогда в моей голове делаешь? Континуума не боишься?

— Я считаю, что это всё не так страшно. Континуум бесконечен и необъятен, его структура так сложна, что контакты между временами тоже должны там учитываться. Ну и потом, истина дороже!

— Ты всё-таки сумасшедший. Что я должен узнать? — этот незнакомый Симеон стал мне ближе и понятнее после такого признания. Захотелось ему как-то помочь.

— Правда?! Ты согласен?

— Говори, пока не передумал.

— Ты должен пойти по адресу Ханс-Колпинг-Штрассе, номер дома мы не знаем, найти семейную пару Рудингер, познакомится с ними.

— Ага, так они меня и приняли, с распростёртыми объятиями.

— Примут! Я тебе сейчас сообщу кое-что, после этого ты станешь лучшим другом их семьи.

— Допустим. И что потом?

— Потом ты незаметно выясняешь то, что я попрошу и сообщаешь мне.

— Как сообщаю?

— Я не уверен, что смогу ещё раз связаться с тобой. Я делал это практически вслепую. В следующий раз, даже если у меня получится выйти в прошлое, я могу не найти тебя, связаться с кем-то другим.

— Ну и хорошо, пошлёшь его ко мне.

— Ну не могу же я целую агентурную сеть в твоём городе создавать! Чтобы все друг за другом ходили.

— Ты и так мне напоминаешь какой-то дешёвый фантастический детектив.

— Послушай, связь может прерваться в любой момент. Не будем отвлекаться. Ты положишь собранную информацию в отпечатанном виде в стеклянную бутылку, и замуруешь в стену во дворце съездов по улице Рихардштрасе, 5.

— Ты не просто сумасшедший, ты идиот. Неужели ты думаешь, что я буду этим бредом заниматься?

— Ну а как же! Ты же сам сказал, что поможешь.

— Я не думал, что это будет таким маразмом.

— Ну что я могу поделать, если до нашего времени больше почти ничего из вашего города не сохранилось.

— Думай. Я не собираюсь разбирать стену в правительственном здании.

— Река? Озеро? Я не найду потом твоё послание.

— Может, ты себе другую тему для диссертации выберешь, попроще?

— Не могу, дело не только в диссертации, просто мы должны это знать, это должно быть достоянием потомков.

— Ладно, потомок, ты стал мне надоедать. Если так и дальше пойдёт, я вообще не высплюсь.

— Стой! Я придумал. Зарегистрируй почтовый ящик на постсервис точка ком.

— Зачем?

— Ну как зачем? Пошлёшь туда!

— Хочешь сказать, постсервис сохранился?

— Ты не сможешь даже представить, что у нас теперь творится в мире. Но постсервис ком есть, и они пишут всегда, что хранят информацию уже двести лет.

— Хорошо, сделаю ящик, — согласился я.

— Название и пароль?

— Симеонлезетвсон, собака, ну и так далее. Пароль — собака, три раза подряд.

— Я записал. Извини, что досаждаю тебе. Ну что поделать, обещаю, что это в последний раз. Кстати, подожди-ка.

— Что ещё?

Несколько секунд Симеон молчал. Потом снова появился:

— Нет такого ящика. Я проверил.

— Конечно, нет, я же его ещё не создал.

— Ну я так, на всякий случай, хотел проверить, как континуум работает. Может, если ты его сделаешь, то я его уже видел бы.

— Ага, и письмо моё с информацией уже прочитал. И дал бы мне поспать.

— Ну ты же видишь, так не получается. Придётся сходить всё же к Рудингерам.

— Ладно. Говори, что надо узнать, и убирайся.

— Тебе надо расспросить про его отца. То есть, просто поговорить с его отцом. Кто он, откуда. Я ничего не могу найти о нём, как назло. Перерыл весь архив, проверил биографии всех Рудингеров мужского пола, живших в то время в городе — но так ничего и не нашёл. А ведь понимание обстоятельств жизни отца поможет нам многое объяснить из жизни и наследия Алекса.

— Ты хоть скажи, кем он стал конкретно, этот Алекс?

— Не могу сказать, прости, ты и так уже знаешь больше, чем нужно. Просто узнай его биографию, и всё. Где рос, кто его родители, где учился, ну и всё такое.

— Как мне втереться к ним в доверие?

— Скажи, что ты дружил с матерью Алекса в детстве, рос с ней на одной улице, Карл-Фридрих Равенсбах Штрассе.

— И этого достаточно?

— Этого, может, и нет. Но если ты скажешь ей, что это именно ты спас её, когда она, зарёванная, в возрасте восьми лет вышла на проезжую часть и на неё летел автобус — этого будет достаточно.

— Она что, не знает, кто её спас?

— В том-то и дело. Она потом часто говорила в интервью, что её спас молодой темноволосый парень, которого она не успела толком рассмотреть. Он вытолкнул её из-под колёс, а сам пострадал.

— Сильно пострадал? Кстати, я блондин.

— Блондин? Это не очень хорошо. Ну, придумаешь что-нибудь, она могла и ошибиться. Парня сильно сбило, его скорая увезла. А она смалодушничала, убежала, и потом всю жизнь раскаивалась.

— Более дикой истории я в жизни не слышал.

— Я рассказал тебе всё. Теперь в твоих руках всё дело.

— В моих руках твоя диссертация.

— Алексей!

— Ладно, шучу, я понимаю, знание для потомков и всё такое. Я постараюсь. Не обещаю, что смогу, но попробую. Теперь рассказывай, как мне управлять снами.

— Спасибо тебе, Алексей. Ты отличный парень. Жаль, что ты живёшь в позапрошлом веке.

Я мысленно поперхнулся. Всё же непривычно, когда тебе вот так запросто намекают, что ты динозавр.

— Снами управлять довольно несложно. Визуализируя желаемый объект методом Лейбница можно добиться…

— Чего добиться?

— Визуализируя желаемый объект методом…

— Симеон, ты повторяешься!

— Обь… ектме… тодом Лей…

— Симеон!

В абсолютной тишине и полной темноте я лежал в своей постели, не понимая, где закончился сон, а где началась реальность.

* * *

Двухэтажный домик за узорной оградой по улице Ханс-Колпинг выглядел очень уютным. Ухоженная лужайка с усыпанными цветами клумбами предваряла вход в дом. На калитке болтался почтовый ящик с надписью «Рудингер». Найти его не составило труда.

Признаюсь, я не сразу отправился на поиски. Некоторое время мне казалось, что приснившееся той ночью было типичным бредом, и я ничего не предпринимал. Потом мне стало любопытно и немного стыдно, казалось, что я подвожу кого-то. Тогда я зашёл на постсервис.ком, открыл почтовый ящик с тем самым идиотским названием и паролем. Затем послал на него записку со своего обычного ящика: «Симеон, есть ты там, или нет, я всё равно не могу проверить. Лучше, чтобы был, иначе я решу, что мне пора к психиатру». После этого мне стало несколько легче, но прошло ещё некоторое время, и чувство долга, или же любопытство пересилило.

Так я и оказался перед этим симпатичным домиком, неловко сжимая в руке какую-то газету. Просто чтобы что-то держать в руках.

Я позвонил в звоночек и открыл калитку. Подошёл к входной двери, прислушиваясь к звукам внутри дома. Некоторое время не происходило ровным счётом ничего. Затем послышались чьи-то шаги, как будто кто-то спускался по лестнице.

— Иду! — донеслось до меня.

Ещё через несколько секунд дверь открылась, и передо мной предстала очаровательная молодая.

— Я могу вам помочь? — спросила она, видя моё замешательство.

С большим трудом собрав разлетающиеся мысли в кучку и прочистив горло, я спросил как можно нейтральнее:

— Фрау Рудингер?

— Конечно, так и на калитке написано! Вы ко мне?

— Вообще-то я к вашему мужу, фрау Рудингер, но и к вам у меня есть небольшое дело.

— Тогда проходите в дом. Я сейчас поставлю чай. Только мужа нет, герр…

— Логинов.

— Очень приятно, герр Логинов. Проходите, садитесь за стол. А может, пройдём во дворик? Вы знаете, сейчас там всё цветёт, такой приятный запах! У вас нет аллергии на пыльцу?

— Нет, вроде бы. Спасибо, я с удовольствием пройду.

Внутреннее убранство дома было очень приятным, всё чистенько, всё на своих местах, ничто не кричит ни по цвету, ни по стилю. С обречённым осознанием того, что к лицу у меня от волнения и смущения прилила кровь и оно стало пунцово-красным, я прошёл первый этаж насквозь и вышел во дворик, где под сенью кустов стоял небольшой деревянный столик с такими же стульями вокруг. Дворик и вправду был прекрасен.

Через несколько минут появилась и хозяйка, в руках у неё был поднос с чайничком, двумя чашками и вазочкой с печеньем.

— Простите за беспорядок, герр Логинов.

— Ну что вы, — смутился я. — Никогда не видел таких симпатичных домов. Это была правда.

— И таких очаровательных хозяек, — выдавил я из себя, мучительно борясь со смущением.

— Спасибо! — улыбнулась она. — Наливайте чай!

Мы разлили чай по чашкам.

— Фрау Рудингер, — я изо всех сил старался собраться с мыслями. — Вы сказали, что вашего мужа нет дома. Вы не подскажете, когда он придёт?

— Я сказала — нет дома? Его просто нет. Я не замужем.

Она призналась в этом со смущением, совсем нетипичным для девушек нашего времени. Такая досадная мелочь, как наличие или отсутствие мужа сегодня не очень волнует девушек. По крайней мере, такое впечатление сложилось лично у меня.

Но если у неё нет мужа… Неужели мне всё-таки приснился этот странный разговор с Симеоном? Но фамилия совпадает, и улица тоже. Хотя фамилия распространённая. Может, я просто ошибся домом?

— Фрау Рудингер, будьте добры, скажите, на вашей улице живёт ещё кто-нибудь с такой же фамилией?

— Насколько я знаю, нет. А в чём, собственно дело? Вы сказали, что у вас есть дело и ко мне тоже. Я вас слушаю.

Мысли мои были в полном смятении. Кроме того, я просто не мог спокойно на неё смотреть: её красота ослепляла. Я не мог найти такой точки на её лице, на которую мог бы смотреть, фиксируя на ней взгляд — он хотел носиться по всему лицу, наслаждаясь каждой чёрточкой в отдельности. Неслышно сделав несколько глубоких выдохов, я заговорил.

— Видите ли, фрау Рудингер, мы с вами заочно знакомы.

Я пока не врал. Заочно мы были знакомы с той самой ночи. Странно, но мне казалось, что я не смогу ей соврать. Ни сейчас, ни когда-либо впредь. И как Симеон этого не учёл?

— Вот как? — она подняла брови и взяла печеньку из вазочки. Поднесла ко рту — мне пришлось снова опустить взгляд. — Откуда же?

— Вы не знаете меня, — мозг лихорадочно работал, мне казалось, что целые пласты информации молниеносно обрабатываются им, выдаются рекомендации, отвергаются, снова выдаются. Позволить себе врать я не мог. — Вы помните себя в возрасте восьми лет?

— В детстве? Довольно неплохо помню. Мы с вами вместе учились?

— Нет, фрау Рудингер. Вам было тогда что-то около восьми лет.

— И что?

— Вы были чем-то очень расстроены в тот день.

Она внезапно переменилась в лице, благодушное выражение стёрлось, губы поджались, кожа стала белеть на глазах. Мы молчали, слышно было, как какие-то птички мелодично беседуют где-то неподалёку.

— Говорите дальше.

— Вы зачем-то вышли на проезжую часть.

— Стоп. Дальше не надо, — её прекрасные глаза покраснели и увлажнились, пальцы нервно сжимали изогнутую ручку у чашечки. — Кто вы, и зачем пришли?

Что я мог сейчас сказать? Я видел, что мои слова доставили ей почти физически ощутимую боль. Я пожалел, что услышал во сне голос Симеона. И тут же подумал, что просто эти минуты, проведённые рядом с ней, окупают все мои усилия, потраченные на это дело, и прошлые, и будущие. Это была эгоистичная мысль, но это так. И ещё я подумал, что муж этой женщины будет самым счастливым человеком на свете, и что я очень не хотел бы, чтобы им стал кто-либо другой, кроме меня.

— Кто вы?

— Меня зовут Алексей, — я взглянул ей в глаза. — И я не хотел доставить вам боль.

— Это не вы. Это я сама. Я поступила тогда ужасно, я корю себя всю жизнь, я беспрестанно молюсь и прошу у Господа прощения. Скажите, это были вы?

Мы смотрели друг другу в глаза, я видел, как капельки слез появлялись в уголках её глаз и скатывались вниз по щекам. Неожиданно я понял, что плачу и сам. Я больше всего на свете боялся сказать то, что должен был. При мысли о том, что мне придётся уйти, я казался себе самым несчастным человеком на свете. Мы молчали, но это не могло продолжаться бесконечно долго.

— Это не я.

Ничего не произошло. Небеса не упали на землю, она не швырнула в меня чайником, её лицо не выражало и тени ненависти.

— Об этом … знал, — тихо сказала она.

— Что вы сказали?

— Об этом никто не знал, — повторила она.

Что мне делать? Мозг больше не анализировал, словно признавая, что только сердце может подсказать мне правильные слова.

— Я убежала. Я даже не знаю, жив ли он. Но я точно знаю, что никто не бежал и не следил за мной. Я прибежала домой, заперлась в ванной и никому ничего не сказала. Ни тогда, ни после. Вы не могли этого знать. Значит, он — это вы. И вы зачем-то искали меня. Это так?

— Нет. Это не так… Как вас зовут?

— Танья.

— Таня, я говорю вам правду.

Она смотрела мне в глаза — только женщины умеют так смотреть, когда ищут правду. И они её всегда находят.

— Я вам верю, … как вас зовут?

— Алексей.

— Я вам верю, Алексей. Но всё равно ничего не понимаю.

* * *

Я пересказал ей свой ночной разговор так подробно, как только смог вспомнить. Облечённая в слова, вся эта история казалась не просто дикой и фантастической — она казалась нелепой. Я чувствовал это, а ещё я чувствовал, как она заканчивается, подходит к концу, и остаётся всё меньше и меньше слов, которые можно произнести. А значит, всё меньше и меньше поводов оставаться подле Тани. Я выжимал из памяти всё новые и новые подробности, но и они скоро иссякли.

Мы сидели посреди зелёного великолепия весенней природы, я немного замёрз, воздух был довольно свежим. Солнце медленно клонилось к закату, и тени удлинялись вместе с ним.

— Это самая невероятная история, которую я когда-либо слышала. — Таня вполне овладела собой, слезы высохли, руки спокойно лежали на столе. — Но это правда.

— Вы теперь уверены?

— Я с самого начала была уверена. Вы не сумели бы мне соврать.

— Это так.

— Я это знаю. И потом, вы блондин, а у того юноши были тёмные волосы, это единственное, что я помню.

— Да, Симеон тоже об этом сказал.

— Значит, мой ребёнок станет выдающимся политиком?

— По словам Симеона.

— И что он сделает?

— Этого он не сказал.

— Но вы спросили его об этом?

— Спросил, он сказал, что я и так знаю слишком много.

— Да, пожалуй. А теперь вы всё это рассказали мне.

— Прошу прощения.

— Вы не должны извиняться. Так было надо. Вы поступили, как джентльмен. Как вы могли бы скрыть это от меня?

— Наверное, должен был. Но не мог.

— Почему?

— Вы хотите знать правду?

Она долго смотрела мне в глаза, взгляд её постепенно теплел, а зрачки расширялись. Мне хотелось в тот момент, чтобы этот миг продолжался вечно. Но несмотря на это, я был спокоен и, насколько это возможно, вальяжен и расслаблен.

— Вы можете не отвечать, Алексей. Я знаю ответ и так. Знаете, я тоже не смогла бы соврать вам.

Я взглянул на неё с любопытством. Для немки, знакомство с которой исчислялось какими-то десятками минут, это было более чем откровенное признание. Хотя я никогда не считал немецких девушек чванливыми, они всё же казались мне менее склонными к откровениям, тем более с человеком, у которого такая сложная для немецкого языка фамилия.

— Дело в том, что вы мне знакомы. Я поняла это сразу, едва увидела вас на пороге своего дома.

— Вы уверены в этом? — мой мозг включился, перебрал варианты и выдал заключение: мы с Таней, скорее всего, никогда не виделись ранее. И не могли видеться по определению. Я вообще жил в этом городе не так давно, и всё это время был более чем занят у себя на работе, почти не выходя «в свет».

— Конечно. Я много раз видела вас в своих снах.

* * *

Нет необходимости долго рассказывать о том, что было дальше. Нам с Таней предстояло пройти ещё большой путь, прежде чем мы осознали, что хотим связать свои жизни навсегда. Она неплохо освоила русский, я значительно улучшил свой немецкий. Мой ночной разговор с Симеоном со временем стал вспоминаться примерно как предсказание случайной гадалки, встреченной где-то на вокзале. Приятным предсказанием, таким, в которое хочется верить, но до конца всё же не верится. Тем более что у нас с Таней родилась девочка, которую мы назвали Мартой.

Но прошло ещё некоторое время, и Таня заговорчески сообщила мне, что у нас будет мальчик. Конечно, мы не думали долго, как его назвать. В день его рождения я сделал, помимо прочего, две вещи. Во-первых, заказал кучу литературы по истории, дипломатии и риторике. Во-вторых, отправил следующее письмо на адрес симеонлезетвсон, собака, постсервис точка ком:

«Дорогой Симеон! Я знаю, ты с нетерпением ждёшь от меня информации. Я долго размышлял над тем, что ты мне сказал насчёт пространственно-временного континуума. И вот к какому выводу я пришёл: если к тому моменту, когда ты читаешь эти строки, ты всё ещё не имеешь интересующей тебя информации — то и я не должен тебе её сообщать. Значит, так надо. Могу лишь намекнуть: почему ты вообще решил, что фамилия отца Алекса — Рудингер? И ещё мне хотелось бы сказать: спасибо тебе. Твоё появление изменило мою жизнь, я обрёл счастье, о котором раньше мог только мечтать. Помнишь, ты так и не успел сказать, как видеть сон с прекрасной блондинкой каждый день? Тем не менее, это произошло со мной наяву. Иногда мне кажется, что ты вовсе не из будущего. Что ты — мой Ангел-Хранитель. Вот и всё, что я хотел написать в этом послании в будущее. Или в вечность?»