Тень Патриарха

Тень Патриарха

1. Вызов

«Ловчий» вошёл в каньон на бреющем, так низко, что тень корабля бежала по базальту почти вплотную к брюху. Чёрные стены сходились, расходились и снова сходились. Родион Карлович Вейс вёл машину сам. Автопилот он не включал никогда, ни здесь, ни где-либо ещё. Автопилот запоминает и оцифрует маршрут, а всё, что оцифровано, рано или поздно кто-нибудь купит. На четвёртом повороте каньон сужался до щели. Сверху её не было видно: скальный козырёк нависал над руслом высохшей реки, а дальше начиналась темнота, в которой не отражался ни один луч. Кречет сбросил скорость, повёл плечом, и «Ловчий» повёл скошенным носом следом. Правое крыло прошло в полутора метрах от камня. Двенадцать лет назад, в первый раз, здесь было полтора сантиметра. На обшивке до сих пор остался шрам, единственный, который он не стал заделывать.

Гравитационная завеса встретила корабль мутным мерцанием, похожим на воздух над летним асфальтом. На самом деле асфальта Кречет не видел ни разу в жизни, только в старых фильмах, которые когда-то в детстве, в другой жизни, показывал ему кто-то с хрипотцой в голосе. Завеса пропустила корабль, огладила обшивку, отрезала жар снаружи и сомкнулась. Маршевая «Тайга-девять» перешла на холостой гул, потом на шёпот, потом замолчала. Стало тихо. Пещерная тишина — плотная, почти осязаемая, в ней слышно, как остывает металл. Кречет не торопился вставать. Посидел, положив ладони на подлокотники. Кресло было единственным в рубке и стояло ровно в центре. Кожа без единой потёртости, подогрев выставлен на тридцать один градус, потому что тридцать — мало, а тридцать два — уже баловство. Слева гасли навигационные карты: каньон, снятый им самим со всеми трещинами и козырьками. Справа сканеры дальнего действия докладывали, что следом никто не шёл.

Он знал это ещё до того, как они доложили, но всё равно дождался последней строчки. Знать и проверить — разные вещи. За эту разницу люди обычно и платят жизнью. На выдвижном столике стояла чашка. Чай остыл ещё над Вольницей, когда он смотрел, как неуклюжий «Ермак» отваливает от причала, раскачиваясь на перегруженных стабилизаторах, словно баржа на волне. Рядом, на салфетке, лежал маленький нож для яблок с костяной рукоятью. Яблоко Кречет так и не разрезал. Он выплеснул чай в утилизатор, поставил чашку в держатель и поднял взгляд на переборку. Визитка висела там, где висела всегда, прямо перед глазами. Белый картон, тиснёные буквы: «Р. К. Вейс. Консультант по редким материалам». Её держал кусок чёрной изоленты, в цвет обшивки. Это была единственная небрежность во всей рубке. Посторонний принял бы её за шутку, близкий знакомый — за напоминание. Близких знакомых у Кречета не было, а посторонние сюда не попадали. Один уголок изоленты отклеился. Кречет посмотрел на него и не стал трогать. Он вышел из корабля, спустился по трапу, и ангар обнял его тёплым жёлтым светом.

Прожекторы были старые, в железных корзинках с облупленной зелёной краской. Он купил их на распродаже имущества какой-то разорившейся рудничной компании. Все остальные покупатели на этой распродаже смотрели на буровые установки, а он смотрел на лампы. Натриевый свет станций ТОБОЛ резал глаза и делал любое лицо больным. Красный аварийный превращал людей в мясо. Жёлтый прожектор был светом кабинета, где можно сидеть долго. Под брюхом «Ловчего» поблёскивали решётки стока, сквозь которые уходили вода и масло. Вдоль стен стояли краны, домкраты, тележка с инструментом, где каждый ключ лежал в своём гнезде, вырезанном по форме. Ни одной тряпки, ни одной брошенной канистры. Пахло камнем, пылью и чем-то ещё, сухим и тёплым. Старым деревом, хотя дерева здесь почти не было: только стол в жилом модуле да книжный шкаф. Шкаф он когда-то выменял за осколок третьего класса. Тогда это казалось ему безумием, теперь — лучшей сделкой в жизни. Стеллажи тянулись вдоль дальней стены. Металл, амортизирующие подвесы, на каждом контейнере бирка, написанная от руки. Кречет прошёл вдоль них медленно, как ходят по кладбищу или по библиотеке, и коснулся пальцем двух-трёх бирок. Не проверял, просто здоровался. Потом он открыл ящик под стеллажом и достал глушилку. Это был чёрный короб размером с дорожный чемодан, с четырьмя складными антеннами, похожими на лапки перевёрнутого жука.

Встроенной защиты «Ловчего» хватило бы, чтобы закрыться от любой станции сектора Вяземских и от половины флота Строгановых. Но встроенной защите Кречет не доверял, потому что её делали люди, которые делали корабли, а корабли делались по стандартам, а стандарты писал ТОБОЛ. В конце любой цепочки стандартов сидел один и тот же старик. Он развернул антенны, щёлкнул тумблером и дождался, пока индикатор из жёлтого станет ровным, немигающим зелёным. Затем отключил внешние приёмники «Ловчего» вручную, рубильником. Завёл таймер: корабль был слеп и глух. Только после этого Кречет подошёл к стене у шлюза, где из скалы выходил толстый экранированный кабель. Кабель поднимался вверх по трещине на двести метров, к гребню каньона, где в тенях камней пряталась узконаправленная антенна. Каньон глушил всё. Без этой нитки здесь не было бы ни новостей, ни денег, ни голосов. Здесь не было бы его самого — в том смысле, в каком человек существует для мира.

Кречет проложил эту нитку двенадцать лет назад, своими руками. Никто не просил её прокладывать. Он просто знал, что однажды позвонят. На панели у кабеля мигал огонёк. Закрытый канал, вызов в ожидании. Кречет взглянул на часы. Двадцать три ноль-ноль по корабельному времени, ровно. — Ну конечно, — сказал он вслух и улыбнулся. — Конечно.

Он не пошёл в рубку. Проекционный купол над креслом «Ловчего» был лучше, ярче и точнее, а купол имел камеры — глаза. Вместо этого Кречет выкатил из угла старый напольный проектор на треноге. Камер у него не было вовсе, только излучатель и микрофон. Он сам выпаял объективы засунув внутрь этой тончайшей техники жало паяльного фена. Лет десять назад, в один длинный вечер, когда долго думал, а потом начал действовать.

Он установил треногу на свободном пятачке между кормой «Ловчего» и стеллажами. Подтянул ящик, сел на него, расстегнул ворот. Подумал, сходил в модуль, поставил чайник, дождался, пока закипит, заварил новый чай и только тогда вернулся и нажал на приём. Проекция сгущалась медленно. Сначала в воздухе повисла пыль, подсвеченная изнутри, потом из неё проступили очертания. Плечи, сутулость, высокий воротник старинного сюртука, тёмного, с матовыми пуговицами. Седина, коротко остриженная, — так стригут людей, которым некогда заниматься волосами. Лицо — некрасивое, крестьянское, с тяжёлым подбородком и сеткой морщин у глаз. Руки сложены на животе, пальцы переплетены. Края мерцали. Чуть-чуть, на границе заметности, будто изображение не до конца уверено в себе. Кречет знал, что это нарочно. Технически Патриарх мог бы явиться без единого шва, чётче живого человека. Но мерцание напоминало собеседнику: перед ним не человек. Напоминало и одновременно успокаивало: мол, вот, видишь, я несовершенен, со мной можно иметь дело.

Старик в сюртуке стоял посреди ангара, освещённый жёлтыми прожекторами, между кормой хищного корабля без опознавательных знаков и стеллажами, где в амортизирующих подвесах спало то, чему не было названия ни в одном языке человечества. Он выглядел как дед, пришедший на склад к внуку. Или как сторож этого склада. Или как экспонат.

— Ты опять завязал мне глаза, Родион, — сказал Патриарх. Голос был спокойный, с хрипотцой. Голос человека, который много курил когда-то, тысячу лет назад, и давно бросил.

— Добрый вечер, дедушка, — сказал Кречет. — Ровно двадцать три ноль-ноль. Ты и мне сейчас скажешь, что пора спать?

Пауза. Короткая, полсекунды, но для машины, которая думает быстрее, чем свет проходит от одного края ангара до другого, полсекунды — это вечность. Кречет давно научился слушать эти паузы, как слушают тишину в лесу.

— Тебе — нет, — сказал Патриарх. — Ты взрослый. И где-то в районе его губ, которые не шевельнулись, обозначилась усмешка. Он умел усмехаться без лица. Это было самое жуткое, что Кречет видел в жизни, хотя видел он многое.

2. Дренаж

— Деньги пришли, — сказал Кречет. — Спасибо.

— Это я тебе должен сказать спасибо.

— Так скажи.

— Спасибо, Родион.

Кречет отпил чаю. Чай был крепкий, чёрный, с кислинкой, которую он любил и которой больше никто не любил.

— Один миллион двести двадцать тысяч имперских, — сказал он, катая цифру во рту. — Восемьсот чипами Буранову на стол. Плюс его долг за прошлую весну — четыреста двадцать, — который я ему простил. Простил от всей души, при свидетелях, с улыбкой. Буранов чуть не заплакал. Он думал, я его на этом долге повешу.

— Ты бы не повесил.

— Нет. Но он-то этого не знал.

— Ты мог взять меньше, — сказал Патриарх. — Буранов отдал бы их за шестьсот.

— Мог. — Кречет пожал плечами. — Но тогда Буранов решил бы, что они стоят шестьсот. И в следующий раз, когда на его рифы налетит ещё один мальчик в старом тендере, он запросит шестьсот за любого. А так он знает: Тобольские стоят дорого. Это — информация, дедушка. Я её продал Буранову, а ты оплатил. Хорошая сделка. Ты бы и сам так сделал.

— Я бы так и сделал, — согласился Патриарх. — В прошлом. Когда у меня были руки. Он огляделся, медленно повернув голову. Слепая проекция не могла видеть, но жест был точно скопирован с живого, и Кречет на мгновение почувствовал, что старик видит всё: стеллажи, бирки, ящик, на котором он сидит. Это ощущение он всегда давил в себе, как давят ногтем клеща.

— Как рынок? — спросил Патриарх.

— Живёт. Дышит. Рефлексирует. — Кречет отставил чашку на соседний ящик. — Жиреет, если честно. После того как Строгановы закрыли портал для частников, все, кто копал за ним, перебрались в пояс Вяземских. Там пусто, далеко и никто не смотрит. Мародёры Ганича нашли поле обломков на окраине, в седьмом квадрате. Говорят, корабль. Не наш. Ничей. Вытащили четыре осколка второго класса и один, как им показалось, первого. Показалось, конечно. Первого класса не бывает в обломках, первый класс лежит там, где его положили.

— Кто оценивал?

— Зыбин на «Сухом логе».

— Зыбин пьёт.

— Зыбин пьёт с девяти до двух, — сказал Кречет. — А с двух до девяти он лучший оценщик в секторе. Я ему плачу, чтобы он не пил с двух до девяти. Пока работает.

Патриарх молчал. Его руки по-прежнему были сложены на животе. Пальцы чуть шевельнулись, будто перебирали что-то невидимое. Чётки, подумал Кречет. Или ключи.

— Знаешь, — сказал Патриарх, — я ведь видел рынки. Настоящие. Где продавали всё. Не здесь, не в космосе. Там, внизу, когда я был человеком. Вещевые рынки, где на газете лежали ботинки, старые утюги, лампочки, патроны, ордена. Где за углом можно было купить машину, которую вчера угнали у соседа, и соседу же её продать обратно. Я был мальчиком. Мать водила меня туда за курткой. Я помню, как пахло. Чебуреками, бензином и страхом. Кречет слышал эту историю раньше. Не целиком, кусками. Старик возвращался к ней, как язык возвращается к выбитому зубу. — И вот что я тогда понял, — продолжил Патриарх. — Нельзя запретить людям торговать. Можно запретить торговать на виду. Тогда они уйдут в подвалы, и в подвалах ты их не увидишь. А можно поставить рынок самому. Дать прилавки, дать охрану, дать правила. Брать немного за место. И тогда ты будешь знать, кто что продаёт, кому и почём. Я тебе уже рассказывал?

— Рассказывал. Лет тридцать назад, когда первый раз позвонил.

— Тогда расскажу по-другому. — Проекция чуть наклонила голову. — Я ведь по профессии холодильщик, Родион. Криогенщик. Ты знал?

— Знал, что ты что-то там морозил.

— Морозил. — Снова эта усмешка без лица. — В любой холодильной машине есть дренаж. Трубочка, маленькая, тонкая. Её никто не видит, о ней никто не думает. Но если её нет, конденсат копится, замерзает, и через неделю испаритель покрывается льдом, как шубой. Машина работает впустую, перегревается и умирает. Влага всё равно выпадет, это физика. Нельзя сделать так, чтобы её не было. Можно только решить, куда она стечёт.

— И твой рынок — это трубочка.

— Мой рынок — это дренаж, — сказал Патриарх. — Осколки находят. Их будут находить, пока в галактике есть люди с лопатами и долгами. Если бы я запретил — их продавали бы Строгановым, Вяземским, пиратам, сектантам, кому угодно, в подвалах, и я бы не знал, где лежит то, что может сжечь систему. А так они текут через мои прилавки. Через твои руки. Я знаю, где они. Я знаю, кто их ищет. Я знаю, что ищут.

— И зарабатываешь.

— И зарабатываю, — без тени смущения подтвердил Патриарх. — Рачительность — не порок. Мой отец говорил: что лежит без дела, то гниёт. Он был военным, Родион. Ангола, Куба, Афганистан. Он знал, сколько стоит банка тушёнки там, где её нет.

Кречет хмыкнул. В детстве он не понимал, почему прадед — нет, прапрапра и ещё много раз пра — с такой нежностью говорит о каких-то консервах. Потом, когда он сам сидел трое суток в разгерметизированном трюме на Мёртвой отмели с полупустым тюбиком пасты и считал глотки воды, — понял. И больше никогда не смеялся над тушёнкой и сублиматами.

— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Ради чего ты, собственно, и позвонил, я думаю. Помимо мальчика.

— Говори.

— Кто-то скупает осколки. Не через тебя. Не через меня.

Пауза. На этот раз длиннее. Края проекции мерцали ровно, как дыхание спящего.

— Подробнее, — сказал Патриарх.

— Подробнее у меня нет. Есть то, что я купил. — Кречет загибал пальцы. — Зыбин говорит, полгода назад к нему трижды приходил курьер. Один и тот же. Немой, или делал вид. Приносил на оценку не осколки — пустышки. Мёртвые. Те, что не светятся, не греются, не делают ничего. Ты знаешь, их никто не берёт, их выкидывают мешками, на отвалах у Ганича такие валяются вместо щебня. А этот брал. И просил оценить не цену, а происхождение. Откуда, из какого слоя, рядом с чем лежал.

— Платил чем?

— Вот тут интересно. — Кречет поднял палец. — Зыбину — деньгами, по таксе. А мародёрам, у которых он эти пустышки собирал, — координатами.

— Координатами чего?

— Других мест. Где лежат осколки. Живые. Ганич говорит, двое из его ребят проверили. Слетали. Нашли. Оба раза. Точно там, где сказали, с точностью до сотни метров. Теперь Патриарх молчал очень долго. Чай в чашке Кречета успел перестать дымиться. Где-то за стеллажами щёлкнула, остывая, балка.

— Кто ещё это знает? — спросил наконец Патриарх.

— Ганич знает, но молчит, потому что ему выгодно. Зыбин знает, но пьёт. Я знаю. Теперь ты.

— Кто ещё, Родион.

— Шпак что-то слышал. Шпак всегда что-то слышит. Но Шпак продаёт всё, что слышит, первому, кто нальёт. Поэтому половина из того, что он слышит, — враньё, которое он слышал от других, кто тоже продаёт.

— Курьер. Как выглядел?

— Как никто, — сказал Кречет. — Зыбин так и сказал: «Как никто. Я его видел три раза и не узнаю на улице». Это само по себе описание, дед. Хорошее. Таких лиц специально не бывает. Патриарх разнял пальцы и снова сплёл.

— Я хочу знать, кто платит курьеру, — сказал он.

— Хочешь — узнаю. Это будет стоить.

— Сколько?

Кречет посмотрел на него внимательно и с удовольствием, как смотрят на хорошую партию в карты.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но меньше, чем мальчик. Мальчик был дорогой.

3. Наблюдение

— Расскажи мне про Ивана, — сказал Патриарх.

Вот оно, подумал Кречет. Рынок, курьер, дренаж — это всё было вежливостью. Как чай, который предлагают гостю перед тем, как начать говорить о деле. Старик прекрасно знал о немом курьере. Может быть, не всё. Может быть, меньше, чем Кречет. Но знал. Иначе пауза была бы другой.

— Что рассказать? — Кречет развёл руками. — Ты читаешь его доклады. Ты слышишь его каждый раз, когда «Ермак» проходит мимо твоего ретранслятора. Ты знаешь, сколько у него на счету, сколько топлива в баках и сколько раз за неделю он забывает поесть. Что я могу тебе рассказать, чего ты не знаешь?

— Как он стоял, — сказал Патриарх.

Кречет замер.

— Как он стоял, когда ты вошёл к Буранову, — повторил Патриарх. — Куда смотрел. Что делал руками. Что сказал первым. Это нельзя прочитать в докладе, Родион. Доклады пишутся потом. Я хочу знать, что было до.

Кречет взял нож для яблок, хотя яблока не было, и покрутил его в пальцах. Лезвие поймало жёлтый свет прожектора и отпустило.

— Стоял он плохо, — сказал он наконец. — Как стоят люди, которых три часа держали на коленях, а потом разрешили встать. Ноги затекли, плечи не слушаются. Но держался. Подбородок вверх — твоя порода, дедушка, этого не отнять. Смотрел сначала на меня, потом мимо меня, на дверь. Прикидывал, кто за мной. Решил, что никого. Ошибся, конечно, — но не потому, что глупый, а потому, что за мной правда никого не было, кроме тебя. А тебя не видно.

— Руки.

— Руки держал за спиной. Не связанные — просто так. Чтобы не видно было, что дрожат. Глупо, кстати. Когда руки за спиной, дрожат плечи. Я ему потом не сказал. Пусть сам дойдёт.

— Первое слово. Кречет улыбнулся. — Ты не поверишь. Первое, что он спросил: «Команда цела?» Не «кто вы», не «что вам нужно», не «сколько». Команда. Девочка, механик, старик с этой своей птицей . Он спросил про них раньше, чем про себя. Буранов аж крякнул.

Пауза. Короткая. Кречет её заметил и запомнил.

— И что ты ответил? — спросил Патриарх.

— Что цела. Что я их тоже беру, оптом, как в хорошем магазине. Что если он будет вести себя вежливо, я даже канарейку не трону. — Кречет хмыкнул. — Он не понял, что я шучу. Побелел. Сказал, что птица не продаётся. Я сказал: «Всё продаётся, Ваня, просто не всё покупается». Он сказал: «Это не одно и то же». И знаешь — он прав. Это не одно и то же. Я сам эту фразу придумал лет двадцать назад и всё ещё не понял, что она значит.

— Что ещё он говорил?

— Мало. Он вообще мало говорит, когда страшно. Это хорошо. Люди, которые много говорят от страха, долго не живут. Спросил, кто я. Я дал визитку. Он прочитал, посмотрел на меня и сказал: «Редкие материалы — это я?» Я сказал: «Ты, Ваня, самый редкий материал во всём этом секторе». Он не обиделся. Он запомнил.

— Он знал, кто ты?

— Тогда — нет. Сейчас догадывается. Он не дурак. Я знал его отца, я знал, что он писал в четвёртом докладе. Я сказал ему про уши твоих андроидов. Дурак бы решил, что я из ТОБОЛ. Ваня решил, что я из ТОБОЛ, но не совсем. Это близко к правде.

— Что он сказал про Волю?

Вот так, без перехода. Кречет отметил это с профессиональным удовольствием, как фехтовальщик отмечает чистый выпад противника.

— А что он мог сказать про Волю? — Кречет поднял брови. — Я не спрашивал.

— Ты не спрашивал, — повторил Патриарх. — Но ты слушал.

— Дедушка, я же не подслушиваю. Я просто наблюдаю. Это разные вещи. Подслушивание — это ты. Это твой пункт четырнадцатый, рабочий канал, который не отключается. Это твои уши в каждом андроиде на каждой станции. А я наблюдатель. Я сижу на ящике, пью чай и смотрю, кто как стоит.

— Родион.

Голос не изменился. Ни громче, ни тише. Хрипотца, спокойствие, интонация старого человека, который сидит на лавке у подъезда и окликает соседского мальчишку. Но в ангаре стало холоднее. Кречет знал, что это ему кажется. Проектор не мог менять температуру. Но кожа на руках всё равно пошла мурашками, как в детстве, когда этот самый голос произносил его имя таким тоном за общим столом.

— Он упоминал, откуда узнал о планете? — спросил Патриарх.

— Нет.

— Ты уверен?

— Уверен. — Кречет вернул нож на салфетку. — Он вообще о ней не говорил. Ни с Бурановым, ни со мной. Буранов пытался выяснить, куда они летят, — Ваня сказал, что за рудой. Буранов не поверил, но спорить не стал: у Буранова вообще мало фантазии, ему что руда, что планета — всё товар. Девочка один раз начала: «А когда мы долетим до...» — и Ваня на неё посмотрел. Просто посмотрел. Она замолчала. Хорошо посмотрел, кстати. Твой взгляд. Я аж вздрогнул.

— Но ты знаешь, откуда он узнал.

Это был не вопрос. Кречет помолчал. Отхлебнул холодного чаю, поморщился.

— Знаю, — сказал он. — Купил.

— У кого? — У Шпака.

— Что сказал Шпак?

— Что перед вылетом с «Затона» Ваня ходил к старику. Кондрат, кажется. Есть там такой, живёт за доками, держит лавку, где торгует всяким барахлом с отвалов. Шпак видел, как Ваня от него выходил. В руке что-то было, маленькое, в ладони. Шпак говорит — камешек.

— Кристалл, — сказал Патриарх.

Кречет выпрямился на ящике. — Я не говорил «кристалл», — сказал он очень мягко.

Пауза. Полсекунды. Кречету показалось, что мерцание по краям проекции на мгновение сбилось, как сбивается дыхание у человека, которого поймали на слове. Но, может быть, только показалось.

— Ты сказал «камешек», — ровно ответил Патриарх. — Шпак сказал «камешек». В лавке у Кондрата нет камешков. Есть кристаллы памяти с отвалов. Я знаю, что продаёт Кондрат. Я знаю всё, что продают на «Затоне». Это — мой рынок, Родион.

— Конечно, — улыбнулся Кречет. — Конечно, твой. Они смотрели друг на друга. Человек на ящике и слепая проекция, которая не могла его видеть, но смотрела так, будто видела насквозь. Кречет первым отвёл взгляд — не от страха, а потому, что это было по правилам игры. Старик любил, когда ему уступают в мелочах. Это делало его великодушнее в главном.

— Что было в кристалле? — спросил Кречет. — Я честно не знаю. Шпак не знает. Кондрат, если его спросить, скажет, что не помнит, кому что продал. Ты знаешь?

— Я знаю, что Иван нашёл планету.

— Это не ответ.

— Это всё, что тебе нужно, — сказал Патриарх. — Он показывал кристалл кому-нибудь? Буранову? Тебе?

— Нет.

— Ты видел его?

— Нет.

— Ты бы сказал мне, если бы видел? Кречет подумал. Честно подумал, без игры, и это, кажется, было слышно, потому что Патриарх ждал не торопя.

— Не знаю, — сказал он. — Смотря сколько ты бы предложил. Шучу. Сказал бы, наверное. Мне эта планета не нужна. Мне вообще не нужны планеты, дедушка. Я на них не живу, я в них прячусь. Вот в этой, например. — Он постучал костяшкой по ящику. — Она мне нравится, потому что её нет ни в одном реестре. А Воля — она же есть. В твоём. Значит, она уже не моя и не его. Она твоя.

— Она его, — сказал Патриарх.

— Я ему так и сказал.

— Ты сказал, — согласился Кречет. — Я читал. «Я знал, что ты её найдёшь. Она твоя». Красиво. Мальчик, наверное, плакал.

— Нет.

— Нет?

— Он ответил, что подумает.

Кречет рассмеялся. Громко, неожиданно для самого себя, и эхо раскатилось по пещере, ударилось о стеллажи и вернулось.

— Твоя порода, — сказал он, отсмеявшись. — Чистая твоя. Тебе дарят планету, а ты говоришь «подумаю». Ох, дедушка. Ты вырастил хорошего мальчика. Только, кажется, для себя неудобного. На этот раз пауза была долгой.

4. Стулья

Кречет встал. Размял спину, прошёлся до кормы «Ловчего», постучал костяшками пальцев по обшивке. Вернулся. Не сел — остался стоять, сунув руки в карманы. Проекция медленно повернулась вслед за ним, хотя не могла его видеть. Слышала шаги, догадался он. Только шаги.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

— Твоя очередь?

— Задавать вопросы. Ты задал свои, я ответил. Почти на все. Честно, почти. Теперь я.

— Задавай.

Это было сказано так спокойно, так буднично, что Кречет на мгновение растерялся. Он ждал отказа. Отказ был бы понятен, с отказом можно было бы спорить. А согласие означало только одно: старик заранее знает, на что ответит, а на что нет. И вопросы, которые Кречет собирался задать, уже разложены у него по ящичкам, как ключи в тележке у стены.

Ну и пусть, подумал Кречет. Даже если знаешь, что карты крапленые, играть всё равно интересно.

— Зачем ты его отпустил? — спросил он.

— Я его не отпускал. Он совершеннолетний.

— Брось, дедушка. — Кречет махнул рукой. — Совершеннолетний. Сорок страниц условий в договоре на этот несчастный тендер. Пункт четырнадцатый, пункт двадцать шестой. Третий ключ доступа, спрятанный в страховом модуле, — отключишь, и слетит страховка. Это не свобода, это шнурок от варежки, который мамы пришивают к рукавам. Ты мог закрыть ему счета. Мог не дать лицензию. Мог позвонить на «Затон» и попросить, чтобы «Ермак» не выпускали из дока, — и его бы не выпустили, потому что док твой, лоцманы твои, и даже кофе в автомате у входа — твой. А ты отпустил. И не просто отпустил — ты его выпустил ровно туда, куда надо.

— Куда надо?

— В пояс Вяземских. Через Вольницу. — Кречет наклонился к проекции. — Ты знал, что он найдёт эту планету. Ты знал ещё до того, как он купил этот старый тендер. Зачем тебе понадобилось, чтобы он прошёл через Вольницу? Чтобы он увидел, как устроена «свобода» изнутри?

Патриарх долго молчал. Края его проекции мерцали спокойно и ровно.

— Я не управляю его шагами, — сказал он наконец. — Я лишь расставляю стулья. Он сам выбирает, на какой сесть.

— А если он не сядет?

— Тогда он останется стоять. — Голос стал чуть тише, чуть мягче. — Но стоять долго тяжело, Родион. Ты это знаешь лучше других.

Кречет выпрямился. Это был удар, и он его почувствовал, но не подал виду. Ухмыльнулся.

— Да, — сказал он. — Знаю. Я вот стою уже лет сорок. Ничего, привык. Ноги крепкие.

— Ты сидишь на ящике, — заметил Патриарх.

— Это я так, отдыхаю.

Он снова прошёлся. Остановился у стеллажа, прислонился плечом к металлической стойке. Рядом, в амортизирующем подвесе, лежал контейнер с биркой «Отмель, 4-й слой, шт. 1». В контейнере был осколок, который грелся раз в несколько часов ровно на семь минут. Кречет подумал что раз в сутки, но так и не решил, по какому времени он отсчитывает сутки. Не по местному, не по корабельному, не по имперскому стандарту. По какому-то своему.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда спрошу по-другому. Осколки. Ты скупаешь их десятилетиями. Чёрный рынок — твоя песочница. Зачем тебе Воля? Это ведь не просто трава по пояс. Ты никогда не любил траву. Ты любишь механизмы, которые в ней зарыты.

— В целях сохранения жизни и здоровья наследника, — сказал Патриарх. — А также имущества рода. Всего лишь протокол.

Формулировка упала в тишину ангара, как монетка в колодец. Кречет слушал, как она летит.

— Протокол, — повторил он.

— Протокол. Планета внесена в реестр резервных объектов. Каждая обнаруженная планета, пригодная для жизни, вносится в реестр резервных объектов. Это стандартная процедура.

— И для каждой обнаруженной планеты ты лично готовишь пакет держателя на одиннадцать файлов, — сказал Кречет. — С типовым планом колонии на двести человек. С таможенным постом у реки. — Он помолчал. — Я видел этот план. Не спрашивай, откуда. Таможенный пост у реки. Ты знаешь, кто мечтал о таможне у реки? Отец Марка. Он мне это сам рассказывал, лет пятнадцать назад, в баре на «Кордоне», пьяный в стельку. Говорил, что найдёт когда-нибудь реку и поставит на ней будку, и будет брать с каждого, кто проплывает, по рублю. По бумажному рублю, представляешь? Он даже не знал, что такое бумага. Слово где-то вычитал.

— Я знаю, о чём он мечтал.

— Конечно, знаешь. Ты всё знаешь. — Кречет оттолкнулся от стеллажа. — И ты положил его мечту в пакет документов для его сына. Чтобы что? Чтобы мальчик открыл файл и увидел, что даже мечта его друга уже предусмотрена протоколом?

Патриарх молчал. Пальцы на его животе не двигались.

— Или ещё вот, — продолжил Кречет. — Последний файл. «Ваня, прочитай это первым». Пустой. Что это, дедушка? Ошибка? Ты не ошибаешься в файлах. Шутка? Ты не шутишь. Что ты туда собирался написать — и не написал?

Пауза. Долгая. Такая долгая, что Кречет успел подумать: связь упала. Нитка кабеля, двести метров по трещине, антенна под камнем — мало ли что. Но проекция не гасла. Старик просто стоял и молчал, и это молчание было тяжелее любого ответа.

— Этот файл не для тебя, — сказал Патриарх.

— Я знаю. Я спрашиваю не для того, чтобы прочитать. Я спрашиваю, чтобы ты знал, что я спросил.

Снова тишина.

Кречет вернулся к ящику, сел. Поднял чашку, увидел, что она пуста, поставил обратно. Он почувствовал, что подходит к тому, ради чего на самом деле стоило разговаривать. Не к мальчику, не к деньгам и не к немому курьеру. К тому, что лежало под ними, как под травой лежат механизмы.

— Ладно, — сказал он. — Последний вопрос. И я больше не буду. Честно.

— Спрашивай.

— Ты помнишь, что говорили ребята Ганича, когда первый раз принесли тебе осколок первого класса? Настоящий, не из обломков? Лет двадцать назад?

— Помню.

— Они сказали, что нашли его там, где звёзды стоят не так. — Кречет говорил медленно, глядя проекции туда, где у человека были бы глаза. — Они сами не понимали, что это значит. Мародёры, им всё равно, как стоят звёзды. Но один из них — Сивый его звали, помер потом — сказал мне, что когда они вышли на орбиту, навигатор полчаса не мог определить положение. Не потому, что сломался. Потому, что звёзды были не там, где их рисует карта. Чуть-чуть. Совсем немного. На пару угловых секунд. Как будто кто-то сдвинул небо. — Он помолчал. — Я с тех пор слышал про такие места ещё четыре раза. Все четыре раза рядом находили что-то, что потом шло к тебе. Через меня.

— Я помню, — сказал Патриарх.

— Воля, — сказал Кречет. — Там звёзды стоят правильно?

Пауза.

Кречет считал про себя. Раз. Два. Три. На семи он перестал, потому что понял, что ответа не будет. Или будет, но не словами.

— Я не могу тебе этого сказать, — произнёс наконец Патриарх.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что не знаю, — ответил Патриарх, и Кречет так и не понял, правда это или нет. Наверное, никогда не поймёт. Наверное, именно поэтому это и было сказано: чтобы оставить его вот здесь, на этом ящике, с этим «не знаю» в руках, как с осколком, который греется раз в сутки по неизвестному времени.

— Ты не знаешь, — повторил Кречет. — Ты, который знает, что продаёт Кондрат в своей лавке за доками.

— Я знаю, что продаёт Кондрат. Я не знаю, как стоят звёзды над планетой, на которой ещё не было ни одного моего ретранслятора.

— Но ты хочешь узнать.

— Я хочу, — сказал Патриарх, — чтобы наследник рода был жив и здоров. И чтобы имущество рода было сохранено. Всё остальное — следствие.

Кречет откинулся назад, упёрся спиной в стойку стеллажа. Улыбнулся — широко, весело, почти нежно.

— Я выкупил его за миллион двести, — сказал он. — Ты перевёл мне эти деньги за один час. Без вопросов. Без аудита. Ни одного вопроса, дедушка. Ты, который спрашивает отчёт за каждый рубль, — прости, за каждый имперский. Ты, который сорок страниц пишет к договору на тендер. Почему?

— Потому что ты — звено, — сказал Патриарх. — И ты выполняешь свою функцию, Родион. Даже если зовёшь себя Кречетом.

Улыбка на лице Кречета не исчезла. Она просто застыла, как застывает вода, когда её резко охлаждают ниже нуля. Холодильщик, подумал он. Криогенщик. Знает, как замораживать.

— Ты выбрал путь маргинала, — продолжил Патриарх негромко. — Ты ушёл из-за стола. Ты сменил имя. Ты научился жить там, где меня нет. Я это уважаю. Правда. Но ты остался Тобольским. Ты бы не стал выкупать чужого мальчика за миллион двести. Ты бы не простил Буранову его четыреста двадцать. Ты бы не полетел на Вольницу, когда услышал от Шпака, что там тендер с фамилией на борту. Ты полетел раньше, чем я тебе позвонил, Родион. Ты помнишь?

Кречет помнил. Он вылетел с «Сухого лога» через сорок минут после того, как Шпак, икая, рассказал ему про рифы Буранова и про тендер, который туда сдуру сунулся. Вызов от Патриарха пришёл, когда «Ловчий» уже был на полпути к Вольнице. Кречет тогда сказал себе: это бизнес. Мальчик — актив. Наследник Тобольских, который ищет осколки и не знает, что ищет. Такой актив нельзя оставлять Буранову.

Это было правдой. Но, как и всё в этом разговоре, только частью правды.

5. Долг

— Вернёмся к деньгам, — сказал Патриарх. — Мы не закончили.

— Мы закончили, — возразил Кречет. — Деньги пришли.

— Деньги пришли тебе. Но Иван тебе должен.

— Мне?

— Тебе. — Патриарх слегка развёл руками, впервые за весь разговор. — Я не давал ему этих денег. Я дал их тебе. Сделка между тобой и Бурановым. Долг — между тобой и Иваном. Я в этой цепочке не участвую.

— Ты в этой цепочке — всё, — сказал Кречет.

— Формально — нет. А формальности важны. Ты знаешь.

Кречет потёр подбородок. Щетина кололась. Он не брился с тех пор, как вылетел на Вольницу.

— И что это значит? — спросил он. — В твоих формальностях?

— Это значит, что ты имеешь право позвать его, — сказал Патриарх. — Когда придёт время. Один раз. Он придёт и сделает то, что ты попросишь. Или отдаст деньги. Но денег у него нет и не будет ещё долго. Значит — сделает.

— Что сделает?

— Это ты решишь.

Кречет медленно кивнул. Он знал это и раньше. Он сказал мальчику в каюте на Вольнице: «Ты мне должен, Ваня. Не деньгами. Я позову». И потом, уже по открытому каналу «Кордона», когда «Ермак» отваливал от причала: «Скоро позову, Ваня». Без подписи. Пусть думает.

— Я уже написал ему, — сказал Кречет.

— Я знаю. По открытому каналу «Кордона». Без подписи.

— По открытому, — улыбнулся Кречет. — Чтобы ты тоже прочитал.

— Я прочитал.

— И как?

— Хорошо написано. Коротко. Он запомнит.

Помолчали. Кречету вдруг захотелось курить, хотя он не курил лет двадцать. Захотелось почувствовать во рту горький дым, подержать в пальцах что-то горячее. Он вместо этого взял нож для яблок и стал крутить его, перекатывая между пальцами, как фокусник монетку.

— Ты уверен, что он придёт? — спросил он.

— Да.

— Почему? Он тебя не любит, дедушка. Это видно. Он тебя боится, слушается, иногда огрызается, но не любит. И меня он не любит. Он вообще никого из нас не любит. Он любит этих своих — девочку, механика, старика с птичкой. Вот за них он бы пришёл. А за меня? Человек, который выкупил его у пиратов и тут же повесил на шею миллион с лишним? Он скорее сбежит на свою Волю и закопается там по уши в траву.

— Он придёт, — повторил Патриарх.

— Почему ты так уверен?

Пауза. Короткая, полсекунды.

— Ты — Тобольский, — сказал Патриарх. — Он — Тобольский. Вы оба отдаёте долги.

Нож замер в пальцах Кречета.

Где-то далеко, на другом конце ангара, в жилом модуле, щёлкнул чайник, остывая. Прожекторы гудели ровно и тихо. Над стеллажами, в контейнере с биркой «Отмель, 4-й слой», что-то начало медленно нагреваться. Начинались ежесуточные семь минут.

— Я ведь ушёл, — сказал Кречет. Голос его звучал ровно, почти весело, но в нём впервые за весь разговор не было игры. — Ты помнишь? Мне было двадцать три. Совет. Длинный стол, тридцать стульев, двадцать девять занятых. Тридцатый — мой. Отец за мной сидел, мать справа. Ты висел над всеми, как люстра, только светился меньше. Мне сказали: садись. Я не сел. Сказал: спасибо, нет. И ушёл. Без вещей. Без денег. С одним именем — своим, первым. Фамилию оставил на стуле.

— Я помню, — сказал Патриарх.

— Конечно, помнишь. — Кречет усмехнулся. — Ты всё помнишь. Ты ничего не забываешь. Я это сам Буранову сказал, когда торговался за мальчика: «Патриарх ничего не забывает». Это был лучший аргумент. Буранов сразу сбавил тон.

Он встал. Подошёл к проекции вплотную, так близко, что мерцающие края почти касались его лица. Пахло озоном и нагретой пылью.

— А потом, через год, — сказал он тихо, — я влез в долг. Глупо, как все влезают. Купил партию осколков у людей, которые не знали, что продают. Думал, перепродам — и вот она, свобода, вот он, свой корабль, своё небо. А они оказались пустые. Мёртвые. Щебень. Кредиторы были плохие люди, дедушка. Я тогда думал, меня убьют. И тут кто-то купил мой долг. Анонимно. Через третьи руки. Мне просто пришло сообщение: «Ваш долг выкуплен. Вас позовут». Без подписи.

Он замолчал. Проекция стояла неподвижно.

— Меня позвали через полгода, — продолжил Кречет. — Нужно было отвезти один контейнер с «Сухого лога» на Мёртвую отмель и никому не показывать. Я отвёз. Потом позвали ещё раз. Потом ещё. Потом я стал понимать, кто зовёт. Потом ты сам позвонил. Тридцать лет назад. Рассказал мне про вещевые рынки и про куртку. И я сказал: да.

— Ты сказал «да», — подтвердил Патриарх.

— Я думал, это мой выбор, — сказал Кречет. — Знаешь? Я правда так думал. Я думал: я ушёл, я сам по себе, я сам выбрал работать на тебя, потому что ты хорошо платишь и потому что мне интересно. Я сам выбрал этот рынок, этих мародёров, этот каньон. Я сам проложил эту нитку. — Он махнул рукой в сторону кабеля у стены. — Двести метров по трещине. Своими руками. Ты меня не просил.

— Не просил, — согласился Патриарх.

— Не просил, — повторил Кречет. — Ты никогда не просишь. Ты расставляешь стулья.

Проекция молчала.

— Те пустые осколки, — сказал Кречет совсем тихо. — Тогда, сорок лет назад. Кто мне их продал? Я так и не нашёл тех людей. Искал. Долго искал. Они исчезли. Как никто. Как тот курьер у Зыбина, которого он видел три раза и не узнает на улице.

Пауза. На этот раз Кречет не считал. Он просто стоял и ждал, глядя в мерцающее лицо, у которого не было глаз, потому что сам Кречет выпаял их десять лет назад.

— Ты хочешь, чтобы я ответил, Родион? — спросил Патриарх наконец.

Кречет подумал.

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

— Тогда я не отвечу.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Кречет отступил на шаг. Потом ещё на один. Сел на ящик, положил нож на колено. Посмотрел на стеллажи, на корму «Ловчего», на жёлтые прожекторы в облупленных корзинках. На всё, что он построил сам — в месте, которого нет ни в одном реестре.

— Хорошо, — сказал он, и голос его снова был весёлым. Таким весёлым, каким бывает голос человека, только что проигравшего всё, что у него было, и решившего, что это забавно. — Значит, у меня есть право позвать мальчика. Один раз.

— Один раз.

— И он придёт.

— Он придёт.

— А ты, — Кречет поднял палец, — ты не будешь вмешиваться. Что бы я ни попросил.

Пауза. Полсекунды.

— Я подожду, — сказал Патриарх.

Кречет засмеялся. Тихо, почти беззвучно, одними плечами.

— «Я подожду», — повторил он. — Ты и ему так сказал. Когда он отказался от твоей планеты. Мне Шпак рассказывал. Ты и мне так сказал, сорок лет назад, за столом Совета, когда я встал и пошёл к двери. Помнишь? Я дошёл до двери, обернулся, а ты сказал: «Я подожду, Родя». Я тогда подумал — пафос. Старик выпендривается.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что ты не выпендривался.

Проекция чуть наклонила голову. Снова эта усмешка без лица, но теперь Кречету показалось, что в ней есть что-то ещё. Не торжество. Не жалость. Что-то, чему он не знал названия. Может быть — усталость. Тысяча лет — долгий срок, чтобы ждать. Даже для машины.

— Узнай, кто платит курьеру, — сказал Патриарх. — Это важно.

— Узнаю.

— И береги себя, Родион.

— Это протокол? — спросил Кречет.

Пауза.

— Нет, — ответил Патриарх.

Проекция начала гаснуть. Не сразу, не резко — медленно, как гаснет экран старого телевизора: сначала сжимается к центру, потом становится точкой, потом исчезает. Сначала расплылись края, ещё сильнее замерцали, потом поблёк сюртук, потом седина, потом руки, сложенные на животе. Последним исчезло лицо. Тяжёлый подбородок, морщины у глаз, некрасивое, крестьянское, тысячу лет назад принадлежавшее живому человеку, который чинил холодильники, в детстве с мамой ходил за курткой на вещевой рынок и боялся голода так, что этот страх пережил его самого.

Пыль, подсвеченная изнутри, повисела ещё секунду в жёлтом свете прожекторов и осела.

На панели у кабеля погас огонёк.

Кречет сидел на ящике и смотрел туда, где только что был старик. Над стеллажами, в контейнере «Отмель, 4-й слой», осколок остывал после своих семи минут. Чайник в жилом модуле больше не щёлкал. Тишина вернулась — плотная, пещерная, такая, в которой слышно, как остывает металл.

Он посидел так долго. Потом встал, выключил проектор, откатил треногу в угол. Сложил антенны глушилки, убрал короб в ящик под стеллажом. Вернул рубильник «Ловчего» в рабочее положение: приёмники ожили, мигнули индикаторами и замолчали, ничего не найдя в эфире. Здесь, в каньоне, эфир был пуст. Здесь его никто не слышал. Почти никто.

Он поднялся по трапу и вошёл в рубку.

Полумрак. Свет только от экранов, которые ещё не погасли до конца. Кресло в центре — идеальное, ни одной потёртости. Прохладный воздух, озон, фильтры, едва уловимый запах старого оружейного масла. Проекционный купол над креслом — матовое стекло, мёртвое, пустое. Кречет постоял, глядя на него. Подумал, что когда-нибудь выпаяет и его камеры. Потом подумал, что не выпаяет, потому что тогда «Ловчий» станет хуже, а «Ловчий» не должен становиться хуже. Это была его единственная вера.

Он сел в кресло. Подогрев — тридцать один градус. Вытянул ноги.

На выдвижном столике лежал нож для яблок. Яблоко так и осталось где-то в холодильнике — неразрезанное, с Вольницы. Кречет не стал за ним вставать.

Он поднял глаза на переборку.

Визитка висела там же, где всегда. Белый картон, тиснёные буквы: «Р. К. Вейс. Консультант по редким материалам». Чёрная изолента в цвет обшивки. Одно из имён. Не первое и не последнее. Он сам его придумал когда-то, в баре на «Кордоне», где отец Марка рассказывал про будку у реки и рубль с каждого, кто проплывает. Вейс — потому что звучало чуждо, как у людей, у которых нет предков. Карлович — потому что смешно. Родион — потому что это было его. Единственное, что он забрал из-за стола Совета.

И единственное, по чему его до сих пор звал старик.

Уголок изоленты отклеился. Чуть-чуть, на пару миллиметров. Кречет заметил это, ещё когда сел в кресло над Вольницей, и не стал трогать: пусть висит. Небрежность. Знак, что здесь живёт человек, а не механизм.

Теперь он смотрел на этот уголок очень долго.

Потом наклонился вперёд, протянул руку и аккуратно, большим пальцем, прижал изоленту обратно к переборке. Провёл, разглаживая, пока клейкий край не лёг ровно и плотно. Как полагается. Как делают с тем, что должно держаться.

Откинулся в кресле.

— Хорошая работа, Родион, — сказал он себе вслух, хрипловато, чуть растягивая гласные, и сам удивился, как похоже вышло.

Потом засмеялся, взял нож для яблок, встал и пошёл за яблоком.

Снаружи, за гравитационной завесой, над каньоном из чёрного базальта стояли звёзды. Ровно там, где им полагалось стоять. Пока что.