Трофей

Глава 1

— Мне бы сдохнуть давно. Но всё никак.

Рука сама нащупала нужный рычаг. Пальцы дёрнули его вниз, потом ещё раз, до упора. Над ладонью вспыхнуло тусклое поле активации, и в сторону пролома развернулся силовой щит.

— Хер вам!

Улыбка вышла кривой, злой. На грязном, иссечённом лице она смотрелась как трещина на старом шлеме. Он едва высунулся из-за бетонного обломка, дал короткую очередь и сразу ушёл обратно, вжимаясь в укрытие так, будто хотел вдавиться в сам камень.

Теперь его точно засекли.

Теперь он был мишенью.

Яркой. Удобной. Последней.

Но лучше так, чем сидеть под плитой и ждать, пока эти твари обойдут с боков или просто завалят мясом.

Кувырок.

Ещё один.

Потом рывок в щель между двумя лопнувшими бетонными плитами. Иглы ударили сверху почти сразу, выбивая крошку, пыль и острые осколки. Что-то звонко чиркнуло по броне, что-то врезалось в щит, отдав в руку тупой болью. Он не остановился. Перекатился, ударился боком о камень, едва не потерял боевой модуль, но всё же удержал её и пополз дальше.

Впереди темнел вход в тоннель.

Он видел его раньше — вскользь, ещё вечером, когда отходил через развалины. Тогда просто отметил как очередную дыру в мёртвом городе. Таких тут хватало. Провалы, трещины, колодцы, обрушенные переходы. Город давно сдох, а его кости всё ещё торчали из земли, как ржавые обломки из гниющего тела.

Теперь эта дыра вдруг стала шансом.

Единственным.

Он нырнул внутрь, на ходу выдрал из пояса два детонатора и швырнул их назад, в пролом.

Первый взрыв ударил в спину тяжёлой волной.

Второй — следом, глуше, яростнее.

Проход дрогнул. С потолка посыпалась бетонная пыль, мелкая крошка застучала по наплечникам и шлему. Где-то сзади что-то обвалилось с низким, мерзким грохотом. Не завалит. Не должно. Только бы прижало вход. Только бы задержало их хоть ненадолго.

Он выдохнул и, пригнувшись, рванул глубже.

Тоннель был узким, старым, с потрескавшимися стенами, покрытыми копотью и ржавыми потёками. Под ногами хрустело стекло, пластик, что-то сухое и ломкое. В воздухе стоял запах сырости, горелой изоляции и старого гниения. Датчики тут же выдали поверх визора мутные метки: органика, следы разложения, токсичные пары. Ничего нового. Он только поморщился и привычным движением смахнул предупреждения с внутреннего экрана шлема.

Позади донёсся визг.

Не человеческий.

И не звериный.

Он крепче сжал штурмовой модуль и побежал быстрее, тяжело, с натужным хрипом. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Левый бок горел. Под бронёй давно было мокро, и он прекрасно понимал, что это не только пот. Индикатор на наруче мигал тускло-красным, упрямо напоминая, что стимы почти на нуле, боекомплект тоже, а чудес не бывает.

Но он всё ещё двигался.

А значит, был жив.

Пока.

Впереди тоннель слегка расширился и ушёл вниз. Там, в темноте, угадывались рваные контуры старой техмагистрали или аварийного перехода. Когда-то здесь, наверное, бегали люди, гудели кабели, горели лампы, кто-то спешил, кто-то матерился, кто-то хотел домой. Теперь здесь остались только мрак, пыль и эхо чужой охоты.

Он на секунду замер, прислушался.

Тишина в этом месте казалась почти чудом. Неправильным, подозрительным, слишком щедрым для этих развалин. На миг в голове всплыло что-то из прежней жизни: тёплый свет в окне, запах еды, тихие голоса за стеной, чьё-то сонное дыхание рядом. Не лица. Не имена. Просто ощущение дома — размытое, далёкое, почти чужое. Мягкая, опасная память, которой здесь вообще не должно было быть.

Внутреннюю слабость он задавил сразу. Не время. За спиной остались твари, впереди — тёмный тоннель, а между ними только он сам, боевой модуль на грани перегрева и броня, которая держалась больше из упрямства, чем по расчёту.

И всё же мысль не уходила: раньше было проще. Не легче — нет. Просто понятнее. Война хотя бы делала вид, что у неё есть правила: точки сбора, маршруты отхода, координаты своих и чужих, приказы, сектора, линии обороны. Был враг, которого можно обозначить. Была задача, которую можно понять.

Здесь порядка не осталось. Только враг. Много врага. И старый приказ, который он продолжал выполнять уже по инерции, хотя новых приказов не поступало давно. Месяц. Грёбаный месяц, если верить внутреннему таймеру брони. Тот всё ещё исправно отсчитывал циклы обслуживания, замены боекомплекта и техосмотра, будто издевался над ним своей аккуратностью.

Машина продолжала жить по уставу даже здесь, где никакого устава уже не существовало.

От этой точности становилось только злее. Она напоминала о нормальном мире, который, возможно, ещё где-то продолжал существовать. Там люди проверяли снаряжение, получали новые модули, ели горячее, спали по графику и знали, какой сегодня день.

Здесь не было ни техобслуживания, ни пополнения запасов, ни связи, ни ротации. Только он, обрывки старого снаряжения и твари, которые весь месяц пытались его сожрать.

Боевой модуль пока держался. Старая военная сборка — злая, почти безотказная, рассчитанная на долгую работу без нормального обслуживания. Внутри ещё жила ядерная батарея, та самая, ради которой такие модули и ценили: заряда хватало надолго, почти издевательски надолго.

Проблема была не в батарее, а в мощности. По уставу одного импульса хватило бы, чтобы вскрыть бронепластину, пробить лёгкий корпус или уложить человека в тяжёлом снаряжении. Против этих тварей всё работало хуже. Иногда приходилось всаживать шесть зарядов подряд, чтобы просто свалить одну. Не убить наверняка — именно свалить, а потом добить в голову, пока она не поднялась снова.

Если у урода череп оказывался плотнее, чем хотелось бы, если броня на морде держала удар или жизненно важные узлы были смещены, всё превращалось не в убийство, а в лотерею. Модуль бил, тварь падала, дёргалась, вставала — и каждый новый импульс только сильнее грел ствол, жрал ресурс и сокращал тот маленький запас времени, который у него ещё оставался.

Хорошо хоть резак ещё был при нём. Резаку было плевать, что перед ним: плоть, кость, броня, арматура или старая створка шлюза. Он просто резал, пока хватало силы держать его в руке.

Плохо было другое: ближний бой давно перестал быть запасным вариантом. Теперь он всё чаще становился последним рубежом.

Под бронёй неприятно тянуло бок. Он уже не пытался себя обманывать: внутренний слой промок, ткань липла к коже, а тяжесть в теле говорила яснее любого индикатора — рана снова открылась.

Наручный блок мигал предупреждением и предлагал ввести кризал. Последнюю инъекцию. Ту самую, которую он берег не потому, что верил в чудо, а потому что без неё дальше могло стать совсем коротко.

Он проигнорировал подсказку.

Где-то глубоко ещё жила тупая надежда на подкрепление. Слово давно почти потеряло смысл, стёрлось до ритуала, но он всё равно цеплялся за него. Потому что без этой надежды оставалась только простая схема: убивать, держаться, выжить.

С последним пунктом дела шли всё хуже.

Злость помогла. Он выдохнул и откинул голову назад, глухо стукнув затылочной пластиной шлема о бетон.

Не отдых. Просто остановка. Несколько секунд, когда можно было не двигаться, не слушать собственные шаги и не считать, сколько ещё выдержит тело.

Тишина стояла густая, вязкая. Не мёртвая — затаившаяся. Будто сам город, разваленный, выжженный, провалившийся внутрь себя вместе с переходами и шахтами, на миг перестал скрипеть и осыпаться, чтобы прислушаться к нему в ответ.

Он давно знал: такие передышки почти никогда не бывают подарком. Там, где внезапно становится тихо, обычно либо что-то сдохло, либо что-то готовится прыгнуть.

Во второе он верил охотнее.

Взгляд скользнул по показателям: резак, щит, последняя инъекция кризала, перегрев боевого модуля, запас батареи. Жить можно. Воевать — уже хуже. И человек внутри брони, которая пока держалась, но всё чаще казалась тяжёлым железным саркофагом.

Расклад был дрянной.

Он коротко усмехнулся, без радости, больше по привычке, чем по желанию. Потом оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Под бронёй снова потянуло бок, рёбра отозвались тупой болью, по ногам прошла мелкая дрожь.

Ещё один поворот остался позади.

Тоннель впереди снова распался на завалы, мусор и обломки плит. Среди этой дряни копошились мелкие твари — падальщики, почти безвредные, если не дать им добраться до открытой кожи. Он скользнул по ним взглядом и не стал тратить разметку визора. Батарею приходилось беречь даже на такую мелочь.

Тишина пока держалась.

Он прошёл ещё метров пятьдесят: медленно, без остановок, перешагивая через мусор и протискиваясь там, где бетонные балки почти срослись между собой. Потом заметил ответвление. Небольшой технический карман, почти скрытый за перекошенной створкой и кучей старого железа.

Сначала показалось, что вход просто забит хламом. Створка была вдавлена внутрь и наполовину прикрыта искорёженным корпусом какого-то автомата или ремонтного блока. Разбирать, чем именно он был раньше, не имело смысла.

Он приблизился, присел, прислушался.

Ничего.

Тогда он упёрся плечом и сдвинул завал в сторону. Металл глухо скрежетнул о бетон, створка подалась.

Он замер на секунду, держа оружие наготове.

Потом нырнул внутрь.

Помещение оказалось небольшим, метров пять на пять, почти квадратным. На первый взгляд — удивительно нетронутым.

Внутри, судя по датчикам, держался сухой, застоявшийся воздух — такой бывает в закрытых помещениях, куда давно никто не заходил. Фильтры отметили пыль, старую гарь и слабые следы разложения, но ничего критичного не показали. На полу валялись контейнеры, куски кабеля, разобранные панели, ящики с истлевшей маркировкой. Вдоль стены тянулись шкафы и полки с остатками оборудования.

Пыль лежала толстым слоем, но ничего не выглядело разграбленным или разорванным.

В дальнем углу стоял стол.

Рядом — стул, сдвинутый чуть в сторону, будто кто-то когда-то поднялся и больше не вернулся. На столешнице под толстым слоем пыли темнели старые мониторы, плоские, широкие, давно слепые. Возле стены тянулись шкафы с оборудованием, кабели, панели, коробки с истлевшей маркировкой.

Всё выглядело слишком целым.

Не чистым. Не живым. Просто нетронутым.

И от этого становилось хуже. В таких местах нетронутые комнаты редко означали удачу. Чаще они означали, что сюда почему-то не полезли даже твари.

Он медленно провёл стволом по углам, задержался на шкафах, на полу под столом, на тёмном провале между стойками оборудования.

Ничего не шевелилось.

Пока.

Он выдохнул и ещё раз прислушался.

Тишина держалась.

И именно поэтому медлить было нельзя. Пока из коридора не донёсся шорох, пока что-нибудь не полезло из трещин, вентиляции или темноты за спиной, нужно было использовать комнату. Хотя бы как временную нору. Проверить рану, батарею, остатки снаряжения.

Взгляд снова зацепился за дальний угол. Там, под шкафом и осыпавшейся панелью, было слишком темно даже для обычной тени.

Он вернулся к створке, выкинул щит в проём и вдавил фиксаторы. Ударные штыри с хрустом вошли в бетон. По корпусу прошла короткая дрожь — сцепление подтверждено.

Шесть часов.

Потом перегрев.

Не спасение. Передышка.

Он хмыкнул. В полном облачении. Ну да, почти в полном. Если не считать того, что половина систем уже дышала через раз, а вторая половина держалась на злости, старой военной сборке и его упрямстве.

Проверив фиксацию ещё раз, он ударил металлическим кулаком по тусклому свечению на левой панели. Свет мигнул и погас. Лишнее пятно, которое могло выдать его из коридора, исчезло.

Теперь вход был прикрыт.

Не крепость, конечно, но для такой дыры и это почти роскошь.

Он развернулся и оглядел комнату уже иначе — не как случайную дыру среди тоннелей, а как место, где, возможно, придётся переждать несколько часов.

Убежище было дрянное. Временное. Насквозь пропахшее пылью, старым металлом и мёртвым воздухом. Но выбирать не приходилось. В его положении любая коробка со стенами уже считалась удачей.

Броня тихо зашипела. Визор вывалил перед глазами тревожные метки, но он смахнул их в сторону и запустил аварийное раскрытие.

Замки вдоль позвоночного сегмента щёлкнули не сразу. Система тянула, скрежетала, будто сама броня не хотела отпускать того, кого всё это время держала в живых. Потом задняя пластина дрогнула, разошлась по шву, выпуская наружу тяжёлый, застоявшийся воздух из внутреннего слоя.

Он подался вперёд, выдернул плечи из креплений и на секунду застыл, держась рукой за стену. Мокрая ткань под бронёй липла к спине и боку, холодила там, где кровь уже успела остыть.

Запах ударил почти сразу.

Кровь, пот, жжёный металл, химия инъекций, старая грязь в швах и стыках — всё смешалось в один тяжёлый, липкий дух. Любого нормального человека давно бы вывернуло.

Его уже нет.

После определённого срока человек перестаёт различать, где его собственная вонь, а где чужая кровь и гниль.

Шаг назад от раскрытой брони и тут же поморщился — не от усталости, а от боли в левом боку. Резкой, тянущей, злой.

Без визора помещение провалилось в темноту. Ещё минуту назад броня рисовала ему стены, шкафы, стол, завалы и проходы сухими метками на экране. Теперь всё это исчезло. Осталась чёрная, густая муть, в которой предметы угадывались только по памяти.

Он выставил руку, нащупал стену и упёрся в неё ладонью, чтобы не завалиться. Под подошвой хрустнул бетонный мусор. Боль снова дёрнула бок, заставила коротко вдохнуть сквозь зубы.

Потом он почти машинально потянулся к поясу, выдернул аварийный фонарик и встряхнул его, запуская старый тусклый элемент.

Свет вышел слабым, желтоватым, дрожащим.

Но в этой темноте хватило и его.

Повреждение оказалось хуже, чем хотелось.

Игла всё-таки прошила внешнюю пластину. Не разворотила узел, не снесла половину бока — за это можно было мысленно поблагодарить тех сволочей, которые когда-то проектировали эту тяжёлую консервную банку. Но до живой плоти дрянь всё равно добралась.

Вскользь. Неглубоко. Зато достаточно, чтобы внутренний слой пропитался кровью и теперь лип к телу.

Пальцы прошли рядом с раной, проверяя край, глубину и влажную ткань вокруг.

Плохо.

Не смертельно.

Пока не смертельно.

Кровь уже не хлестала, как в первые минуты, но останавливаться до конца не собиралась. Хуже было другое: перед тем как он вышел из брони, медблок успел показать две метки.

Кровопотеря.

Токсин.

Значит, игла была не просто железом. Эти суки оставили в нём что-то ещё.

Он понял это не сразу — скорее почувствовал по тому, как изменилась боль. В ней появилась новая глубина: не резкая, не горячая, а тянущая, грязная, будто рана жила отдельно от тела и медленно пускала в него что-то чужое.

Паники не было. Только глухое, неприятное узнавание.

В этих руинах даже мелкая тварь могла оставить после себя такую дрянь, что через пару часов человека начинало выворачивать изнутри. Сначала ломило суставы, потом мутнело зрение, потом тело переставало слушаться. А дальше уже как повезёт. Обычно не везло.

Организм ещё держался на той дряни, что в него залили перед выходом. Не лекарство — поводок. Пока она гуляла в крови, боль шла глуше, руки не дрожали, сердце не срывалось в пустой бешеный стук, а тело продолжало выполнять приказы, хотя давно уже должно было лечь.

Эта химия выгорала. Он чувствовал это по тяжести в мышцах, по сухости во рту, по тому, как мир иногда на долю секунды терял резкость. Но остатки ещё работали. Давили боль. Держали воспаление. Может, и токсин пока прижимали к стенке.

Поэтому кризал он не трогал.

Не из героизма. Не из упрямства. Просто рано было жечь последний патрон, пока старое дерьмо в крови ещё хоть как-то воевало за него.

На несколько секунд пришлось замереть и закрыть глаза, чтобы не сорваться в спешку. Спешка здесь убивала быстрее ран.

Сначала нужно было сесть. Снять пропитанную кровью ткань, посмотреть, что там под ней, не врёт ли боль, не пошла ли по краям чернота или чужая желтизна. Потом промыть, перетянуть, закрыть снова и решить, сколько ещё можно тянуть на той химии, что пока оставалась в крови.

Кризал подождёт.

Если он вообще умел ждать.

Снаружи, по ту сторону щита, всё ещё стояла тишина. Настоящая, тяжёлая, готовая лопнуть в любой момент.

Он посмотрел на закрытый проход, потом снова на рану и криво усмехнулся.

— Ну давай, — хрипло пробормотал он то ли себе, то ли броне, то ли всему этому сдохшему миру. — Удиви меня ещё чем-нибудь.

Отдельного средства против этой дряни у него не было.

Да и вряд ли оно вообще существовало в этом секторе. За полгода непрерывных боёв никто так и не понял до конца, чем были эти твари, откуда они полезли и почему каждая новая вылазка приносила новую заразу, новый яд или новую форму, которую прежние инструкции уже не брали.

Учёные, штабные крысы, аналитики — все они наверняка рисовали схемы, спорили над отчётами и делали вид, будто способны объяснить происходящее.

Он был не из тех, кто сидит над таблицами.

Он шёл в первом авангарде. Там, где ответы не находят. Там дохнут раньше, чем успевают задать вопросы.

Теперь он остался один.

Один, кому тогда вообще удалось выжить, когда эта дрянь вырвалась из-под земли и разметала строй, будто тот ничего не весил. Он до сих пор помнил, как всё пошло к чертям: рёв, треск рвущегося металла, чёрные силуэты, тела, летящие в стороны.

Его самого подхватило ударной волной, швырнуло, как пустую жестянку, и бросило в полурухнувшую многоэтажку.

Он вырубился всего на несколько минут.

Когда очнулся и спустился вниз, своих уже не было.

Только дым, развороченный бетон, кровь, обломки и следы того, что ещё недавно было людьми.

С тех пор всё и началось.

Его личная, затянувшаяся бойня без фронта, без линии обороны и без смысла. Осталась одна схема: убить, прежде чем убьют тебя. Потом дожить до следующего часа. До следующего коридора. До следующего выдоха.

Так он и шёл все эти месяцы, хотя давно уже должен был сдохнуть где-нибудь в завале.

Но не сдох.

Пока ещё нет.

На пол он опустился медленно, больше проваливаясь вниз, чем садясь. Боль в боку тут же отозвалась горячим прострелом, и несколько секунд пришлось просто сидеть, стиснув зубы, пока она не отпустит.

Потом рука сама нашла внутренний сервисный отсек. Крышка открылась не сразу — с сухим щелчком и коротким скрежетом. По уставу там должен был лежать аварийный комплект: капсула питания, запасной фильтр, сигнальный маяк, ещё какая-нибудь правильная, полезная дрянь.

Вместо этого внутри был небольшой матерчатый рюкзак.

Вещь из дома.

Для другого — старая тряпка с лямками. Лишний вес. Нарушение устава. Мусор, который нормальный штурмовик выбросил бы ещё в первый день.

Для него — нет.

Этот рюкзак был последней вещью, которая не принадлежала войне. Не броне, не приказам, не мёртвому городу и не тварям за стеной. Он таскал его не ради пользы, а потому что без него внутри оставалась бы только пустая железная коробка с мясом.

Когда-то рюкзак положили ему в руки перед дорогой. Без длинных речей, без красивых слов. Просто застегнули клапан, поправили лямку и сказали что-то обычное. Может: «пригодится». Может, что-то ещё.

Он тогда только кивнул.

Не понял.

Теперь помнил не слова. Помнил движение рук. Тепло за спиной. Запах жилья. Ту короткую, почти смешную уверенность, что любая дорога когда-нибудь заканчивается возвращением.

Он отстегнул рюкзак и положил перед собой.

Несколько секунд просто смотрел на ткань: затёртые складки, знакомые стежки, потемневшие от времени края. Эта вещь давно не подходила ни к войне, ни к нему, ни к тому, во что превратилась жизнь.

Но именно поэтому и держалась рядом.

Рюкзак он поставил рядом, на очищенный от пыли кусок пола. Снаряжение легло рядом: резак, аварийная капсула, снятые крепления, всё то немногое, что ещё могло пригодиться.

Тусклый аварийный фонарик уже горел у стены. Его слабый желтоватый свет цеплял пыль, старые кабели, ржавые полки и мёртвые панели, оставляя углы почти чёрными.

На миг возникло дикое ощущение, будто он не в подземной норе среди развалин, а в другой жизни: комната, лампа, темнота за окном, вещи на коленях после долгой дороги.

Он почти усмехнулся.

Почти.

Потом расстегнул рюкзак и полез внутрь.

Он разбирал содержимое медленно, почти бережно. Не потому, что внутри лежало что-то ценное. Просто каждая вещь оттуда принадлежала уже не этой жизни.

Внутри лежало немного.

Наручные часы. Старый жетон. Военный билет. Несколько бумажек, пожелтевших и ломких по краям. Мелкий хлам, который в нормальном рейде никто бы не взял даже без угрозы штрафа.

Ни пайка. Ни патронов. Ни нормального меднабора.

Зато ниже лежала рубаха.

Старая белая рубаха отца. Уже не белая, конечно, скорее серая от времени, пыли и бесконечных перекладок с места на место. Мирная вещь. Домашняя. Смешная здесь, среди крови, металла и мёртвого бетона.

Он провёл пальцами по ткани и криво усмехнулся.

Вот теперь пригодилась.

Не как память. Как повязка.

Рубаху он достал обеими руками и несколько секунд держал перед собой.

Белая ткань в его ладонях выглядела почти чужой. Слишком мягкой. Слишком чистой для этого места, даже после всех месяцев, проведённых в рюкзаке.

Он опустил взгляд на воротник.

Надпись всё ещё держалась. Аккуратная, выведенная рукой матери. Маленький след из мира, где вещи подписывали, складывали, берегли и верили, что человек обязательно вернётся.

Он сглотнул.

Потом резко отвёл глаза.

Думать об этом было нельзя.

Рванул ткань.

Треск прозвучал слишком громко. Будто он рвал не рубаху, а последнюю нитку, которая ещё связывала его с тем, кем он был раньше.

На миг захотелось остановиться. Убрать её обратно. Найти что-нибудь другое.

Но другого не было.

Он разорвал рубаху на полосы. Остаток аккуратно отложил в сторону, словно даже теперь не мог обращаться с ней как с обычной тряпкой.

Затем он оттянул край пластыря.

Не обычная аптечная лента, а грубая полевая заплатка: плотная, с армированными полосами, с серым клеевым слоем и мелкими фиксаторами по краям. Такая должна была стянуть рваный разрез, закрыть кровь, пережить грязь, пот и движение брони.

Должна была.

Сейчас пластырь держался на честном слове. Края отстали, армированные полосы пошли волнами, под серой поверхностью темнела кровь. Стоило приподнять его сильнее, как из раны снова потянуло тёплым.

Не хлынуло. Уже хорошо.

Но и закрываться нормально не собиралось.

Запах тоже был плохой.

Ещё не настоящее гниение. Но уже предупреждение.

Он плеснул остатки антисептика из аварийной капсулы на полоску отцовской рубахи и протёр рану вокруг пластыря, потом осторожно подсунул ткань под отставший край — туда, где кровь сильнее всего пропитывала внутренний слой. Не повязка. Скорее грязная солдатская заплатка поверх заплатки.

Боль ударила глубже. Не резанула — вдавилась внутрь, до рёбер, до позвоночника, до чёрной пустоты за глазами.

Сознание на секунду сорвалось.

И тут старая боевая химия в крови ударила обратно.

Сердце толкнуло сильнее. Зрение собрало комнату из мутных пятен в стены, стол, рюкзак и жёлтый свет фонарика. Дрожь в руках ушла не полностью, но стала управляемой. Тело, уже почти готовое выключиться, снова получило приказ жить — грубый, химический, без права спорить.

Он переждал ещё пару секунд, пока дыхание не стало ровнее.

Потом прижал пластырь обратно, наложил сверху ещё одну полосу ткани и затянул её через крепления внутреннего слоя — ровно настолько, чтобы кровь не сочилась дальше. Не красиво. Не стерильно. Но лучше, чем ничего.

Он убрал остатки рубахи обратно в рюкзак, закрепил боковую пластину и несколько секунд просто сидел, слушая собственное дыхание.

Снаружи было тихо.

Значит, можно было заняться следующим.

Едой.

С едой вышло хуже, чем с боекомплектом, стимами и всеми его планами вместе взятыми. Нормальные запасы закончились ещё в первую неделю. Полевой паёк делали для рейда, зачистки, короткой операции — для войны, у которой есть начало, конец и кто-то в тылу, кто обязан считать дни.

Здесь тыла не было.

Какое-то время он ещё тянул на остатках пайка, аварийных капсулах и той гадости, что находил в чужих брошенных наборах. Потом начал слабеть. Не красиво, не драматично — просто ноги стали тяжелее, руки медленнее, а прицел начал плавать там, где раньше стоял мёртво.

Тогда пришлось смотреть на тварей уже не только как на цель.

Ирония была паршивая, но честная: если эта дрянь хотела его сожрать, он имел полное право ответить тем же.

В первый раз его чуть не вывернуло ещё до того, как он поднёс кусок ко рту. Кровь, запах, синие и фиолетовые прожилки в мясе — всё кричало, что такая дрянь не должна попадать внутрь человека.

Но голод умеет говорить убедительнее гордости. Особенно когда следующий бой может начаться через минуту, а руки уже дрожат от пустого желудка.

Проверять всё равно пришлось. Анализатор сожрал часть батареи, долго тупил над образцами, ругался красными метками, но в итоге отсеял откровенную отраву и оставил несколько видов мяса, которые система назвала условно пригодными.

Условно — хорошее слово.

В этом месте почти всё было условным: безопасность, отдых, шанс дожить до утра. Еда тоже не стала исключением.

Есть пришлось без удовольствия и без самообмана. Просто потому, что телу нужно было топливо.

К его собственному удивлению, мясо оказалось почти нормальным. Если не смотреть на срез и не думать, что именно лежит на языке. Жёсткое, плотное, местами суховатое — что-то между олениной и старым кабаном.

Есть можно.

И на том спасибо.

Так что теперь он ел именно это.

У стены, рядом с раскрытой бронёй и рюкзаком, места хватало ровно на то, чтобы не задевать рану лишний раз. Плоский нагревательный блок лёг на очищенный кусок пола. Следом из подсумка появились несколько заранее срезанных полос мяса.

Запас.

Теперь уже почти обычный.

Он принялся устраивать себе ужин.

Само слово показалось настолько нелепым, что он криво усмехнулся.

Ужин.

Будто всё происходящее ещё имело хоть какое-то отношение к нормальной жизни.

Почему ужин? Потому что внутренний таймер брони упрямо показывал восемь вечера. Восемь, мать его, вечера. По тем часам, которые давно потеряли связь с этим местом.

Здесь не было ни дня, ни ночи, ни рассвета, ни заката. Только полумрак, бетонная сырость, глухая тьма в проходах и воздух, пропахший старым железом, гарью и гнилью.

Но если таймер говорил, что вечер, значит, пусть будет вечер.

Какая разница, как называть ещё один кусок выживания.

Так он и жил. Так и делал.

Нагревательный блок дрогнул слабой вибрацией и начал набирать тепло. Пластина ожила не сразу, с задержкой, будто и ей уже надоело работать в этом мёртвом месте. Когда жар пошёл ровнее, мясо легло сверху. Поверхность медленно темнела, стягивалась, выпускала тяжёлый запах жареной плоти.

Когда-то его бы от этого вывернуло. Теперь только свело желудок. Организм отреагировал быстрее головы, болезненно напоминая, что красивые мысли о брезгливости живут ровно до первого настоящего голода.

Он сидел у стены рядом с раскрытой бронёй и тусклым фонариком. Перед ним шипело мясо твари. Вокруг — мёртвый технический узел, пыль, старые кабели, тёмные углы и город над головой, который давно перестал быть городом.

Без огня. Без посуды. Без нормальной еды.

И почти без отвращения.

Наверное, именно так и остаются живыми: убиваешь то, что хочет убить тебя, потом выживаешь, потом ешь — и идёшь дальше.

Глава 2

Тишина вернулась почти такой же, как раньше: густая, давящая, с тухлым воздухом, болью в боку и собственным дыханием внутри. Ничего нового, если не считать тревоги, которая теперь сидела глубже обычного. За последний месяц он слишком хорошо выучил: такая тишина редко приходит одна. Иногда за ней ползёт что-то мелкое, терпеливое и почти бесшумное.

Он оставался у стены, рядом с раскрытой бронёй, рюкзаком и тусклым фонариком. На нагревательном блоке остывали тёмные полосы мяса. Запах жареной плоти висел в помещении, смешивался с пылью, гарью, кровью и старым техническим смрадом.

Бок ныл не резко, а глубоко и мутно. Под полевым пластырем и куском отцовской рубахи что-то пульсировало в такт сердцу. Химия в крови пока держала его, но уже не железной хваткой, а грязными пальцами за край воротника.

Тонкий писк разрезал темноту — короткий, жалкий, со странным надломом в конце.

— Мяу!

Он застыл. Мозг не сразу принял звук, не смог вписать его ни в одну боевую схему. Не визг. Не скрежет. Не щёлканье хитиновых пластин. Не мокрое сопение твари, ползущей по вентиляции.

— Что?..

Слово вырвалось хрипло, почти зло. Тело отработало быстрее головы: рука дёрнулась к модулю, которого рядом не было. Броня стояла раскрытая, тяжёлая, мёртвая без него внутри. Резак лежал у снаряжения, вроде бы рядом, но в такие секунды даже это расстояние казалось издевательством.

Звук шёл из дальнего угла, из тёмного места под столом, куда фонарик почти не доставал. Там, за ножками, кабелями и старой панелью, чернела плотная тень. Обычная тень, если верить глазам. Но без визора он давно не верил глазам.

— Мяу! — повторилось оттуда, резче, уже почти с требованием.

Дальше всё пошло само. Он рванулся к броне, не думая ни о боли, ни о ране. Тело вспомнило порядок быстрее головы: нога в ложемент, плечо под крепление, спина во внутренний слой. Боль полоснула бок так, что в глазах на миг потемнело, но руки уже работали.

Замки ударили по направляющим. Броня начала сходиться сзади, ещё не закрытая до конца, ещё щёлкающая сервоприводами, а визор уже вспыхнул перед глазами и без долгой диагностики бросил комнату в боевой полутон: стены, стол, стул, кабели, шкафы, заваленный угол. Контуры дрожали, но держались. Источник звука визор отметил почти сразу — тёмное место под столом, за старой металлической пластиной.

Боевой модуль оказался в руке раньше, чем броня успела закончить фиксацию. Ствол пошёл в угол тихо, ровно, без лишнего движения.

— Мяу!

Теперь звук ударил прямо по нервам: из-под стола, из узкой щели между панелью и стеной. Палец лёг на спуск. Ещё доля секунды — и он разнёс бы этот угол вместе с пластиной, кабелями и всем, что там сидело. Если это была мелкая тварь, разведчик, личинка или новая форма, лучше размазать её сразу, пока она не метнулась под недозакрытый шов, не вцепилась в внутренний слой брони и не добралась до раны.

Но звук повторился. Тонкий, жалкий, живой.

Он замер. Не опустил оружие, просто не нажал. Потом шагнул ближе, удерживая модуль на линии огня, и носком брони сдвинул старую пластину в сторону.

Из темноты на него смотрели два голубых огонька сквозь слипшуюся шерсть.

Существо сидело под столом, вжавшись в пыль и старые кабели. Грязное, облезлое, с торчащими рёбрами, распластанными ушами и слишком большими глазами. Оно дрожало всем телом, но всё равно открыло пасть и выдало ещё одно:

— Мяу.

Ствол опустился самую малость.

Не потому что он сразу понял. Как раз наоборот — понял поздно. Непозволительно поздно для человека, который когда-то слышал этот звук тысячу раз. Просто память, задавленная месяцем подземной мясорубки, сначала выдала привычную метку: угроза. Всё, что шевелилось в темноте, могло прыгнуть, укусить, плюнуть ядом, пролезть под броню или привести за собой стаю.

А простые вещи остались где-то далеко. За городом, за войной, за приказом, за той чертой, после которой обычный писк уже не был обычным писком, а становился сигналом к выстрелу.

Он стоял с модулем в руке и смотрел на этот грязный комок под столом, пока мозг наконец не собрал картинку целиком: шерсть, лапы, уши, тонкий хвост, дрожащий бок, жалкий открытый рот.

— Твою мать… — выдохнул он. — Кот.

Броня снова разошлась с тяжёлым шипением. Он вывалился наружу почти боком, криво, сдерживая рык, когда рана вспыхнула горячей болью. Одна рука сразу ушла к стене, другая подобрала фонарик с пола. Свет дрогнул, скользнул по столу, старым кабелям, пыли и остановился у тёмного угла.

Котёнок замер там, вжавшись в грязь под столом.

Тусклый свет задел его морду, и зверёк сразу зажмурился, прижал уши сильнее и выдал уже не мяуканье, а почти истеричный писк:

— Мяу!

— Стой, — рыкнул он.

Вышло слишком грубо. Не просьба, а команда, которой можно было остановить штурмовую группу перед зачисткой. Котёнок дёрнулся, зашипел тонко и жалко, попытался забиться глубже в темноту. На миг из-под стола блеснули две ярко-голубые точки — глаза поймали свет фонаря и тут же погасли, когда он отвернул морду.

— Вот же...

Он выругался уже без злости, скорее на себя. Опустился ниже, насколько позволял бок, и отвёл фонарик чуть в сторону, чтобы не бить зверьку прямо в глаза. Потом медленно протянул пустую руку ладонью вниз, не приближаясь слишком резко.

— Тихо. Не дёргайся. Я тебя не трону.

Голос вышел хриплым, чужим, пропущенным через боль и усталость. Для маленького зверя — едва ли лучше рыка. Другого у него сейчас всё равно не осталось.

Комок под столом уже не кричал. Вжался в стену, выгнул тощую спину и распушил шерсть, насколько позволяли силы. Получилось жалко: не зверь, а мокрая грязная тряпка на тонких лапах. Из горла шло тихое ворчание вперемешку с шипением, но даже оно звучало не угрозой, а последней попыткой казаться больше, чем есть.

На секунду рука задержалась.

Как он вообще тут оказался?

В нижнем секторе, среди тварей, ядовитой пыли, завалов и мёртвых техмагистралей. Один. Такой мелкий, что его могло прихлопнуть первым же куском бетона. Кошка могла притащить выводок в какую-нибудь сухую щель под коммуникациями. Могла уйти за едой и не вернуться. Могла сама стать едой. В этих тоннелях вариантов хватало, и почти все заканчивались одинаково.

Лишнее.

Он оборвал размышления. Не время. Не задача. Живой — значит, сначала вытащить. Остальное потом.

Память подсунула старый приём: брать за загривок. Не гладить, не лезть пальцами к морде, не изображать доброго идиота. Загривок — и всё. Так таскали котят, так их можно было удержать, если они ещё не успели превратиться в клубок когтей и зубов.

Рука пошла вперёд медленно. Зверёк шипел, пятился, цеплялся лапами за пыльный пол, но места у него почти не оставалось. Пальцы сомкнулись на загривке. В ту же секунду мелкий успел дважды цапнуть его за перчатку и полоснуть когтями по пальцам.

Бесполезно.

Хватка сделала своё дело. Тощий комок почти сразу обмяк и повис в руке, как грязная тряпка с глазами. Лёгкий до злости. Будто из него вынули весь дух, оставив только кожу, кости и упрямое желание не сдохнуть.

— Как тебя угораздило? — тихо пробормотал он, вытаскивая его на свет. — И где твоя мать?

Ответа, конечно, не было. Зверёк только покосился в сторону, словно его качнуло невидимым сквозняком, и коротко мяукнул уже тише, без прежней истерики.

— Ну что ж, — сказал он после паузы, — раз уж мы тут вдвоём, пойдём. Покормлю. Думаю, тебе такое понравится меньше, чем мне. Но выбирать у нас обоих хреново получается.

Подняться получилось не сразу. Бок тут же отозвался горячей полосой, и пришлось на секунду замереть, удерживая зверька на вытянутой руке. Потом всё-таки удалось выпрямиться, прихватить фонарик и сделать несколько осторожных шагов к временному привалу — туда, где рядом с раскрытой бронёй лежали рюкзак, аварийная капсула, нагревательный блок и остатки его странного ужина.

Беглый взгляд нашёл чистый клаптик пола возле нагревательного блока. Не чистый по-настоящему — просто там было меньше пыли, осколков и кабельной трухи. Для этой дыры уже почти роскошь.

Туда он и опустил зверька.

Мелкий сразу собрался напряжённым комком, готовый снова шипеть и рвануть в темноту, но почти тут же замер. Нос дёрнулся. Потом ещё раз. Запах мяса оказался сильнее страха.

— Ну вот, — хрипло усмехнулся он и тут же поморщился от боли. — А то мяу-мяу.

Кусок твариного мяса лёг рядом. Нож разделил его на мелкие волокна, и несколько кусочков отправились ближе к зверьку. Совсем немного: чтобы не подавился, не вывернуло, не сдох от первой же еды.

Мелкий смотрел на мясо, потом на него, потом снова на мясо.

— Ешь, — сказал он тише. — Тут гурманов давно не осталось.

Зубы вцепились в кусок сразу. Передние лапы прижали добычу к полу, будто та могла ожить, убежать или её сейчас отберут.

Ел жадно, давился, рычал и мяукал одновременно. Получалось сиплое бормотание, в котором было больше голода, чем злости.

Кривая улыбка сама появилась на его лице — почти незаметная под грязью, щетиной и усталостью. Он отрезал ещё немного, подвинул ближе, но мелкий тут же дёрнулся в сторону, прижал добычу к полу и заурчал громче. Решил, что сейчас заберут.

Улыбка стала шире.

— Это, значит, у тебя спасибо такое?

Ещё немного он смотрел, как его мелкий урчит над мясом. Маленькая, грязная, злая находка с торчащими рёбрами и таким видом, будто весь этот проклятый сектор теперь обязан кормить её до конца жизни.

Потом он осторожно подался назад и опёрся спиной о стену.

Сразу стало понятно: нормально отдохнуть не выйдет. Бок ныл сильнее после новой возни, в крови тяжело гуляла старая химия, а за щитом всё ещё ждали тоннели, твари и тишина, которая могла в любой момент лопнуть.

Зверёк тем временем снова занялся мясом. Уже не так истерично, но всё ещё настороженно: кусал, жевал, косился в его сторону и ворчал каждый раз, когда тот чуть шевелился.

— Меня, кстати, Семен зовут, — сказал он после паузы, покосившись в сторону урчания, чавканья и мелкой возни. — А тебя?

От собственного вопроса стало не по себе. Не страшно, нет. Просто странно. Будто он сам застал себя за чем-то лишним, почти неприличным в этом месте. Разговаривать с котёнком. Представляться. Ждать ответа.

Но слова уже прозвучали, а стыдиться здесь было не перед кем.

Они и правда были вдвоём.

Котёнок на миг застыл, покосился в его сторону, потом снова уткнулся в мясо и принялся жевать с удвоенной силой.

— Ясно, — буркнул Семен. — Значит, назову тебя сам.

Имя пришло не сразу. Он прикрыл глаза, провалился на секунду в старые обрывки: казарменные шутки, рейды, чужие голоса, грязные руки над ящиком с добычей, кто-то смеётся и говорит, что всё, что вытащил живым из дерьма, уже твоё.

Семен открыл глаза и посмотрел на грязный комок у своих ног.

— Трофей, — сказал он наконец. — Будешь Трофеем.

Время протянулось мутной рваной полосой.

Таймер на внутреннем блоке добрался до семи ноль-ноль и назвал это утром. По привычке. По старому порядку, который здесь давно ничего не значил. Внизу, под мёртвым колониальным городом, не было утра — только очередной кусок темноты, немного слабее или сильнее предыдущего.

Пару раз он, кажется, проваливался. Не в сон, скорее в короткие обрывы сознания, где звук и реальность путались между собой. Где-то щёлкал старый металл, посыпалась бетонная крошка, воздух в трубах давал глухой стон — и тело сразу дёргалось само. Рука искала оружие, плечи напрягались, дыхание становилось коротким.

Потом комната возвращалась обратно.

Тусклый фонарик. Раскрытая броня. Щит у входа. Тёплый комок на коленях.

Трофей, нажравшись до состояния маленького живого мешка, забрался к нему на колени. Живот у зверька заметно округлился, лапы разъехались в стороны, морда уткнулась в грязную боевую робу, и через пару минут он уже спал так крепко, будто не в мёртвом нижнем секторе лежал, а где-нибудь у печки в нормальном доме. Если такие дома ещё где-то оставались.

Сначала он хотел согнать мелкого. Потом просто устал хотеть.

Котёнок был тёплым. Неправильно тёплым для этого места. Маленькое дыхание пробивалось сквозь ткань, цеплялось за кожу почти незаметно, но упрямо. На миг ему даже показалось, что зверёк мурчит. Может, и правда мурчал. Может, старая химия в крови опять играла с головой. Разницы почти не было.

Рука сама поднялась, чтобы погладить его.

И остановилась.

Грубая перчатка зависла над тощей спиной, огромная рядом с этим костлявым комком. В такой руке удобнее держать модуль, ломать крепления, вытаскивать нож из чужой плоти. Гладить — нет. Слишком нелепо выглядело. Слишком чуждо.

Он опустил руку обратно.

Трофей даже не проснулся. Только шевельнул ухом и сильнее вжался в него, будто уже решил, что это место теперь принадлежит ему. Или просто был слишком вымотан, чтобы бояться дальше.

Каждое утро начинается одинаково, где бы ты ни был: в казарме, в окопе, в отпуске или в подземной дыре под мёртвым колониальным городом. Тело всегда просыпается тяжело, будто его ночью разобрали, плохо собрали обратно и забыли затянуть пару внутренних болтов.

Утро — если верить таймеру — пришло в семь ноль-ноль. За стенами по-прежнему не было ни света, ни рассвета, ни нормального неба. Только бетон, пыль, кабели и тусклый фонарик, который уже начинал желтеть слабее.

Трофей продолжал спать у него на коленях.

Подниматься не хотелось.

Не из-за кота. Из-за всего сразу: раны, тяжёлой головы, химии в крови, щита у прохода, который не мог держаться вечно, и тишины за ним. Но ждать было нельзя. Любой привал хорош ровно до того момента, пока ты не начинаешь верить, что он безопасен.

Он осторожно поддел Трофея и переложил на очищенный кусок пола рядом с рюкзаком. Мелкий недовольно пискнул, раскрыл один глаз, увидел, что мясо всё ещё рядом, и почти сразу успокоился.

Остатки ужина лежали рядом, на остывшей пластине нагревательного блока.

За прошедшие часы мясо почти не изменилось. Не расползлось, не потемнело сильнее, не дало той сладковатой вони, которую он ждал от любой нормальной плоти в сырой технической норе. Привычка ещё пыталась спорить с увиденным: мёртвое должно портиться. Особенно здесь, среди тепла, грязи, пыли и старого гниения.

Но тварям, похоже, было плевать даже на смерть.

Их мясо оставалось плотным, жёстким, тёмным, с тусклыми синеватыми прожилками. Почти таким же, каким было в тот момент, когда он срезал его с туши. Будто эта дрянь продолжала держаться за себя уже после того, как перестала дышать, шевелиться и пытаться его сожрать.

Он криво усмехнулся.

Хоть в чём-то суки оказались полезны. Живучесть у них была во всём — в костях, в шкуре, в мясе. Даже дохлая тварь не спешила сдаваться.

А значит, завтрак ещё годился.

Тяжело приподнявшись, он на секунду замер, пережидая мутную волну в голове. Потом скосил взгляд на раскрытую броню. Пора было возвращаться внутрь, пока тело снова не решило, что с него хватит.

Перед тем как шагнуть к экзокаркасу, он всё-таки посмотрел на мелкого.

Секунду назад тот ещё спал, растёкшись тёплым комком возле рюкзака. Теперь уже стоял над последним куском вчерашнего мяса и уминал его с такой серьёзностью, будто выполнял боевую задачу. Холодное, жёсткое, с тёмными прожилками — мясо почему-то казалось ему вкусным. Или голод просто не оставлял места для капризов.

Мелкий больше не давился и не рычал на каждый шорох. Работал челюстями сосредоточенно, зло, почти деловито. Последний кусок оказался великоват, но он всё равно проталкивал его внутрь упрямыми, жадными движениями, будто боялся, что еда сейчас исчезнет.

Проглотил.

Постоял пару секунд, переваривая победу.

Потом сразу начал вылизывать переднюю лапу.

Значит, приходил в порядок. Насколько вообще можно было прийти в порядок в нижнем секторе, где само слово «порядок» давно сдохло вместе с остальными удобными словами.

Хорошая новость.

Плохая ждала рядом.

Он не знал, что делать с котёнком дальше.

Оставить его здесь? В этой комнате? Cреди пыли, кабелей и тёмных углов? Хороший способ не брать ответственность на себя и назвать это здравым смыслом. Только здравый смысл почему-то выглядел как маленький грязный комок, который уже один раз едва не сдох под столом.

Взять с собой?

Куда?

В броне для него места не было. Совсем. Экзокаркас рассчитан на одного человека, его снаряжение, боевой модуль, аварийные узлы и всякую штатную дрянь, которую конструкторы считали важнее живого существа. Можно было попробовать сунуть Трофея в сервисный отсек, но там он либо задохнётся, либо его раздавит первым же рывком, либо он от страха разнесёт всё когтями и зубами.

Снаружи тоже не вариант. Привязать? Посадить в рюкзак? Повесить на броню, как очередной трофей с охоты? Первая же тварь, первый завал, первый кувырок — и от котёнка останется только мокрое пятно на железе.

Вариантов не было.

Он нырнул в броню, таща за собой тяжёлую голову.

Замки начали сходиться, внутренний слой обжал тело, шлем опустился на место. Визор ожил, вернул комнате серые контуры и тусклые метки. Трофей поднял морду от лапы, посмотрел на него с недовольным видом и снова занялся вылизыванием, будто вся эта бронированная махина была просто шумной мебелью.

Странно, но вопрос с котёнком не давил так, как давили остальные. Не тянул вниз, не забивал голову чёрной тяжестью. Наоборот. Внутри впервые за долгое время появился не приказ и не привычная схема «убить — выжить — идти дальше», а задача.

Мелкая. Дурацкая. Почти невозможная.

Сохранить мелкого живым.

Мысль звучала тупо. Даже смешно, если бы у него ещё оставались силы смеяться над такими вещами. В нижнем секторе, где люди исчезали пачками, где броня считала повреждения быстрее, чем он успевал их получать, где любой звук из темноты мог оказаться последним, он вдруг всерьёз думал о том, как протащить с собой котёнка.

Замки сошлись за спиной. По краям обзора вспыхнули предупреждения: повреждения брони, токсин, перегрев модуля, нестабильное состояние оператора. Система честно сообщала, что всё держится плохо.

Он это и без неё знал.

Быстрая проверка узлов прошла с задержкой, но прошла. Сервоприводы отвечали. Щит ещё держал вход. Боевой модуль был готов, хотя температура упрямо висела у красной зоны. Жить можно. Воевать — хуже, но тоже можно, если не выбирать.

Взгляд скользнул к мелкому.

Тот уже просто смотрел снизу вверх так, будто ждал объяснений. Или приказа. Или новой порции. С котами, если верить старой памяти, вообще трудно было понять, чего они хотят от мира.

И вот тут тяжесть в голове чуть сдвинулась.

Не исчезла. Не стала легче. Просто внутри вместо мутной злости и усталости появилась задача. Конкретная, почти идиотская, но задача. А с задачами он умел работать.

Нужно было место.

Отсек связи отпал сразу: тесно, жёстко, внутри слишком много острых граней и проводки. Наружный контейнер — тоже мимо: первый удар о бетон, первый кувырок, первый скреб, прыгнувший сбоку, и от котёнка останется только пятно. Рюкзак сам по себе мягкий, но без защиты; подвесить его снаружи — значит повесить живую мишень. Под грудной блок не влезет. На спину нельзя: там шов, крепления, сервоприводы, да и сам он не увидит, что с мелким происходит.

Мысль перебирала варианты быстро, почти машинально. Не надежда. Не жалость. Скорее старый штурмовой азарт, когда перед тобой ставят задачу, которую нормальный человек назвал бы бредом, а ты всё равно ищешь способ выполнить.

Потом взгляд зацепился за левый боковой блок.

Отсек для РМБ-У.

Решение пришло само. Не красивое, не штатное, зато рабочее. Ракетный модуль ближнего удара закончился ещё в первые часы высадки, и пустой пусковой отсек с тех пор висел на броне бесполезным напоминанием о боекомплекте, которого больше не было.

Если вытащить остатки кассеты, зачистить крепления и вложить внутрь рюкзак, получится тесный, кривой, но защищённый карман. Броня вокруг там настоящая, не декоративная. Выдержит удар, грязь, осколки и большую часть того, что может прилететь сбоку.

Для ракеты места уже не было.

Для котёнка — возможно.

Ракетный отсек болтался бесполезным напоминанием о нормальном боекомплекте, которого больше не существовало. По всем правилам туда нужно было ставить новую кассету, проверять фиксаторы, не использовать отсек не по назначению и вообще быть хорошим мёртвым солдатом с чистыми отчётами.

Сейчас все эти правила стоили меньше пыли под ногами. Здесь их некому было проверять, некому было соблюдать и некому было заносить нарушения в отчёт.

Оставалась другая проблема — живая.

Не как рюкзак, не как батарея, не как запасной фильтр. Трофея нельзя было просто засунуть в отсек, хлопнуть крышкой и решить, что дело сделано. Он должен был понять хотя бы главное: это не ловушка и не пасть железной твари, а единственное место, где у него есть шанс не сдохнуть в первые же минуты пути.

А объяснить это котёнку было сложнее, чем приказать штурмовой группе держать проход.

Он мог начать вырываться. Мог запаниковать, орать, царапаться, попытаться пролезть наружу как раз тогда, когда нужно будет бежать или стрелять. Живое всегда ломало расчёт. Двигалось не вовремя, боялось не того, что нужно, и выбирало самый идиотский момент, чтобы напомнить: оно не часть снаряжения.

Схема брони сама подсветила левый боковой блок. Пустой РМБ-У мигал серой меткой, будто напоминал: место есть, назначения больше нет.

Он посмотрел на эту метку, потом перевёл обзор на Трофея.

— Значит, будешь ракетой, — пробормотал он. — Очень малой. Очень злой. И, надеюсь, не одноразовой.

Трофей склонил голову набок и громко мяукнул. Получилось так уверенно, будто он и правда одобрил план, а не просто требовал ещё еды или возмущался шумом сервоприводов.

Он усмехнулся и снова выбрался из брони.

Глава 3

Дел оставалось немного, если не считать того, что любое «немного» в этом месте обычно превращалось в новую проблему. Нужно было обрубить лишнее из пустого ракетного отсека, вытащить пусковую рамку, закрепить там рюкзак, забрать всё полезное и уходить дальше.

Куда именно — вопрос отдельный.

Новых задач не поступало. Связи не было. Второй волны тоже. Старый приказ оставался прежним: удерживать нижний сектор до подхода подкрепления, не дать тварям выйти через городские техмагистрали и ждать сигнала на отход.

Сигнал не пришёл.

Подкрепление не пришло.

Город наверху, если он ещё вообще был наверху, молчал.

Теперь у него был Трофей, пустой ракетный отсек и всё тот же приказ, который давно превратился из боевой задачи в привычку не сдыхать. Значит, план оставался простым: двигаться дальше, держать проходы, резать всё, что полезет из темноты, и по дороге искать мясо.

Для себя.

И для кота.

Этим они и занялись.

Щит у прохода собрался с тихим шипением. Световая плоскость дрогнула, свернулась к боковым фиксаторам и погасла, оставив после себя только серую метку на визоре: уходит на зарядку. Правая боковая ячейка брони приняла блок обратно, замки щёлкнули, и коридор сразу стал ближе.

Из тоннеля будто дохнуло.

Не ветром даже — старым холодным воздухом, пылью и тем запахом нижнего сектора, который не выветривался никогда. Пока щит стоял, между ним и коридором была пусть хлипкая, но граница. Теперь её не стало. Будто кто-то убрал тонкую стенку между временным привалом и всей этой мёртвой кишкой из бетона, металла и тварей.

Трофей в своём новом отсеке пискнул.

— Боишься? — пробормотал Семен, проверяя крепление. — Сам боюсь.

В ответ донёсся ещё один глухой писк. Тихий, недовольный, но уже не панический.

Перед тем как запихнуть царапающегося котёнка в новый «дом» для перевозки, он успел провести туда связь. Не настоящую, конечно. Так, солдатскую самоделку из обрывка кабеля, снятого с аварийного блока, и старого сервисного канала брони. Вывел звук в шлем и поставил приём на минимальную громкость.

Зачем — сам толком объяснить не смог.

Наверное, хотел слышать, жив ли мелкий.

А может, надеялся, что Трофей тоже слышит его.

Похоже, слышал. Стоило сказать что-то вслух, как писк из отсека сразу обрывался. Котёнок замирал, будто прислушивался к голосу через железо, ткань и дрожащие внутренности брони.

— Ну что, — сказал он, перехватывая боевой модуль удобнее. — Вперёд.

Первый шаг в тоннель дался плохо. Боль снова потянула в боку, голова на миг потяжелела, перед глазами поплыла мутная рябь. Система тут же услужливо подсунула предупреждение и предложила инъекцию.

Он смахнул метку.

Не сейчас.

Постоял пару секунд, пока пол под ногами перестал уплывать, потом сделал второй шаг.

Под подошвами заскрипела бетонная крошка. Звук разошёлся по коридору сухим эхом, ударился о стены и ушёл дальше, туда, где темнота уже ждала их обоих.

Никаких следов на мягкой земле, никакого ветра, никакой нормальной добычи. Только бетон, мёртвые коммуникации, рваные метки сканера и твари, которые сами считали тебя мясом. Нужно было найти одну из мелких, отрезать от стаи, завалить быстро и тихо, а потом уйти раньше, чем сектор поймёт, что у него что-то украли.

Через несколько минут шаги стали шире и увереннее. Не легче — легче уже не будет. Просто тело снова вспомнило рабочий ритм: шаг, контроль углов, пауза у поворота, короткий взгляд на карту, снова шаг.

Трофей в своём новом отсеке молчал. Иногда оттуда доносилось едва слышное сопение, и этого хватало, чтобы понимать: живой, держится, не орёт.

Карты местности у него не было. Нормальной — точно. Но первичный сканер успел снять примерную схему тоннелей, пока они ещё не ушли слишком далеко от технического узла. Коридоры здесь строили по стандарту: колониальный город, нижний сектор, техмагистрали, аварийные ветки, сервисные шахты. Никакой фантазии, никакой красоты. Всё строго, скучно и правильно, как любят инженеры и военные.

И это сейчас помогало.

Он обходил завалы, сверялся с рваной схемой на визоре, отмечал тупики, провалы и возможные обходы. Малый сканер работал рывками, иногда терял стены, иногда дорисовывал их с задержкой, но общую сетку держал. Этого хватало, чтобы не идти совсем вслепую.

А вот тишина начинала давить.

Слишком долго. Слишком ровно.

После всего, что он видел за последний месяц, такая пустота не давала надежды. Наоборот, где-то глубоко внутри сидело ясное, холодное понимание: ему просто пока позволяют идти. Как последнему идиоту на арене, которому ещё не сообщили, что бой уже начался. Может, твари ушли глубже. Может, ждали. Может, ползли рядом по соседним рукавам, подслушивая его шаги через бетон.

Батарея щита восстанавливалась медленно. Системы одна за другой выдавали мелкие сбои. Рана с каждым часом напоминала о себе всё настойчивее, и старая химия в крови уже не гасила боль, а только размазывала её по телу тяжёлым мутным слоем. Запас прочности таял. У него, у брони, у этого дурацкого плана с котом в ракетном отсеке.

Но где-то по дороге фраза «продать себя подороже» отошла на второй план.

Раньше она была удобной. Простой. Солдатской. Если выхода нет — сделай так, чтобы твоя смерть стоила врагу как можно больше. Сейчас внутри упрямо торчало другое слово.

Выжить.

Не красиво. Не героически. Просто выжить. Вытащить себя, Трофея и хоть что-то полезное из этой подземной кишки.

Сканер мигнул красным и тут же почти погас.

На визоре вспыхнула короткая точка справа, за поворотом, в углу старой сервисной развязки. Сигнал был слабый, рваный, но живой. Что-то там двигалось. Небольшое. Не стая. Не тяжёлая туша. По размеру — как раз то, что нужно.

Сердце ударило чаще.

Рабочее чувство поднялось изнутри раньше страха: холодное, злое, знакомое. Пальцы легли на модуль, плечо само довернуло корпус, дыхание стало ровнее. В боковой связи тихо пискнул Трофей.

— Тоже почувствовал?

В ответ донеслось еле слышное мяуканье.

Улыбка сама тронула губы. Боевая злость накатывала волнами, но теперь в ней было что-то новое. Не только желание завалить очередную дрянь. Ещё и простая, почти смешная причина вернуться с мясом.

— Держись, мелкий, — сказал он, переводя визор в боевой режим.

Комната карты сжалась до нужного минимума. Лишние метки ушли в сторону. Прицельная сетка легла на тёмный проход впереди.

Ствол встал на линию цели.

Шаг влево — за колонну.

Впереди вылезли две старые бочки, ржавые, просевшие, давно пустые или давно мёртвые внутри. За ними тоннель расширялся и уходил вверх, открывая широкий провал помещения. То ли склад, то ли распределительный зал, то ли старая грузовая развязка — система не смогла подтянуть штатное обозначение. Метка на визоре мигнула серым и погасла, оставив только грубый контур пространства.

Ещё недавно он радовался, что нижний сектор строили по стандарту.

Теперь эта радость сдохла.

Впереди ждал сюрприз. Место было слишком широким: много слепых зон и слишком много железа, за которым можно спрятаться. Колонны. Бочки. Обрушенные стеллажи. Тёмные проходы между ними. Всё, что нормальный солдат не любит, когда идёт один и без нормальной карты.

Выпрыгивать туда с криком и резаком наперевес он не собирался.

Красная точка на сканере появилась и исчезла так быстро, будто её и не было. Потом ещё раз — уже дальше, у правого края зала. Такая метка могла означать что угодно: сбой, помеху, отражение от старого металла, мелкую падаль или тварь, которая умеет двигаться слишком быстро для полумёртвого сканера.

Но одно он знал точно: эти суки по одной никогда не ходят.

Значит, если впереди и правда кто-то был, рядом могли быть ещё. В тени. За бочками. Под завалом. На потолке, если день окончательно решил стать паршивым.

Он замер за колонной и дал визору несколько секунд. Малый сканер прошёлся по залу короткой рябью, зацепил дальнюю стену, провалился в помехи, снова поймал кусок пространства. Ничего крупного. Никакой стаи. Только редкие всплески, слишком мелкие и рваные, чтобы поверить им до конца.

В голове начал складываться примерный порядок действий. Не план даже — так, цепочка на несколько шагов вперёд. Войти через левую сторону, держаться колонн, не лезть в центр, первым снять того, кто ближе к выходу, второму перекрыть рывок резаком, третьего — если он вообще есть — добить уже по ситуации.

На визоре снова дрогнула красная точка.

Потом ещё одна.

И ещё.

Метки не держались долго: появлялись на мгновение, срывались в помеху, исчезали за бочками и стеллажами. Не стая, не крупная туша, не тяжёлый прорыв. Что-то среднее, быстрое, осторожное.

Добыча, если повезёт.

А в нижнем секторе «если повезёт» обычно означало только одно: неприятности ещё не показали весь размер.

За колонной зал раскрывался шире, чем показалось на первом скане. Старый склад или грузовая развязка, забитая ржавыми бочками, обрушенными стеллажами и провисшими кабелями. Потолок терялся в темноте, по стенам тянулись толстые трубы, а между опорами лежали груды мусора, в которых могло прятаться всё что угодно.

Сканер мигнул снова, уже резче.

Три метки.

Почти одновременно.

— Ну конечно, — прошептал он.

Трофей в боковом отсеке тихо пискнул, будто тоже увидел эти точки на визоре.

— Тихо, мелкий. Работаем.

Первая тварь выскочила из-за бочек низко и быстро. Среднего размера, по пояс человеку, на длинных передних лапах, с выгнутой спиной и узкой головой, будто кто-то собрал хищника из костей, кожи и чужой злости. Тёмная шкура блестела пятнами, по бокам шли жёсткие пластины, а вместо нормальной пасти раскрывалась рваная щель с несколькими рядами коротких зубов.

Боевой модуль поднялся сам.

Прицельная метка легла на голову.

Один импульс ударил в тварь и сбил её с траектории. Второй врезался следом, уже ниже, в грудной панцирь. Третьим он поймал её у пола, когда она попыталась снова вскочить. Тварь дёрнулась, ударилась о бочку и замерла, скребя лапами по бетону.

Не умерла.

Просто перестала быть быстрой.

На большее времени не было.

Две другие пошли сразу с разных сторон. Одна прыгнула через рухнувший стеллаж, вторая вынырнула из тени под трубами. Сканер запоздал, визор только успел бросить красные контуры, а тело уже довернулось.

Резак вспыхнул короткой белой линией.

Первую он встретил боковым шагом и ударом снизу вверх. Не красиво, не учебно, зато точно. Резак прошёл по передним пластинам, сорвал тварь с прыжка и швырнул в сторону. Вторая почти достала его сбоку, но броня успела подставить плечо. Удар пришёлся в левый блок, туда, где теперь сидел Трофей.

В отсеке что-то звякнуло.

Котёнок сначала тонко мяукнул.

Потом зашипел.

Зло. Протяжно. Сквозь прорезанные вентиляционные щели рюкзака.

Семен сам не понял, почему усмехнулся.

— Правильно, — выдохнул он, разворачиваясь. — Не нравится? Мне тоже.

Резак снова пошёл в работу.

Вторая тварь попыталась отскочить, но зал был теснее, чем ей хотелось. Бочка, колонна, кусок старого транспортёра — всё мешало ей разогнаться. Семен поймал момент, шагнул вперёд и срезал ей опору. Потом добил коротким движением, не давая подняться.

Трофей продолжал шипеть в отсеке.

— Вот теперь ты точно мой, — прохрипел Семен. — боевой кот. Почти штатная единица.

Ответом был злой писк.

Третья тварь всё ещё скребла по полу, пытаясь уползти за бочки. Семен подошёл, держа модуль на линии, и закончил быстро. Потом несколько секунд стоял, слушая зал.

Тишина вернулась.

Но теперь она была неправильной.

Он опустился рядом с первой тушей и достал нож. Работать пришлось быстро. Срезать не всё, только плотные участки у задней лапы и вдоль боковой пластины, где мясо было чище и жёстче.

Под тёмной кожей твари шли синеватые прожилки, плотные, как жилы кабеля. Нож входил тяжело, цеплялся за волокна, будто резал не мясо, а туго сплетённую резину. Кусок отделился не сразу — пришлось дожать, провернуть лезвие и срезать по краю пластины..

Закрепил мясо в контейнере у пояса и уже собирался подняться, когда сзади раздался протяжный звук.

Не визг.

Не рёв.

Что-то среднее между криком и воем, растянутым по трубам и пустым переходам.

Сканер ожил красным.

Сначала десяток меток.

Потом ещё.

Потом весь край визора вспыхнул россыпью точек.

Сотни.

На ругань уже не осталось времени.

Модуль сам лёг в руку, корпус дёрнулся вверх, сервоприводы взвыли от перегруза, и Семен рванул в глубь зала, пока красная россыпь на визоре превращалась в сплошную стену.

Мясо болталось у пояса, броня грохотала по бетону, сервоприводы выжимали из себя всё, что ещё могли. В глубине зала, между колоннами, темнел широкий проход, и Семен взял курс туда, не сбавляя скорости. Сверху посыпались мелкие твари — не те средние, а быстрые, сухие, с длинными лапами и тонкими телами. Они падали с труб, с балок, из разорванных вентиляционных коробов.

Стрелять было нельзя.

Не сейчас.

Резак работал короткими вспышками. Сбросить с плеча. Отмахнуться от лап. Срезать ту, что попыталась вцепиться в стык брони. Пнуть другую в стену. Не останавливаться. Главное — держать темп.

За спиной зал наполнился звуком.

Ползли крупные.

По визору шли красные метки, одна на другой, будто сам зал ожил и решил двинуться за ним.

Сзади ударил залп костяных игл. Первая очередь прошла выше, выбила искры из трубы. Вторая ударила по колонне рядом. Несколько игл щёлкнули по броне, одна с визгом скользнула по плечевой пластине, ещё одна врезалась в левый боковой блок.

В отсеке с Трофеем что-то глухо стукнуло.

Вместо мяуканья оттуда донеслось злое шипение.

Такое злое, что Семен снова поймал себя на улыбке.

— Живой, — выдохнул он. — Держись.

Визор рвал картинку помехами, но впереди всё-таки держалась грубая форма прохода: тёмный разрыв между колоннами, дальше — что-то вроде грузовой арки и узкого коридора за ней. Не карта. Не маршрут. Просто шанс, который сканер успел вытащить из шума.

Туда и надо было пробиваться.

До арки оставалось метров пятнадцать. Может, меньше. Визор врал, пол прыгал под ногами, красные метки лезли по краям обзора, но узкий коридор впереди выглядел лучше, чем открытый зал. Там крупные не пройдут разом. Там можно будет завалить проход, выиграть пару минут, отдышаться, проверить отсек с Трофеем.

Если добежать.

Арка приближалась рывками: колонна, провал, бочка, кусок стены, снова колонна. Ещё несколько шагов — и можно было нырнуть в проход.

Слишком поздно.

Сверху рухнула тень.

Огромные клешни сомкнулись на корпусе экзокаркаса и подняли его с пола, как игрушку. Огромная тварь висела на балке, сливаясь с потолком, пока он не оказался прямо под ней. Узкое тело, шесть опорных лап, две передние клешни, покрытые тёмным хитином, и голова без глаз, только рваная пасть и чувствительные усики, дрожащие у брони.

Система взорвалась предупреждениями.

Перегруз.

Разрыв креплений.

Деформация грудной рамы.

Повреждение левого бокового блока.

Трофей забился в отсеке, зашипел и заскрёб когтями по внутренней ткани рюкзака.

— Спокойно, — прохрипел Семен, хотя сам уже понимал, что спокойно не будет.

Резак ударил по клешне.

Хитин почти не поддался.

Ещё раз.

И ещё.

На поверхности появились только светлые борозды. Тварь сжала сильнее. Броня застонала металлом, в груди стало тесно, дыхание сорвалось на хрип. Боевой модуль провернулся в руке, ствол нашёл нижнюю часть морды.

Он выжал спуск.

Импульс ударил в упор.

Тварь дёрнулась, но не отпустила.

Второй импульс.

Третий.

Модуль завыл, уходя в перегрев. На визоре вспыхнула красная полоса: перезарядка, падение мощности, критический расход.

Последние капли заряда ушли в синий всплеск перед самой пастью.

Клешни только сжались крепче.

В боковом отсеке Трофей шипел уже без остановки. Маленький, злой, бессмысленный звук пробивался через связь прямо в шлем и почему-то держал Семена в сознании лучше любой команды.

Он попытался вдохнуть.

Не вышло.

Система снова подсунула предупреждение. Потом ещё одно. Потом выдала то, что он и так знал: дальше тело начнёт отключаться.

Пальцы сами нашли последнюю инъекцию.

Кризал.

Тот самый, который он берег с первой главы этой мясорубки. Последний довод. Последний обман для тела, которому давно пора было лечь и перестать мешать нормальной смерти.

Семен посмотрел на красные метки, на пасть над собой, на дрожащий левый отсек, где шипел котёнок.

Усмехнуться уже не получилось.

— Ну что, мелкий, — прохрипел он. — Похоже, сейчас будет плохо.

Игла вошла в порт на бедре.

Он вдавил кризал в кровь до упора.

И мир вспыхнул белым.

Глава 4

Аварийный сигнал возвращал его обратно по кускам.

Сначала пришёл звук — рваный, тонкий, раздражающий, будто где-то рядом умирал старый датчик и всё никак не мог закончить. Потом в темноте вспыхнул красный свет, расползся мутным пятном по треснувшему внутреннему стеклу шлема и на секунду вытащил из провала кусок реальности: бетон над лицом, перекошенную арматуру, пыль, висящую в воздухе, и собственное дыхание, тяжёлое, сбитое, чужое.

Глаза открылись не сразу. Веки будто налили свинцом, в голове стоял тяжёлый гул, словно внутри черепа до сих пор работали сервоприводы. Визор не включился полностью: перед лицом была темнота, прорезанная мутными красными вспышками и обрывками предупреждений.

КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ. СБОЙ ПИТАНИЯ. ДЕФОРМАЦИЯ КАРКАСА. СОСТОЯНИЕ ОПЕРАТОРА НЕСТАБИЛЬНО.

Система не говорила, только мигала текстом на внутреннем стекле, треснувшем по краю и ушедшем мутной паутиной к левому глазу. Семен попытался вдохнуть, но грудь сжало так, будто на него положили плиту. Следом пришла боль — не острая и чистая, а тяжёлая, расползшаяся по всему телу. Бок горел, спина ныла, в ногах стояла ватная пустота, а ниже пояса броня ощущалась неправильно: не как защита, а как чужой мёртвый металл, который придавил его и не собирался отпускать.

Пальцы правой руки пошевелились. Левая отозвалась с задержкой, но тоже подчинилась. Уже хорошо. Почти хорошо.

Дальше пришлось понять, где он вообще находится.

Визор толком не работал. Красные вспышки появлялись рывками, выхватывая из темноты отдельные куски: серую пыль перед лицом, обломок панели сбоку, кривую линию арматуры, что-то тяжёлое над шлемом. Потом всё снова проваливалось в темноту, и оставались только звук собственного дыхания, аварийный писк и тупое давление со всех сторон.

Головой повернуть почти не получалось. Шлем упирался во что-то справа, слева давила перекошенная часть каркаса, ниже пояса броня вообще ощущалась чужой, мёртвой и слишком тяжёлой. Семен попытался сдвинуть ногу, но вместо движения получил только глухой металлический скрежет и боль, которая поднялась от бедра к боку.

Значит, завал.

Не глубокий, иначе его бы просто раздавило. Но достаточно плотный, чтобы прижать броню, перекосить замки и запереть его внутри, как в разбитой консервной банке. Над ним, судя по редким вспышкам визора, нависали бетон, арматура, куски старых панелей и балка, застрявшая совсем рядом со шлемом.

Повреждённые фильтры пропускали внутрь пыль, горячий металл и сырость. Это тоже было плохо. Броня должна была отсекать такую дрянь полностью, а не давать ей ползти в нос сухой металлической горечью. Где-то внешний слой сорвало или разошёлся шов. Холод касался тела там, где между кожей и миром раньше была защита.

Память возвращалась кусками: клешни, пасть над ним, Трофей шипит в отсеке, кризал, белый свет. Дальше ничего.

Семен сглотнул и дёрнул плечом. Броня хрустнула, но не подалась. Второй рывок ударил в бок такой болью, что перед глазами снова поплыли тёмные круги. Пришлось переждать, стиснув зубы, потом нащупать аварийный фиксатор грудного сегмента. Пальцы скользили плохо: перчатка была в пыли, металл влажный, рычаг перекосило. Давить пришлось всей рукой, пока замок наконец не щёлкнул с третьей попытки. Потом ещё один. И ещё.

Аварийный сброс сработал не сразу.

Сначала щёлкнул один замок. Потом второй, с сухим металлическим хрустом. Третий вообще не открылся, только дёрнулся. Броня пыталась разойтись штатно, но завал держал её снизу и сбоку, не давая корпусу раскрыться полностью.

Пришлось вылезать через то, что осталось.

Семен вдавил плечо в край грудного сегмента, рванулся, застрял, снова дёрнул. Металл скребанул по спине, внутренний слой потянул за мокрую ткань, бок вспыхнул болью так резко, что на миг пропали и красные метки, и аварийный писк. Он переждал только секунду, потом выдохнул сквозь зубы и продавил себя дальше.

Броня не отпускала не из упрямства — её перекосило, смяло и заклинило вокруг него. Каждое движение приходилось вырывать у железа: сначала плечо, потом руку, потом грудь. Нижний сегмент почти не поддался, и левую ногу пришлось вытаскивать медленно, с таким скрежетом, будто он не выбирался, а ломал собственный скелет вместе с экзокаркасом.

Наконец тело сорвалось из креплений и рухнуло на бетон рядом с раскрытым корпусом.

Плечо ударилось о крошку, щёку обожгла холодная сырость. Несколько секунд он просто лежал на боку и хрипел, не в силах сразу понять, где заканчивается боль, а где начинается обычная усталость.

Плевать.

Трофей.

Мысль пробила гул в голове резко и чисто. Семен поднял голову и увидел левый боковой блок, почти погребённый под обломками. РМБ-У смяло, наружную пластину вывернуло, крепления ушли внутрь. Там, где должен был быть рюкзак, торчал кусок ткани, зажатый между металлом и бетоном.

Там было тихо. Слишком тихо.

До блока пришлось ползти. Не вставать, не пытаться изображать бойца, а именно ползти, цепляясь пальцами за бетон и подтягивая тело короткими рывками. Каждое движение отдавалось в боку, спине и висках, перед глазами снова темнело, но остановиться не получалось.

— Трофей…

Голос вышел сухим, почти беззвучным. Ответа не было.

Добравшись до блока, Семен вцепился в край смятой пластины и потянул. Металл не двинулся. Тогда он упёрся локтем, нашёл второй край и дёрнул сильнее. Что-то внутри хрустнуло — крепление, обломок рамы или его собственная рука, сейчас уже было всё равно. Пластина подалась на палец, потом ещё немного.

Изнутри донёсся слабый звук. Не писк системы и не скрежет металла.

Мяу.

Семен замер, а потом усмехнулся криво, почти без сил.

— Живой, значит.

Металл пришлось тянуть снова, уже без осторожности. Сухожилия в руке свело, перед глазами вспыхнули белые точки, но пластина наконец отогнулась настолько, чтобы внутрь можно было просунуть пальцы. Рюкзак сплющило, лямки перекрутило, ткань порвало по краю, но между складками что-то шевельнулось.

Два голубых огонька открылись в темноте.

Трофей смотрел на него из смятого отсека — грязный, зажатый, злой до последней шерстинки. Уши прижаты, морда в пыли, глаза огромные. Живой.

Семен хотел что-то сказать: выругаться, похвалить, назвать его мелким засранцем. Не успел. Темнота снова поднялась снизу, мягко и тяжело, как вода, а последним, что удержалось перед глазами, стали эти два голубых огонька.

Потом сознание выключилось.

На этот раз темнота не была сплошной. Скорее мутной, неровной, с тонкими просветами внутри, будто остатки химии ещё пытались что-то собрать из обломков памяти и подсовывали ему вместо реальности старый, плохо сохранившийся сон.

Снился дом.

Не целиком. Кусками. Стол. Тёплый свет. Чьи-то голоса за стеной. Лица, которые не хотели становиться чёткими, сколько бы он ни пытался на них сфокусироваться. Мать что-то говорила, отец стоял рядом и смотрел на него так, как давно уже никто не смотрел: без приказа, без оценки, без ожидания провала. Просто смотрел и будто был доволен.

Потом отец поднял руку, указал на него и сказал что-то матери. Слов не было слышно, но смысл дошёл без слов. Похвала. Та самая редкая, тяжёлая, почти невозможная отцовская похвала, от которой внутри становится тесно и тепло. Не потому что ты герой. Не потому что всё сделал правильно. А потому что ты нужен, живой, свой, и тобой гордятся.

Семен хотел удержаться там ещё хоть на секунду.

Не получилось.

Сон поплыл, лица размылись, стол ушёл в сторону, тёплый свет вытянулся в белые пятна перед глазами. Где-то рядом что-то тихо мурлыкало, тёрлось о щёку, цеплялось за него мягким, живым теплом и тащило обратно туда, где ждали боль, завал и мёртвый сектор.

Глаза открылись не резко. Сначала появилась темнота с пульсирующими белыми кругами, потом серые силуэты обломков, потом слабый свет аварийной метки где-то сбоку. Семен уже знал, что будет дальше. Боль. Откат химии. Рана. Кризал, который взял своё и теперь оставил тело расплачиваться.

Но откат ещё не накрыл полностью.

Пока была только темнота, дрожащие пятна перед глазами и что-то тёплое у левой щеки.

Трофей сидел рядом. Или почти лежал, прижавшись к нему всем своим маленьким костлявым телом. Два голубых глаза смотрели из темноты, как два упрямых огонька, которые почему-то не погасли даже здесь. Котёнок осторожно боднул его в лицо, потом снова потёрся о щёку, тихо, хрипло, почти неслышно мурча.

— Троф… — попытался прошептать Семен.

Получился не голос, а полухрип, полувой. Горло будто выскоблили наждаком. Трофей всё равно услышал. Сразу ожил, ткнулся мордой сильнее, задел щекой его кожу — и эта лёгкая, почти смешная ласка внезапно отдала иглой боли куда-то в висок.

Мозг начал просыпаться по-настоящему.

Слишком быстро.

Слишком грязно.

Сначала пришло понимание, что он лежит не во сне и не в доме, а в завале под обрушенной грузовой аркой. Потом — что броня разбита, тело почти пустое, а запасов, на которых оно ещё держалось, больше нет. Следом подступила боль: не вся сразу, а волной издалека, будто кто-то медленно открывал шлюз.

Если она дойдёт полностью, его просто накроет.

Кризал не спасал. В этом была вся его подлая честность.

Он не лечил раны, не сращивал кости, не возвращал кровь и не делал человека сильнее из ничего. Он просто открывал все запертые двери внутри тела и забирал оттуда остатки: силу из мышц, тепло из крови, последние резервы сердца, предбоевую химию, которая ещё держалась в организме после выхода. Всё, что тело берегло на потом, кризал выдирал сразу и бросал в один короткий рывок.

Так Семен и выжил. Не потому что стал сильнее, а потому что на несколько секунд перестал быть человеком, которого тело пытается сохранить. Стал механизмом, которому дали команду: рви.

И механизм выполнил команду.

В белой вспышке после укола всё сузилось до клешни, резака и одной точки под хитиновым краем. Туда он и ударил. Не в гладкую броню твари, где лезвие раньше оставляло только светлые борозды, а глубже — в сочленение, туда, где пластина должна была двигаться.

Резак вошёл с визгом.

Хитин не поддался сразу. Тварь сжала его сильнее, броня хрустнула, по визору побежали новые красные метки, но кризал уже гнал тело вперёд. Семен провернул кисть, продавил лезвие ещё глубже, почти выворачивая руку в суставе. Клешня не отвалилась, зато на долю секунды разжалась.

Этого хватило.

Корпус дёрнулся в сторону. Неуклюже, с металлическим скрежетом, но достаточно, чтобы вывести боевой модуль почти в упор к нижней части морды. Модуль был полумёртвый: перегрев, просадка мощности, битые контуры, задержка отклика. Батарея ещё жила, но выдавала уже не нормальный импульс, а остатки того, что могла отдать без полного отказа.

Выстрел вышел грязным.

Синий плевок перегретой энергии ударил твари в нижнюю часть головы. Не убил. Даже не пробил так, как должен был. Но морду откинуло, хватка сорвалась, и Семен рухнул вниз вместе с куском собственной брони.

Падение не успело стать спасением.

Тварь рванула следом и ударила клешнёй по нижнему сегменту брони. Удар пришёлся по ногам и тазовой раме. Металл взвыл, крепления пошли на разрыв. Одну нижнюю опору сорвало с направляющих, вторую перекосило так, что тазовый сегмент встал клином и потянул за собой всю раму. Система попыталась отстыковать повреждённый низ, но сброс не прошёл чисто: часть замков разомкнулась, часть заклинило, и броня вместо спасения превратилась в скрученную ловушку вокруг тела.

Если бы клешня сжала ещё немного, его бы переломило вместе с экзокаркасом. Но перекошенная нижняя часть приняла удар на себя, сорвалась кусками и оставила верхний корпус на нём — помятый, перекошенный, полуживой, но всё ещё держащий грудь, плечи и левый боковой блок с Трофеем.

Семен почти не почувствовал этого сразу. Кризал ещё держал его над болью, над страхом, над нормальной человеческой реакцией на то, что от тебя только что оторвали кусок защиты вместе с половиной управления. Пальцы уже искали детонатор. Не красиво, не осознанно — просто движение, вбитое тренировками глубже памяти.

Старая грузовая арка была прямо рядом. Треснувшая, перегруженная, вся в ржавых креплениях и мёртвых кабелях. Хорошая точка, чтобы умереть с пользой.

Семен вдавил заряд в крепёж и ударил по активации.

Зал вспыхнул.

Сначала сорвало ближнюю балку. Потом пошёл потолочный шов. Бетон, металлические панели, трубы, арматура рухнули вниз серой массой. Ударная волна швырнула его под обломки вместе с остатками экзокаркаса.

Проход завалило.

Стая осталась по ту сторону обвала. Крупную тварь тоже отрезало, хотя перед тем, как бетон закрыл обзор, Семен успел увидеть, как её клешня ещё скребёт по краю проседающей арки.

Нормальный выход исчез вместе с ней.

Так он оказался здесь: в узкой мёртвой щели под обрушенной грузовой аркой, придавленный бетоном, металлом и собственной полуживой бронёй.

Кризал сделал последнее, что ещё мог. Не поднял его. Не вылечил. Не дал второго дыхания. Просто вырубил сознание на остатках ресурсов, отрезал боль, перегруз и панику, не дав телу окончательно сгореть в собственном аварийном режиме.

И этим, как ни странно, сберёг его.

Теперь, на удивление, его вытаскивало обратно совсем другое.

Не броня. Не система. Не химия.

Трофей.

Мелкий сидел рядом с его лицом и мурлыкал так упрямо, будто пытался завести сломанный двигатель. Тихий вибрирующий звук цеплялся за слух, пробирался сквозь мутную темноту, сквозь пульсирующие белые пятна перед глазами и не давал снова уйти вниз. Тёплая шерсть касалась щеки. Мягкая. Живая. Совершенно неуместная здесь, среди бетона, железа, крови и аварийных сигналов.

«Когда только успел очиститься, засранец», — вяло мелькнуло у Семена.

Мысль вышла почти нормальной. Значит, голова ещё работала.

Потом в боку снова кольнуло, глубже и злее, и остатки этой нормальности тут же осыпались. Откат приближался. Не сразу, не одним ударом, а тяжёлой волной, которая уже поднималась где-то внутри. Нужно было что-то делать. Срочно. Пока боль не накрыла полностью, пока тело ещё соглашалось выполнять хоть какие-то приказы.

Приподнять голову получилось не сразу. Трофей, недовольно фыркнув, отшатнулся в сторону, но не ушёл. Семен моргнул, пытаясь собрать картинку из темноты, красных бликов и белых пятен. Вокруг был всё тот же завал, только теперь он видел его хуже: аварийные сигналы брони давали слабые рваные отсветы по краям мёртвой щели, выхватывали куски бетона, арматуру, смятую пластину РМБ-У, перекошенный корпус экзокаркаса и низкий потолок из обломков над головой.

Места почти не было.

Не укрытие. Могила, которая почему-то ещё не закончила работу.

Оценка ситуации проходила сквозь нарастающую боль, мутные пятна перед глазами и такую пустоту в мышцах, будто силы у него никогда и не было. Выхода не видно. Проход завален. Броня разбита. Сам он придавлен обломками и остатками собственного железа. Всё, что он сделал там, в зале, купило ему немного времени, но не спасло по-настоящему.

Просто перенесло смерть в другое место.

Правая рука пошла в сторону почти наугад. Пальцы скребнули по бетону, задели осколки, мокрую пыль, кусок кабеля, потом упёрлись во что-то знакомое. Узкая рукоять. Насечка под перчатку. Холодный корпус.

Резак.

— Ну хоть ты меня не подвёл, — прохрипел Семен.

Слова вышли честнее, чем хотелось. Хриплые, ломаные, с металлическим скрипом где-то в горле. Трофей тут же поднял голову, будто принял это на свой счёт, и тихо мяукнул.

Левая рука с трудом добралась до кота. Пальцы легли на тёплую шерсть — местами всё ещё слипшуюся, но уже не похожую на комок грязи. Погладить нормально не вышло, скорее зацепить, но Трофей всё равно выгнулся дугой, ткнулся мордой в ладонь и включил своё урчание на полную мощность. Маленький живой компрессор в мире, где всё остальное только трещало, шипело и пыталось сдохнуть.

Семен осторожно отодвинул его в сторону.

— Не лезь под руку, — выдавил он. — Сейчас будет шумно.

Дальше пришлось собирать себя по частям.

Сначала дыхание. Короткий вдох, задержка, выдох. Потом правое плечо. Потом корпус. Повернуться на бок оказалось отдельной задачей, почти боевой операцией. Бетон давил сверху, смятый экзокаркас цеплял ткань и кожу, нижняя часть тела отзывалась глухой чужой тяжестью. При первом рывке боль ударила так, что перед глазами снова вспухла темнота.

Остановиться было нельзя.

Тело ещё боролось. Непонятно на каких остатках, непонятно из какого упрямства, но боролось. И Семен был ему благодарен. Не за верность, не за службу, не за красивую стойкость. Просто за то, что оно пока не выключилось окончательно.

Второй рывок дался хуже, но сдвинул его на несколько сантиметров. Под плечом хрустнула бетонная крошка, где-то рядом коротко заскрежетал металл. Трофей шарахнулся, но сразу вернулся и снова замер у его лица, распушенный, злой, с огромными голубыми глазами.

Семен нащупал резак крепче.

Теперь нужно было понять, что резать первым: броню, бетон или самого себя из этой железной ловушки.

Места в завале почти не было, но те несколько метров, которые пришлось проползти, показались Семену отдельной вечностью. Не красивой, не героической — грязной, тупой, полной скрежета, хрипа и боли. Каждый рывок давался через бетонную крошку под локтями, через тяжесть в груди, через мутную рябь перед глазами. Тело больше не хотело работать. Оно уже сделало всё, что могло, и теперь словно лежало внутри него мёртвым грузом, который приходилось тащить отдельно.

Трофей всё это время держался рядом.

Мелкий шёл неуклюже, почти полз, иногда терялся в темноте, потом снова появлялся у левой руки. Тёрся боком о его пальцы, путался под локтем, тихо урчал и будто проверял, жив ли этот большой, поломанный идиот. Семен пару раз хотел оттолкнуть его, чтобы не придавить ненароком, но сил на это тоже не нашлось. Да и, если честно, не хотелось. В этом завале было слишком много мёртвого железа, камня и пыли, и слишком мало чего-то, что ещё дышало.

Последний рывок вышел почти случайно.

Ладонь сорвалась с мокрого бетона, плечо ударилось о край плиты, бок вспыхнул так, что Семен на несколько секунд перестал понимать, где верх, где низ, а где вообще он сам. Дыхание сбилось, стало коротким и злым. Перед глазами поплыли чёрные круги, потом белые, потом всё смешалось в грязную серую муть.

Нужно было прийти в себя.

Получалось плохо.

Лёжа щекой на холодной бетонной крошке, Семен пытался дышать ровно. Просто дышать. Не думать о ране, о сломанной броне, о заваленном проходе, о том, что откат кризала ещё даже не ударил в полную силу. Организм каким-то чудом продолжал держаться, и разбираться, за счёт чего тот ещё не выключился окончательно, сейчас не хотелось. Хватало боли, обломков и пустоты в мышцах. Философия могла подождать.

Полз он уже почти без цели.

Не потому что видел выход. Не потому что знал, куда ведёт эта узкая мёртвая щель под обрушенной аркой. Просто в запертом завале оставалось только одно действие, которое ещё хоть чем-то отличалось от смерти, — двигаться. Ползти на последних силах, пока пальцы цепляются за бетон, пока грудь ещё втягивает воздух, пока рядом мурчит Трофей и пока тело не решило окончательно, что с него хватит.

Солдатская привычка была тупой, но полезной: если не знаешь, что делать, делай хоть что-нибудь. Лежачего добивают. Застывшего засыпает. Живой — шевелится.

Вот он и шевелился.

Вперёд. В темноту. Куда получится.

Потом рядом пискнул Трофей.

Не громко. Скорее коротко, настороженно.

Семен с трудом поднял голову.

Красный аварийный отсвет от его разбитой брони скользнул по завалу, зацепил арматуру, обломанную трубу, кусок старой панели — и лёг на металлическую поверхность впереди. Сначала мозг не понял, что видит. Просто металл. Ещё один мёртвый кусок железа в мёртвом подземелье. Потом взгляд зацепился за форму пластины, за знакомый изгиб плечевого сегмента, за затёртую маркировку, за старый тактический знак на закрытом замке.

Броня.

Не его.

Такая же.

Штурмовая броня первого авангарда.

Семен несколько секунд смотрел на неё тупо, почти без мысли. Потом моргнул, ожидая, что видение исчезнет, рассыплется в красную муть, окажется обломком трубы или очередной шуткой полудохлого мозга.

Не исчезло.

В завале, наполовину присыпанная бетоном и пылью, лежала боевая броня из его отряда. Левую сторону ей разодрало почти до внутреннего каркаса, часть внешних пластин отсутствовала, на грудном блоке темнели следы старых ударов, но корпус держался. Замки были открыты. Задний шов раскрыт. Внутри, насколько позволял рассмотреть слабый аварийный свет, никого не было.

Пустая.

Мать его, пустая.

Семен медленно выдохнул, и этот выдох больше походил на хриплый смешок.

Вот оно. Настоящее чудо нижнего сектора. Не спасательная группа, не сигнал с поверхности, не вторая волна, которую он ждал слишком долго. Просто чужая броня, брошенная здесь неизвестно кем, неизвестно когда, каким-то невероятным образом пережившая обвал, тварей, пыль и время.

Рояль в кустах, если бы тут ещё росли кусты.

Трофей подошёл к броне первым, понюхал раскрытый шов, чихнул от пыли и оглянулся на него с таким видом, будто лично нашёл выход и теперь требовал признания заслуг.

— Да понял я, — прохрипел Семен.

Голос почти не слушался, но внутри впервые за всё время шевельнулось нечто похожее не на надежду даже, а на злое, упрямое «попробуем».

До брони оставалось ещё несколько метров.

Слишком много для тела, которое уже считало себя трупом.

Слишком мало, чтобы сдаться.

Семен вцепился пальцами в бетон, подтянулся на локтях и пополз дальше. Трофей шёл рядом, маленький, грязный, с двумя голубыми огоньками вместо глаз, и тихо урчал в темноте, будто одобрял этот идиотский план.

Глава 5

Первым делом сработала не мысль, а правая рука.

Сознание ещё не вернулось полностью. Темнота держала его за затылок, аварийный писк старой брони бил где-то сбоку, тело лежало в крошке, пыли и сырости, а перед глазами снова плавали белые пятна. Семен уже почти проваливался обратно, туда, где не было ни боли, ни завала, ни необходимости дышать, но рука вдруг пошла сама — внутрь чужой брони, к нижнему аварийному блоку.

Пальцы нащупали нужную крышку не сразу. Сначала металл, потом рваный край внутренней обшивки, потом чужой ремень фиксации, потом гладкую панель с двумя утопленными выступами. Та самая. Медблок.

Семен дёрнул её на себя из последних сил.

Крышка отлетела не так, как должна была. Не аккуратно, не по направляющим, а с противным сухим треском, будто внутри что-то уже давно перекосило или приржавело. Вместе с ней вниз посыпалась пыль, мелкая крошка и куски старого пластика. Один осколок ударил по щеке, но боли он почти не почувствовал. На общем фоне это было даже не событие.

Медблок был цел.

Наверное.

Разбираться нормально он уже не мог. Да и времени на это не было. Все инструкции по аварийному применению когда-то вбивали в голову до тошноты: найти крышку, вскрыть, зажать два углубления, держать пять секунд, не дёргаться, не мешать. Простые движения для тех случаев, когда человек уже не способен думать, но ещё способен нажать куда надо.

Вот сейчас как раз такой случай.

Пальцы легли в углубления.

Пять секунд растянулись мерзко и долго. Вокруг гудел бетон, где-то над головой осыпалась пыль, разбитая броня Семена продолжала пищать в завале, а Трофей тихо шуршал рядом, не понимая, почему большой тёплый человек вдруг снова перестал нормально двигаться.

На третьей секунде Семен едва не отпустил.

На четвёртой перед глазами снова потемнело.

На пятой медблок щёлкнул.

Спасительный, сухой, почти красивый звук.

Игла ударила в порт под рёбрами через ткань робы и остатки внутреннего слоя. Не больно — резко. Глубоко. Так, будто чужая холодная рука влезла внутрь и сжала там что-то, что ещё пыталось работать. Потом пошёл препарат.

Одна инъекция.

Единственная.

Больше в блоке ничего не было. Ни второго заряда, ни запасной капсулы, ни красивого шанса на потом. Только этот один аварийный укол, оставленный в чужой броне бойца, который сам им воспользоваться уже не успел.

Семен вцепился пальцами в край панели и попытался не отключиться раньше, чем препарат начнёт действовать.

Получалось плохо.

Тело сначала не поверило. Потом вздрогнуло, словно кто-то внутри включил старый ржавый механизм. Сердце толкнуло раз, второй, третий — глухо, тяжело, с перебоями. Дыхание стало резче. Боль не исчезла, но отступила на шаг, превращаясь из сплошной стены в отдельные очаги: бок, спина, плечо, ноги, череп. Всё болело по-своему, зато теперь это хотя бы можно было разобрать.

Семен медленно выдохнул.

Не спасение.

Передышка.

Но сейчас и этого хватало.

Аварийный протокол сработал правильно.

Этот блок и должен был быть таким: не для планового лечения, не для аккуратной перевязки и не для нормальной работы внутри брони. Внутри экзокаркаса свои системы, свои инъекторы, свои протоколы. А этот оставляли в доступной нише, на тот случай, если оператор уже выбрался из корпуса или его выбросило из повреждённой брони, но он ещё не сдох и способен дотянуться рукой.

Аварийный вариант для самого паршивого расклада.

Внутри была не боевая дрянь вроде кризала. Не препарат для последнего рывка, не химический пинок в спину перед красивой смертью, а реанимационный коктейль. Грубый, тяжёлый, рассчитанный не на подвиг, а на то, чтобы вытащить тело с края: поднять давление, заставить сердце работать ровнее, прижать шок, подстегнуть дыхание, загнать боль чуть дальше от сознания и дать раненому хотя бы несколько минут.

Несколько минут — уже роскошь.

В глазах начало проясняться почти сразу. Не стало хорошо, нет. Просто темнота отступила на шаг, белые круги перед глазами разошлись, и завал снова обрёл форму: бетон, арматура, край чужой брони, Трофей рядом, красные отсветы аварийных сигналов.

По телу прокатилась дрожь. Такая, будто его снова подключили к сети с плохим напряжением. Сердце ударило сильнее, потом ещё раз, уже ровнее. В горле появился воздух, в руках — слабость, но уже не мёртвая, а рабочая. Боль осталась. Рана осталась. Откат кризала тоже никуда не делся.

Семен медленно, криво усмехнулся, чувствуя, как по лицу расползается не радость даже, а злое облегчение.

Химия внутри.

Значит, будем жить.

Тепло начало расползаться от места инъекции. Сначала под рёбрами, потом ниже, в живот, в плечи, в руки. Не настоящее тепло, конечно. Химическое. Обманное. Но после ледяной пустоты, которую оставил кризал, даже такой обман казался подарком.

Этого всё равно было мало.

Слишком мало, чтобы встать, вытащить себя из завала и бодро пойти дальше. Но хватало на другое: прийти в себя, перестать проваливаться в темноту и воспользоваться тем, что лежало рядом.

Чужой бронёй.

План начал складываться почти сразу, стоило ему ещё раз посмотреть на раскрытый корпус впереди. Броня лежала под углом, частично вдавленная в бетонную крошку, но не смятая в лепёшку. Замки раскрыты. Внутренняя рама целая. Верхний сегмент, кажется, держит форму. Значит, сверху на неё давит не вся масса обвала, а только край завала, старые панели и куски арматуры.

Плохо.

Но не безнадёжно.

Если бы там лежали тонны бетона, корпус бы просто раздавило. А раз броня ещё сохраняла форму, значит, вокруг есть пустота. Узкая, кривая, опасная, но есть. Если включить систему раскопки — тот самый аварийный режим, который назывался «К.Р.О.Т.», — броня сможет не пробить завал, а разобрать его.

Он помнил этот режим смутно. Его показывали на тренировках, больше для галочки: если оператор оказался под обломками, экзокаркас переходил в медленную силовую работу, распределял нагрузку, толкал плиты, резал мелкие препятствия, выдавливал себе ход. В нормальных условиях этим управлял человек внутри. В плохих — автоматика. В совсем плохих — тот, кто ещё мог дотянуться до панели и запустить протокол.

Сейчас условия были как раз из последних.

Оставался вопрос, не прикончит ли этот «крот» их обоих. Сдвинет не ту плиту — и завал сложится окончательно. Провернёт корпус не туда — придавит Семена. Сорвёт кусок бетона сверху — похоронит Трофея. План был не столько рискованным, сколько откровенно тупым.

Но других не было.

Семен закрыл глаза и несколько секунд просто слушал, как препарат расходится по телу.

Реанимационный набор оказался мощной штукой. Но расплата всё равно придёт. Не сейчас. Не через минуту. Может, через сутки, может, раньше, если тело решит, что с него хватит. Тогда накроет откатом, лихорадкой, дрожью, болью и всем тем, что препарат сейчас грубо отодвинул в сторону. Но до этого момента у него появилось время.

Настоящее время.

Не тридцать минут на последнем рывке, а шанс выжить чуть дольше, если не тратить его как идиот.

Где-то рядом, в темноте, тихо урчал Трофей. Маленький засранец будто уже решил, что очередной невозможный план сработает просто потому, что других вариантов он не признаёт.

— Будем жить, — прошептал Семен.

Слова вышли сухими, почти без голоса, но уже не мёртвыми.

Потом он позволил себе провалиться в сон. Не в отключку, не в чёрную яму после кризала, а в тяжёлый лечебный сон, который навалился сверху вместе с препаратом. Опасный сон. Неполный. Такой, где часть сознания всё равно держится за темноту, за резак рядом с рукой, за чужую броню впереди и за протокол «К.Р.О.Т.», который либо вытащит их отсюда, либо похоронит окончательно.

Сон оказался странно тёплым.

Не хорошим — до хорошего ему было как до поверхности пешком через весь нижний сектор. Просто тёплым, лёгким, почти человеческим. Может, это работал реанимационный коктейль, растаскивая тело обратно по кускам и приглушая то, что ещё недавно грозило разорвать его изнутри. А может, всё дело было в Трофее, который устроился у левой щеки, перестал урчать и теперь, кажется, спал рядом с ним под завалом, как будто ничего более подходящего в мире для сна не существовало.

Семен не знал, сколько прошло времени.

По ощущениям — минут тридцать. Может, меньше. Может, больше. Здесь, в темноте, под бетоном и металлом, время снова стало условностью, очередной цифрой, которой можно верить только до первого сбоя. Но проснулся он уже не тем полумёртвым куском мяса, который несколько минут назад еле дотянулся до аварийного медблока.

В голове прояснилось.

Не полностью. Где-то на краях всё ещё плавала мутная темень, перед глазами иногда проходили белые пятна, а в висках тяжело стучало. Но мысли больше не расползались, как мокрая бумага. Их можно было удержать. Можно было сложить одну за другой. Можно было снова работать.

Боль тоже осталась.

Куда без неё.

Только теперь она не стояла сплошной стеной. Реанимационная химия загнала её в допустимые пределы: бок ныл, спина тянула, ноги отзывались глухой тяжестью, но всё это уже не глушило сознание. Боль снова стала информацией, а не приговором. Плохой, злой, неприятной, но всё-таки полезной.

Семен медленно повернул глаза в сторону.

Трофей спал рядом, свернувшись сероватым комком. Уже не таким грязным, как в первый раз. Мелкий, похоже, действительно успел привести себя в порядок даже в этой дыре. Шерсть местами всё ещё слипалась, на боку темнели пятна пыли, но теперь он больше напоминал кота, а не оживший кусок мусора с глазами.

Несколько минут Семен просто смотрел на него.

Не потому что раскис. Не потому что вдруг стало красиво или трогательно. Просто боялся пошевелиться и разбудить. В этой мёртвой щели под обрушенной аркой спящий кот выглядел таким же невозможным, как работающий медблок в чужой броне или шанс выбраться после всего, что уже случилось.

Потом правая рука осторожно двинулась.

Резак всё ещё был зажат в пальцах. Хорошо. Значит, совсем уж в тряпку он не превратился. Семен осторожно пошевелил левой рукой, нащупал кота тыльной стороной ладони и медленно сдвинул его на пару ладоней дальше от лица. Получилось, как ему казалось, аккуратно.

Трофей даже не проснулся.

Только дёрнул ухом, фыркнул во сне и уткнулся мордой в лапу.

— Завидую, — одними губами выдохнул Семен.

Дальше пришлось двигаться самому.

Перевернуться на правый бок вышло не сразу. Тело сначала попыталось возмутиться, потом вспомнило, что спорить бесполезно, и нехотя подчинилось. Боль поднялась из бока горячей волной, прошла по рёбрам, ударила в спину, но реанимационный коктейль сдержал её, не дал развернуться в полный рост. Семен замер, переждал, потом медленно втянул воздух.

Жить можно.

Плохо, криво, через зубы — но можно.

Семен поднял резак и посмотрел на тусклую линию заряда.

Работает.

Уже хорошо.

Потом перевёл взгляд на чужую броню. В красных отсветах аварийных сигналов виднелся раскрытый задний шов, замки по краям, часть внутренней рамы и тёмная пустота внутри.

Шанс.

Дрянной, почти издевательский, но шанс.

— Хорошо, — прошептал Семен, сам удивившись, что голос получился почти ровным. — Теперь посмотрим, всё ли там так, как написано в инструкции.

Потянувшись к чужой броне, он снова оказался в красном отсвете своего старого экзокаркаса. Тот всё никак не хотел дохнуть окончательно: мигал где-то сбоку, скрипел повреждёнными приводами, бросал на бетон рваные аварийные пятна. От этих вспышек чужая броня то проступала из темноты, то снова проваливалась в неё, будто не решалась стать реальностью до конца.

На боковой пластине нашлась затёртая надпись с предупреждающим треугольником и восклицательным знаком внутри. Семен скривился. Знак был старый, наполовину стёртый, но знакомый до тошноты. Сервисный доступ. Ручной запуск. То, что обычно трогали техники, а не полумёртвые штурмовики под завалом.

Других штурмовиков поблизости не было. Техников — тем более.

Пришлось тянуться самому.

Сил после короткого сна не прибавилось. Вернее, прибавилось ровно столько, чтобы понять, насколько их всё ещё мало. Руки слушались, но плохо, с задержкой. Плечи отзывались тупой болью. В боку сидел горячий крюк и при каждом движении напоминал, что реанимационный коктейль — не чудо, а отсрочка. Но отсрочки хватало, чтобы работать.

Семен подполз ближе, упёрся локтем в бетон и протянул руку к открытому сервисному люку на внутренней стороне корпуса. Света от умирающей брони уже почти не хватало. Красные вспышки становились слабее, гасли на долю секунды, потом снова оживали, и каждый раз приходилось ловить нужную деталь заново. Но пальцы помнили лучше глаз.

Две металлические рукояти были утоплены почти заподлицо. Неудобные, узкие, рассчитанные на перчатку, а не на голую дрожащую руку. Семен нащупал первую, поддел ногтями край, потянул на себя. Рукоять не пошла. Тогда пришлось упереться плечом, зажать зубы и дёрнуть сильнее. Металл щёлкнул, будто с неохотой признал его право на доступ.

— Вытащить. Повернуть по часовой. Дождаться красного питания, — прохрипел он себе под нос.

Голос помогал держать порядок действий. Не потому что он забыл инструкцию. Потому что мозг всё ещё пытался расползтись в разные стороны, и каждое слово прибивало его обратно к задаче.

Правая рукоять вышла тяжело. Семен провернул её, поймал упор и на секунду замер, пережидая новую волну боли. Потом потянулся ко второй. Левая сторона давалась хуже: угол был паршивый, тело лежало не так, как нужно, бетонная крошка лезла под локоть, а перед глазами снова поплыли тёмные пятна. Пришлось сдвинуться ещё на ладонь, почти лечь грудью и тянуться вслепую.

Пальцы скользнули по внутренней раме, по срезанному кабелю, по пыльной кромке панели. Потом зацепили нужный выступ. Семен выдохнул, собрал остатки сил и дёрнул.

Рукоять вышла.

Повернулась.

Встала в паз с глухим щелчком.

Дальше должна была загореться аварийная линия питания. Красная, узкая, вдоль внутренней рамы. Потом короткий отклик системы. Потом тест замков. Всё просто. На тренажёре это занимало секунды.

Здесь броня молчала.

Семен застыл, кажется, даже дышать перестал. Время сразу стало вязким, неприятным. Одна секунда. Вторая. Третья. Может, десятая. В темноте под завалом счёт быстро терял смысл.

Если броня не запустится, всё остальное можно было не обсуждать. Режим К.Р.О.Т., планы, чужой корпус, надежда выбраться — всё шло к чёрту. Без питания это был просто тяжёлый металлический кокон, слишком большой, чтобы сдвинуть, и слишком мёртвый, чтобы помочь.

Семен сжал зубы.

— Давай, — прошептал он.

Ответа не было.

Трофей где-то сбоку тихо шевельнулся, и этот звук почему-то показался громче аварийного писка. Мелкий спал почти всё время, свернувшись сероватым комком, но теперь, наверное, почувствовал напряжение. Или просто ему не понравилось, что большой идиот перестал дышать.

Внутри чужой брони что-то щёлкнуло.

Не громко. Не красиво. Просто сухой внутренний щелчок, за которым последовал едва слышный гул. Потом по внутренней раме пробежала тонкая красная линия, дрогнула, погасла, снова вспыхнула уже ровнее. Где-то глубже проснулся привод, коротко провернулся и стих.

Семен выдохнул так резко, будто всё это время держал на груди ещё одну плиту.

Система оживала.

Не полностью. Не уверенно. Но оживала.

Для него этого хватило.

Спина сама рухнула обратно на бетон. Получилось больно, слишком резко, но он всё равно не удержал облегчения. Хотелось засмеяться, но вместо смеха вышел сухой хрип.

— Почти испугался, — сказал он слишком громко для этой тесной щели.

Голос ударился о бетон, вернулся слабым эхом и тут же разбудил Трофея. Котёнок вздрогнул, поднял голову, моргнул, посмотрел на него мутными после сна глазами и, не найдя ничего срочного, подошел к нему снова свернулся клубком возле левого бока.

Семен осторожно повернул руку и коснулся его тыльной стороной ладони. Погладить нормально не получилось. Скорее задел шерсть, едва-едва. Но Трофей всё равно дёрнул ухом и сунул морду глубже под лапу, будто разрешал продолжать, если очень надо.

— Отдыхай, мелкий, — сказал Семен тише. — Скоро нам придётся совершить невозможное.

Сбоку тихо гудела чужая броня.

Красная линия питания держалась.

Пока держалась.

Отдышавшись, Семен снова повернулся на правый бок.

Теперь внутренняя часть чужой брони смотрела на него иначе. Уже не мёртвым раскрытым корпусом, а редкими огнями, слабым гудением сервоприводов и едва заметным движением внутренних механизмов. Где-то внутри щёлкали мелкие фиксаторы, пытались пройти самопроверку. Вентиляция лениво протянула по раскрытому ложементу тонкий поток воздуха, подняла пыль с краёв рамы и тут же захлебнулась коротким хрипом.

Живая.

Плохая, побитая, старая, с неизвестными повреждениями, но живая.

Теперь нужно было запустить К.Р.О.Т.

Что именно этот протокол делал по шагам, Семен помнил плохо. В голове крутились обрывки инструктажа: учебный ангар, ряды экзокаркасов, хмурый майор перед строем, тяжёлый голос, обещающий выбить дурь из любого, кто решит использовать аварийный режим без настоящей нужды. Тогда всё это казалось очередной перестраховкой для штабных и техников. Что-то про расчистку завалов, распределение нагрузки, медленное силовое продвижение, контроль обрушения и запрет резких движений.

Конкретика утонула где-то между болью, откатом и красными пятнами перед глазами.

— Будем решать по мере поступления, — пробормотал Семен.

Пальцы уже шарили внутри корпуса двумя руками. Нужен был внутренний планшет — служебная панель управления, обычно спрятанная в боковом ложементе. Если броня простояла без оператора достаточно долго, питание должно было уйти в спящий режим, но после ручного запуска панель обязана была ожить. По крайней мере, так писали в инструкции. А инструкции, как он уже успел убедиться, иногда врали не полностью.

Панель нашлась не сразу.

Сначала пальцы уткнулись в мягкий край внутренней обшивки, потом в жёсткий ремень фиксации, потом в пучок тонких кабелей, которые лучше было не рвать. Наконец под ладонью легла плоская прямоугольная крышка. Семён поддел её ногтем, потянул. Крышка не пошла. Пришлось стиснуть зубы и дёрнуть сильнее.

Пластина отщёлкнулась.

Внутри лежал небольшой планшет, не больше семи дюймов. Смешная игрушка по сравнению с самой бронёй, но сейчас именно он был важнее всех этих бронепластин, сервоприводов и мёртвых ракетных отсеков. Семен вытащил его наружу, поднял перед собой и ткнул в боковую кнопку.

Экран не загорелся сразу.

Сначала прошла тусклая полоса. Потом ещё одна. Потом по чёрной поверхности побежали строки загрузки — мелкие, рваные, с пропусками, но настоящие. Для Семена это было самой красивой картинкой за последнее время.

Загрузка шла медленно. Слишком медленно. Он успел дважды подумать, что всё сейчас погаснет, и один раз почти хотел ударить по корпусу, будто это могло помочь. Потом экран мигнул, очистился, и в левом нижнем углу появился крутящийся знак запуска.

Следом вылез герб.

Старый щит. На нём — два меча, смотрящие остриями вниз, не перекрещенные, а словно удерживающие центр. Знак штурмового подразделения. Их знак.

Семен замер.

Смешно. Должна была появиться сухая служебная панель, перечень ошибок, заряд, состояние привода, запрос оператора. Что угодно. Но первым из темноты вылез этот чёртов герб, затёртый, простой, знакомый до боли.

« Мы идём первыми. Выше нас — только боги».

Так они говорили друг другу после тренировок. После рейдов. После пьянок, если удавалось выжить и раздобыть что-то крепче синтетической бурды. Говорили всерьёз, потом смеялись, потом снова говорили всерьёз. Потому что штурмовикам без таких глупых фраз нельзя. Иначе слишком быстро понимаешь, что ты просто мясо в дорогой броне.

Под гербом медленно проявилась строка.

"СВОИХ НЕ БРОСАЕМ".

Семен смотрел на неё несколько секунд.

Внутри что-то неприятно кольнуло. Не боль. Не рана. Что-то старое, забытое, почти лишнее. Всех своих он уже потерял. Или не нашёл. Или не смог вытащить. А теперь лежал под завалом, полз к чужой броне и собирался просить помощи у машины, чей оператор, скорее всего, давно стал кормом для тех, кто шуршал в темноте по ту сторону обвала.

— Своих не бросаем, — тихо повторил он, глядя на крутящийся знак загрузки. — Ага.

Горечь вышла сильнее, чем хотелось.

Планшет коротко пискнул.

Герб исчез.

На экране открылась аварийная панель чужой брони. Красным горели повреждения, серым — отключённые модули, жёлтым — всё, что ещё могло работать, если его хорошо попросить, ударить или обмануть. В самом низу, почти у края, висела нужная строка:

К.Р.О.Т. — Контур разбора обвалов и транспортировки.

Статус: доступен с ограничениями.

Семен медленно выдохнул.

— Ну здравствуй, крот. Посмотрим, кто из нас сегодня хуже копает.

Вот он. Момент истины.

Минуту Семен просто смотрел на кнопку запуска. Не потому что сомневался. Сомневаться было уже поздно. Просто после нажатия всё станет хуже или лучше, но точно перестанет быть неподвижным. А неподвижность, какой бы паршивой ни была, хотя бы не ломала новые кости и не роняла на голову очередную плиту.

Планшет лёг ближе к броне. Семен скосил взгляд на Трофея.

Мелкий спал возле его левой щеки, свернувшись так нагло и удобно, будто это не завал под мёртвым городом, а тёплое место у стены после долгого обеда. От кота шло слабое тепло. Нелепое, маленькое, упрямое тепло, которое почему-то раздражало и успокаивало одновременно.

— Будем выбираться, — тихо сказал Семен.

Голова повернулась с трудом, почти упёрлась в шерсть. Трофей почувствовал движение, приоткрыл глаза, посмотрел на него мутным после сна голубым взглядом и потянулся, вытягивая лапы так, будто у него впереди был не режим аварийной раскопки, а обычное ленивое утро. Потом, не найдя в происходящем ничего достойного паники, начал вылизываться.

— Ну да, в любой непонятной ситуации...

Договаривать не стал. Вместо этого вдруг хрипло засмеялся. Смех вышел слабый, с надломом, больше похожий на кашель, но остановить его получилось не сразу. Пришлось зажать зубы и дышать через нос, чтобы не разбудить весь завал, не спугнуть Трофея и не сорвать боль обратно в полный рост.

Котёнок поднял голову, недовольно моргнул и снова уткнулся в собственную лапу.

Когда смеяться уже было нечем, Семен отвернулся от кота и снова посмотрел на планшет. Красная кнопка запуска ждала внизу экрана, ровная, спокойная, почти издевательская.

Палец завис над ней.

Где-то рядом чужая броня тихо гудела, набирая питание. Над головой скрипел бетон. В темноте за спиной медленно умирала его старая броня. А перед ним лежал единственный способ выбраться из этой щели — настолько рискованный, что нормальный человек назвал бы его самоубийством с лишними этапами.

Семен нажал.

Глава 6

Прятать Трофея он не стал.

Семен даже не пытался устроить его удобнее, прижать к себе или как-то сгруппироваться вокруг мелкого, будто это могло что-то изменить. Места в этой бетонной щели почти не осталось. Сил — тем более. Его собственное тело и так частично закрывало кота от того, что могло прилететь сбоку, а остальное уже зависело не от него.

Если К.Р.О.Т. сработает криво и верхняя балка сядет вниз, конец будет быстрым. Без разницы, успеет он подтянуть Трофея ближе или нет. Бетон не выбирает, кого давить первым. Он просто падает.

Эта мысль была неприятной, но честной.

Когда кнопка подтверждения сработала, экран планшета погас.

Семен задержал дыхание и медленно повернулся на правый бок, насколько позволяли бетон, боль и остатки сил. Котёнок недовольно заворочался у него под боком, но остался на месте. Только прижал уши и замер, почувствовав, как вокруг меняется воздух.

Чужая броня молчала.

Секунду.

Другую.

Потом внутри неё что-то глухо щёлкнуло, протяжно застонало и пошло в работу.

Семен сжал зубы.

«Давай уже, сука».

И она дала.

Не рывком, как он боялся. Не тупым силовым ударом, который сразу сложил бы завал им на головы. Броня начала двигаться медленно, тяжело, почти осторожно. Словно сонный гигант, которого вытащили из долгого забытья и заставили на ощупь искать, где у него руки, где ноги, а где сверху лежит чужая смерть.

Сначала ожили сервоприводы плечевого узла. Потом тихо провернулись фиксаторы грудной рамы. Один манипулятор дёрнулся, замер, снова пошёл — уже плавнее, с мелким дрожанием по всей конструкции. Не движение бойца. Не движение машины в бою. Скорее пробуждение тяжёлого механизма, который не хотел ломать всё вокруг, пока не поймёт, что именно его держит.

И это было хорошо.

Даже очень.

К.Р.О.Т. не пытался сразу выбраться. Он проверял завал. Давил в одну сторону, отпускал, переносил нагрузку, снова давил — уже чуть ниже. Где-то сверху коротко хрустнул бетон. Семен затаил дыхание, ожидая, что сейчас на них рухнет вся арка, но вместо этого вниз только посыпалась мелкая пыль. Трофей зашипел.

— Тихо, — прошептал Семен. — Пока всё нормально.

Хотя что именно здесь можно было назвать нормальным, он и сам не понял.

Следующую минуту он просто смотрел, как броня учится двигаться внутри завала. Створки на локтевых узлах раскрывались и закрывались, кистевые манипуляторы медленно впивались в бетонную крошку, силовые пальцы искали упор. Плечевой блок продавил кусок старой панели в сторону, потом остановился, будто прислушиваясь к тому, как отвечает вся конструкция сверху.

Чужая броня работала медленно.

Сначала даже слишком медленно. Семен лежал рядом, и смотрел, как экзокаркас осторожно выбирает себе путь в завале. Один манипулятор упирался в бетон, замирал, отпускал. Второй искал точку ниже, под старой панелью, и тоже замирал, будто машина прислушивалась к тому, как отвечает вся мёртвая масса над ними.

К.Р.О.Т. двигался скупо, тяжело и почти разумно: проверял нагрузку, переносил её на другую точку, ждал, снова давил. Броня не ломала завал. Она его обманывала.

И вот тут память наконец подкинула Семену старую картинку.

Учебный ангар. Ряд экзокаркасов. Майор с лицом человека, который одинаково ненавидит всех живых, особенно тех, кто ещё не успел понять, насколько они тупые. На экране за его спиной — схема обвала, красные зоны давления, зелёные точки упора и большая надпись: К.Р.О.Т.

Тогда майор объяснял им почти по слогам: под завалом сила без расчёта убивает быстрее слабости. Нельзя давить в несущую. Нельзя тянуть на себя, пока не снята нагрузка сверху. Нельзя рубить первую балку, которая кажется лишней. Нужно не разрушать завал, а заставить его лечь туда, где тебя уже нет.

Семен тогда слушал вполуха. Как и все.

Кто всерьёз запоминает аварийный протокол, который, по замыслу начальства, тебе никогда не должен понадобиться?

Теперь вспоминалось кусками.

Кулак под плиту — плохо.

Боковая распорка — лучше.

Не ломать несущую.

Не спешить.

Последнее было самым мерзким.

Хотелось орать на броню, чтобы она двигалась быстрее. Чтобы рвала бетон, скребла, давила, вытаскивала их сейчас же. Но чем дольше Семен смотрел на её медленные, выверенные движения, тем яснее понимал: если экзокаркас дёрнется резко, их похоронит окончательно.

Сверху тихо хрустнуло.

Не сильно. Даже не громко. Просто короткий сухой звук, после которого всё внутри сразу стало ледяным.

Семен ещё не успел до конца вспомнить, что именно говорил майор про такие звуки. Не успел подумать, куда пойдёт нагрузка. Не успел оценить угол плиты и положение балки.

Рефлексы сделали всё раньше.

Левая рука грубо схватила Трофея и прижала к груди. Котёнок взвился, дёрнулся всем телом, зацепился когтями за ткань, но Семен уже не отпускал. Правым плечом он рванулся к работающей броне, почти вжимаясь в её бок, туда, где корпус экзокаркаса оставлял хоть какую-то защиту от обвала.

И в тот же миг К.Р.О.Т. перешёл в силовой режим.

Броня нашла точку.

Движение изменилось сразу. Не плавное, не пробное, а тяжёлое и уверенное. Левый манипулятор вдавился в боковую плиту, правый ушёл под металлическую балку, сервоприводы загудели так низко, что звук прошёл через бетон, грудь и зубы. Экзокаркас начал выжимать обломки в сторону, не вверх, а по диагонали, сдвигая нагрузку туда, где секунду назад лежали Семен и Трофей.

Там сразу посыпался бетон.

В тот же миг старая броня Семена, оставшаяся позади, вспыхнула последним аварийным светом. Красный отблеск ударил по пыли, по рваным краям обломков и на секунду выхватил из темноты смятый корпус.

Она тоже пыталась работать.

Один сервопривод дёрнулся. Разбитая грудная рама коротко провернулась, будто броня по старой привычке всё ещё хотела закрыть оператора собой. Потом внутри что-то сухо щёлкнуло.

Не взрыв. Не красивый финальный аккорд.

Просто звук системы, у которой закончились последние остатки питания.

Аварийный свет мигнул ещё раз, слабее, и погас.

Семен успел только скосить взгляд туда, где умерла его старая железная шкура.

Отслужила.

Мысль получилась короткой, почти строевой. Не жалость. Не сентиментальность. Просто признание машины, которая тащила его через ад дольше, чем должна была.

Он мысленно отдал ей честь — криво, зло, устало, как делал всё последнее время.

А потом на то место рухнул бетон.

Сначала мелкая крошка. Потом куски крупнее. Потом целая глыба сорвалась сверху и ударила в пол с таким глухим звуком, что Семен почти физически почувствовал, как смерть промахнулась на ладонь.

Если бы он остался там, всё закончилось бы сразу. Без боли, без героизма, без продолжения.

Места стало меньше.

Или почти не осталось.

Спасала только узкая щель возле чужой брони. Семен втиснулся туда левым боком, прижимая Трофея к себе так крепко, что боялся сломать мелкого одним неловким вдохом. Котёнок уже не вырывался. Только хрипло шипел куда-то в темноту, будто понял: снаружи сейчас хуже, чем под рукой большого полуживого идиота.

Куски бетона скребли Семену по спине. Один обломок прошёлся по плечу, другой ударил в старую рану, и перед глазами снова вспыхнули белые пятна. Реанимационная химия ещё держала боль на поводке, но поводок уже натягивался до предела.

— Тихо, — выдохнул он сквозь зубы. — Тихо, мелкий. Дыши.

Смешно было говорить такое коту, когда сам он дышал через раз.

Трофей завыл.

Не мяукнул, не зашипел, а именно завыл — тонко, протяжно, зло. Семен опустил подбородок ниже, почти уткнулся в его шерсть, и прикрыл его собой, насколько мог.

К.Р.О.Т. продолжал давить.

Манипуляторы чужой брони упирались в бетон, отжимали плиту, замирали, перераспределяли нагрузку и снова начинали движение. Теперь Семен уже видел, что экзокаркас не просто ворочается на месте. Справа от корпуса появлялся тёмный зазор. Маленький. Кривой. Но настоящий.

Броня не поднимала завал.

Она выдавливала себе ход.

И это было правильно.

Следующий толчок пришёл сбоку. Кусок металлической панели, зажатый в бетоне, резко пошёл вниз и придавил Семену левое плечо. Что-то хрустнуло. Может, сустав. Может, старая пластина робы. Может, просто очередной обломок под ним. Разбираться было некогда. Семен только глухо зарычал и сильнее прижал Трофея.

Бетон снова пополз.

Он всё сильнее вжимал Семена в корпус чужой брони, будто завал пытался закрыть последнюю щель, которую сам же случайно оставил. Ещё немного — и Трофея просто раздавит между ним и металлом.

Нельзя.

Мысль вышла тупая, простая и единственная.

Семен упёрся правой рукой в бок работающей брони. Металл под ладонью дрожал от усилия сервоприводов, тёплый, живой, опасный. Левой он перехватил Трофея выше, под грудью, и через боль подтянул ближе к шее, туда, где ещё оставалось немного места.

Котёнок впился когтями в ткань у ключицы, зашипел ему прямо в ухо, но вырываться не стал. Видимо, даже его маленькая злая голова поняла: сейчас лучше терпеть большого идиота, чем попасть между бетоном и железом.

— Молодец, — прохрипел Семен.

Чужая броня ответила новым гулом. Сервоприводы вышли на более плотный тон, почти рычащий. Правый манипулятор провернулся, упёрся в балку под другим углом и продавил её в сторону ещё на несколько сантиметров.

Тёмная щель впереди расширилась.

Туда пахнуло пылью и холодом.

Свободой это назвать было нельзя. Скорее новым способом умереть чуть дальше. Но после бетонной пасти, которая сжималась вокруг них, даже такой зазор выглядел подарком.

Семен сглотнул сухой ком в горле и покосился на Трофея. Котёнок сжался у него под подбородком, распушенный, злой, с глазами в пол-лица.

— Видишь? — прошептал он. — Копает, зараза.

Трофей в ответ зашипел на работающую броню.

— Согласен. Медленно.

К.Р.О.Т. давил дальше. Броня скребла манипуляторами по бетону, отбрасывала мелкие куски в сторону, иногда замирала, будто прислушиваясь к обвалу, и снова двигалась. Каждое её движение могло стать последним. Каждый хруст сверху мог означать, что сейчас весь этот мёртвый пласт сядет вниз и закончит разговор.

Но щель росла.

На ладонь.

Потом ещё на ладонь.

Семен уже понимал: если проход откроется, двигаться придётся сразу. Не через минуту, не после отдыха, не когда станет легче. Легче уже не станет.

Правая рука снова нашла резак.

Рукоять была влажной, но лежала в ладони правильно. Семен подтянул её ближе, посмотрел в тёмный зазор и попытался оценить, пролезет ли туда сначала кот, потом он сам.

Трофей пролезет.

Он — вопрос.

Впрочем, вопросы по мере поступления. Так он сам сказал.

Сверху снова треснуло.

На этот раз громче.

Семен замер, прижимая Трофея к себе и не дыша. Чужая броня тоже остановилась. Вся щель на секунду стала неподвижной: бетон, металл, пыль, два живых существа и один полумёртвый экзокаркас, который пытался обмануть обвал.

Потом где-то впереди осыпалась мелкая крошка.

Не сверху.

Спереди.

Из открывающегося прохода.

Семен криво усмехнулся, хотя лицо от этого тут же свело болью.

— Ну давай, крот. Ещё чуть-чуть.

И броня будто услышала его.

Сервоприводы взвыли ниже, плотнее, почти зло, и чужой экзокаркас сделал последний толчок. Не широкий, не красивый, не победный. Просто выдавил из завала ещё несколько сантиметров пространства, протолкнул балку в сторону и расширил тёмную щель до размеров, которые уже можно было назвать проходом, если очень хотелось себя обмануть.

Семен не стал ждать второго приглашения.

Рефлексы снова сработали раньше мысли. Левая рука прижала Трофея к груди, правая выставила резак вперёд, и тело рванулось в щель. Не поползло даже — продавилось. Плечо ударилось о край бетона, рвануло робу, кожу полоснуло чем-то острым, по спине прошла горячая боль, но он уже двигался. Вперёд. К темноте. К воздуху.

Края прохода скребли по рёбрам и плечам. Где-то зацепилась ткань, что-то треснуло под локтем, Трофей вцепился когтями в грудь и зашипел. Семен только сжал зубы и протолкнулся дальше, работая всем телом, как сломанным тараном. Резак шёл впереди, не столько оружием, сколько последним куском уверенности: если там что-то ждёт, оно хотя бы получит светящееся лезвие первым.

Ещё рывок.

Потом еще.

Бетонная пасть отпустила его внезапно.

Семен вылетел из щели почти как пробка из горлышка, рухнул на бок и прокатился по пыльному полу, всё ещё прижимая котёнка к себе.

Вокруг вдруг стало слишком много места.

Не свобода. Не спасение. Просто его больше не жало со всех сторон бетоном, металлом и собственной болью. Можно было вдохнуть чуть глубже. Можно было повернуть плечо, не упираясь сразу в плиту.

Воздух здесь не был свежим. В нижнем секторе вообще не существовало свежего воздуха. Только старая сырость, пыль, металл, гниль и тяжёлый смрад мёртвых коммуникаций. Но после бетонной щели даже эта вонь казалась почти пригодной для жизни.

Расслабляться было нельзя.

Резак сразу поднялся перед собой.

Семен остался на одном колене, согнутый, хрипящий, с Трофеем под левой рукой и лезвием в правой. Глаза пытались привыкнуть к темноте, но без визора мир распадался на пятна, провалы и редкие слабые отблески. Единственным светом оставались аварийные огни чужой брони, пробивавшиеся из завала позади.

Воздух, показавшийся почти свежим, тут же испортился: из завала выдавило серое облако пыли, сухое, густое, с привкусом бетона и старого металла. Пыль повисла в воздухе плотной мутью, забила горло, прилипла к глазам, прятала стены и потолок. Но постепенно из темноты проступили знакомые куски зала: слева — колонны, между которыми он рвался к арке; справа — груда бетона, рваной арматуры и металлических панелей, бывшая ещё недавно частью прохода; впереди — тот самый тёмный коридор, до которого он почти добрался перед тем, как сверху рухнула тварь.

Почти ничего не изменилось.

Или, наоборот, изменилось всё.

Зал остался тем же: мёртвым, широким, забитым пылью, бочками, обломками и провисшими кабелями. Только теперь в нём лежал свежий завал, позади гудела чужая броня, под бетоном умирала его старая, а сам он стоял на одном колене без визора, без нормальной защиты и с котёнком под рукой.

Семен поднял резак чуть выше и повёл лезвием по темноте.

Трофей зашевелился.

— Тихо, — прошептал Семен.

Котёнок, конечно, не послушал. Высунул морду из-под его локтя, втянул носом пыльный воздух и коротко фыркнул. Потом замер. Уши прижались, шерсть на загривке поднялась, но настоящей паники не было. Пока.

Семен медленно повёл резаком из стороны в сторону, проверяя ближайшие тени. Каждый сустав отзывался болью. В боку пульсировало. Руки дрожали так, что лезвие чуть плавало в воздухе. Реанимационный коктейль всё ещё держал его на ногах, но держал грубо, без нежности, как плохой механик держит разваливающуюся деталь пассатижами.

Работа К.Р.О.Т. должна была привлечь сюда половину сектора.

Гул сервоприводов, треск бетона, обвал, запах поднятой пыли и свежего разрушения — всё это в нижних тоннелях звучало как приглашение к ужину. Любая тварь поблизости могла услышать. Любая стая могла уже ползти сюда, проверяя, что там шевелится под обломками.

Но вокруг было тихо.

Слишком тихо для места, где чужая броня продолжала ворочать завал, как раненый зверь.

Семен очень хотел поверить, что ему повезло.

Очень.

Он перевёл дыхание, осторожно опустил Трофея на пол рядом с собой и снова поднял резак. Котёнок не убежал. Только прижался к его ноге, дрожа всем маленьким телом, и уставился в темноту теми самыми голубыми глазами.

— Держись рядом, — выдохнул Семен. — Красиво уйти не получится.

Позади снова загрохотало.

Не так, как раньше, когда завал давил вниз и пытался закрыть последний проход. Теперь звук был другим: тяжёлым, глухим, рабочим. Словно где-то в темноте огромная железная туша упрямо проталкивала себя сквозь бетон и не собиралась спрашивать у обвала разрешения.

Семен резко обернулся.

Резак сам пошёл вперёд, хотя сил держать его ровно почти не осталось. Трофей прижался к его левой ноге, выгнул спину и зашипел в сторону завала. Мелкий дрожал, но не отступал. Семен не стал его отталкивать — только поставил ногу чуть шире, закрывая котёнка собой настолько, насколько вообще мог в таком состоянии.

Из завала выдавило серое облако пыли.

Потом показался манипулятор.

Сначала один — исцарапанный, облепленный бетонной крошкой, с погнутыми силовыми пальцами. Он вцепился в край плиты, продавил её вниз и потянул корпус наружу. Следом из обломков вылез второй манипулятор, упёрся в пол, и чужая броня медленно, тяжело поднялась из завала, будто металлический цветок, проросший сквозь бетон.

Семен смотрел, не мигая.

Экзокаркас вытаскивал себя наружу по частям. Сначала плечи. Потом грудная рама. Потом перекошенный левый бок, с которого сыпалась пыль и мелкие осколки. На мгновение показалось, что броня снова завалится назад, но сервоприводы загудели плотнее, корпус дёрнулся, выпрямился и наконец вылез из обвала почти полностью.

Пыль стекала с неё серыми потоками. Манипуляторы опустились. Корпус замер.

А потом броня начала закрываться.

Не резко. Не боевым хлопком, от которого у оператора внутри хрустнули бы зубы. Медленно, почти бесшумно. Задний сегмент сошёлся, створки дрогнули, внутренние замки один за другим нашли свои пазы. Синие швы вдоль корпуса вспыхнули тонкими линиями и тут же пригасли, переходя в дежурный режим.

Теперь перед ним стояла не раскрытая пустая машина.

Перед ним стоял экзокаркас.

Повреждённый, перекошенный, исцарапанный, но уже собранный в полный рост. Тяжёлый, высокий, слишком живой для того, что ещё минуту назад лежало под завалом и молчало, как очередной кусок мёртвого железа.

Семен держал резак перед собой и не двигался.

В такой броне он сам прошёл через ад. Значит, прекрасно понимал: если эта штука решит, что он угроза, спор закончится раньше, чем он успеет поднять руку выше.

Чужая броня повернулась к нему.

Резко.

Плечевой блок дёрнулся, голова-визор сдвинулась следом, и узкий луч сканера ударил Семену по глазам. Он зажмурился, выругался сквозь зубы и чуть не упал назад, но удержался. Резак остался поднятым. Бесполезная привычка, но полезных у него почти не осталось.

Сканер прошёл по лицу, груди, рукам, порванной робе, крови, остаткам старого внутреннего слоя. Потом луч скользнул ниже, вернулся, задержался на его метках допуска, на биосигнатуре, на повреждениях, которые система, видимо, пыталась сопоставить с понятием «ещё живой».

Трофей завыл рядом.

— Тихо, — хрипло сказал Семен.

Броня изучала его.

Не как человека. Не как своего. Как объект в зоне боя: живой, повреждённый, вооружённый, без активной брони, с допуском штурмового отряда и слишком большим количеством крови на робе. Для неё он пока был не спасаемым и не врагом. Просто непонятной переменной.

И это было самым опасным.

Если система решит, что перед ней угроза, разговор закончится сразу. Один удар манипулятора — и от Семена останется мокрое пятно на бетоне. Если сочтёт его несовместимым, заблокирует корпус и будет ждать мёртвого оператора до полной разрядки. Если признает повреждённым союзником, но не кандидатом, может включить эвакуационный протокол, который здесь был так же полезен, как молитва в закрытом шлюзе.

Нужен был четвёртый вариант.

Чтобы она увидела не чужака.

Не помеху.

Не угрозу.

А штурмовика с правильной меткой допуска, совместимой сигнатурой и критическим состоянием. Боевого оператора, которого ещё можно засунуть внутрь и заставить воевать.

Семен очень надеялся, что у этой железной твари хватит мозгов сложить всё именно так.

Сканер задержался на нём ещё на секунду. Потом свет резко погас. Темнота вернулась сразу, густая и пыльная, только синие швы на корпусе брони продолжали тускло светиться в полумраке.

Семен невольно напрягся.

Когда машина перестаёт смотреть, это ещё не значит, что она решила тебя убить.

Внутри экзокаркаса что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Глухо, глубоко, за бронеплитами. И внешний динамик ожил резким треском.

Семен вздрогнул, сам от себя не ожидая такой реакции.

Голос прозвучал низко, рвано, с провалами в помехи. Не человеческий. Не живой. Сухая железная речь, в которой не было ни сомнения, ни жалости, ни понимания того, что перед ней человек, который держится на одной злости и остатках химии.

— Оператор: отсутствует.

Пауза.

Внутри корпуса снова щёлкнули реле.

— Протокол десять-восемь: активен. Полевое наследование управления. Поиск совместимой сигнатуры…

Семен перестал дышать.

Протокол 10.8 он помнил плохо, обрывками — но помнил. Такая дрянь включалась, когда оператор считался потерянным, подразделение находилось в зоне полной изоляции, а рядом обнаруживался другой боец с подходящим допуском. Теоретически броня могла принять нового оператора. Теоретически. На учениях об этом говорили быстро, сухо и таким тоном, будто никто из живых никогда не должен был воспользоваться этим пунктом.

Внутри корпуса снова щёлкнули реле.

Голос вернулся не сразу. Сначала прошёл короткий треск, потом низкий металлический тон, сухой и ровный, будто броня читала не приговор и не спасательный протокол, а обычный пункт проверки.

— Совместимая сигнатура обнаружена. Состояние кандидата: критическое. Приоритет: сохранение боевой единицы. Принять нового оператора?

На внешней панели корпуса вспыхнул аварийный маркер подтверждения. Не кнопка в привычном смысле — просто красный светящийся круг. Броня вывела его туда, куда он ещё мог дотянуться рукой.

Семен посмотрел на этот круг и криво усмехнулся.

— Подтверждаю, мать твою.

Палец ткнул в маркер.

Чужая броня сделала шаг.

Не к нему.

В сторону.

Потом развернулась спиной и замерла. Движение вышло тяжёлым, но уверенным. Сервоприводы глухо отработали, корпус довернулся, и задний шов раскрылся с длинным знакомым звуком. Синие внутренние линии питания вспыхнули вдоль позвоночного ложемента, замки разошлись, грудная рама раскрылась, приглашая его внутрь.

Семен наконец позволил себе опустить резак. Пальцы разжались не сразу. Рукоять будто приросла к ладони, и пришлось почти силой заставить кисть отпустить оружие. Резак лёг на бетон рядом, всё ещё тёплый, всё ещё готовый, если эта чужая машина вдруг передумает.

Взгляд сам ушёл к Трофею.

Хотелось сказать что-то вроде «видал, мелкий?» или «теперь заживём», хотя оба варианта звучали бы слишком нагло даже для полумёртвого штурмовика под мёртвым городом. Но слова так и остались внутри.

Котёнок стоял у его левой ноги, низко, напряжённо, всем телом вытянутый в сторону коридора. Не на броню смотрел. Не на раскрытый ложемент, не на синие швы, не на маркер допуска. Голубые глаза были вперены в темноту за открывшимся проходом, туда, где технический коридор уходил дальше.

Семен почувствовал это раньше, чем успел понять.

Интуиция кольнула под рёбрами резко и холодно. Улыбка сама сошла с лица. Он медленно повернул голову в ту же сторону, стараясь не делать резких движений, хотя тело уже знало: поздно.

Трофей тихо зашипел.

И из темноты ему ответил скрежет.

Глава 7

Семен не стал смотреть на кота второй раз.

Правая рука сама ушла вниз, туда, где на бетоне лежал резак. Пальцы нашли рукоять почти вслепую, сжались, подтянули оружие ближе. Лезвие ещё не горело, но корпус был тёплым, знакомым, правильным в ладони. Единственная нормальная вещь между ним и тем, что шевелилось в темноте.

Скрежет повторился.

Ближе.

Трофей взвился у ноги, и Семен понял, что времени уже нет.

Первое, что он успел сделать, — отбросить котенка назад.

Получилось грубо. Почти пинком... Семён даже не успел понять, задел ли его слишком сильно. Только надеялся, что не сломал мелкому ничего важного. Повернуться уже не вышло.

Резак вскинулся сам, на чистом рефлексе, но удар не успел дойти до цели. Из темноты вылетела огромная клешня — не появилась, не шагнула, а именно выстрелила из мрака, как живая ловушка. Широкая, горбатая, с тёмными хитиновыми пластинами и зазубренным внутренним краем, она сомкнулась вокруг его торса и рванула вверх так резко, что шея едва не хрустнула.

Воздух вышибло из груди.

Перед глазами полыхнуло белым.

Семен всё-таки ударил. Коротко, зло, почти вслепую. Резак чиркнул по хитину, выбил искры, оставил светящуюся борозду и ушёл в сторону. Этого хватило бы против мелкой твари. Может, даже против средней, если повезёт.

Но не против этой.

Память успела подкинуть картинку: эта та самая тварь.

Она выжила.

Конечно, выжила.

Из левого сочленения, куда тогда вошёл резак, тянулась рваная тёмная полоса. Хитин там был вспорот, края пластины обуглены, а из глубокой щели сочилась густая почти чёрная кровь. Не текла нормально, а медленно выползала тяжёлыми каплями, оставляя на броне и полу смоляные следы. От раны шёл слабый пар, будто внутри твари всё ещё что-то горело после того синего импульса.

Морда нависла ближе.

Узкая, без нормального носа, с рваной пастью и дрожащими усиками у нижней челюсти. Слепой она не была. В глубине гладкой костяной маски горели два красных глаза — маленькие, злые, слишком человечески направленные. Не звериные. Не пустые. Такие, будто тварь запомнила его.

И пришла именно за ним.

Клешня сжала сильнее. Рёбра отозвались тупым внутренним треском, рана в боку вспыхнула, ноги бессильно дёрнулись в воздухе. Семен попытался снова поднять резак, но вторая клешня ударила по руке. Не рассекла, не оторвала, просто сбила движение и прижала кисть к корпусу так, что пальцы разжались сами.

Резак упал вниз и зазвенел по бетону.

Трофей зашипел где-то сбоку.

Тонко. Зло. Отчаянно.

— Не геройствуй, мелкий, - еле выдавил Семен.

Грудь не раскрывалась. Воздух упирался где-то в горле, рёбра ныли под клешнёй, перед глазами снова поплыли белые пятна. Семен всё-таки протолкнул вдох через боль и добавил:

— Это моя работа.

Тварь потянула его к себе. Медленно, почти осторожно, словно не хотела снова упустить добычу. Из её груди поднялся низкий клокочущий рык, тяжёлый и влажный, словно воздух проходил через забитую кровью пасть. Пасть раскрылась шире. Короткие черные зубы блеснули в пыли, и клешня потянула ближе — не рывком, а медленно, уверенно, будто добыча уже никуда не денется.

Красные глаза смотрели прямо на него.

Семен дёрнулся ещё раз.

Бесполезно.

Тело не слушалось. Реанимационный коктейль держал его живым, но не делал сильным. Новая броня стояла раскрытая всего в нескольких шагах позади, и синие линии ложемента горели почти издевательски.

Шанс был рядом.

Настоящий.

Почти доступный.

Но Семен висел в клешне, с прижатой рукой и пустой ладонью. Несколько метров до брони сейчас были дальше любой дороги.

Тварь поднесла его ближе к пасти.

Горячий влажный воздух ударил в лицо. Пахнуло старой кровью, пылью, горелым хитином и чем-то кислым, живым, голодным. Красные глаза сузились.

Трофей снова зашипел.

На этот раз ближе.

Семен успел только скосить взгляд.

Котёнок стоял почти под самой тварью, распушенный до невозможности, крошечный на фоне этой туши. Он должен был отступить. Убежать. Забиться в щель, под обломки, куда угодно, только не стоять там, где один удар когтя превратит его в мокрое пятно.

Но Трофей не отступал.

Голубые глаза светились в темноте двумя злыми точками, уши были прижаты, тонкое тело дрожало от напряжения, а шипение выходило сухое, яростное, почти беззвучное.

— Трофей… — прохрипел Семен.

В ответ клешня сжалась сильнее.

Воздух выбило из груди последним рваным остатком. Рёбра снова хрустнули где-то внутри, рана в боку вспыхнула так, будто туда вогнали раскалённый штырь, и мир на секунду сузился до красных глаз, мокрой пасти и собственного хрипа.

Тварь подтянула его почти вплотную.

Оставалось только одно — взорваться на остатках реанимационного коктейля и сделать хоть что-нибудь.

Дёрнуться. Ударить. Вцепиться зубами, если больше нечем. Рвануться к резаку, к броне, к горлу этой твари — куда угодно, лишь бы не висеть в клешне безвольным куском мяса.

Но тело не ответило.

Мозг ещё работал. Туго, рваными вспышками, через шум и провалы, но работал. Семен понимал, что происходит: видел красные глаза перед собой, чувствовал давление клешни на грудь, слышал собственный хрип и где-то совсем далеко — злое шипение Трофея.

А тело, похоже, уже закончилось.

Не умерло. Нет. Просто перестало быть его. Руки висели плетьми, пальцы не слушались, ноги болтались в воздухе бесполезным грузом. Он попытался сжать кулак — и не понял, сжал или нет. Попытался дёрнуть плечом — ничего. Только где-то глубоко под рёбрами прокатилась мутная волна, больше похожая на чужую боль, чем на его собственную.

Может, тварь всё-таки повредила позвоночник.

Может, сдавила так, что тело просто отключило всё лишнее.

Может, остатки химии ещё держали боль на расстоянии, и поэтому он не чувствовал того, что должен был чувствовать.

Воздух входил в лёгкие мелкими, жалкими порциями, будто кто-то проталкивал его через треснувшую трубку. Горячая тяжесть разливалась внутри, руки висели плетьми, пальцы не слушались, а тело болталось в клешне, как сломанная кукла.

Зато злость ещё держалась. Поднималась изнутри чёрной волной — упрямой, солдатской, почти детской: не дам, не так, не этой дряни. Но без рук, без воздуха и без силы она ничего не могла сделать. Только биться внутри, как запертый зверь, смотреть в красные глаза твари и слабеть вместе с ним.

Семен попытался дёрнуться ещё раз.

Не получилось.

И тогда пришла спокойная мысль.

Она не ударила, не испугала, не заставила сердце биться быстрее. Просто легла внутри ровно и тяжело, будто кто-то наконец поставил точку там, где он сам всё ещё пытался чертить кривую линию дальше.

Хватит.

Не надо больше.

Всё.

Он не сразу понял, почему перестал сопротивляться. Может, потому что сил действительно не осталось. Может, потому что где-то глубоко организм наконец признал то, что разум до последнего отказывался принять. А может, потому что в этом странном спокойствии было что-то почти родное — не доброе, нет, но тёплое. Как голос издалека, который больше не требует вставать.

Мир начал расплываться.

Пасть твари оставалась перед лицом, но уже будто за стеклом. Красные глаза теряли резкость. Звуки уходили в толщу, становились глухими, неправильными. Клешня всё ещё держала его, но давление словно перестало принадлежать телу. Всё происходило где-то рядом, с кем-то другим.

«Это конец», — спокойно подумал Семен.

И впервые за долгое время не стал спорить с этой мыслью.

Ну пусть.

Я готов.

Сначала появился свет.

Мягкий, лёгкий, почти тёплый. Не такой, каким должен быть свет в нижнем секторе. Не аварийный красный, не мёртвый отблеск брони, не тусклая полоска питания на чужом экзокаркасе. Другой. Чистый. Спокойный. Такой, будто где-то впереди наконец открылась дверь, за которой больше не было ни бетона, ни тварей, ни боли, ни необходимости снова подниматься.

Он принял его почти с облегчением.

Свет шёл прямо из раскрытой пасти твари, и в этом было что-то неправильное, но сознание уже не хотело цепляться за неправильности. Пусть так. Пусть конец выглядит именно так — не хрустом собственного черепа, не чёрными зубами, не мерзким запахом чужой крови, а светом. Даже если этот свет идёт из пасти дряни, которая сейчас собирается его добить.

Лучше так, чем слышать, как ломаются кости.

Лучше так, чем чувствовать, как чужие зубы входят в тело.

Свет становился ярче.

Белый сначала. Потом плотнее. Потом в нём проступил холодный голубой оттенок, и вот тут что-то внутри Семена дрогнуло. Не страх. Не надежда. Сомнение.

Голубой.

Не тёплый посмертный свет. Не детская сказка про родных, которые ждут где-то там. Этот свет резал глаза, обжигал лицо и пробивался сквозь темноту слишком резко, слишком зло, слишком по-настоящему. Он не звал. Не успокаивал. Не обещал покоя.

Он бил.

Семен моргнул.

Боль вернулась не сразу, а тонкой раскалённой линией под рёбрами. Потом в груди. Потом в шее. Потом в голове. Мир снова начал собираться вокруг него: клешня, пасть, красные глаза, почти чёрная кровь на раненом сочленении, Трофей где-то внизу.

Свет усилился.

Голубое сияние уже не просто резало глаза — оно давило на тварь с другой стороны. Не из пасти. Не от неё. Сквозь неё. Из-за неё.

Семен понял это с запозданием, но понял.

Кто-то или что-то било тварь сзади.

Сомнение окончательно вырвало его из липкого спокойствия. Вместо покоя снова пришло боевое состояние — грязное, злое, рваное, но живое. Он уже не уходил. Не растворялся. Не сдавался.

— Какого… — прохрипел Семен.

Слова развалились на губах, больше похожие на мокрый хрип. По подбородку потекло что-то тёплое. Кровь или слюна — всё равно. Главное было другое: глаза снова видели, мозг снова складывал картинку, и смерть перед ним вдруг перестала выглядеть такой уверенной.

Тварь дёрнулась.

Низко заклокотала.

Клешня на мгновение сжалась ещё сильнее, выдавив из него остаток воздуха, а потом хватка вдруг ослабла. Не отпустила. Просто дала слабину, но для Семена и этого оказалось достаточно, чтобы снова провалиться в боль.

Воспользоваться моментом он не смог. Не ударил, не ухватился, не вывернулся. Тело уже жило отдельно от приказов, и всё, что оставалось мозгу, — тупо фиксировать происходящее обрывками.

Голубой свет стал ярче.

Тварь резко повело в сторону, будто кто-то невидимый вдавил ей в бок раскалённый клин и начал отжимать прочь от Семена. Клешня разжалась окончательно. Он вывалился из неё, как мокрая тряпичная кукла, ударился плечом о бетон, скользнул вниз и остался лежать среди пыли и мелких обломков.

Грудь попыталась вдохнуть.

Получилось плохо.

Но получилось.

Где-то над ним раздался сопротивляющийся скрежет, потом тяжёлый удар. Что-то хрустнуло. На пол брызнула густая чёрная жидкость — горячая, едкая, с резким запахом.

Семен хотел отшатнуться.

Тело не двинулось.

Он моргал, стараясь понять, что происходит.

Перед глазами метались тени.

Тварь была не рядом уже, а дальше, в проходе, куда её отжало голубым светом. Огромная туша рвалась из стороны в сторону, цепляла клешнями обломки, сносила ржавые стойки, била по стенам так, что сверху сыпалась пыль. Она пыталась уйти, развернуться, снова броситься вперёд, но свет держал её на месте хуже любой цепи.

Голубые вспышки били рывками.

Не ровным лучом. Не красивым сиянием. Короткими злыми ударами, будто кто-то невидимый вколачивал в тварь раскалённые штыри. Хитин вспыхивал, лопался, на боку и груди появлялись чёрные рваные отверстия, из них тут же выплёскивалась густая тёмная кровь. Тварь дёргалась всем телом, скребла по полу клешнями, хрипела, но каждый новый удар света резал её глубже.

Семен не понимал.

Мозг отказывался складывать это в нормальную картину.

Он лежал на полу, почти не чувствуя тела. Только видел обрывками: пыль, вспышки, рваную пасть твари, чёрную кровь на бетоне, голубой свет, который бил ей в корпус и не давал вернуться.

Потом что-то маленькое заслонило ему часть этого света.

Сначала он решил, что перед глазами снова плывёт муть. Потом картинка собралась, и Семен увидел Трофея.

Котёнок стоял между ним и тварью.

Маленький серый комок, вздыбленная шерсть, тонкое тело, лапы расставлены шире, чем надо, будто он пытался стать больше. Он был смешной на фоне этой туши. Нелепый. Невозможный. Любой удар клешни должен был размазать его по полу.

Но тварь не могла ударить.

Голубой свет шёл от Трофея.

Не просто из глаз. Не просто из пасти. Казалось, он просачивался через всего мелкого: через шерсть, через тонкую спину, через распахнутые голубые глаза, через раскрытую пасть, из которой вырывалось уже не шипение и не мяуканье. Низкое, рваное, урчащее рычание, слишком большое для такого маленького тела.

Свет бил в тварь снова и снова.

Прошивал бок. Рвал пластины. Выжигал чёрные дыры в хитине. Тварь корчилась, пыталась закрыться клешней, но и клешню пробивало насквозь, выбрасывая в воздух брызги почти чёрной крови.

Семен хотел что-то сказать.

Не смог.

Только смотрел, как маленький котёнок с двумя голубыми огоньками вместо глаз держит на себе чудовище, которое минуту назад собиралось его добить.

Потом реанимационная химия оборвалась.

Не вся сразу. Просто сознание снова стало уходить, как свет в разбитом коридоре: рывками, с провалами, с последними вспышками. Голубое сияние растеклось по темноте, смешалось с пылью, с рёвом твари, с тонким злым шипением Трофея.

Семен успел подумать только одно:

«Быстро же ты вырос, мелкий».

Потом всё пропало.

Сначала было прикосновение.

Не боль. Не удар. Не клешня. Что-то мягкое, влажное и настойчивое тянулось по щеке, потом по носу, потом к веку. Веко дёрнулось само, лениво, будто принадлежало не ему, а кому-то другому. Перед глазами ничего не было, только густая муть, в которой медленно плавали пятна света.

Потом всё снова пропало.

Вернулось не сразу. Сначала щекотка на щеке. Потом тёплое дыхание рядом. Потом слабое урчание, такое ровное и упрямое, будто маленький двигатель пытался завести огромную мёртвую машину.

Семен не понял, сколько пролежал.

Минута. Час. Половина жизни.

Сознание возвращалось тяжело, слоями. Где-то далеко существовала боль, но уже не та, прежняя, разрывающая, сдавливающая, тащащая вниз. Эта была глухой, притушенной, будто её завернули в толстую ткань и отодвинули за стену. Тело казалось странным. Чужим. Слишком тяжёлым и одновременно слишком лёгким.

Потом пришло тепло.

Оно расходилось от груди к плечам, от плеч к рукам, ниже, глубже, по всем мёртвым дорожкам, которые он уже почти перестал ощущать. Не резкий жар химии. Не грязный толчок кризала. Другое. Мягкое, плотное, ровное. Такое тепло бывает, когда долго держишь онемевшую руку, а потом кровь наконец возвращается обратно — только теперь это происходило сразу со всем телом.

Мурашки по коже.

Не болезненные. Почти приятные. Они растекались волнами, приносили с собой ощущение мышц, пальцев, спины, ног. Семен вздрогнул, потому что вдруг понял: он снова чувствует тело.

Не полностью.

Но чувствует.

— Что… — прохрипел он.

Голос вышел хриплый, слабый, больше похожий на скрип старой двери, чем на речь.

Вокруг было темно. Почти темно. Лишь рядом пульсировало мягкое голубое сияние, ровное, живое, будто кто-то положил на пол маленький кусок неба.

Семен скосил глаза и увидел Трофея.

Котёнок сидел рядом с его лицом и вылизывал ему щёку с таким сосредоточенным видом, будто выполнял важнейшую боевую задачу. Шерсть у него светилась слабым голубым ореолом. Не ярко, не режуще, как в тот миг, когда он бил тварь, а спокойно, глубоко, в цвет собственных глаз. От этого сияния шло тепло.

Тепло входило в Семена.

Не кожей даже. Глубже. Будто Трофей вытаскивал его изнутри, собирал обратно, находил в нём то, что уже выключилось, и заставлял снова работать.

Семен медленно поднял руку.

Рука поднялась.

Он несколько секунд просто смотрел на неё, не веря. Потом осторожно опустил ладонь на котёнка и провёл по спине. В этот раз движение получилось почти нормальным. Пальцы почувствовали шерсть: тёплую, мягкую, живую.

Трофей замер, перестал вылизывать его щёку и повернул морду.

Голубые глаза смотрели спокойно. Даже лениво. Будто ничего особенного не случилось. Будто он не остановил тварь, не вытащил Семена обратно и не светился сейчас посреди мёртвого нижнего сектора, как маленькая невозможная лампа.

— Ну что, мелкий, — прошептал Семен. — Спас меня?

Трофей тихо уркнул.

Не мяукнул. Не зашипел. Именно уркнул — коротко, деловито, будто подтверждать очевидное ему было лень.

Семен неожиданно улыбнулся.

Сначала осторожно, потом шире. На секунду он даже забыл про темноту, про кровь, про открытую броню за спиной, про то, что где-то рядом валялись остатки твари. Просто лежал и смотрел на котёнка, который уже не светился так ярко, но всё ещё отдавал в воздух мягкое голубое тепло.

Потом попробовал сесть.

Получилось.

Не сразу. Мир качнулся, пол ушёл в сторону, тело отозвалось болью и тяжестью, но Семен всё равно поднялся на локоть, потом на ладонь, потом сел, тяжело дыша. Мурашки ещё бегали под кожей. В мышцах оставалась странная слабость, но под ней уже копилась сила.

Настоящая.

Не химическая.

Не украденная у завтрашнего дня.

Другая.

Он не знал, сколько они так просидели. Трофей снова ткнулся в его ладонь, а Семен гладил его по спине и смотрел на голубые искры, похожие на тонкие светлячьи нити, застрявшие в шерсти котёнка. Когда последние волны тепла ушли внутрь и мурашки перестали бегать по телу, он вдруг понял, что может встать.

И встал.

Сначала на одно колено. Потом на ноги. Пошатнулся, но удержался. Спина выпрямилась сама. Дыхание стало ровнее. Боль осталась, но больше не командовала.

Вокруг было тихо.

Голубое сияние, мягко подсвечивало зал. Не как визор. Не как фонарь. Скорее как слабое внутреннее зрение, хватавшее контуры предметов из темноты. На полу лежали рваные остатки твари. По бетону растекались тёмные пятна. Воздух пах пылью, горелым хитином и чёрной кровью.

Семен посмотрел на это, потом на Трофея.

— Похоже, обед отменяется, — хрипло сказал он. — Пойдём искать тварь повкуснее.

Котёнок моргнул.

Семен фыркнул и повернулся к броне.

Чужой экзокаркас всё ещё стоял раскрытым, синие линии ложемента горели ровно, терпеливо. Будто машина всё это время ждала, пока новый оператор закончит свои странные дела с котом и наконец соизволит занять место.

Сначала Семен занялся Трофеем.

Левый боковой блок под РМБ-У — ракетный модуль ближнего удара — был пуст. Такая же история, как на старой броне. Даже удобнее: меньше перекоса, больше места, целее наружная пластина.

Семен быстро проверил крепления, дёрнул ремень, нашёл аварийную петлю и одним движением раскрыл пустой отсек.

— Ну что, ракета малой дальности, — сказал он. — На этот раз повышаем статус.

Трофей посмотрел на него с подозрением.

— Не косись. Теперь ты не ракета.

Семен осторожно поднял котёнка, посадил в отсек и зафиксировал мягким ремнём так, чтобы не придавить, но и не дать выпрыгнуть на первом рывке. Трофей устроился на удивление спокойно. Только ткнулся носом в край ниши, фыркнул и посмотрел наружу своими голубыми глазами.

— Теперь ты моя убер-пушка, — сказал Семен. — И никакой тебе малой дальности.

Трофей коротко мяукнул.

— Согласен. Очень большой дальности.

Он закрыл защитную пластину не до конца, оставив щель для воздуха и обзора. Проверил ещё раз. Потом уже сам шагнул в раскрытый корпус.

Броня приняла его тяжело, плотно, почти жадно.

Внутренняя рама сомкнулась вокруг спины. Замки нашли тело. Грудная секция легла на место. Синие линии вспыхнули ярче, пробежали по внутреннему ложементу, и мир перед глазами на мгновение погас, сменяясь чёрным экраном визора.

Потом визор ожил.

Слабый свет. Контуры. Красные предупреждения. Битые показатели. Список повреждений — слишком много для нормального человека и почти терпимо для штурмовика.

Семен втянул воздух.

— Слышишь меня, мелкий?

Он сказал это почти машинально, не рассчитывая на ответ. Просто бросил слова в шлем, в темноту, в левый боковой отсек, где теперь сидел Трофей.

Но ответ пришёл.

Не треском связи. Не голосом в наушнике. Не тем старым способом, который он сам когда-то кое-как собирал из обрывков системы.

Просто где-то слева, совсем рядом, коротко и довольно уркнуло.

Семен замер на секунду.

Потом усмехнулся.

— Вот и отлично.

Он поднял голову. Впереди ждала темнота, тоннели, твари и всё то, что нижний сектор ещё не успел бросить им в лицо. Но теперь он был не один. На его левом боку сидел не котёнок из-под стола и не случайная находка.

Трофей.

Семен сделал первый шаг.

Броня отозвалась глухим тяжёлым движением.

— Погнали, — сказал он.

И они двинулись в темноту.