Сталкеры

Глава 1. Никто не ныл

Часть 1.

Таисия, которую здесь все звали Альфой, закинула автомат за спину и сладко потянулась, словно кошка на солнце. Туристы — долговязый парень в новёхоньком тактическом рюкзаке и девушка с идеальным маникюром, приехавшая в Зону ради острых ощущений, — переминались с ноги на ногу. Альфа улыбнулась своей привычной хищной улыбкой, от которой у бандитов поджимались хвосты, а у клиентов по спинам бежали мурашки.

— Ну что, цыплятки, — голос её звенел весельем, как начищенная гильза. — Запомните главное: в Зоне не пьют, не курят, не нюхают, не трогают незнакомые кнопки и не называют меня «девушкой». Я — Альфа. Повторили.

— Альфа, — послушно сказал парень, и кадык его дёрнулся.

— Умничка. А ты, — она посмотрела на девушку, — маникюр свой спрячь, а то артефакты за него уцепятся и утащат в аномалию. Шучу. Или нет.

Девушка нервно хихикнула и сунула руки в карманы.

Они пошли по ржавым фермам старого завода. Альфа шла легко, почти танцуя, её седая короткая стрижка топорщилась под ветром, а сама она то и дело поправляла воротник, глядя в маленькое зеркальце на запястье. Туристы пыхтели за ней, как паровозы. Парень, которого звали Дэн, пытался казаться бывалым, но каждые пять минут оглядывался на каждый шорох. Девушка, Катя, с ужасом смотрела под ноги, потому что Зона оказалась не квестом, а грязным, вонючим и очень реальным местом.

— А почему вы стали сталкером? — спросила Катя, когда они остановились перекусить.

— О, — Альфа откусила батончик, и глаза её заблестели. — Потому что в офисе скучно. Потому что дома скучно. Потому что мужчины в городе… тоже скучно. А здесь, цыплёнок, каждый день — как последний. Чувствуешь?

— Чувствую, — прошептал Дэн, глядя на её руки в боевых перчатках.

— Вот и молодец. Жуйте быстрее, через час будем на точке.

Они не дошли. Через сорок минут Альфа резко подняла руку, и туристы вжались в землю. Из-за бетонных блоков вышли четверо. Грязные, злые, с обрезами и ножами. Бандиты. Те, кто не уважают ни Зону, ни правила. Впереди — здоровенный лысый с татуировкой на черепе.

— Альфа, какая встреча, — оскалился он. — Говорят, ты лучший проводник. А мы говорим — плати за проход. Или оставляй снарягу и туриков.

— Серёга, ты бы зубы почистил, — Альфа не двинулась с места, но рука её скользнула к ножу. — А то дышишь как аномалия.

Бандит засмеялся. Туристы тряслись. Катя всхлипнула. Дэн вытащил перочинный ножик, и Альфа без поворота головы бросила:

— Убери, дурак. С ним ты опасен только для себя.

Она посмотрела на бандитов, оценила: четверо, все вооружены, за спиной туристы — обуза. Прямой бой — смерть для клиентов. Она улыбнулась ещё шире и нажала кнопку на поясе. Сигнал SOS ушёл в эфир, на закрытую сталкерскую частоту. Короткий: «Завод, северный цех, четверо, нужен огонь».

— Серёжа, ты подумал, — медленно сказала Альфа, — что я не одна?

— Да хоть десятая. До утра никто не придёт. А утро ещё далеко.

Он шагнул вперёд. Альфа метнула нож — мгновенно, без замаха. Лезвие вошло в плечо Серёги, тот взревел, и бандиты бросились.

Альфа работала локтями, коленями, головой. Она кружилась, как бешеная, и каждый удар находил цель. Одному сломала нос, второму выбила ногу, третьего ударила каской в лицо. Но их было четверо, и Серёга, выдернув нож, уже шёл на неё с заточенной трубой. Альфа прикрыла собой туристов, и в этот момент железная дверь цеха с грохотом упала внутрь.

На пороге стоял Шмель.

Часть 2.

Шмель был огромен, бородат и молчалив, как скала. Он носил старый советский плащ-палатку, под которой угадывался пулемёт, а на поясе болтались гранаты. Туристы выдохнули. Альфа усмехнулась, вытирая кровь с разбитой губы.

— Долго спал, Шмель? — спросила она.

— Шёл пешком, — прогудел он, не глядя на бандитов. Те замерли. Потому что Шмеля в Зоне боялись даже аномалии.

— Слышь, мужик, — прохрипел Серёга, держась за плечо, — вали отсюда. Не твоё дело.

Шмель перевёл взгляд на Альфу. Она кивнула на туристов.

— Их не трогать. Это мои.

— Своих не бросаем, — сказал Шмель спокойно, как констатировал погоду.

И всё кончилось быстро. Шмель не стрелял — зачем шум? Он шагнул вперёд, схватил первого бандита за шкирку и швырнул в стену, как тряпичную куклу. Второго просто оттолкнул, и тот улетел в груду мусора. Третьего — того, с ножом — Шмель развернул и легонько (для Шмеля) приложил головой об пол. Серёга попытался ударить трубой, но Шмель поймал трубу, сжал — металл хрустнул — и сказал:

— Беги.

Серёга побежал. Остальные — за ним. Альфа хлопнула в ладоши.

— Красота. Шмель, ты как всегда — спектакль одного актёра.

— Ты ранена, — прогудел он, глядя на её руку.

— Царапина. Туристы целы? — она обернулась.

Катя плакала навзрыд, Дэн сидел на земле и трясся. Но живы. Альфа подошла, присела на корточки, взяла лицо Кати в ладони.

— Эй, цыплёнок. Всё кончилось. Ты жива. Ты видела Зону настоящую. Гордись. И запомни: пока ты с Альфой — ты под защитой. Поняла?

Катя кивнула, шмыгая носом.

— А теперь, — Альфа встала, — валим отсюда. Шмель, прикроешь?

— Всегда, — ответил он коротко.

Они пошли к выходу с завода. Шмель впереди, Альфа сзади, туристы в середине. Уже на выходе, в дверном проёме, Альфа вдруг остановилась. Она услышала — тихий, прерывистый звук. Не аномалия. Не зверь.

— Шмель, — прошептала она, — там, за третьим блоком, кто-то есть.

Шмель нахмурился. Подошёл, заглянул. И замер.

За блоком, свернувшись калачиком, лежал мальчик. Лет десяти, грязный, худой, в рваной футболке. Он смотрел на сталкеров огромными глазами и молчал.

— Господи, — выдохнула Катя.

— Тихо, — оборвала её Альфа. Она медленно, как к зверьку, протянула руку. — Привет. Ты кто?

Мальчик не ответил. Только сильнее сжался.

Шмель опустился на корточки. Достал из кармана шоколадку — он всегда носил её для таких случаев. Протянул.

— Ешь.

Мальчик взял. Дрожащими руками развернул. Начал есть, не отрывая взгляда от Шмеля.

Альфа посмотрела на Шмеля. Тот посмотрел на неё. В их взглядах было что-то, что туристы не поняли. Какая-то старая, давняя боль.

— Шмель, это он? — тихо спросила Альфа.

— Похож, — так же тихо ответил Шмель. — Но не может быть. Тот погиб. Я видел.

— В Зоне никто ничего не видел точно, — Альфа встала. — Берём его.

— Это не наша операция, — возразил Шмель, но без огня.

— А чья? Зоны? Бандитов? — она наклонилась к нему и посмотрела прямо в глаза. — Шмель. Своих не бросаем. Ты сам сказал.

Мальчик доел шоколадку и прошептал:

— Меня зовут Глеб. Я потерялся. Там, — он махнул рукой в сторону леса, — дяди плохие. Я убежал.

Альфа посмотрела в ту сторону. Лес молчал. Но она знала — плохие дяди уже ищут.

— Так, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — План меняется. Идём не к выходу, идём к старой метке. Шмель, ты помнишь подземный переход под железкой?

— Помню. Там темно и сыро.

— Туда и пойдём. Оттуда два выхода. Одним уйдём мы, другим — прикроем.

— А бандиты? — спросил Дэн.

— А бандиты, дорогой мой, — улыбнулась Альфа, — получат сюрприз. Шмель, ты ведь заминировал вход на завод, когда заходил?

Шмель молча кивнул. И впервые за весь день — чуть заметно улыбнулся.

Часть 3.

Они шли в полной темноте. Шмель впереди с фонариком, Альфа замыкала. Мальчик Глеб держался за руку Кати, а Дэн нёс рюкзаки. Вода хлюпала под ногами, потолок нависал так низко, что Шмелю приходилось пригибаться. Альфа то и дело шептала:

— Не отставать. Не паниковать. Не шуметь.

— А если нас найдут? — дрожащим голосом спросила Катя.

— Найдут? — хмыкнула Альфа. — Милая, мы их уже нашли. Вопрос, кто кого раньше.

Сверху, далеко-далеко, грохнуло. Шмель остановился. Прислушался.

— Заминированный вход сработал, — сказал он. — Теперь они знают, что мы здесь. Или не знают. Если повезёт — подумают, что мы погибли.

— А если нет? — спросил Дэн.

— Тогда, — Шмель посмотрел на Альфу, — будем драться.

Они пошли дальше. Альфа чувствовала, что Глеб не простой потеряшка. Слишком спокойный для ребёнка в Зоне. Слишком взрослый, цепкий взгляд. Она видела таких — детей, которых Зона не убивает, а переделывает. И от этого становилось не по себе даже ей.

— Глеб, — позвала она тихо. — Ты давно здесь?

— Не знаю, — ответил мальчик, не оборачиваясь. — Долго. Я уже не помню, где дом.

— А те дяди, от которых ты убежал, они тебя искали?

— Да. Они меня кормили. И говорили, что я особенный.

Шмель и Альфа переглянулись в темноте. «Особенный» в Зоне означало только одно — детектор аномалий, живой радар, которого бандиты используют как навигатор. Таких детей вылавливали, держали в клетках и продавали. Альфа сжала кулаки.

— Глеб, — сказал Шмель своим низким голосом, — ты никому не скажешь, что мы тебя нашли. И мы никому не скажем, что ты умеешь. Договор?

— Договор, — серьёзно ответил мальчик.

Они вышли к разветвлению. Два тоннеля. Правый — к выходу из Зоны, левый — вглубь, к заброшенному бункеру. Альфа замерла. Её чутьё — то самое, которое спасло её сотни раз — зашептало: «Не туда». Но куда?

— Шмель, — сказала она, — у меня предчувствие. Правый тоннель может быть заблокирован.

— Проверим, — Шмель шагнул в правый.

Через минуту он вернулся. Лицо его было мрачным.

— Там завал. Свежий. Кто-то обрушил потолок намеренно.

— Значит, нас загоняют в левый, — усмехнулась Альфа. — Классика. Идём в левый, но на полпути — резко назад. И прорываем завал.

— И как мы это сделаем? — спросил Дэн.

— Руками, ногами, гранатой, — спокойно ответила Альфа. — Шмель, у тебя же есть граната?

— Только одна, — он вытащил Ф-1.

— Хватит. Главное, чтобы туристы успели отбежать.

Они двинулись в левый тоннель. Через двести метров Альфа подняла руку. Все замерли. Впереди — свет. И голоса. Бандиты. Серёга с перевязанным плечом и ещё человек десять. У них были автоматы, фонари и собака. Большая, злая, на поводке.

— Альфа, выходи, — крикнул Серёга. — Отдай мальца — отпустим.

— А если не отдам? — крикнула она в ответ.

— Тогда вы все умрёте.

Альфа повернулась к Шмелю. Прошептала:

— Ты берёшь гранату и идёшь к завалу. Я задерживаю их на минуту. Туристов и Глеба ведёшь через прорыв. Потом я за тобой.

— Нет, — сказал Шмель. — Я задерживаю. Ты ведёшь.

— Шмель, ты весишь центнер. Ты прорвёшь завал быстрее. А я быстрее бегаю. Спорить некогда. Выполняй.

Она не ждала ответа. Она шагнула вперёд, на свет, с пустыми руками и улыбкой. Бандиты наставили стволы.

— Серёжа, какой же ты глупый, — сказала она громко. — Ты думаешь, я пришла одна? Там, за тоннелем, ещё двадцать сталкеров. И артиллерия. Ну, почти.

Серёга не поверил. Но заколебался на секунду. Этой секунды хватило.

Позади грохнула граната. Шмель взорвал завал. Альфа метнулась в сторону, и тут же открыла огонь из автомата — поверх голов, чтобы прижать бандитов к стенам. Собака рванула с поводка, но Альфа одним ударом ноги откинула её в сторону — не убила, звери не виноваты.

— Бегом! — заорала она.

Туристы с Глебом бросились к прорыву. Шмель выламывал камни, стволы, арматуру, работая как экскаватор. Альфа стреляла, перебегала, кричала, смеялась. Пуля чиркнула по плечу — она даже не заметила. Ещё одна — пробила край куртки.

Она отступила последней, когда Шмель уже протащил всех наружу, в серый, холодный свет Зоны. Альфа прыгнула в пролом, и в тот же миг за её спиной рухнул остаток потолка.

— Жива? — спросил Шмель, помогая ей подняться.

— Как видишь, — выдохнула она, разглядывая дыру на куртке. — Новая вещь, между прочим.

Сзади, из-за завала, доносилась матерщина Серёги и лай собаки. Но прорваться они не могли.

— А теперь, — сказала Альфа, поднимая с земли Глеба на руки, — ведите меня к выходу. Я честно заслужила кофе. И сигарету. И чтобы никто не ныл.

Глава 2. Спасатель

Часть первая. Выстрел

Зона встретила их привычно — выстрелом.

Не успели Даша и Катя отойти от заброшенной АТС на Кордоне, как с вышки ударил пулемёт. Очередь прошила бетонную плиту в трёх метрах от них.

— Ложись! — рявкнула Даша, толкая подругу в грязную канаву.

Катя, блондинка с аккуратным каре, опрокинулась на спину, прижимая к груди блокнот. Она не кричала — только часто моргала.

— Кто стреляет? — прошептала она.

— Какая разница? Нам бы убраться.

Даша перекатилась к ржавому «Уралу», вытащила свой раздолбанный АК. Магазин — на тринадцать патронов. Выглянула: на вышке silhouette в камуфляже. Обычный мародёр, решивший, что две девушки в Зоне — лёгкая добыча.

Очередь — срикошетила от земли, осколки кирпича хлестнули Дашу по лицу.

— Катя, ползи к сараю! Я прикрою!

— Но ты же не умеешь прикрывать! У тебя автомат клинит на третьем патроне!

— Тогда бегом!

Катя побежала, спотыкаясь о траву. Сзади свистнула пуля, совсем рядом. И вдруг со стороны леса раздался другой выстрел — одиночный, хлёсткий. Мародёр на вышке дёрнулся, схватился за плечо, и пулемёт замолк.

Из кустов вышел мужик в потёртой штормовке, с «винторезом» наперевес, в бандане с черепом. На поясе у него болталась связка консервных ключей и ржавый детектор аномалий.

— Шуруп, — представился он. — А вы, красавицы, как сюда залезли? Там дорога на Янтарь, там бандиты, тут мародёры. Экскурсию заказали в турфирме «Сапоги-скороходы»?

Даша встала, отряхнула хвост чёрных волос. На щеке алела царапина от кирпичной крошки.

— Мы… из Москвы. Приехали на машине. Хотели посмотреть на заброшенный городок за Зелёным Шляхом. Думали, что там безопасно.

— Думали они, — хмыкнул Шуруп. — В Зоне ничего безопасно не бывает. Как через кордон прошли?

— Прошли лесом, — тихо сказала Катя, всё ещё глядя на вышку. — Карту старую скачали. Там не было отметок про посты.

Даша добавила хмуро:

— Потом дождь начался, сбились с тропы. Машину бросили у полустанка. Два дня бродим.

Она не стала рассказывать всё: как они втроём с ещё одним парнем — Серёгой — полезли в Зону ради острых ощущений и хороших кадров. Как Серёга наступил на «поплавок», и его разорвало гравитационной аномалией. Катя тогда полчаса рыдала, а потом достала блокнот и записала координаты опасного места. Привычка — фиксировать всё, даже смерть.

Шуруп посмотрел на их грязные куртки, на самодельные повязки на руках, на Катин блокнот и понимающе кивнул.

— Пойдёмте. У меня схрон неподалёку. А то мародёр скоро очухается. Только плату возьму — информацией или тушёнкой.

— Тушёнка есть, — мрачно сказала Даша. — В рюкзаке.

Часть вторая. Схрон

Они двинулись через лес. Даша шла впереди, хмурая — злилась на свою глупость. Надо было не вестись на дешёвый экстрим. Катя, прихрамывая, пыталась записывать координаты вышки.

— У тебя ещё и фотоаппарат с собой? — спросил Шуруп.

— Разбился, когда падали. Но блокнот — святое.

— По записям видно, ты привыкла к работе с деталями, — заметил Шуруп. — Не первая твоя вылазка в глухомань?

— Было кое-что, — уклончиво ответила Катя. — В командировках по северным посёлкам. Там тоже свои опасности.

— А подруга твоя?

— У неё рука лёгкая на подручные средства, — усмехнулась Катя. — В любом сарае найдёт, что выкрутить и скрутить.

Даша буркнула, не оборачиваясь:

— Или из чего взрывчатку собрать. Если понадобится.

Шуруп хмыкнул:

— Это полезнее, чем дипломы. Здесь главное — не отравиться, не взорваться и не подохнуть с голоду. А ты, Даша, судя по тому, как осматривала грибы на поляне, понимаешь, что в костёр кидать, а что — нет.

Даша промолчала, но Катя добавила:

— Она любой корешок распознает. В походах всегда была главной по провианту.

— Вот и ладно, — подвёл итог Шуруп. — У меня есть одна гнилая бочка с травами. Никак не пойму, какие из них не радиационные. Разберёшься?

Даша нехотя кивнула.

Они вышли к оврагу, заросшему ольхой. Шуруп остановился, достал детектор, покрутил им:

— Чисто. Идёмте.

За кустами обнаружилась железная дверь, вделанная в склон холма. Шуруп откинул ржавый засов, нажал плечом — дверь со скрипом открылась. Пахнуло сыростью, мазутом и жареным луком.

— Ужин готов, — объявил он. — Я тут не живу, я тут выживаю.

Внутри оказалась бывшая бойлерная. Стены в трубах, вместо окон — узкие щели под потолком. Справа — самодельный настил из паллет, застеленный старым спальником. Слева — стол из ящика и два табурета. На импровизированной печурке пыхтел закопчённый котелок.

— Раздевайтесь, сушитесь, — скомандовал Шуруп. — Потом есть будем.

Девушки стянули промокшие штормовки, повесили на гвозди. Катя дрожала мелкой дрожью. Даша, привыкшая к полевым условиям, быстро разулась, вылила воду из берцев.

— Серёгины вещи остались, — тихо сказала Катя, кивая на рюкзак в углу. — Мы не смогли их забрать. Он… он просто исчез. Даже не крикнул.

— Не думай об этом, — отрезала Даша. — Он знал, куда лез. Мы все знали.

Шуруп молча разлил баланду по кружкам.

— Ешьте. Завтра поговорим.

Часть третья. Ночь

Ночь в бункере тянулась как резина. Катя не спала — лежала с открытыми глазами, перебирая в памяти последние дни. Они приехали из Москвы на старенькой «Ниве». Серёга — их водитель и главный безумец — утверждал, что знает проход через периметр. Заплатил военным на КПП? Обманул? Теперь уже не важно. Они прошли. Дошли до какого-то посёлка, нашли брошенный дом, заночевали. Утром пошли дальше, и тут начался ад. Зона не прощает глупости.

Катя вспомнила взгляд Серёги за секунду до того, как аномалия смяла его в гармошку. Он смотрел удивлённо, даже обиженно, как будто его кто-то подставил.

Она вытащила блокнот и при свете фонарика записала:

«Аномалия гравитационная, тип "мясорубка". Внешне — воздух слегка дрожит, на земле – едва заметная тень в форме круга. Опасно. Шансов нет. Слушать детектор».

Даша спала. Шуруп где-то наверху, у входа, курил.

Катя выключила фонарик, свернулась калачиком и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Разбудил её голос Шурупа:

— Подъём. Выброс был в трёх километрах от нас. Сейчас низина залита радиацией. Сидите здесь, я схожу на разведку. Вернусь через час. Оружие — под матрасом. Пользоваться умеете?

Даша кивнула:

— Умею. Катя — нет.

— Тогда Катя будет сидеть смирно и записывать свои заметки. А ты, Даша, смотри в оба.

Он ушёл. Дверь лязгнула.

Даша достала АК, проверила магазин.

— Слушай, — тихо спросила Катя. — Ты правда думаешь, что он нас не бросит?

— Не думаю. Но другого выхода нет. Мы даже не знаем, где кордон.

— Я знаю, — сказала Катя. — Я записала маршрут от АТС до сюда. Если выйти на юго-восток, через лес, через три часа упрёмся в блокпост военных.

Даша удивлённо посмотрела на неё:

— Ты запомнила?

— У меня цепкая память на детали. И я видела у Шурупа на столе карту. Сфотографировала глазами. Нарисовать могу.

— Феноменально, — буркнула Даша. — Только эти военные могут нас обратно не пустить. Мы ж нелегалы.

— Зато живыми.

Часть четвёртая. Охота

Шуруп вернулся через полтора часа, злой и мокрый.

— Всё плохо, — сказал он, стряхивая воду с банданы. — Тот мародёр не один был. Я видел троих. Они идут по следам. Собака у них есть.

— Собака? — Катя побледнела.

— Овчарка, злая. Прикормленная на человечине. Уходить надо сейчас, пока не стемнело.

Они собрались за пять минут. Шуруп закинул за спину «Винторез», повесил на пояс две гранаты. Даша — свой АК и рюкзак с тушёнкой. Катя — блокнот и маленький травматический пистолет, найденный в схроне.

— Стрелять из этой хрени можно только в упор, — предупредил Шуруп. — И то если повезёт. Так что держись за мной.

Вышли через заднюю стенку бункера — лаз, замаскированный кустами. Шуруп вёл, Даша замыкала. Катя посередине, как в кино про президентов.

Лес встретил их сыростью и редкими хлопками — где-то далеко срабатывали аномалии.

— Не стрелять без команды, — прошептал Шуруп. — И не шуметь.

Они прошли около километра, когда сзади раздался треск сучьев. Даша обернулась — в пятидесяти метрах мелькнул силуэт. Не собака. Человек. Мародёр.

— Шуруп, — одними губами сказала она.

Он обернулся, прижал палец к губам, потом показал — бегом.

Они побежали. Катя споткнулась, упала, Даша подхватила её, почти потащила. Сзади залаяла собака — не одна, как минимум две.

— К реке! — крикнул Шуруп. — Там аномальное поле, они не сунутся!

Они вылетели на поляну. Впереди блеснула вода. Шуруп остановился, поднял винтовку, выстрелил — раз, два. Лай перешёл в визг, потом стих.

— Попал в одного пса, — бросил он. — Остальные ушли. Но мародёры не отстанут. Идите за мной, прыгаем.

Прямо у берега — серое марево, висящее над землёй. «Мясорубка». Шуруп обошёл её по дуге, прыгнул через ручей. Девушки за ним. Даша перемахнула, Катя заскользила, вскрикнула — упала прямо у края аномалии.

— Не двигайся! — заорал Шуруп.

Катя замерла, с ужасом глядя на дрожащий воздух в паре сантиметров от её лица. Рука была на границе — Даша схватила её за капюшон и рванула на себя. Катя отлетела, больно ударилась спиной.

— Жива, — выдохнула она.

— Пошли, — рявкнул Шуруп.

За аномальным полем лес стал реже. Вскоре показалась бетонная стенка — блокпост военных. С вышки ударил прожектор, залаял мегафон:

— Стоять! Нарушители!

Шуруп поднял руки, крикнул:

— Свои! Трое гражданских, двое женщин, нужна эвакуация!

Катя упала на колени, уже не боясь ни прожектора, ни окриков. Даша стояла, тяжело дыша. Шуруп обернулся к лесу — оттуда донёсся лай, но приближаться мародёры не рискнули.

Ворота открылись. Вышли двое военных в бронежилетах.

— Вы откуда?

— Из Москвы. Заблудились в Зоне, — сказала Даша. — Нас преследовали бандиты. Этот сталкер вывел.

Военный глянул на Шурупа:

— Твоё дело десятое, сталкер. Свободен.

Шуруп кивнул, повернулся к девушкам:

— Ну, бывайте. Я своё отстрелял.

— Спасибо, — тихо сказала Катя. — Я запишу вас в блокноте.

— Запиши как «Спасатель», — усмехнулся он. — Без фамилии.

И ушёл в лес, растворился в сумерках.

Девушек посадили в военный уазик, дали воды, сухпаёк. Катя открыла блокнот и написала:

«День 5. Спасены военными. Благодарность сталкеру Шурупу. Обе живы. Цель — доехать до Киева, связаться с посольством. Зона — это не экстрим. Это смерть. Но иногда в ней есть место чуду».

Даша посмотрела на её записи и покачала головой:

— Чуду? Это называется профессиональный идиотизм. Наш и Шурупов.

Катя улыбнулась, но ничего не ответила.

Уазик тронулся, подпрыгивая на колдобинах. Сзади осталась Зона — тёмная, опасная и молчаливая. И человек в бандане с черепом, который, возможно, остался там навсегда.

Глава 3. Позывной Яша

Часть первая. Золотая лихорадка по-сталкерски

Я не люблю, когда детектор пищит в ритме «помогите-я-сейчас-взорвусь». Особенно в четыре утра, когда сидишь по пояс в болотной жиже и пытаешься вспомнить, зачем вообще связался с этой работой.

Детектор на поясе заливался трелью, похожей на комариный оргазм, и показывал, что «Кровавая слеза» — артефакт, за который перекупщик на Янтаре отвалит три тысячи долларов, — лежит прямо под моей левой ногой. Точнее, в метре от неё. В кусте, который почему-то светился фиолетовым и извивался как уж на сковородке.

— Ну здравствуй, красавица, — прошептал я, вытягивая щуп.

Артефакты не любят, когда их трогают голыми руками. Особенно «Кровавые слёзы». Они, говорят, высасывают тепло из пальцев так, что потом неделю не чувствуешь кончиков. А я свои пальцы люблю. Ими я открываю консервы, чешу бороду и иногда нажимаю на спусковой крючок.

Щуп мягко подцепил светящийся шарик, и детектор взвизгнул на последней ноте. Я аккуратно переложил находку в свинцовый контейнер, закрыл крышку, и тут же мир перестал быть добрым.

Сначала я услышал хруст. Не тот, когда ветка ломается под ногой кабана. А тот, когда тяжёлый ботинок с рифлёной подошвой наступает на сухую корягу. Я замер. Медленно повернул голову.

В пяти метрах от меня стояли трое. В камуфляже «флора», с автоматами, с налобными фонарями, которые они, спасибо за профессионализм, не включили. То есть шли в темноте, как умели. И дошли.

— Эй, бородатый, — сказал передний, смачно сплюнув. — Ты чей? Говори быстро, пока я не решил, что ты конкуренция.

— Я свой, — ответил я, не торопясь поднимать руки. — Ходил мимо, артефакт искал. Ничего не нашёл.

— А что у тебя в контейнере? — второй был похитрее.

— Грязные носки. В Зоне стирки нет.

Третий, молчаливый, сделал шаг вправо, отсекая путь к отступлению. Я оценил расстояние до ближайшего куста, до оврага, до своей винтовки, которая лежала в трёх метрах слева, прислонённая к дереву. До неё — три секунды. За это время они успеют сделать по три выстрела. Не вариант.

— Ладно, — вздохнул я, медленно поднимаясь из воды. — Не хотел этого говорить. Но я — проверенный человек Бороды. Он меня послал за образцом. Спросите у него.

— Борода — барыга, — фыркнул первый. — А мы от Медведя. Так что твои козыри не катят.

Медведь. Это плохо. Медведь — главарь местной банды, которая не торгует, а отжимает. Если они от него, меня сейчас разденут, заберут артефакт, а потом, скорее всего, пристрелят, чтобы не отсвечивал. Практичные ребята.

— Понятно, — кивнул я. — Тогда у меня к вам деловое предложение. Видите вон ту аномалию, которая дышит как астматик? Метрах в двадцати. Там внутри «Батарейка» лежит. Артефакт четвёртого уровня. Я за ней шёл, но побоялся лезть. Вы молодые, резвые. Достанете — она стоит вдвое больше моей «Слезы».

Первый переглянулся со вторым. Третий не переглядывался — он смотрел на меня. Умный.

— Врёшь, — сказал третий, и голос у него был как скрежет напильника. — Там нет аномалии. Я вчера здесь прошёл — было чисто.

— Аномалии мигрируют, — наставительно поднял палец я. — Это тебе не огороженный пятачок. Зона дышит.

И в этот момент аномалия, которую я заметил ещё за полчаса до их прихода — аккуратная «мясорубка» в форме почти незаметной воронки — сделала то, что делает любая уважающая себя гравитационная аномалия. Она всосала сухую ветку, лежавшую на краю.

Ветка хрустнула, свернулась в спираль, и звук был как от выстрела. Бандиты дёрнулись. Первый случайно нажал на спуск.

Пуля ушла в небо. Я в это время уже не стоял на месте. Я падал в болото, одновременно хватая со дна горсть жижи и швыряя её в лица. Третий, умный, не отвлёкся — он начал стрелять в ту сторону, куда я падаю, но я уже перекатился к дереву, схватил винтовку и выстрелил раз, другой, третий.

Первый упал с простреленным плечом. Второй побежал, но споткнулся о корень и заорал. Третий, скрежеталось, исчез в кустах. Я не стал стрелять в спину — во-первых, не люблю, во-вторых, патроны берегу.

— Спасибо за беседу, — сказал я, поднимаясь и отряхиваясь. — Медведю привет. И скажи ему, что Яша должников не забывает.

Первый, тот, что с плечом, захрипел:

— Яша? Позывной Яша? Тот, который… с белой башкой?

— Он самый, — я кивнул, подобрал свой контейнер и детектор. — Бывайте.

Часть вторая. Полевая хирургия

Я отошёл на полкилометра, нашёл сухое место под корнями вывороченной сосны и сел перевязываться. Пуля задела ребро — сантиметром левее, и пришлось бы доставать пинцет из глубины лёгкого. А так — царапина, но кровит прилично.

— Красиво живём, — сказал я себе, доставая аптечку. — Вместо того чтобы спать в тёплом схроне, я в четыре утра штопаю себя под деревом. И ради чего? Ради трёх штук баксов, которые я пропишу на «Антираде» и консервах.

Я зашил рану, залепил пластырем, закинул обезбол. В Зоне привыкаешь лечить себя сам. Тут ходить к врачу — всё равно что подарить ему свой труп заранее. Потому что любой хирург на кордоне — или бывший военный, который на тебе практикуется, или алкоголик, путающий скальпель с консервным ножом.

Вспомнил, как в первый раз попал в Зону. Тогда ещё был молодым, зелёным, с двумя обоймами и оптимизмом. Теперь — белая борода, шрам на кисти (оставил кровосос года три назад) и чёткое правило: не лезь туда, куда не посмотрел трижды. А если полез — выкручивайся сам.

Детектор снова пискнул. Где-то в стороне сработала аномалия — глухой хлопок, будто хлопнула дверью подземная парковка. Зона не спала. И мне спать тоже не стоило.

Я проверил артефакт — лежит себе в контейнере, светится красным, тёплый. Красивый. Смертельный. Такие вещи продавать — всё равно что отпускать свою удачу на волю. Но деньги нужны. А за деньги — новый детектор, новые патроны, новая крыша над головой.

Встал, поправил лямку рюкзака, проверил «калаш». Патронов — полтора магазина. Мало. Надо идти к сталкерам на стоянку, там можно выменять. Завтра. Или уже сегодня.

Часть третья. Нежданный попутчик

Рассвет в Зоне — вещь красивая. Серое небо постепенно наливается грязно-розовым, туман стелется по земле, и видно всё: ржавые скелеты машин, покосившиеся столбы, стаи ворон, которые не боятся радиации. Я люблю это время. В зоне я ненавижу ночь. Потому что ночью всё, что хочет тебя сожрать, выползает из укрытий.

Я шёл по едва заметной тропе, то и дело поглядывая на детектор. Спектр — чистый, радиация — в пределах нормы. Аномалии спят. Но ты не спишь.

Впереди, метрах в ста, я увидел дым. Не костёр — слишком равномерный. Дымок от самокрутки или от небольшой печки. Я сбавил шаг, достал винтовку.

Из кустов вышел человек. Один. Среднего роста, в старом бронежилете «корунд», за спиной — двустволка. Лицо усталое, под глазом синяк. Увидел меня — вздрогнул, но не полез за оружием. Просто спросил:

— Свои?

— Свои, — ответил я, опуская ствол. — Яша.

— Колян. Ты из лагеря Бороды?

— Нет, я сам по себе. А ты?

— Я… в общем, тоже. Только меня ночью Медведя ребята подрезали. Весь хабар отняли. И артефакт, который четыре дня собирал. — Он сплюнул. — Суки.

Я сочувственно кивнул. Медведь — больная тема. Год назад у меня был напарник, Гоша. Медведь его застрелил за то, что тот не захотел отдавать находку. Я тогда поклялся, что когда-нибудь приду к Медведю и объясню ему, что такое «личное пространство». Но пока не время.

— Держись, — сказал я. — Есть тушёнка, хлеб. Могу поделиться.

Колян посмотрел на меня как на святого. Я дал ему банку, он открыл её дрожащими руками, и пять минут мы молча жевали, слушая, как вдалеке ухает Выброс. Не опасный — далёкий.

— Слушай, Яша, — сказал Колян, когда закурил. — Ты в какие края идёшь?

— На Янтарь. Сдать артефакт.

— Возьми меня с собой. Я в долгу не останусь. У меня есть информация: где Медведь прячет свой склад. Я его выследил ещё до того, как меня ограбили. Там добра — на полмиллиона рублей. И охраны всего четверо. Вечером они уходят пить, остаётся один часовой. Если хочешь отомстить и заодно разбогатеть — это шанс.

Я задумался. Мстить — это по-детски. Но забрать склад у того, кто убил моего напарника, — это по-взрослому. К тому же деньги. И боеприпасы. И, возможно, те самые «Батарейки», которые я так хочу найти.

— Идёт, — сказал я после паузы. — Но без глупостей. Делаем по моему плану. Ты — только показываешь вход. Стрелять будешь только по моей команде. Договорились?

Колян кивнул.

— Договорились.

Часть четвёртая. Склад

Склад Медведя располагался в старых подземных мастерских под заброшенным автосервисом. Туда вела одна дорога — через колдобины, битое стекло и ворота, заваренные сваркой, но с проломом сбоку. Колян показал пролом. Мы подошли к нему в сумерках.

— Охраны действительно один, — прошептал я, глядя в тепловизор. — Спит на крыше, с «Печенегом». Идиот. Кто ж на часах спит?

— Может, подкрадёмся? — предложил Колян.

— Нет. Сначала отвлечём.

Я достал из рюкзака консервную банку, привязал к ней верёвку и забросил в сторону от входа. Банка загрохотала по бетону. Часовой проснулся, выругался, начал всматриваться. Я в это время прошмыгнул в пролом, поднялся по лестнице и сзади легонько приложил его прикладом по шлему. Он выключился.

— Готово, — сказал я Коляну. — Идём.

Внутри — темно. Я включил налобный фонарик. Ого. Стеллажи с оружием: автоматы, гранаты, ящики с патронами. В углу — свинцовые контейнеры. Я открыл один — внутри светились два артефакта. «Кристалл» и «Батарейка». Второй контейнер — ещё артефакты. Третий — деньги. Наличка, доллары, рубли.

— Чёрт, — выдохнул Колян. — А говорили — полмиллиона. Здесь на два.

Я усмехнулся.

— Бери столько, сколько унесёшь. Но без жадности. Иначе не выйдешь.

Мы начали набивать рюкзаки. Я взял артефакты, патроны к своему калашу, новую оптику для винтовки. Колян — деньги и три гранаты.

И тут снаружи залаяли собаки. Не слепые псы — обычные. И раздались голоса.

— Сворачивайся, — сказал я. — Кто-то идёт.

Мы вылезли через чёрный ход, как раз когда в ворота входили трое — с фонарями, автоматами. Медведя среди них не было. Но на посту стояли.

Они не заметили нас — мы уже нырнули в старую дренажную трубу.

Часть пятая. Погоня в темноте

Труба была узкой, воняло тиной и ржавчиной. Я лез первым, Колян за мной. Сзади — лай собак и хриплые крики: «Стоять! Держи их!»

— Они нас чуют, — прошептал Колян.

— Заткнись и ползи.

Мы выползли с другой стороны — у заброшенной автобусной остановки. Ночь. Звёзды. И два здоровенных бандита прямо перед нами.

— О, попались, — сказал один, ухмыляясь.

Я не стал разговаривать. Я выстрелил первым — в плечо, чтобы не убить. Второй попытался достать «Утёс», но Колян опередил — двумя очередями из своего обреза. Странное оружие, но работает.

— Бежим! — скомандовал я.

Мы побежали в лес, петляя между деревьями. Сзади — выстрелы, свист пуль. Одна чиркнула по моему рюкзаку, пробила банку тушёнки. Обидно.

Выскочили к болоту. Я знал здесь тропу, которая шла через аномальное поле. Бандиты за нами не сунутся — побоятся.

— Прыгай за мной, — крикнул я и шагнул в мутную воду. — И не сворачивай.

По кочкам, мимо плывущих скелетов, под низко висящими ветками. Мимо гравитационных воронок, которые я обходил по привычке. Колян спотыкался, но держался.

Через час мы были в безопасности. Ушли далеко, к старому бункеру, который я использовал как запасное убежище.

Часть шестая. Заслуженный отдых

В бункере было сухо, тепло. Я растопил печку, поставил чайник, пересчитал добычу.

— Ты как, Колян? — спросил я, нарезая сало.

— Жив, — ответил он, улыбаясь. — Яша, ты чёрт. Но лучший чёрт в Зоне.

Я рассмеялся.

— Запомни главное. В Зоне не бывает лёгких денег. Бывают только глупые мертвецы и старые циники вроде меня. Я выживаю, потому что не доверяю никому и всегда имею план Б. А если плана Б нет, то план В: выкручиваться.

Мы поужинали, выпили чай с тушёнкой, и я уснул под монотонный треск печки.

Утром я проснулся с мыслью: Медведь теперь наверняка узнает, кто увёл его добро. И он придёт. Но я буду готов. В Зоне не бывает случайностей. Здесь всё — отражение твоих решений.

Я достал блокнот, написал:

«День неизвестный. Склад Медведя вскрыт. Артефакты — мои. Колян — в деле. Долги не забыты. Гоша, это за тебя».

Затем я спрятал блокнот, взял винтовку и вышел в новое утро.

Зона ждала.

Глава 4. Сбор в Зоне

Часть первая. Горячая встреча

Пуля ударила в бетонную стену в сантиметре от уха Шурупа. Он даже не вздрогнул — только сплюнул сквозь зубы:

— Вежливые люди сначала стучатся.

— Кончай базар, бородатый! — заорал голос с той стороны разбитой автобусной остановки. — Выноси артефакты и валите на хер!

Шуруп выглянул из-за угла. Напротив, за кучей ржавых бочек, засели четверо. У троих — автоматы, у одного — дробовик. Бандиты Медведя, по нашивкам видно. А позади них, в покосившемся здании бывшего кафе, мелькнула знакомая фигура с длинным тёмным хвостом.

«Даша, твою мать», — подумал Шуруп. — «Каким ветром?»

Он не успел ничего предпринять, как с другой стороны — от заброшенных теплиц — ударила очередь. Бандит с дробовиком взвыл, схватился за плечо; его автоматчики развернулись, начали палить в ту сторону наугад.

— Ах вы суки! — заорал главарь, лысый детина с татуировкой на черепе. — Где подмога, я спрашиваю?!

Подмога пришла мгновением позже. С третьей стороны, из-за мусорной кучи, выкатилась граната. Не «лимонка», а дымовая. Белое облако накрыло остановку, и Шуруп нырнул в дым как рыба в воду. Он уже выхватил нож, когда понял, что без него справляются.

Из дыма вылетел здоровенный мужик в плащ-палатке. Шмель. Он схватил первого бандита за ствол автомата, сломал его пополам, как сухую ветку, и отбросил в сторону. Второго просто оттолкнул — тот улетел в кучу битого стекла и затих. Третий, главарь, попытался достать пистолет, но за его спиной выросла Альфа.

— Серёжа, ты не вовремя, — сказала она, приставляя нож к его горлу. — И не там. И вообще, иди домой.

— Сука, — прохрипел Серёга.

— Умная сука. Умные живут дольше.

Она пнула его под колено, он рухнул, и Шмель наступил ему на грудь тяжелым берцем.

Альфа подняла голову, посмотрела в сторону теплиц. Оттуда, перемахнув через ограду, выбежала Даша. С ней — Катя с блокнотом, но без каски, и Яша с Коляном, которые отстреливались от второго отряда бандитов, засевшего в лесу.

— Компания собирается, — усмехнулась Альфа. — Шуруп, ты чего такой хмурый?

— Только что в меня стреляли, — буркнул Шуруп. — Это повод.

— А чего ты ждал? Цветов?

Они перебежали в здание кафе. Стены бетонные, окна — бойницы. Удобно. Яша и Колян заскочили последними, захлопнув за собой решётчатую дверь.

— Сколько их? — спросил Яша, вытирая лицо.

— Человек двадцать, — ответил Шуруп, глядя в тепловизор. — Растянулись по лесу. Ждут подкрепления.

— У нас патроны кончатся через час, — сказал Колян, проверяя свою двустволку.

— У нас есть ещё кое-что, — Катя подняла блокнот. — Я запомнила все их позиции, пока мы бежали. Три группы: первая — у моста, вторая — у теплиц, третья — заходит слева. Слева слабая, там всего двое и собака.

— Откуда ты знаешь? — спросил Яша.

— Я считаю. Я журналист, — теперь уже не скрывая профессии, сказала Катя. — Моя работа — видеть то, чего не видят другие.

— Она не врёт, — подтвердила Даша. — Я бы на её месте уже три раза ошиблась.

Альфа улыбнулась.

— План такой: мы не сидим. Мы прорываемся. Даша, Катя — идёте с Шурупом в левый фланг, через подвал. Шмель, Яша и Колян — через центр, с пулемётом. Я — отвлекаю справа. Встречаемся у старого склада. Там я заминировала выход.

— А если кто не дойдёт? — спросил Глеб. Мальчик сидел в углу, накрытый плащ-палаткой. Он смотрел на взрослых спокойно, слишком спокойно для ребёнка в перестрелке.

— Тогда мы вернёмся и найдём, — сказал Шмель. — Своих не бросаем.

Часть вторая. Зачистка

Шуруп вёл Дашу и Катю через подвал. Трубы, крысы, вода по щиколотку. Впереди — едва заметный свет фонарика. Сзади — хлюпанье и тихие всхлипы Кати. Даша молчала, сжав автомат.

— Не бойся, цыплёнок, — шепнул Шуруп. — Я двадцать лет в Зоне, меня и не так убивали.

— Не смешно, — прошептала Катя.

— А я и не смеюсь. Я обнадёживаю.

Они выползли через лаз под старым гаражом. Тут было тихо. Бандиты, если и были, ушли вперёд, к кафе. Шуруп подал сигнал Даше — три коротких свиста.

Они вышли к мосту. Там и впрямь сидели двое с собакой. Овчарка учуяла их первой, залаяла, но Даша бросила ей кусок колбасы из кармана. Собака замолчала, стала жевать. Бандиты начали оглядываться, и тут Шуруп вышел из кустов с винтовкой наперевес.

— Тихо, мальчики, — сказал он. — Или громко. Решать вам.

Они бросили оружие. Катя, дрожа, связала им руки шнурками — единственным, что нашла.

— Учись, — сказал Шуруп. — Это называется «психологическое преимущество».

— Угу, — кивнула Катя и записала в блокнот: «Собаки клюют на колбасу. Бандиты — на внезапность».

Тем временем в центре Шмель разогнал бандитов как котят. Он не стрелял — зачем шум? Он шёл вперёд, как бульдозер, разбрасывая людей в стороны. Яша и Колян прикрывали с флангов.

— Шмель, ты бы поосторожнее, — крикнул Яша. — На тебе экипировка кончилась, а на них нет.

— Ничего, — прогудел Шмель. — У них кости хрупкие.

Одному бандиту, который пытался встать у него на пути, Шмель просто наступил на ногу — и тот сложился пополам. Второго он поймал за капюшон и швырнул в дерево.

— Это не люди, это мешки с мясом, — сказал Колян, передёргивая затвор.

— Не расслабляйся, — ответил Яша. — У них автоматы. А мы — старые и мудрые, но пули нас не боятся.

Справа Альфа работала в своём стиле: быстро, хлёстко, со смехом. Она выскочила из кустов, выстрелила в воздух, крикнула:

— Эй, черепахи! Я здесь!

Бандиты бросились на неё, она побежала, петляя между деревьями. Они не заметили, как попали в «мясорубку». Не ту, гравитационную, а в настоящую засаду: Даша и Катя уже заняли позиции на старом чердаке, а Шуруп прикрывал их сверху.

— Огонь, — сказал Шуруп тихо.

Даша открыла стрельбу — поверх голов. Катя, закрыв глаза, нажала на спуск своего травматика — он выплюнул резиновую пулю, которая попала бандиту в зад. Тот взвыл, завертелся, упал в кучу крапивы.

— Не ври, что не целилась, — сказала Даша.

— Я целилась в дерево, — честно ответила Катя.

Они собрались у склада через сорок минут. Все были живы, если не считать царапин. Бандиты разбежались, оставив трофеи: автоматы, патроны, три банки тушёнки и детектор аномалий.

Альфа пересчитала всех: Шмель, Даша, Катя, Шуруп, Яша, Колян, Глеб. Все.

— Семь человек, — сказала она. — И мальчик.

— Восемь, — поправил Глеб.

— Ты тоже человек. Я к тому, что нас много. А бандитов — больше. Медведь не успокоится, пока нас не перестреляет.

— Перестрелять нас? — Яша ухмыльнулся, доставая флягу. — Он сначала нас найти должен. А мы будем не здесь, а в другом месте. И в третьем. Зона большая.

— Но в рацию мы можем друг друга позвать, — сказала Даша, показывая портативную радиостанцию. — Я настроила частоту.

— Позывные? — спросил Шуруп.

— «Альфа», «Шмель», «Консерва», «Белый», «Колун», «Хвост», «Блокнот», «Детка». Старые добрые.

— «Консерва» — это я, что ли? — возмутился Шуруп.

— А ты любишь консервы, — засмеялась Альфа.

Они разожгли костёр в бочке. Глеб сидел рядом со Шмелем, жевал шоколадку и смотрел, как взрослые перевязывают друг другу царапины.

Часть третья. Ночной разговор

Ночь выдалась звёздной. Аномалии притихли, мутанты не выли. Только ветер гулял между ржавых конструкций, гоняя пыль. У костра сидели все, кроме Шмеля — он стоял на посту и смотрел в темноту.

— Как выжить в Зоне? — спросил Глеб, глядя на тлеющие угли.

— Правил много, — сказал Яша. — Но главное — не быть дураком и не доверять тем, кто выглядит слишком дружелюбно.

— А мы? — спросил мальчик. — Мы же дружелюбные.

— Мы свои, — ответила Альфа. — Своим можно доверять. Проверенным.

— А как проверяют?

— Временем. И пулями, — сказал Шуруп. — Если человек не убежал, когда начался обстрел, а закрыл тебя собой — он свой. Я таких видел мало.

— Я видел, — Глеб кивнул на Шмеля. — Он меня закрыл. На заводе.

Шмель, услышав это, даже не обернулся. Но плечи его слегка расслабились.

— Слушайте, — сказала Катя, открывая блокнот. — У меня есть предложение. Давайте запишем всё, что знаем о Зоне. Аномалии, тропы, схроны, где бандиты сидят, где мутанты водятся. Вдруг это пригодится кому-то ещё?

— Ты про книгу? — спросила Даша.

— Про книгу. Или про инструкцию. Назовём «Выживание в Зоне от очевидцев».

— Длинно, — сказал Яша. — Назови «Не помирай сегодня».

— Тоже вариант, — улыбнулась Катя.

Альфа встала, подкинула углей.

— Книга — это хорошо. Но сейчас нужно выжить этой ночью. И следующей. И через неделю. А потом — пиши не хочу.

— Я напишу, — пообещал Глеб. — Я умею писать. Меня мама научила.

— Где твоя мама? — осторожно спросила Катя.

Глеб замолчал, посмотрел в костёр.

— Не знаю. Когда начался первый Выброс, я потерялся. А потом меня нашли дяди. Плохие дяди. Они меня кормили и заставляли ходить с ними в лес. Говорили, что я чувствую аномалии. Я не знаю, правда или нет. Просто иногда у меня болит голова, и я знаю, куда нельзя идти.

Все переглянулись. «Живой детектор» — редчайшая способность в Зоне, за таких детей платят огромные деньги. Или убивают, чтобы не достались врагам.

— Глеб, — сказал Яша. — Никогда не говори об этом никому, кроме нас. Понял?

— Понял. А вы… вы не отдадите меня плохим дядям?

— Нет, — пробасил Шмель. — Мы тебя спрячем. И научим защищаться.

— Научите? — глаза мальчика загорелись.

— Да. Стрелять, метать ножи, различать аномалии. Всему, что умеем сами.

— Это много, — сказал Глеб.

— Это мало, — ответила Альфа. — Но на первый раз хватит.

Часть четвёртая. План

Утром за завтраком — снова тушёнка и сухари — они обсудили будущее.

— Расходимся, — сказала Альфа. — Но держим связь. У кого рация — включайте раз в сутки, на закате. Если беда — три коротких сигнала.

— Или «SOS» голосом, — добавил Шуруп.

— Где встретимся в следующий раз? — спросила Даша.

— Там же, на станции «Торфозаводская», — сказал Яша. — Место нейтральное. Если не разбомбили.

— А если разбомбили?

— Тогда на старом маяке, у Шурупа.

— У меня там тесно, — возразил Шуруп. — Но если что — потеснимся.

Они обнялись. Даже Колян, который был угрюм, пожал всем руки. Катя записала всех в блокнот, теперь уже с частотами раций и примерными маршрутами.

Глеб стоял рядом со Шмелем, держал его за край плащ-палатки. Альфа потрепала мальчика по голове.

— Вырастешь — станешь лучшим сталкером, — сказала она. — У тебя есть всё: чутьё, ум и такая охрана, которой даже Медведь позавидует.

— А вы придёте ко мне на день рождения? — спросил Глеб.

— А у тебя когда?

— Я не помню. Давайте сделаем сегодня.

— Сегодня так сегодня, — усмехнулся Яша. — Что дарим имениннику?

— Нож, — сказал Шуруп. — Маленький, но острый.

— Компас, — предложила Катя. — Чтобы не заблудился.

— Блокнот, — сказала Даша. — Я у тебя стащила один, запасной.

— Шоколадку, — прогудел Шмель. — Много.

Глеб улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, без страха и без оглядки.

— Спасибо, — сказал он. — Вы моя семья теперь.

— Семья — громко, — ответил Шуруп. — Но близко. Давай, именинник, собирайся. Нам пора.

Часть пятая. Дороги расходятся

Первыми ушли Альфа, Шмель и Глеб. Они направились к лесу, где у Альфы был схрон с вещами и оружием. Шмель нёс мальчика на плечах — тот устал после бессонной ночи и быстро засопел, прижавшись к его спине.

— Ты знаешь, — сказала Альфа, когда они скрылись за деревьями. — У нас теперь есть цель.

— Какая? — спросил Шмель.

— Сделать так, чтобы Глеб вырос. И чтобы в Зоне было место, где дети не теряются.

— Тяжело, — сказал Шмель.

— Тяжело. Но мы живучие.

Потом ушли Даша, Катя и Шуруп. Они двинулись к Кордону, где военные должны были помочь туристкам выбраться. Шуруп шёл впереди, прикрывая их своим «винторезом». Катя записывала всё подряд: птиц, аномалии, даже то, как Даша выругалась, споткнувшись о корень.

— Ты это тоже запишешь? — спросила Даша.

— Всё, что пригодится, — ответила Катя. — Вдруг кто-то захочет узнать, как ругаются сталкеры.

— Матом, — сказал Шуруп. — Всё просто.

Последними ушли Яша и Колян — в сторону Янтаря, сдавать артефакты.

— Слушай, Яша, — спросил Колян в дороге. — Ты правда думаешь, что этот мальчик — особенный?

— Правда. Или нет. Неважно. Важно, что он с нами, а не с бандитами.

— А если Медведь узнает?

— Узнает. Мы будем готовы.

Они замолчали, слушая, как за спиной затихает Зона. Где-то вдалеке снова завыл Выброс, но уже далёкий, неопасный.

На станции «Торфозаводская» остался только Дятел. Он сидел с чайником в руке и смотрел на карту, которую нарисовала Катя. Хорошая карта. Подробная. С пометками «здесь водятся кровососы» и «тут аномалия в форме бублика — не ходить».

— Какие люди, — сказал Дятел сам себе. — Какие люди в Зоне.

И поставил чайник на печку.

Глава 5. Охота

Часть первая. Учебная тревога

Глеб стоял на старом железнодорожном мосту, сжимая в руке подаренный Шурупом нож, и смотрел на консервную банку, выставленную на перила в десяти метрах. Ветер дул в лицо, где-то внизу шумела река, а над головой, в сером небе, кружили вороны.

— Не думай, — сказала Альфа, сидя на корточках позади. — Просто бросай.

— Я думаю, чтобы не промахнуться, — ответил Глеб.

— Вот это и плохо. В бою некогда думать. Рука сама должна знать.

Глеб выдохнул, метнул нож. Лезвие глухо стукнуло в деревянную опору метрах в двух от банки.

— Мимо, — констатировал Шмель, который стоял внизу, под мостом, и ловил ножи, если они падали в воду.

— Я же говорил, — вздохнул Глеб.

— Ничего, — Альфа похлопала его по плечу. — Шмель в твоём возрасте тоже не сразу научился. Ты попал в опору — уже хорошо.

— Я в своём возрасте гранаты метал, — возразил Шмель снизу, не поворачивая головы.

— И тоже не всегда в цель, — усмехнулась Альфа. — Помнишь, как ты чуть не подорвал наш старый схрон?

— То было специальное отвлечение, — буркнул Шмель. — А ты до сих пор обижаешься.

— Не обижаюсь, а напоминаю, чтобы не зазнавался.

Глеб улыбнулся, чувствуя, как напряжение уходит. С этими двумя можно было смеяться даже над неудачами.

— Ещё раз, — сказала Альфа, возвращая ему нож. — Медленно. Без замаха.

Глеб занёс руку. На этот раз он представил, что банка — это тот лысый бандит, который хотел продать его Медведю. Нож вылетел, просвистел воздух и со звоном сбил банку с перил. Та покатилась по земле.

— Есть! — заорал Глеб.

— Молодец, — кивнула Альфа. — Теперь попробуй с двадцати метров.

— С двадцати? Я же не снайпер.

— Будешь. Если выживешь.

В этот момент у Альфы на поясе запищала рация. Три коротких сигнала. Потом ещё три.

— Тревога, — сказала она, хватаясь за рацию. — Шмель, бери пацана. Идём к точке сбора.

— Что случилось? — спросил Глеб, хватая свой маленький рюкзак.

— Зовут в гости. И, судя по коду, гости будут с автоматами.

Часть вторая. Старая база

Через час они были на станции «Торфозаводская». Там уже собрались почти все: Яша и Колян сидели на ящиках, чистили оружие; Шуруп разбирал свой «винторез»; Даша с Катей раскладывали консервы на самодельном столе. Глеб сразу заметил, что лица у всех хмурые.

— Ждали только вас, — сказал Яша, кивая на пустую банку из-под тушёнки, служившую пепельницей. — Медведь не успокоился.

— Рассказывай, — Альфа присела на бревно, усадив Глеба рядом.

— Мои люди видели, — начал Яша, затягиваясь самокруткой. — Он собирает банду. Человек тридцать. Идёт сюда, по нашему следу. У него есть детектор, но он не нужен. Есть наводчики. Кто-то из местных продал информацию.

— Кто? — спросил Шмель.

— Шепелявый. Тот, что торгует на Янтаре артефактами. Он узнал про Глеба. И про склад. Медведь пообещал ему десять процентов с добычи.

— Шепелявый всегда был мразью, — буркнул Шуруп.

— Это не новость, — ответил Яша. — Новость в том, что Медведь идёт сам. Не посылает молодняк, не нанимает наёмников. Сам. С лучшими стволами и с двумя trained killers из-за кордона.

— Из-за кордона? — Катя подняла голову от блокнота. — Наёмники?

— Бывшие военные. Отморозки, которые ушли в Зону за лёгкими деньгами. Их Медведь нанял за долю в артефактах.

— Сколько их? — спросила Даша.

— Двое. Но они как десятеро.

Альфа посмотрела на Глеба. Тот сидел тихо, но она видела, как побелели его костяшки на руках.

— Глеб, — сказала она. — Ты не обязан участвовать.

— Я обязан, — ответил мальчик твёрдо. — Они из-за меня пришли. И из-за склада.

— Из-за нас всех, — поправил Шмель. — Но ты прав. Мы вместе.

— План такой, — Яша развернул карту, нарисованную Катей. — Медведь пойдёт через аномальное поле у старого карьера. Там единственный проход между двумя «мясорубками». Он не знает, что мы знаем. Мы заминируем проход, а сами засядем на высотах.

— А если он обойдёт? — спросил Колян.

— Не обойдёт. Там болото. А в болоте — «жирные» аномалии, которые не видны глазу. Даже с детектором. Он сунется — потеряет людей.

— И мы потеряем, если он пойдёт в обход, — заметил Шуруп.

— Он не пойдёт. Я его знаю. Он упрямый как баран.

— Тогда готовимся, — Альфа встала. — Шуруп, ты с Дашей идёте на левый фланг. Я, Шмель и Колян — в центре. Яша, Катя и Глеб — на правом, на высоте. Катя будет наблюдать и записывать. Глеб — чувствовать аномалии.

— А стрелять я могу? — спросил Глеб.

— Если будет совсем плохо, — ответила Альфа. — Но сначала мы.

Часть третья. Засада

На карьер пришли засветло. Солнце висело низко, окрашивая ржавые экскаваторы в кроваво-красный цвет. Аномальное поле дышало, шевелилось, где-то в глубине раздавались глухие хлопки — это «мясорубки» пережёвывали гравий.

Яша выбрал позицию на верхней площадке старого конвейера. Оттуда был виден весь проход — узкая полоса сухой земли между двумя воронками. Катя устроилась с блокнотом, Глеб сидел рядом, закрыв глаза.

— Чувствуешь? — спросил Яша.

— Да, — прошептал Глеб. — Они идут. Человек двадцать пять. С ними двое... странных. У них нет запаха.

— В смысле?

— Они не пахнут как люди. И я не слышу их сердце. Может, это не люди?

— Бывшие военные, — пробормотал Яша. — Могут быть с глушителями и маскировкой. Но не люди — это вряд ли.

— Тсс, — Катя подняла руку. — Шум.

Из леса, через проход, начали выходить бандиты. Первые двое — с автоматами, в камуфляже. За ними — Медведь. Огромный, в бронежилете, с пулемётом на ремне. За ним — остальные.

— Ждём, — прошептал Яша в рацию.

— Ждём, — подтвердила Альфа.

Медведь прошёл полпрохода и остановился.

— Чует, — сказал Глеб. — Он что-то почувствовал.

— Не может быть, — прошептал Яша. — Мины скрытые, детектор не возьмёт.

— Он не детектором. Он... нюхает? Не знаю.

Медведь повернул голову прямо в их сторону.

— Он нас видит?

— Нет, — ответил Глеб. — Но знает, что мы здесь.

— Чёрт, — Яша нажал на рацию. — Альфа, он чует нас. Начинаем?

— Начинаем.

Первым выстрелил Шуруп. Его «винторез» хлопнул тихо, но метко. Часовой, который шёл с краю, упал, схватившись за ногу. Второй выстрел — и второй бандит рухнул.

— В укрытия! — заорал Медведь.

Бандиты начали разбегаться. Но проход был узким. Двое сунулись в аномалию — и их смяло в гармошку. Третий наступил на мину, заложенную Коляном. Взрыв разорвал тишину.

— Огонь! — скомандовала Альфа.

И начался ад.

Часть четвёртая. Тени из-за кордона

Глеб не видел, кто в кого стреляет. Он закрыл глаза и слушал Зону. Она кричала. Пули свистели, гранаты рвались, где-то выл раненый пёс. Но сквозь этот шум он услышал другое — два ровных, почти механических сердцебиения. Те двое, что шли с Медведем.

— Яша, они справа, — крикнул Глеб, показывая в сторону ржавого крана. — Забираются наверх.

— Вижу, — Яша передёрнул затвор. — Катя, ложись!

Он выстрелил трижды. Первый силуэт дёрнулся и пропал. Второй — нет. Он спрыгнул с крана и побежал прямо на них, стреляя на ходу. Пули взрывали бетон вокруг.

— Глеб, нож! — заорал Яша, перезаряжаясь.

Глеб не думал. Он выхватил нож, прицелился в ту самую банку, которую мысленно превратил во врага, и метнул. Лезвие вошло наёмнику в плечо. Тот охнул, выронил автомат, но не остановился. Он уже был в трёх метрах.

Катя закрыла глаза и выстрелила из травматика вслепую. Резиновая пуля попала наёмнику в лоб. Не убила, но ослепила на секунду. Этой секунды хватило Яше, чтобы вскинуть винтовку и выстрелить в упор.

— Готов, — сказал Яша, вытирая лицо.

— Глеб, ты как? — спросила Катя, подбегая к мальчику.

— Ничего, — ответил он, глядя на свою дрожащую руку. — Я его зацепил. Я впервые... в человека.

— Ты спас нас, — сказал Яша. — Запомни это.

Часть пятая. Зверь в клетке

Бой кончился так же внезапно, как начался. Бандиты, потеряв почти половину отряда и двух наёмников, побежали. Медведь остался один — в центре прохода, с пустым пулемётом и тремя банками с патронами, которые он уже не успел перезарядить.

— Сдавайся, Медведь! — крикнула Альфа из укрытия.

— Иди ты, сука! — заорал он в ответ.

— Ну как хочешь.

Шмель вышел из кустов прямо перед ним. Медведь попытался ударить его прикладом, но Шмель перехватил руку, сжал — и кости хрустнули. Медведь взвыл, упал на колени.

— Теперь ты мой, — прогудел Шмель.

— Не стреляй, — попросил Медведь. — Я уйду из Зоны. Навсегда.

— Врёшь, — сказал Яша, подходя с винтовкой. — Ты врал, когда убивал Гошу. Врёшь и сейчас.

— Он был не нужен, — прохрипел Медведь. — Как и этот мальчишка. Вы все не нужны.

— А ты нам нужен, — сказала Альфа. — Живой. Потому что мы не такие, как ты.

Она кивнула Шмелю. Тот взвалил Медведя на плечо, как мешок с картошкой, и понёс к выходу из карьера.

— Куда его? — спросил Колян.

— К военным. Пусть сидит. А если сбежит — мы его найдём, — ответила Альфа.

Часть шестая. Новые позывные

Вечером они снова сидели у костра на станции. Катя зашивала Глебу куртку, которую порвал о гвоздь, когда бежал с ножом. Шуруп жарил консервы в котелке. Яша и Колян пересчитывали трофейные патроны. Даша чистила автомат, мурлыча себе под нос.

— Глеб, — сказала Альфа, протягивая ему кружку горячего чая. — Ты сегодня молодец. Не струсил.

— Я боялся, — честно признался мальчик. — Но вы сказали, что бояться нормально.

— Нормально, — кивнул Шмель. — Главное — делать, что нужно, даже если страшно.

— Ты теперь не просто Глеб, — сказал Шуруп. — Ты — боец. У тебя должен быть позывной.

— Какой?

— «Детектор», — предложила Катя. — Потому что ты чувствуешь Зону.

— Или «Малыш», — сказал Яша. — Но это скучно.

— Пусть будет «Детектор», — решил Глеб, улыбнувшись. — Спасибо вам.

— Не благодари, — отмахнулась Альфа. — Ты теперь часть команды. А команда — это когда все за всех.

— Своих не бросаем, — добавил Шмель.

— Своих не бросаем, — повторили все хором.

Глеб отхлебнул чай, посмотрел на звёзды. Зона гудела, вздыхала, где-то далеко ухал выброс. Но здесь, у костра, было тепло и спокойно. Как дома.

Он знал: завтра будет новый день, новые опасности. Но теперь он не один.

Теперь он — «Детектор». И у него есть семья.

Глава 6. Чужие

Часть первая. Гость на Янтаре

Шуруп не любил принимать гостей. Особенно таких, которые приходят без стука, с автоматами наперевес и с лицом, не обещающим ничего хорошего. Но этот гость — невысокий, щуплый, с нашивкой «Долг» на рукаве — сидел на ящике в его схроне, пил чай из его кружки и улыбался так, будто они были старыми друзьями.

— Я тебя не звал, — сказал Шуруп, не выпуская из рук «винторез».

— А я не в гости, — ответил гость, ставя кружку. — По делу.

— Кто ты?

— Позывной Червь. Я из бывших. Теперь сам по себе.

— Бывших чего?

— Всего понемногу, — Червь усмехнулся. — Был долговцем, был наёмником, был бандитом. Теперь собираю информацию.

— И что ты хочешь узнать у меня?

— Ты видел мальчика. Глеба. С Альфой и Шмелём. Я хочу знать, где они.

Шуруп молчал. Рука на спусковом крючке чуть заметно дрогнула.

— Я не сдаю своих, — сказал он. — Даже за деньги.

— А за жизнь? — Червь кивнул в сторону входа. — Там мои люди. Четверо. С «Валами». Ты, конечно, мужик бывалый, но против четверых не вытянешь.

— Ты меня не знаешь, — Шуруп усмехнулся. — Я один в поле воин.

— Посмотрим.

Червь хлопнул в ладоши, и дверь схрона с грохотом вылетела внутрь.

Часть вторая. Женский почерк

Даша и Катя в это время были на старом маяке — том самом, где Шуруп иногда прятал трофеи. Они проверяли запасы консервов и патронов по просьбе хозяина, который отлучился на разведку.

— Долго его нет, — сказала Катя, глядя в блокнот, где были записаны все маршруты Шурупа. — Тут до Янтаря час ходу. Он обещал вернуться через два.

— Может, задержался, — пожала плечами Даша, набивая рюкзак тушёнкой.

— Или попал в беду.

— Ты всегда думаешь о худшем.

— Потому что в Зоне худшее случается чаще хорошего.

Катя закрыла блокнот, встала и отряхнула штаны.

— Я иду на Янтарь.

— Одна? — Даша подняла бровь.

— С тобой. Если ты, конечно, не боишься.

— Я всегда боюсь, — усмехнулась Даша. — Но иду.

Они взяли автомат Калашникова (раздолбанный, но стрелял) и травматический пистолет Кати (бесполезный, но успокаивал). Через полчаса они вышли к заброшенному посёлку, где когда-то Шуруп показывал им безопасные тропы.

Там было тихо. Подозрительно тихо. Даже вороны не каркали.

— Чуешь? — спросила Даша.

— Запах крови, — кивнула Катя. — Свежей.

Они осторожно двинулись к схрону. Дверь была выбита. Внутри — пусто. Только опрокинутая кружка на ящике и несколько гильз на полу.

— Похитили, — выдохнула Катя.

— Или он ушёл сам.

— Не сам. Кружка ещё тёплая. Ушёл недавно. И следы — к болоту.

Даша выглянула наружу. На земле действительно виднелась цепочка следов — двое вели третьего.

— Двое на одного. Шуруп не стал бы сдаваться без боя.

— Значит, их было больше, — Катя сжала блокнот. — Надо звать остальных.

— У нас нет рации. Альфа далеко. Яша и Колян — неизвестно где.

— Тогда сами.

— Ты с ума сошла.

— Возможно, — Катя улыбнулась той странной улыбкой, которая появлялась у неё в моменты крайнего отчаяния. — Но другого выхода нет.

Часть третья. Болото

Червь вёл Шурупа через болото, зажав ему рот кляпом и связав руки за спиной. Сзади шли трое его людей — молчаливые, одинаковые в чёрных масках.

— Ты думаешь, твои друзья придут? — спросил Червь, оборачиваясь. — Не придут. Они даже не знают, где ты.

Шуруп мычал сквозь кляп. Не от страха — от злости. Он уже перерезал верёвку о торчащий гвоздь на поясе, но ждал удобного момента.

— Мальчик нам нужен живой, — продолжал Червь. — Ты — нет. Но если скажешь, где они, я отпущу тебя.

Шуруп снова промычал.

— Не хочешь? Ну и дурак.

Они остановились у старой сосны. Червь кивнул одному из своих — тот достал нож.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Червь. — Где Альфа?

Шуруп выплюнул кляп и улыбнулся во все тридцать два.

— В твоей заднице, — сказал он.

И рванул верёвку.

В ту же секунду с фланга ударила автоматная очередь — короткая, неприцельная, но заставившая людей Червя пригнуться. Даша выскочила из кустов с раздолбанным АК, стреляя поверх голов. Катя тем временем обходила болото с другой стороны, чтобы отрезать путь к отступлению.

— Твою мать, — выругался Червь. — Уходим!

Он выстрелил в сторону Даши, но промахнулся. Один из его людей упал, подстреленный Шурупом — тот успел выхватить нож из-за пояса убитого и метнул его в ближайшего врага.

— Шуруп, ложись! — заорала Даша.

Он упал, и очередь прошла над ним. Червь побежал к лесу, но на тропе его встретила Катя. С травматиком в руках.

— Стой, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Стрелять буду.

— Из этой игрушки? — усмехнулся Червь. — Да ты меня даже не поцарапаешь.

Он поднял автомат, и в этот момент Катя нажала на спуск. Резиновая пуля попала ему прямо в глаз. Червь заорал, выронил оружие, схватился за лицо. Из-за кустов выскочил Шуруп и добил его ударом приклада.

— Готов, — сказал он, вытирая кровь. — Спасибо, девушки.

— Не за что, — ответила Катя, опуская пистолет. Дрожала. — Ты как?

— Живучий.

Они перевязали Шурупу ссадины, собрали трофеи: три автомата, патроны, рацию и блокнот с записями. В блокноте оказались координаты других схронов и имена наводчиков.

— Теперь они знают про нас всё, — сказал Шуруп, листая страницы. — Надо предупредить остальных.

— Где Яша и Колян? — спросила Даша.

— Должны быть на Кордоне. Я свяжусь с ними по рации.

Часть четвёртая. Встреча на Кордоне

Яша и Колян сидели у костра на нейтральной полосе, когда рация ожила. Голос Шурупа был хриплым, но бодрым.

— Яша, приём. У нас проблемы. Чёрные нашивки знают про Глеба. И про всех нас. Собираемся у старого маяка через два дня.

— Понял, — ответил Яша, откладывая банку с тушёнкой. — Мы придём.

— Кто это был? — спросил Колян.

— Шуруп. На него напали. Отбился с помощью Даши и Кати.

— А девчонки-то боевые, — усмехнулся Колян.

— Боевые, — кивнул Яша. — В Зоне все становятся боевыми. Или мёртвыми.

Он затушил костёр, закинул рюкзак за спину.

— Идём. До маяка два дня. Успеем.

Часть пятая. Маяк

Через два дня у старого маяка собрались почти все. Шуруп с перевязанной рукой, Даша и Катя, Яша с Коляном. Альфа, Шмель и Глеб пришли последними — Глеб тащил за собой здоровенный рюкзак с припасами.

— Ты чего такой хмурый? — спросила Альфа у Шурупа.

— Червь мёртв, — ответил он. — Но его люди не все. Кто-то ушёл. Они теперь знают, где мы.

— Значит, будем менять дислокацию, — пожала плечами Альфа. — Не в первый раз.

— А Глеб? — спросила Катя. — Он с нами?

— Он с нами, — ответил Шмель. — Пока мы живы.

Глеб сидел на ящике, слушал взрослых и думал. Он уже не был тем испуганным мальчиком, которого нашли на заводе. Он был бойцом. Детектором. Частью команды.

— Я не боюсь, — сказал он негромко, но так, чтобы все услышали.

— Молодец, — кивнул Яша. — Страх — это нормально. Важно, что ты делаешь, когда страшно.

— Я делаю, — ответил Глеб.

— Вот и славно.

Они сидели у костра до рассвета. Катя записывала в блокнот новые имена и координаты. Даша чистила автомат. Колян дремал, привалившись к Яше. Шуруп курил, глядя на звёзды. Альфа и Шмель молчали — им и не нужно было слов.

А Глеб смотрел на огонь и чувствовал, что Зона, какой бы страшной она ни была, стала его домом.

Не потому, что он хотел здесь остаться.

А потому, что здесь были те, кто не бросит.

Глава 7. Свои

Часть первая. Чужаки на нейтралке

На станции «Торфозаводская» воняло мазутом, ржавчиной и жареной тушёнкой. Альфа сидела на ящике, натирая нож, и смотрела на троих незнакомцев, которые заняли противоположный угол разбитого ангара. Один — русый, с длинным хвостом и кожаной курткой, лениво крутил в руках помповый дробовик. Второй — седой, поджарый, со снайперской винтовкой, прислонился к стене и, казалось, спал с открытыми глазами. Третий — лысый здоровяк со шрамом на щеке и костылём из трубы, улыбался во все тридцать два и чистил ногти огромным ножом.

— Кто такие? — спросила Альфа, не поднимая головы.

— Свои, — ответил русый. — Меня Хмелем зови. Со мной Седой и Мак. Пришли по рации. Вы нас звали?

— Не звала, — Альфа подняла глаза. — Но раз пришли — говорите, зачем.

— Обмен, — сказал Седой, даже не открывая глаз. — Информация на информацию. Вы знаете, где банда Медведя прятала схроны. Мы знаем, кто сейчас собирает новых отморозков на Янтаре.

В этот момент с другой стороны ангара появились двое женщин. Первая — мулатка с длинным чёрным хвостом, в лёгкой броне, с ножом на поясе. Вторая — хрупкая блондинка с каре, бледная, с цепкими светло-серыми глазами.

— Это Хвост и Бритва, — представила их Альфа. — Мои…

— Не твои, — поправила блондинка спокойно. — Сами по себе. Но вместе.

— Что за позывные? — усмехнулся Мак. — Хвост, Бритва… Короткие, злые.

— Для того и сделаны, — ответила Хвост. — Чтобы в бою не язык ломать. А у тебя как? Мак — нормально.

— Я вообще без позывного был, — буркнул Мак. — Теперь вот Мак.

Часть вторая. Старые имена

Из тени ангара вышли остальные. Альфа махнула рукой.

— Это Шмель. Это Глеб. Это Шуруп, но он хочет сменить позывной, потому что старый слишком длинный.

— Да, — подтвердил Шуруп, поправляя бандану. — Меня раньше Консервой звали. Попробуй выкрикни это, когда в тебя стреляют. Теперь буду Ключ. Коротко и по делу — у меня связка консервных ключей на поясе.

— Логично, — кивнул Хмель. — А остальные?

— Я — Белый, — представился Яша. — Привыкли. А это Кол — от Коляна, коротко.

Колян кивнул, поглаживая двустволку.

— А девушки? — спросил Седой, приоткрыв один глаз.

— Заря и Блок, — сказала Даша. — Раньше меня Хвостом звали, но тот позывной уже занят. — она кивнула на Таню. — Теперь я Заря. Коротко, но надежно.

— А я Блок, — добавила Катя, доставая блокнот. — От слова «блокнот», но выкрикивать удобно.

— А пацан? — Мак показал на Глеба.

— Детектор был, — сказал мальчик. — Длинно. Альфа сказала, что в бою некогда выкрикивать такие слова. Теперь я Детка.

— Смешно, — усмехнулся Хмель.

— Не обидно, — ответил Глеб. — Главное, чтобы быстро.

— А ты, Бритва, откуда такой позывной? — спросил Мак.

— Я патологоанатом, — спокойно ответила Света. — Знаю, какой бритвой и куда резать. Одного слова хватает, чтобы враги поняли.

— И как вы все вместе работаете? — спросил Седой, наконец открывая оба глаза.

— А никак, — ответила Альфа. — Пока только познакомились. Но если вы правда пришли с информацией — давайте говорить.

Часть третья. Тест на доверие

Обмен информацией занял час. Седой говорил мало, но метко — назвал координаты, численность, вооружение. Альфа в ответ нарисовала карту схронов. Всё шло мирно, пока снаружи не залаяли собаки.

— Чёрт, — выругался Белый. — Это те, с Янтаря. Выследили.

— Сколько? — спросил Хмель, подходя к окну.

— Шестеро. Может, больше.

Мак уже откручивал от пояса самодельную взрывчатку.

— Хвост, Бритва, — скомандовала Альфа. — Прикрываете левый фланг. Заря, Блок — правый. Детка, ко мне.

— Не надо, — перебил Хмель. — Мы сами уладим. Это из-за нас пришли.

— Теперь из-за всех, — отрезала Альфа. — Своих не бросаем. Даже новых.

Она посмотрела на Хмеля, тот усмехнулся и кивнул.

— Идёт. Но Седой работает только на дальняке.

— Я вижу.

Седой уже взобрался на крышу.

— Детка, чуешь?

Мальчик закрыл глаза, потом открыл.

— Слева трое. Справа двое. Ещё один в центре, с пулемётом.

— Отлично, — кивнула Альфа. — Бритва, по центру первый удар?

— Можно, — ответила блондинка, доставая нож. — Быстро и тихо.

Часть четвёртая. Бой

Первым выстрелил Седой. Бандит с пулемётом упал. Началась перестрелка. Хмель работал дробовиком, Мак швырнул взрывпакет. Хвост и Бритва зашли с флангов. Хвост — ногами и локтями, Бритва — ножом. В суматохе Альфа крикнула:

— Ключ, прикрой Детку!

Шуруп — теперь Ключ — выстрелил из винтореза, сняв бандита, который целился в мальчика.

— Заря, справа! — крикнула Катя.

Даша — Заря — прикладом сбила врага.

Всё кончилось за три минуты. Шестеро бандитов — трое убиты, трое ранены.

— Неплохо, — выдохнул Хмель. — Особенно ты, Детка. Чутьё у тебя.

— Спасибо, — ответил Глеб. — Теперь у меня позывной короткий, успеваю предупреждать.

— И у меня, — сказал Ключ, перезаряжая винтовку. — Раньше, пока кричал «Консерва», три раза умереть можно было.

— А теперь «Ключ» — и готово, — усмехнулась Бритва, вытирая нож.

Часть пятая. За костром и первый слух о новом враге

Вечером, когда всё кончилось, они сидели у костра. Мак достал тушёнку, Хмель — флягу. Альфа смотрела на новых и старых.

— Теперь у всех короткие позывные, — сказала она. — Никто язык не сломает. В бою это дорогого стоит.

Детка сидел рядом со Шмелем, грыз шоколадку.

— Шмель, — спросил он. — А у тебя почему позывной не меняешь?

— Короткий, — ответил Шмель. — Мне хватает.

Вдруг старая рация на поясе у Белого ожила. Шипение, потом голос — чужой, спокойный, с холодной усмешкой.

— Слышите меня, сталкеры? Передайте Альфе: Медведь был щенком. Теперь за вами пришёл взрослый. Меня зовут Клык. Я найду вашего мальчика и вырву ему глаза, чтобы он не чуял мои аномалии. А вас всех сожгу заживо. Это не угроза. Это обещание.

Связь оборвалась.

Все замерли. Даже Хмель перестал крутить дробовик.

— Кто это? — спросила Бритва.

— Новый главарь, — тихо сказал Седой. — Мы слышали о нём на Янтаре. Он хуже Медведя в сто раз. Не берёт пленных. Не торгуется. Любит пытать детей на глазах у родителей.

— Откуда он знает про Детку? — спросил Ключ.

— Оттуда же, откуда всё знают, — ответил Белый. — У него сеть осведомителей по всей Зоне.

Альфа встала, посмотрела в темноту.

— Значит, не зря мы собрались. Клык хочет войны — он её получит. Но теперь мы не поодиночке. Хвост, Бритва, Хмель, Седой, Мак, Заря, Блок, Детка, Ключ, Белый, Кол, Шмель и я. Тринадцать стволов.

— Тринадцать, — усмехнулся Хмель. — Несчастливое число. Для него.

Он передёрнул затвор.

— Завтра идём по следу Клыка. Все вместе. А теперь спать. Завтра трудный день.

Часть шестая. Новый враг

Клык — его настоящего имени никто не знал. В Зоне его называли так за два длинных шрама на лице, похожих на клыки, которые он сам себе нанёс ножом, чтобы «пугать ещё больше». Лет тридцати пяти, жилистый, с бегающими тёмными глазами и постоянной улыбкой, от которой стынет кровь. Он не носил броню — только чёрную кожаную куртку, чтобы видно было, как он не боится пуль. Говорят, он лично застрелил своего отца-сталкера, когда тот отказался платить дань. Потом собрал банду из отморозков и психопатов, которые убивают ради удовольствия. Клык охотится на детей-детекторов — не продаёт их, как другие, а тренирует на живых мишенях, а потом вырезает им глаза, чтобы «не видели лишнего». В Зоне о нём ходят легенды, от которых бывалые сталкеры крестятся.

Он никогда не действует в лоб. Он ждёт, изучает, наносит удар, когда жертва расслаблена. И никогда не оставляет свидетелей.

Теперь он знал про Глеба.

Теперь он знал про всех них.

И они знали, что прятаться бесполезно.

Глава 8. Трое на Янтарь

Мак никогда не любил подземелья. Слишком тесно, слишком темно, слишком много мест, где можно напороться на что-то острое или взрывоопасное. Но Клык, судя по слухам, прятал свой главный схрон именно под старым химическим заводом на Янтаре, и кому-то нужно было это проверить.

— Почему мы? — спросил Мак, когда они вышли на тропу. — У Альфы есть Шмель, у Белого — Кол. И вся эта компания с короткими позывными.

— Потому что мы не орём на всю Зону, как оглашенные, — ответил Седой, поправляя винтовку. — И потому что нас трое. Не тринадцать. Три человека пройдут незаметно. Тринадцать — нет, это уже толпа.

— А если нас обнаружат?

— Тогда будем выкручиваться, — усмехнулся Хмель, перекидывая дробовик на другое плечо. — Как обычно, мать его.

Они шли через болото уже второй час. Детектор аномалий на поясе у Мака пищал ровно, без паники. Хмель вёл, Седой замыкал, Мак тащил тяжёлый рюкзак со взрывчаткой. Время от времени Хмель останавливался, прислушивался, потом кивал и шёл дальше.

— Расскажи мне ещё раз, — попросил Мак, когда они присели перекусить, — почему мы не взяли с собой того пацана? Детку? Он бы чувствовал аномалии за километр.

— Потому что Клык охотится за ним, — ответил Седой, не жуя. — Если Детка пойдёт с нами и попадёт в лапы к Клыку, Альфа нам головы оторвёт. А потом скормит собакам.

— Она бы и так оторвала, — вздохнул Мак. — Но ты прав. Без пацана тише, хоть и стрёмно.

Они доели консервы, залили водой и двинулись дальше. Завод показался из тумана неожиданно — ржавые трубы, битое стекло, запах химии, который не выветрился даже через десятилетия после Выброса.

— Тут чисто? — спросил Хмель, глядя на детектор.

— Пока да, — кивнул Мак. — Но не обольщайся. Клык не дурак. Он мог заминировать вход так, что мы разлетимся к чертям.

— Давай я проверю.

Хмель достал из рюкзака небольшую железку на верёвке — импровизированный щуп. Швырнул её вперёд, дёрнул обратно. Ничего не взорвалось. Повторил ещё раз, потом ещё.

— Чисто.

Они вошли внутрь. В цехе было темно, пахло гарью и чем-то сладким, приторным. Седой включил фонарик на винтовке, осветил углы. Пусто. Только ржавое оборудование и груды мусора.

— Схрон должен быть под полом, — сказал Седой, сверяясь с картой, которую нарисовала Блок. — Там, где старый ремонтный тоннель.

— Веди.

Они нашли люк за грудой бочек. Мак приложил ухо к железу, прислушался. Тишина. Потом аккуратно, стараясь не скрипеть, открыл.

Внизу было темно, как в могиле. Хмель спустился первым, Мак за ним, Седой остался наверху прикрывать.

— Там что-то есть? — спросил Седой шёпотом.

— Свет горит, — ответил Хмель. — Я врубил.

В тоннеле действительно горела пара тусклых лампочек, которые, видимо, питались от старого генератора. Стены были бетонные, пол залит водой по щиколотку. В конце тоннеля — железная дверь. Замок.

— Мак, твоя очередь.

Мак подошёл к двери, достал отмычки. Возился минуты три, потом замок щёлкнул.

— Готово.

Они открыли дверь и замерли. Внутри — склад. Ящики с патронами, стеллажи с оружием, на верстаке — несколько свинцовых контейнеров с артефактами. Но не это заставило их остановиться. В углу, на грязном матрасе, сидел мальчик. Лет двенадцати, грязный, худой, с пустыми глазами.

— Твою мать, — выдохнул Хмель. — Это ещё один такой же, как Детка.

Мальчик не двигался. Только смотрел на них, не мигая.

— Эй, пацан, — позвал Мак. — Ты как? Кто тебя сюда посадил?

Мальчик молчал. Потом, хрипло, словно не пользовался голосом несколько дней:

— Клык. Он сказал, что я особенный. Сказал, что будет учить.

— Учить чему?

— Чувствовать боль. Свою и чужую, — мальчик поднял руку. На ней не хватало двух пальцев.

Хмель выругался сквозь зубы. Мак сжал кулаки.

— Мы тебя заберём, — сказал Хмель. — Только ни звука.

— Он вернётся скоро, — прошептал мальчик. — Он всегда возвращается.

— Тогда быстро.

Они собрали самое ценное — пару контейнеров с артефактами, ящик патронов, — взвалили на себя. Хмель взял мальчика на руки. Тот даже не сопротивлялся.

На выходе из тоннеля Седой свистнул — коротко, тревожно.

— Гости, блядь! Со стороны леса. Трое, суки, может больше!

— Клык, ебаный рот? — спросил Хмель, передёргивая дробовик.

— Не вижу, но люди вооружены до зубов, пиздец!

— Уходим через крышу, нахуй! — рявкнул Мак, хватая мальчика поудобнее.

Они вылезли через пролом в потолке, перебрались на крышу соседнего корпуса. Снизу уже долбили автоматы — очереди рвали бетон, пули свистели в сантиметрах.

— Седой, дави их, мать твою! — крикнул Хмель.

Седой прикрывал — выстрелил раз, другой. Третий — и кто-то внизу заорал, захрипел, затих.

— Попал, сука! В плечо, но пусть подохнет!

— Не дрочи, валим! — заорал Мак.

Они спрыгнули в кусты. За спиной — автоматные очереди, мат, топот погони.

— Держи их, ебанаты! — орал кто-то из преследователей. — Вон туда пошли, отрежу яйца!

— А ну стой, суки, уёбки!

— Разорву нахуй, стреляй по ногам!

Хмель петлял между деревьями, на ходу оборачиваясь, и выстрелил дробовиком назад, не целясь — лишь бы отсечь. Дробь прошила кусты, кто-то взвыл, мат стал ещё гуще.

— Седой, зачищай хвост, блядь!

Седой отставал, но не надолго. Он упал на одно колено, вскинул винтовку, выцелил. Два выстрела — два тела рухнули в траву. Третий, последний преследователь, побежал обратно, но Хмель достал его с двадцати метров картечью.

— Готовы, суки? — выдохнул Хмель, перезаряжая. — Ещё кто есть?

— Зачистил, — ответил Седой, поднимаясь. — Кажись, все.

— Валим отсюда, нахуй, — сказал Мак, поправляя мальчика на плече. — Быстрее, пока остальные не подтянулись.

Они побежали дальше, петляя, уходя от возможного преследования. Мак споткнулся, упал, но тут же вскочил, даже не выронив пацана. Хмель придержал его за локоть.

— Не ссы, братан, вытащим, — бросил Хмель.

— Да я не ссы, я просто споткнулся, ебаный рот, — отмахнулся Мак.

К вечеру они вышли к точке сбора — старому бункеру, где их уже ждали Альфа и остальные.

— Кого притащили? — спросила Альфа, глядя на мальчика.

— Нового Детку, — ответил Хмель, опуская ребёнка на землю. — Только этого Клык уже покалечил.

Все замолчали. Глеб — Детка — подошёл к мальчику, протянул шоколадку.

— Ешь, — сказал он. — Теперь ты с нами.

Тот взял, развернул, начал есть, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила Бритва.

— Фёдор, — ответил мальчик. — Меня никто не ищет.

— Теперь ищут, — сказал Хмель. — Клык будет зол.

— И пусть, — ответил Седой, передёргивая затвор. — Мы теперь знаем, где его нора. А он знает, что мы его трофеи воруем. Счёт открыт.

Мак сидел на ящике, перевязывал ссадину на руке. Посмотрел на мальчика, потом на остальных.

— Это война, — сказал он. — По-настоящему. Не как с Медведем. Клык не остановится, пока нас всех не перебьёт.

— Или мы его, — ответила Альфа. — А теперь дайте пацану поесть и отдохнуть. Завтра решим, что делать дальше.

Они разожгли костёр. Фёдор сидел между Глебом и Шмелем, ел тушёнку, смотрел на огонь. Впервые за долгое время его глаза не были пустыми.

Хмель, Седой и Мак молча чистили оружие. Они знали: они сделали первый шаг. Теперь ответка будет жестокой. Но они были готовы.

В Зоне по-другому не бывает.

Глава 9. Бритва и Хвост. Начало

Света — тогда ещё без позывного — стояла в операционной морга и смотрела на тело незнакомца. Восемь ножевых, три пулевых, левая рука отсутствовала. Зона не церемонится.

— Где твоя подруга? — спросил следователь, заглядывая в протокол. — Та, с длинным хвостом?

— Не подруга, — ответила Света, не отрываясь от работы. — Свидетельница. И она сейчас обедает.

— Она вчера застрелила двоих бандитов.

— Самозащита. У них были ножи.

— А у неё был автомат.

— Ну, у кого что, — Света подняла глаза. — Я закончила. Причина смерти — множественные колото-резаные раны с повреждением лёгких. Подпишите и заберите тело.

Следователь ушёл. Через минуту в морг вошла Таня — мулатка с длинным иссиня-чёрным хвостом, собранным в высокий тугой пучок. Она была в лёгкой броне, на поясе — нож и детектор аномалий. Глаза тёмные, колючие.

— Спалила меня? — спросила Таня, садясь на край каталки.

— Нет, — ответила Света, снимая перчатки. — Сказала, что ты обедаешь.

— Я вчера на самом деле их застрелила. Обоих.

— А где ножи?

— У них были ножи. Я положила им в руки после.

Света посмотрела на неё долгим взглядом. Потом усмехнулась.

— Ты опасная.

— Я живучая, — поправила Таня. — И ты мне нравишься. Не тупишь, не ссышь, не задаёшь лишних вопросов. Пойдём со мной в Зону?

— Я патологоанатом. Не боец.

— А кто сказал, что нужно быть бойцом? Мне нужен тот, кто вскроет труп и скажет, отчего он сдох. И кто прикроет спину, если что.

— Ты мне доверяешь?

— А ты мне?

Они помолчали. Света сняла халат, бросила в угол.

— Пошли. Но я не умею стрелять.

— Научу, — Таня встала. — И дам тебе позывной.

— Какой?

— Ты работаешь бритвой. Скальпелем. Но «Скальпель» длинно. Будешь Бритва.

— А ты?

— У меня хвост, — Таня тряхнула головой, и тяжёлая коса маятником качнулась за спиной. — Буду Хвост.

— Коротко, зло, красиво, — кивнула Света. — Идёт.

Их первый выход в Зону был похож на свидание вслепую с огнестрелом. Хвост вела, Бритва шла за ней, сжимая старый пистолет, который ей дали за час до выхода.

— Ты когда в последний раз стреляла? — спросила Хвост, обходя аномалию.

— В институте, на полигоне для судмедэкспертов. Попала в мишень два раза из десяти.

— Теперь будешь попадать чаще. Цель ближе.

Они шли по ржавым фермам старого завода. Где-то вдалеке выли слепые псы. Детектор на поясе у Хвоста попискивал, но спокойно.

— Стой, — сказала Бритва.

Хвост замерла.

— Что?

— Там, в цехе, кто-то есть. Дыхание. Двое.

— Откуда ты знаешь?

— Я патологоанатом. Я слушаю дыхание мёртвых и живых. Живые дышат громче.

Хвост усмехнулась, достала нож.

— Жди здесь.

Она ушла в тень, скользнула между ржавых конструкций. Бритва прижалась к стене, сняла пистолет с предохранителя. Через минуту — глухой удар, вскрик, потом тишина. Хвост вышла из темноты, вытирая нож о штанину.

— Двое. Спали. Теперь не спят.

— Убила?

— Оглушила. Свяжем, отдадим военным.

— А если очнутся?

— Тогда убью, — спокойно ответила Хвост. — Пошли.

Она прошла мимо Бритвы, даже не взглянув на неё. Бритва пошла следом, не задавая вопросов. В тот день они нашли старый схрон с медикаментами, прихватили три ящика антирада и бинтов, к вечеру вернулись на кордон.

— Неплохо, — сказала Бритва, когда они сидели у костра. — Для первого раза.

— Для первого раза ты не ссала, — ответила Хвост, протягивая ей кружку. — Это редкость.

— Я боюсь, но не показываю. Этому меня научили в морге. Трупы не показывают страх.

— А живые?

— Живые тоже, если хотят выжить.

Через три месяца они уже работали как единый механизм. Хвост — глаза, мускулы, инстинкт. Бритва — мозг, расчёт, память о том, как выглядит тело изнутри. Их репутация росла. Сталкеры уважали их, бандиты боялися.

Однажды на Янтаре случился завал. Тоннель рухнул, отрезав их от выхода. Хвост получила рваную рану плеча — арматура прошла насквозь. Кровь хлестала, она теряла сознание.

— Не смей, — сказала Бритва, прижимая её к стене. — Не смей умирать, сука.

Она достала свой набор — самодельный, но стерильный. В морге не всегда были условия, но она привыкла работать любыми инструментами. Игла, нитка, нож, зажим. Прямо в тоннеле, при свете налобного фонарика, она зашила рану Хвосту. Таня не кричала, только сжимала кулаки и ругалась матом, от которого бывалые мужики бледнели.

— Готово, — сказала Бритва через полчаса. — Теперь надо выбираться.

— Как? — прохрипела Хвост. — Завал тонну весит.

— Взорвём.

— Ты умеешь делать взрывчатку?

— Я патологоанатом. Я знаю, из чего состоит тело. Взрывчатка проще.

Света собрала остатки консервных банок, порох из патронов, какой-то хлам из рюкзака. Через час у неё был самодельный заряд.

— Отойди.

Она подожгла бикфордов шнур, отошла, прикрыв Хвоста собой. Взрыв разметал завал. Они вылезли на поверхность, грязные, в крови, но живые.

— Теперь ты не просто Бритва, — сказала Хвост, когда они добрались до базы. — Ты моя задница, которую я прикрываю, и которая прикрывает меня.

— Романтично, — усмехнулась Бритва.

— А я не романтик. Я сталкер.

С тех пор они всегда работали вдвоём. Не потому, что не доверяли другим. А потому, что проверять других было некогда.

Позывной Бритва закрепился после случая на старой ферме. Они наткнулись на засаду — восемь бандитов, подготовленных, с автоматами и гранатами. Хвост получила пулю в ногу, упала, не могла бежать.

— Уходи, — сказала она. — Я задержу.

— Заткнись, — ответила Бритва.

Она затащила Хвоста в пустой амбар, забила дверь. Бандиты окружили, начали ломиться. У Бритвы оставалось три патрона в пистолете и нож. Она не стала стрелять — берегла.

Когда первый бандит влез через окно, она срезала ему горло одним движением — как учили в морге, чтобы не брызгало. Второго встретила у двери — всадила нож в подмышку, под сердце. Третьего, самого здорового, оглушила доской и добила прикладом.

Она перебила их всех. Одна. Восемь человек. Когда последний упал, она вышла во двор, села на крыльцо, закурила — хотя никогда не курила.

— Ты как? — спросила Хвост, выходя, хромая.

— Чисто, — ответила Бритва, вытирая лицо. — Ножом работала.

С тех пор её так и звали. Бритва. Потому что она резала чисто, быстро и без лишних вопросов.

Когда они впервые пришли на станцию «Торфозаводская» и увидели Альфу, Шмеля, Глеба и других, Бритва и Хвост держались вместе, как обычно. Не напоказ, а по привычке — спина к спине, глаза в стороны.

— Ещё две бабы, — сказал тогда какой-то мужик (Колян, как потом выяснилось). — Зона превращается в бабский клуб.

— Хочешь проверить? — спросила Бритва спокойно.

— Не надо, — влез Хмель. — Поверь, они не хуже нас.

Альфа посмотрела на Таню и Свету, оценила их реакцию.

— Позывные?

— Хвост. Бритва.

— Коротко. Принимаю.

Их не проверяли в бою — в тот день никто не нападал. Но слухи о ферме уже дошли до станции. Бритва убила восьмерых, прикрывая подругу. Этого хватило.

— Свои, — сказал тогда Шмель, и все кивнули.

Теперь Бритва и Хвост — часть большой команды. Но если присмотреться, они всё равно держатся чуть в стороне. Не потому, что не доверяют. А потому, что привыкли полагаться только друг на друга.

— Знаешь, — сказала как-то Бритва, чистя нож.

— Что? — спросил Хвост, проверяя детектор.

— Я никогда не спрашивала, откуда у тебя шрамы на руке.

— Три параллельные? Когти Рад-Плоти. Старая экспедиция.

— А почему ты не лечила?

— А зачем? — Хвост убрала детектор. — Это память. Что я живучая.

— Идиотка.

— Сама такая, — Хвост усмехнулась. — Пошли, Бритва. Работа не ждёт.

Они встали, поправили оружие и пошли в темноту. Две женщины с короткими позывными и длинной историей за плечами. В Зоне это ценится больше, чем патроны.

Глава 10. Клык

Его никто не помнил по-настоящему. Даже он сам забыл имя, которое дали ему родители, — вытравил, как вытравливают старый шрам, когда хотят, чтобы кожа стала гладкой и ничего не напоминало. В Зоне его звали Клык. За два шрама на лице, которые он сделал себе сам, чтобы враги видели: этот не человек, этот зверь.

Всё началось с отца. Тот был сталкером из старых, ещё с тех времён, когда Зону называли просто «Чернобыльской зоной отчуждения». Отец брал сына в вылазки, учил не наступать на аномалии, не стрелять в слепых псов, не доверять незнакомцам. Учил главному: в Зоне ты один. Если хочешь жить — режь первым, не жди, пока порежут тебя.

Сын верил ему. Пока однажды на Янтаре они не нашли редкий артефакт. «Кровавая слеза» светилась красным, стоила целое состояние. Отец посмотрел на сына, потом на артефакт, потом на обрыв, с которого можно было сбросить тело. И сбросил. Сын летел долго, ударился о камни, сломал позвоночник, но не умер. Выжил. Чудом. Месяц ползал по болотам, питался червями и корнями, пока не встал.

Через год он нашёл отца. Тот жил на старой ферме, купил себе броню и автомат, даже бабу привёл из города. Клык — тогда у него ещё не было этого имени — пришёл ночью. Связал отца, долго резал, не давая умереть. Спрашивал: «Зачем?» Отец не отвечал — боялся. Тогда Клык перерезал ему горло, сел на крыльцо, достал нож и не спеша нанёс себе на щеку глубокий, ровный разрез. Потом второй — с другой стороны, чтобы были похожи на клыки. Кровь текла по лицу, он её не вытирал. С тех пор его так и звали.

Он собрал банду из таких же отморозков — кого Зона сломала, но не убила. Тех, кто понял: доброта не работает. Доверие не работает. Работает только страх. Он учил их стрелять, пытать, грабить. Сам не брал почти ничего — только власть. Власть над теми, кто когда-то мог бы его убить.

— Ты слабый, — сказал он однажды своему напарнику, который засомневался, пытая пленного сталкера. — Ты жалеешь его? А он тебя пожалеет?

— Он бы нас не тронул, — ответил напарник.

— Я спросил: пожалеет?

— Нет.

— Тогда режь. Или я вырежу тебя.

Напарник порезал. Клык стоял и смотрел, не мигая. Внутри ничего не шевелилось — ни жалости, ни злорадства. Только тихая, ледяная пустота. Она была ему домом.

Он впервые встретил «живого детектора» случайно. Пацан лет десяти, грязный, худой, с глазами, полными ужаса. Клык шёл на выброс, детектор аномалий сдох, и вдруг мальчишка закричал: «Стой! Там, впереди, мясорубка!» Клык не поверил, но всё же обошёл то место. Потом вернулся, кинул камень — и камень исчез, разорванный гравитацией в труху.

— Ты как это почувствовал? — спросил он.

— Не знаю, — ответил мальчик. — Просто знаю.

Клык забрал его с собой. Кормил, но не ласкал. Заставлял ходить впереди отряда, указывать опасные места. Пацан быстро понял, что будет, если соврёт. На вторую неделю он сбежал. Клык нашёл его через два дня — в заброшенной деревне, дрожащего, голодного. Привязал к стулу и спросил:

— Зачем ты убежал?

— Я боюсь тебя, — прошептал мальчик.

— Правильно боишься. Но я тебя не убью. Ты нужен мне живым.

Он не убил. Но показал, что бывает с теми, кто мешает. Отрезал палец — мизинец на левой руке. «Память, — сказал он. — Чтобы знал, что каждый раз, когда ты думаешь сбежать, ты будешь вспоминать, что я могу отрезать больше». Пацан больше не сбегал. Через три месяца мальчик ошибся — не почувствовал аномалию, и двоих бандитов разорвало. Клык застрелил мальчика сам. Не потому, что тот был виноват. А потому, что слабые не имеют права на ошибку.

Теперь он искал нового. Слухи о Глебе — мальчике, который чувствовал Зону лучше любого детектора, — дошли до него быстро. Он послал людей — они не вернулись. Потом наёмников с чёрными нашивками — те тоже пропали. Клык не злился. Он ждал. В Зоне терпение дороже патронов.

Когда рация принесла голос: «Свои», он понял — против него собирается сила. Тринадцать стволов, как насчитал его осведомитель. Альфа, Шмель, Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Детка, Ключ, Белый, Кол. И этот мальчишка Детка — главная цель.

Клык сидел в своём схроне под заводом, чистил пистолет и улыбался. Шрамы на лице изгибались, делая улыбку похожей на оскал. Он вспоминал отца, которого зарезал. Вспоминал мальчика, которому отрезал палец. Вспоминал всех, кто пытался ему помешать.

— Охота началась, — сказал он пустоте.

В Зоне нет места жалости. Нет места слабости. Есть только ты и тот, кто хочет тебя убить. Клык давно решил, кем хочет быть. Тот, кто убивает. Не тот, кого убивают.

Он встал, накинул чёрную кожаную куртку — без брони, потому что не боялся пуль, — повесил на плечо автомат. Вышел из схрона, замер на пороге. Ветер нёс запах гари и смерти. Где-то вдалеке завыли слепые псы, но близко не подходили — чуяли зверя.

Клык улыбнулся ещё шире.

— Иду, Детка. Жди.

Главарь самой жестокой банды Зоны шагнул в темноту. Впереди была война. И он собирался её выиграть.

Глава 11. Шмель. Тишина

Часть 1. До

До Зоны его звали Димой. Он родился в небольшом городке на севере, где заводами и не пахло, а главной работой была стройка — вечная, грязная, но кормила. Отец умер, когда Диме было десять, мать работала уборщицей в школе, денег вечно не хватало. Он начал работать с четырнадцати лет: летом помогал на стройке — таскал доски, месил раствор, зимой чистил снег. После школы устроился разнорабочим в бригаду.

— Дима, тачку прими, — кричал прораб. — Дима, подай кирпич. Дима, залей бетон, пока не застыло.

Он заливал. Подавал. Принимал. Руки привыкли к тяжестям, спина — к постоянной боли, плечи — к лямкам носилок, полных цемента. Он не жаловался. Жаловаться было некому. Мать умерла от рака, когда ему исполнилось двадцать два, и он остался совсем один.

Женился он на Верке — пышнотелой буфетчице с завода, которая сначала смеялась над его молчаливостью, а потом почему-то влюбилась. Свадьба была скромная: выпили, потанцевали, поели студня. Дима даже улыбнулся пару раз, но Верка потом говорила подругам: «Он как истукан, на него смотреть страшно, а он молчит». Тем не менее, родился Пашка. Дима тогда впервые в жизни заплакал — когда держал в руках маленький тёплый комок и слышал, как тот хрипло орет, требуя внимания.

— Твой, — сказала Верка. — Весь в тебя. Такой же серьёзный.

Пашка рос. В три года он уже строил башни из кубиков и молчал, когда они падали, — только перестраивал заново. Дима смотрел на это и думал: «Правильный пацан, не нытик». В пять лет Пашка попросил показать ему космос. Дима включил старый телевизор, нашёл канал про звёзды, и они смотрели вместе. Пашка сказал: «Хочу быть астронавтом». Дима погладил его по голове и кивнул.

Верка ушла, когда Пашке было семь. Она собрала вещи, подала на развод, оставила сына Диме — сказала, что не может больше жить в тишине, что он как стена, что с ним невозможно разговаривать. Дима не спорил. Он вообще редко спорил. Только сходил в магазин, купил шоколадку, пришёл домой и отдал Пашке.

— Мама уехала, — сказал он.

— Знаю, — ответил Пашка. — Она не хотела с нами жить.

— Теперь мы вдвоём.

Пашка кивнул и развернул шоколадку. С тех пор Дима иногда покупал ему шоколад — просто так, без повода. А потом начал носить плитку с собой, потому что Пашка говорил: «Ты всегда забудь, вдруг я голодный буду». Дима не забывал.

Они жили вдвоём в однокомнатной квартире на окраине. Дима работал на стройке, иногда подрабатывал грузчиком на рынке. Пашка учился, играл в футбол во дворе, смотрел фильмы про космос. По вечерам они сидели на кухне, пили чай с баранками, и Дима слушал, как Пашка рассказывает о школе. Сам Дима говорил мало. Но когда сын задавал вопрос, отвечал подробно, без спешки.

— Пап, а почему люди летят в космос?

— Чтобы знать, что там.

— А ты бы полетел?

— Нет. Я боюсь высоты.

Пашка смеялся. Дима смотрел на него и думал, что это, наверное, и есть счастье — когда есть кому принести чай, когда ждут с работы, когда чьи-то босоножки стучат по коридору, но босоножки носил Пашка, потому что любил дома бегать в носках по полу. Мелочь, а запомнилось.

Часть 2. Выброс

Зона появилась не сразу. Сначала просто слухи — где-то на юге взорвалась станция, радиация, мутанты. Потом по телевизору показали хроники: брошенные дома, ржавые фермы, военные с дозиметрами. Дима не придал значения. Он жил в тысяче километров оттуда, и ему было плевать на чужую беду.

Но Зона росла. Аномалии расползались, мутанты размножались, периметр укрепляли, но всё равно находились дураки, которые лезли за лёгкими деньгами — артефакты, цветные металлы, трофейная техника. Дима предупреждал Пашку:

— Не ходи туда. Там смерть.

— Да ладно, пап, мы просто посмотрим.

— Не ходи.

Пашка кивнул, но Дима чувствовал, что он не послушается. В двенадцать лет мальчишки лезут куда угодно, особенно если им говорят «нельзя». Это закон.

Однажды вечером Дима вернулся со стройки уставший, руки гудели, спина ныла. Пашки дома не было. Сначала он подумал — гуляет с друзьями. Потом увидел записку на столе: «Пап, мы ушли на фермы. Вернёмся вечером». Фермы были уже в Зоне — старый колхоз, где вроде бы видели светящиеся шары. Дима выбежал, не переодевшись, побежал к автобусной остановке, потом понял, что автобусы туда не ходят, и побежал пешком. Шесть километров. Он пробежал их за сорок минут, хотя курил и не был спортсменом.

На фермах было пусто. Только ветер гулял между ржавых корпусов, где-то вдалеке слышался странный гул, как от работающего трансформатора. Дима бегал, кричал: «Пашка!» Ему ответила тишина.

Потом он увидел ребят — троих пацанов, которые сидели в кустах, дрожали и плакали. Один из них, Лёха, поднял голову.

— Дядя Дима… он туда пошёл, — показал в сторону ангара. — Там светится. А потом пропал.

— Как пропал?

— Наступил… и исчез. Как не было.

Дима не поверил. Он обошёл ангар, нашёл странную воронку, на дне которой мерцал фиолетовый свет. С детектором он не додумался прийти — откуда? Кинул камень. Камень исчез, разорванный гравитацией. Он понял: Пашки нет. И не будет.

Он не плакал. Он сел на землю, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и просидел так, пока не стемнело. Потом встал, нашёл того Лёху и ударил. Один раз. В челюсть. Тот упал, разбил губу. Дима наклонился к нему и сказал:

— Зачем вы туда пошли?

— Мы не знали, — Лёха всхлипывал. — Он сам хотел.

Дима вытер кулак о штанину, повернулся и пошёл прочь. Домой он не вернулся. Взял куртку, нож, который лежал в тумбочке, и ушёл в Зону. Искать тело. Он знал, что не найдёт, но нужно было что-то делать, иначе он сошёл бы с ума от тишины в пустой квартире.

Часть 3. Зона. Первые шаги

Зона встретила его запахом гари и озона. Дима блуждал три дня, спал на голой земле, пил воду из канав, не зная, что радиация уже въедается в кожу. На четвёртый день он наткнулся на группу сталкеров — двое мужиков с автоматами, в старых бронежилетах.

— Ты чей, парень? — спросил старший, лысый, с нашивкой «Свобода».

— Ищу сына.

— Потерял?

— Умер. Аномалия.

— Сочувствую. Только ты так тоже умрёшь. Иди домой.

— Не пойду.

Сталкер посмотрел на него, вздохнул, достал банку тушёнки, протянул.

— Жри. А там видно будет.

Дима остался с ними. Он учился стрелять из автомата — сначала плохо, мазал по банкам, потом научился. Учился находить артефакты — смотрел, как другие крутят детекторы, запоминал, как пахнут аномалии. Учился выживать — не спать в низинах, не есть сырых грибов, не ходить по траве, которая неестественно блестит.

Сталкеры прозвали его Шмелём. Сначала за то, что он был медленным и спокойным, но когда начинался бой, бил жёстко и без лишних движений — как шмель, который не умеет летать красиво, но если ужалит, мало не покажется. Потом за то, что он всегда был рядом — жужжал на ухо, не отставал, прикрывал спину.

— Шмель, — кричал лысый. — Прикрой справа!

— Прикрываю.

Он ни разу не ошибся. Ни разу не струсил. Его называли «железным», но внутри у него была пустота — ровно там, где раньше был Пашка. Шмель затыкал эту пустоту работой, перестрелками, бессонными ночами в дозорах. Иногда ему казалось, что если он остановится, то рассыплется на куски, как тот камень, который он бросил в аномалию.

Через год он уже был опытным сталкером. Его знали на Кордоне, уважали на Янтаре, боялись бандиты. Он носил старый советский плащ-палатку, под которой угадывался пулемёт, на поясе — гранаты, в кармане — шоколадку. Для непредвиденных детей, как он про себя называл.

Первой была девчонка лет десяти. Она забрела в Зону за грибами с родителями, отстала, заблудилась. Шмель нашёл её у старого колодца, грязную, голодную, с глазами полными ужаса. Он достал шоколадку, протянул.

— Ешь.

Девчонка съела, не поднимая глаз.

— Как тебя зовут?

— Аня.

— Пойдём, Аня. Я выведу.

Он довёл её до военных, сдал с рук на руки. Солдат спросил: «Как тебя зовут?» Шмель не ответил. Повернулся и ушёл.

Потом были другие. Мальчик, который сбежал от бандитов. Девушка-туристка, которую бросила группа. Старик, заблудившийся в поисках артефакта. Шмель выводил каждого, ни разу не потерял. Не потому, что был суперменом, а потому, что внимательно смотрел под ноги и не поддавался панике. Этому его научила стройка: если паниковать, когда бетон застывает быстрее, чем ты его разровнял, — всё, пиши пропало.

Часть 4. Альфа

Альфу он встретил на базаре в сталкерском городке. Она торговалась за детектор — старый, но рабочий. Продавец был упёртый, цена кусалась. Альфа спорила громко, весело, размахивая руками. Шмель стоял в стороне, смотрел, слушал. Потом подошёл, вытащил из кармана свой детектор — такой же старый, но надёжный, который ему уже не нужен был, и протянул продавцу.

— Возьми. И не спорь с бабой. Бесполезно.

Продавец взял, удивился. Альфа посмотрела на Шмеля, усмехнулась.

— Ты кто такой?

— Шмель.

— Пчёлка?

— Шмель. Он тяжелее и не умирает после первого укуса.

— И что ты умеешь, Шмель?

— Защищать.

— Кого?

— Тебя, если возьмёшь в напарники.

Альфа посмотрела на его руки — крепкие, в мозолях, на плечи, которым можно доверить тяжёлую ношу, на глаза — спокойные, уставшие, но без пустоты, которую она так часто видела у бывалых мужиков. У него за глазами была боль, а не пустота. Это важное отличие.

— Пошли, — сказала она. — Покажешь, на что способен.

Он показал. Не в тот день. Через неделю они напоролись на бандитов — четверо, вооружённые, злые. Альфа схватилась за нож, но Шмель встал перед ней, поднял пулемёт и сказал одно слово:

— Валите.

Бандиты не ушли. Двоих он положил очередью, третьего прикладом, четвёртый убежал. Альфа вытерла кровь с разбитой губы и сказала:

— Неплохо. Беру.

С тех пор они работали вместе. Альфа говорила, Шмель молчал. Альфа брала туристов, Шмель их прикрывал. Альфа шутила, Шмель иногда кивал. Кто-то спросил, почему они не становятся парой, но Альфа только усмехнулась:

— Он уже занят. Памятью.

Шмель ничего не ответил, но внутри что-то дрогнуло. Он понял: Альфа видит его насквозь. Это было не страшно. Это было… спокойно. Как будто он нашёл человека, с которым можно молчать вдвоём.

Часть 5. Глеб

Глеба они нашли на заводе. Грязный, худой, с огромными глазами, он сидел за бетонным блоком, свернувшись калачиком. Альфа хотела его забрать, но Шмель остановил её:

— Не пугай.

Он опустился на корточки, достал шоколадку, протянул.

— Ешь.

Мальчик взял, развернул, начал есть. Смотрел на Шмеля, не мигая.

— Как тебя зовут?

— Глеб. Я потерялся.

— Теперь не потеряешься.

Он не знал, почему сказал это. Просто вырвалось. Потом понял: мальчик напомнил ему Пашку. Такой же серьёзный, не плакса, не нытик. Только у этого глаза были взрослые, уставшие, как будто он уже видел смерть. Или чувствовал её.

Глеб оказался «живым детектором» — он чувствовал аномалии там, где детекторы молчали. Бандиты охотились за ним, хотели продать, но Шмель и Альфа не отдали. Они взяли его в свою группу, кормили, учили, защищали.

— Шмель, — спросил как-то Глеб. — А у тебя была семья?

Шмель помолчал. Потом достал шоколадку, разломил, половину отдал мальчику.

— Была, — сказал он. — Теперь есть.

Он не сказал больше ни слова. Но Глеб понял. Кивнул, откусил шоколад, посмотрел в сторону костра. Рядом сидел Шмель — крупный, бородатый, молчаливый. И в этой тишине было тепло.

Позже, когда Глеб уснул, Шмель поправил на нём плащ, подкинул в костёр сухих веток. Альфа сидела напротив, чистила нож.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего, — ответил Шмель. — Просто смотрю.

— На пацана?

— На всех.

Альфа понимающе кивнула. В Зоне не бывает чудес, но иногда случаются маленькие совпадения. Например, когда находишь того, кто напоминает тебе о том, что ты не забыл, как любить.

Часть 6. Тишина

Теперь у Шмеля была команда. Альфа, Глеб, Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Ключ, Белый, Кол. Тринадцать стволов, как они шутили. И враг — Клык, который охотился за Глебом, который отрезал пальцы другим детям, который не остановится.

Шмель не боялся Клыка. У него не осталось страха после того, как Зона забрала Пашку. Осталась только тишина. И шоколадка в кармане на всякий случай.

Он стоял в дозоре, смотрел в темноту. Ветер нёс запах гари и сырости. Где-то далеко ухал выброс, но неопасно. Детектор молчал. Шмель вспоминал Пашку — его смех, его стриженый затылок, его шоколадные губы после сладкого батончика. Вспоминал, как они строили башни из кубиков, как смотрели фильмы про космос, как Пашка говорил: «Хочу быть астронавтом».

— Ничего, — прошептал Шмель. — Ты всё равно долетел. До звёзд. Я в этом уверен.

Он вытер лицо рукавом, вздохнул и вернулся к костру. Глеб спал, укрывшись его плащом. Альфа дремала, положив голову на рюкзак. Остальные тоже спали — кто на лежанках, кто на земле.

Шмель сел на своё место, достал автомат, положил на колени. Потом полез в карман, нащупал шоколадку. Не стал есть, просто подержал в руке.

— Своих не бросаем, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал.

В Зоне по-другому не бывает. Даже когда внутри уже ничего не болит. Или кажется, что не болит.

Глава 12. Белый и Кол. Долги

Часть 1. Колян до

Колян не был героем. Он вообще не планировал становиться сталкером — так получилось. После армии он вернулся в свой городок, попытался устроиться на завод, но завод закрылся. Попытался пойти в охранники — платили копейки. Потом знакомый сказал: «Слышал про Зону? Там артефакты находят. Один удачный поход — и ты год не работаешь». Колян подумал, купил старую двустволку, ржавый детектор аномалий, потрёпанный бронежилет «корунд» и поехал на юг.

Первые вылазки были страшными. Он шёл по пятам за опытными сталкерами, не отсвечивал, не задавал вопросов. Нашёл пару дешёвых артефактов, сдал перекупщику, получил немного денег, почти сразу пропил. Потом повезло: наткнулся на «кристалл» четвёртого уровня. Продал, купил нормальный автомат, нормальный детектор, стал чувствовать себя почти человеком.

Но удача — штука переменчивая. Через полгода он набрёл на группу, которая собирала «живого детектора». Колян тогда не знал, что это такое. Увидел мужика в чёрной куртке, который держал за шкирку мальчишку лет десяти, и понял: что-то не то. Хотел уйти, но его заметили.

— Эй, борода, — окликнул один из бандитов. — Ты чей?

— Свой, — ответил Колян, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Свои в такую глушь не ходят. Вали отсюда, пока цел.

Колян ушёл. И возненавидел себя за это. Через неделю он узнал, что того мальчишку убили. Не за то, что он чувствовал аномалии, а за то, что ошибся. Колян тогда поклялся, что если встретит таких уродов ещё раз, то будет стрелять. Не уйдёт.

Стрелять он научился неплохо. В армии был снайпером — на гражданке нет, но в цель попадал. Проблема была в другом: Колян был один. В Зоне одиночка — это или мёртвый дурак, или очень опытный мужик. Колян не был ни тем ни другим. Он просто не нашёл надёжного напарника.

Всё изменилось в тот день, когда он наткнулся на Яшу.

Часть 2. Яша до

Яша — позывной Белый — был в Зоне давно. Он начал ходить сюда ещё до того, как аномалии научились фиксировать детекторами. У него была белая борода, белые волосы и шрам на кисти — подарок кровососа. И была боль, которая не заживала.

Гоша был его напарником. Они прошли вместе пять лет — больше, чем большинство пар в Зоне. Делили патроны, еду, смертельные опасности. Гоша был моложе, веселее, он умел смеяться там, где Яша только усмехался. Яша его прикрывал, Гоша тащил трофеи. Они были как братья.

Медведь застрелил Гошу на Янтаре. За артефакт. Гоша нашёл «Батарейку» четвёртого уровня, а Медведь со своими людьми подошёл и сказал: «Отдай». Гоша не отдал. Медведь выстрелил — в спину, когда Гоша уже уходил. Яша был в пятидесяти метрах, слышал выстрел, прибежал — но поздно. Гоша лежал лицом в грязь, и кровь уже не шла, потому что сердце остановилось.

Яша тогда чуть не убил Медведя. Но бандитов было много, а он один. Он ушёл, унося тело напарника. Похоронил его у старой сосны, где они часто сидели у костра. Поклялся, что вернётся.

С тех пор Белый стал мрачным. Он перестал брать туристов, перестал работать с другими сталкерами. Ходил один, добывал артефакты, копил патроны и силы. Медведь не забыл его — они сталкивались пару раз, но в открытую не лезли. Каждый ждал своего часа.

Колян появился, когда Яша чистил винтовку у костра. Запах дыма, треск веток, ночь. Колян вышел из кустов с двустволкой наперевес, лицо усталое, под глазом синяк. Яша даже не вздрогнул — он слышал его за пятьдесят метров.

— Свои? — спросил Колян.

— Свои, — ответил Яша. — Яша.

— Колян. Ты из лагеря Бороды?

— Нет, я сам по себе. А ты?

— Я... в общем, тоже. Только меня ночью Медведя ребята подрезали. Весь хабар отняли. И артефакт, который четыре дня собирал.

— Медведь, — Яша процедил это имя сквозь зубы. — Знаю.

— Тоже имел с ним дело?

— Имел, — коротко ответил Яша. — Держись. Есть тушёнка, хлеб. Могу поделиться.

Колян посмотрел на него как на святого. Яша дал ему банку, тот открыл её дрожащими руками. Пять минут они молча жевали, слушая, как вдалеке ухает Выброс. Не опасный — далёкий.

— Слушай, Яша, — сказал Колян, когда закурил. — Ты в какие края идёшь?

— На Янтарь. Сдать артефакт.

— Возьми меня с собой. Я в долгу не останусь. У меня есть информация: где Медведь прячет свой склад. Я его выследил ещё до того, как меня ограбили. Там добра — на полмиллиона рублей. И охраны всего четверо. Вечером они уходят пить, остаётся один часовой. Если хочешь отомстить и заодно разбогатеть — это шанс.

Яша задумался. Мстить — это по-детски. Но забрать склад у того, кто убил Гошу, — это по-взрослому.

— Идёт, — сказал он после паузы. — Но без глупостей. Делаем по моему плану. Ты — только показываешь вход. Стрелять будешь только по моей команде. Договорились?

Колян кивнул.

— Договорились.

Часть 3. Склад

Склад Медведя располагался в старых подземных мастерских под заброшенным автосервисом. Туда вела одна дорога — через колдобины, битое стекло и ворота, заваренные сваркой, но с проломом сбоку. Колян показал пролом. Они подошли к нему в сумерках.

— Охраны действительно один, — прошептал Яша, глядя в тепловизор. — Спит на крыше, с «Печенегом». Идиот. Кто ж на часах спит?

— Может, подкрадёмся? — предложил Колян.

— Нет. Сначала отвлечём.

Яша достал из рюкзака консервную банку, привязал к ней верёвку и забросил в сторону от входа. Банка загрохотала по бетону. Часовой проснулся, выругался, начал всматриваться. Яша в это время прошмыгнул в пролом, поднялся по лестнице и сзади легонько приложил его прикладом по шлему. Часовой выключился.

— Готово, — сказал Яша Коляну. — Идём.

Внутри было темно. Яша включил налобный фонарик. Ого. Стеллажи с оружием: автоматы, гранаты, ящики с патронами. В углу — свинцовые контейнеры. Он открыл один — внутри светились два артефакта. «Кристалл» и «Батарейка». Второй контейнер — ещё артефакты. Третий — деньги. Наличка, доллары, рубли.

— Чёрт, — выдохнул Колян. — А говорили — полмиллиона. Здесь на два.

Яша усмехнулся.

— Бери столько, сколько унесёшь. Но без жадности. Иначе не выйдешь.

Они начали набивать рюкзаки. Яша взял артефакты, патроны к своему калашу, новую оптику для винтовки. Колян — деньги и три гранаты.

И тут снаружи залаяли собаки. Не слепые псы — обычные. И раздались голоса.

— Сворачивайся, — сказал Яша. — Кто-то идёт.

Они вылезли через чёрный ход, как раз когда в ворота входили трое — с фонарями, автоматами. Медведя среди них не было. Но на посту стояли.

Они не заметили Яшу и Коляна — те уже нырнули в старую дренажную трубу.

Часть 4. Погоня

Труба была узкой, воняло тиной и ржавчиной. Яша лез первым, Колян за ним. Сзади — лай собак и хриплые крики: «Стоять! Держи их!»

— Они нас чуют, бля, — прошептал Колян.

— Заткнись и ползи, мать твою, — рыкнул Яша.

Они выползли с другой стороны — у заброшенной автобусной остановки. Ночь. Звёзды. И два здоровенных бандита прямо перед ними.

— О, попались, суки, — сказал один, ухмыляясь.

Яша не стал разговаривать. Выстрелил первым — в плечо, чтобы не убить. Второй попытался достать «Утёс», но Колян опередил — двумя очередями из своего обреза. Странное оружие, но работает.

— Бежим, нахуй! — скомандовал Яша.

Они побежали в лес, петляя между деревьями. Сзади — выстрелы, свист пуль. Одна чиркнула по рюкзаку Коляна, пробила банку тушёнки. Колян выругался, но не остановился.

— Держи их, падлы! — орали бандиты. — Вон туда пошли, стреляй, ебаный рот!

— Седой, зачищай! — крикнул Яша, но потом понял, что Седого нет — они вдвоём.

Выскочили к болоту. Яша знал здесь тропу через аномальное поле. Бандиты за ними не сунутся — побоятся.

— Прыгай за мной, — крикнул он и шагнул в мутную воду. — И не сворачивай, уёбок, убьёшься!

По кочкам, мимо плывущих скелетов, под низко висящими ветками. Мимо гравитационных воронок, которые Яша обходил по привычке. Колян спотыкался, но держался. Один раз он чуть не шагнул в «мясорубку» — Яша схватил его за капюшон и дёрнул назад.

— Смотри, куда прёшь, идиот! — заорал Яша.

— Спасибо, — выдохнул Колян. — Жить охота, бля.

Через час они были в безопасности. Ушли далеко, к старому бункеру, который Яша использовал как запасное убежище.

Часть 5. Заслуженный отдых

В бункере было сухо, тепло. Яша растопил печку, поставил чайник, пересчитал добычу.

— Ты как, Колян? — спросил он, нарезая сало.

— Жив, — ответил Колян, улыбаясь. — Яша, ты чёрт. Но лучший чёрт в Зоне.

Яша усмехнулся.

— Запомни главное. В Зоне не бывает лёгких денег. Бывают только глупые мертвецы и старые циники вроде меня. Я выживаю, потому что не доверяю никому и всегда имею план Б. А если плана Б нет, то план В: выкручиваться.

Они поужинали, выпили чай с тушёнкой. Колян спросил:

— А почему ты один? Не хочешь с кем-то работать на постоянку?

— Был у меня напарник, — тихо сказал Яша. — Гоша. Медведь его застрелил. С тех пор я не ищу замену.

— Соболезную, — Колян помолчал. — Я не заменю твоего друга. Но могу стать напарником. Пока.

Яша посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Пока, — сказал он. — Посмотрим.

Часть 6. Становление

Следующие недели они работали вместе. Колян учился у Яши: как обходить аномалии, как вести себя на Янтаре, как не попадаться бандитам. Яша учился у Коляна: терпению. Колян был не самым метким стрелком, не самым смелым бойцом, но он не ныл. Это Яша ценил больше всего.

— Ты когда понял, что хочешь стать сталкером? — спросил как-то Колян у костра.

— Я не хотел, — ответил Яша. — Просто больше некуда было идти. А ты?

— Я тоже. Армия кончилась, завод кончился, девушка ушла. Осталась только Зона.

— Жалеть не будешь?

— Уже не жалею, — Колян улыбнулся. — Тут хоть понятно: кто враг, кто друг. И патроны решают всё.

— Не всё, — покачал головой Яша. — Голова тоже.

Их первая серьёзная стычка случилась через месяц. На Янтаре они наткнулись на банду, которая грабила одиночек. Их было пятеро. Яша приказал лечь и не отсвечивать. Колян не послушался — когда один из бандитов направился прямо к их укрытию, Колян выскочил и выстрелил первым. Дробь снесла бандиту плечо. Началась стрельба.

Боевая сцена (мат 10/10):

— Ложись, идиот! — заорал Яша, но было поздно.

Пули засвистели. Яша прижался к земле, потом вскинул винтовку, снял одного, второго. Третий, тот, с дробовиком, палил в сторону Коляна.

— Колян, в укрытие, мать твою! — Яша выстрелил ещё раз — попал в руку бандиту, тот взвыл, выронил ствол. Четвёртый побежал.

— Сука! — Колян перезарядил обрез, выстрелил вдогонку — дробь ушла в деревья. — Ушёл, падла!

— Заткнись и проверь, нет ли ещё, — прохрипел Яша, оглядываясь.

Бой кончился так же быстро, как начался. Двое бандитов были ранены, двое разбежались. Яша вскочил, схватил Коляна за грудки.

— Я сказал лежать! Ты, ебанатик, нас обоих подставил!

— А если бы он нас нашёл? — ответил Колян, вырываясь. — Тогда бы мы оба были трупами! Я его снял — и правильно сделал!

— Я бы его снял. Тихо.

— А если бы не успел, бля? — Колян посмотрел Яше прямо в глаза. — Не пори горячку, Белый. Мы живы. И это главное.

Яша замер. Потом отпустил его, вытер лицо рукавом.

— Ладно, — сказал он глухо. — Ты не трус. Это плюс. Но в следующий раз — по моей команде. Договорились?

— Договорились, — кивнул Колян.

Они перевязали раненого бандита (не добивать же, пусть живёт, расскажет своим, что Яша вернулся), собрали трофеи. Колян получил прозвище «Кол» от Яши — коротко, как любил Яша, и по делу. «Кол» — от Коляна, и ещё от «колун», потому что двустволка колет врагов не хуже топора.

— Кол, — повторил Колян, закидывая обрез на плечо. — Нормально. Звучит жёстко.

— Пошли, Кол, — сказал Яша. — На сегодня хватит драк.

Часть 7. Долги

Спустя несколько месяцев они встретили остальных. Альфу, Шмеля, Шурупа. Потом Хмеля, Седого, Мака. Потом Хвост и Бритву, потом Детку. Колян — Кол — стал частью большой команды. Но свой тандем с Белым они сохранили. В бою они прикрывали друг друга, понимали с полуслова, без жестов.

— Знаешь, — сказал как-то Кол, когда они сидели у костра на станции «Торфозаводская». — Я не жалею, что меня ограбил Медведь. Если бы не то — я бы не встретил тебя.

— Не романтизируй, — буркнул Белый. — Я бы тебя всё равно рано или поздно нашёл.

— Потому что ты везучий?

— Потому что ты шумный, как трактор. Тебя за километр слышно.

Кол засмеялся. Белый тоже усмехнулся — редко, но метко.

— Своих не бросаем? — спросил Кол.

— Своих не бросаем, — ответил Белый. — Даже таких шумных идиотов.

Они помолчали, глядя на огонь. В Зоне не бывает лёгких судеб. Но иногда встречаются люди, с которыми можно идти дальше. Даже если один из них — старый циник с белой бородой, а другой — простой парень с двустволкой, который однажды рискнул довериться.

Кол достал две банки тушёнки, открыл, одну протянул Белому.

— За Гошу, — сказал он.

Белый взял банку, кивнул.

— За Гошу.

Они поели молча, слушая, как Зона гудит и вздыхает. Где-то вдалеке завыл кровосос, но близко не подошёл — чуял, что тут свои.

Кол зевнул, свернулся в спальнике.

— Спокойной ночи, Белый.

— Спокойной ночи, Кол.

Утром они проснулись до рассвета, собрали вещи, проверили оружие.

— Куда сегодня? — спросил Кол.

— На Янтарь, — ответил Белый. — Там, говорят, новый артефакт появился. «Слеза солнца». Дорогая.

— И опасная?

— А когда было иначе?

Кол усмехнулся, передёрнул затвор своей двустволки.

— Пошли, — сказал он.

Они вышли на тропу. Двое. Не братья по крови, но братья по Зоне. Им не нужно было много слов. Достаточно того, что они рядом.

Впереди был новый день. Новые опасности. Новые артефакты.

Но Яша и Колян были готовы. Потому что у них были долги — и они не собирались умирать, не расплатившись.

Глава 13. Альфа. Седина

Часть 1. До Зоны

Таисия не планировала становиться проводником. Она вообще не планировала — просто в один день уволилась из столовой, где жарила котлеты пятый год подряд, купила билет до Кордона и поехала. На вокзале её чуть не ограбили — она сломала парню нос и забрала его нож. С тех пор нож носит с собой.

Первый год в Зоне был жестью. Она не знала троп, обожгла руку об аномалию, трижды чуть не сдохла от радиации, один раз — от бандитов. Но быстро училась. Потому что учиться в Зоне — это вопрос жизни и смерти. А Таисия хотела жить.

— Ты, баба, крутая, — сказал ей однажды старый сталкер. — Не ссышь, не тупишь. Будешь Альфой.

— Чего?

— Первая буква. Лидер. Подходит?

— Похуй, — ответила Таисия. — Лишь бы платили.

Часть 2. Первый клиент

Первый клиент был мудак. Дэн, из Москвы. Новые берцы, чистая куртка, пафосный голос. Заплатил много, но ныл без остановки.

— А там правда опасно? А вы меня защитите? А у вас есть оружие?

— Заткнись, цыплёнок, — сказала Альфа. — Иди за мной и не отсвечивай.

Они пошли через завод. Альфа шла легко, почти танцуя, её седая короткая стрижка топорщилась под ветром. Дэн пыхтел за ней как паровоз, каждые пять минут оглядывался.

— Стой! — Альфа подняла руку.

— Что? — прошептал Дэн.

— Засада. Четверо.

— Откуда ты знаешь?

— Я чую, — огрызнулась Альфа. — Ложись и не высовывайся.

Из-за бетонных блоков действительно вышли четверо. Грязные, злые, с обрезами и ножами. Лысый с татуировкой на черепе ухмыльнулся.

— Альфа, какая встреча. Говорят, ты лучший проводник. А мы говорим — плати за проход.

— Серёга, ты бы зубы почистил, — Альфа не двинулась с места, но рука скользнула к ножу. — А то дышишь как аномалия.

— Остроумно, — бандит засмеялся. — Плати, сука.

Альфа метнула нож — мгновенно, без замаха. Лезвие вошло в плечо Серёги, тот взревел. Второго она сбила ударом ноги, третьего — каской в лицо. Четвёртый побежал. Серёга, выдернув нож, попёр на неё с трубой.

— Дэн, не ссы, — крикнула Альфа, уходя от удара. — Я сейчас.

Она перехватила трубу, дёрнула на себя, ударила коленом в пах. Серёга сложился пополам.

— Беги, мудила, — сказала Альфа. — Пока живой.

Он побежал. Альфа вытерла кровь с разбитой губы, подошла к Дэну.

— Вставай, цыплёнок. Экскурсия продолжается.

— Ты... ты их всех?

— Не всех. Двоих. Пошли.

Она вывела его к выходу. Дэн уехал, прислал потом деньги и открытку: «Спасибо, Альфа. Вы лучшая». Альфа порвала открытку, купила патроны. С тех пор она поняла: клиенты — расходный материал. А её репутация — нет.

Часть 3. Шмель и седина

Шмеля она встретила на базаре. Он стоял у прилавка с детекторами, молчал, смотрел. Альфа торговалась за старый, но рабочий. Продавец был упёртый.

— Две штуки, — сказал продавец.

— Одна.

— Полторы.

— Одна и банка тушёнки.

— Иди ты...

— Не хами, — усмехнулась Альфа.

Шмель подошёл, вытащил из кармана свой детектор, протянул продавцу.

— Возьми. И не спорь с бабой. Бесполезно.

Продавец взял. Альфа посмотрела на Шмеля.

— Ты кто такой?

— Шмель.

— Пчёлка?

— Шмель. Он тяжелее и не умирает после первого укуса.

— И что ты умеешь?

— Защищать.

— Кого?

— Тебя, если возьмёшь в напарники.

Альфа усмехнулась.

— Пошли. Покажешь.

Он показал через неделю. Они напоролись на банду. Шмель положил троих, не выстрелив — просто руками. Альфа добила четвёртого ножом. После боя села на ящик, закурила.

— Неплохо, — сказала она. — Будешь моим замыкающим.

— Буду.

Седина у неё появилась через два года. Сначала несколько волосков — она их выдирала. Потом больше. Потом полностью седая голова.

— Ты красивая, — сказал как-то Шмель.

— Врёшь.

— Не вру. Сединой красивая. Как иней на проводах.

— Поэт, блин, — усмехнулась Альфа. — Ладно. Пошли работать.

Она перестала выдирать седину. Коротко стриглась, чтобы торчала в разные стороны. Враги видели седую бабу и думали — старая, слабая. Через секунду они уже лежали.

Часть 4. Глеб

Глеба они нашли на заводе. Грязный, худой, с огромными глазами. Сидел за бетонным блоком, свернувшись калачиком.

— Шмель, — прошептала Альфа. — Там пацан.

Шмель опустился на корточки, достал шоколадку, протянул.

— Ешь.

Мальчик взял, развернул, начал есть.

— Как тебя зовут? — спросила Альфа.

— Глеб.

— Я Альфа. Это Шмель. Мы тебя не тронем.

— Вы не отдадите меня плохим дядям?

— Каким плохим?

— Которые меня кормили и заставляли ходить впереди. Я чувствую аномалии. Они говорили, что я особенный.

Альфа переглянулась со Шмелем. Живой детектор.

— Не отдадим, — сказала она. — Ты теперь наш.

— А вы научите меня стрелять?

— Научим.

— И ножи метать?

— И ножи.

Глеб улыбнулся. Альфа потрепала его по голове.

— Пошли, цыплёнок. Нас ждут.

Часть 5. Команда

Теперь у Альфы была команда. Шмель, Глеб, Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Ключ, Белый, Кол. Тринадцать стволов.

— Альфа, — сказал как-то Хмель. — Ты главная?

— Я, — ответила она.

— А почему?

— Потому что я всех вас нашла. И потому что не ссылаю, когда страшно.

— Логично, — усмехнулся Хмель. — Принимаю.

Альфа сидела у костра, натирала нож. Седина её волос блестела в свете огня. Шмель стоял в дозоре. Глеб спал, укрывшись её курткой.

— Альфа, — позвал Шмель.

— Что?

— Там кто-то идёт. С юга.

— Клык?

— Похоже.

Альфа встала, поправила воротник, глянула в маленькое зеркальце на запястье. Улыбнулась своей привычной хищной улыбкой.

— Ну что, цыплята, — сказала она. — Война началась.

Она взвалила автомат на плечо и шагнула в темноту. Седая, дерзкая, бесстрашная.

Альфа.

Глава 14. Ключ. Схрон

Шуруп — это не позывной, а бывшая фамилия. В миру его звали Сергей Шурупов. Работал он слесарем на автозаводе, чинил станки, пил водку по выходным, жил в панельной пятиэтажке с женой Людкой и сыном Пашкой. Людка работала продавщицей в хлебном магазине, Пашка учился в четвёртом классе и мечтал о собаке.

Всё кончилось в один день. Завод закрыли. Сергей остался без работы, запил по-чёрному, потом завязал, потом нашёл место в автомастерской, но платили копейки. Людка подала на развод, забрала Пашку и уехала к матери в другой город. Сергей остался один в пустой квартире с запахом мазута и тоски.

— Ключ, ты мужик или тряпка? — сказал ему однажды бывший коллега, который давно ушёл в сталкеры. — Хватит киснуть. Поехали в Зону. Там артефакты, деньги, бабы. Новая жизнь.

— Я слесарь, а не боец, — ответил Сергей.

— А кто боец? Все так начинали. Поехали.

Сергей подумал, продал машину, купил старый автомат, ржавый детектор, потрёпанный бронежилет и поехал.

Первые вылазки были кошмаром. Он не умел ходить по Зоне, спотыкался о корни, пару раз чуть не наступил на аномалию. Напарник, тот самый коллега, погиб через месяц — подорвался на растяжке. Сергей остался один.

— Твою мать, — сказал он себе, стоя над телом. — И чё теперь?

Он забрал автомат, патроны, консервы и пошёл дальше. Потому что возвращаться было некуда.

Зона его не убила. Он научился осторожности, выживанию, стрельбе. Не как снайпер — как работяга: прицелился, выдохнул, нажал. Попал чаще, чем промахивался. Сталкеры обратили внимание — мужик не супермен, но надёжный, не ссал, не ныл.

— Как тебя звать? — спросил один бывалый.

— Сергей. Шурупов.

— Длинно. Будешь Шурупом.

— Почему?

— А ты похож на шуруп. Короткий, жёсткий, вкрутился и сидишь.

Сергей усмехнулся. Позывной прижился.

Шурупа прозвали Консервой — за то, что он всегда таскал с собой банки тушёнки. Не из жадности, а по привычке. В Зоне голод убивает быстрее пули. Он знал: три банки в рюкзаке — это три дня жизни. Потом позывной стал прилипать как репей.

— Консерва, — кричали ему. — Скинь банку, мы голодные.

— Идите нахуй, — отвечал Шуруп. — Свои несите.

Но всё равно делился. Потому что в Зоне свои — это закон. Он долго работал один. Схрон обустроил в старом бункере — бывшая бойлерная под холмом. Железная дверь, ржавый засов, внутри трубы, печка из бочки, настил из паллет. Место, где можно было отдохнуть, поесть, перевязать раны. Никто не знал о нём, кроме Шурупа.

На Янтаре он наткнулся на троих бандитов. Те грабили одиночек — Шуруп попал под руку. Они взяли его в кольцо, сняли автомат, обыскали. Нашли банки тушёнки, патроны, детектор. Смеялись.

— Консерва, — говорили они. — Сейчас мы тебя вскроем.

Шуруп не ответил. Ждал. Пока один нагнулся за рюкзаком, Шуруп выхватил нож из-за голенища — там он всегда носил запасной — и полоснул по горлу. Бандит упал, заливаясь кровью. Второй схватился за пистолет, но Шуруп уже был рядом — нож в подмышку, под сердце. Третий побежал. Шуруп не стал стрелять в спину — патроны берег.

— Готовы, суки? — сказал он, вытирая нож. — Тушёнку не троньте.

Он забрал свои банки, автоматы бандитов, патроны. С тех пор его стали уважать. И бояться.

Сменил позывной он уже позже, когда встретил Альфу и остальных. На станции «Торфозаводская» они сидели у костра, обменивались именами.

— Я Шуруп, — сказал он. — Но раньше меня Консервой звали. Длинно, бля. В бою язык сломаешь.

— А теперь как? — спросил Хмель.

— Теперь буду Ключ. У меня связка консервных ключей на поясе. Коротко и по делу.

— Ключ, — повторила Альфа. — Нормально. Принимаю.

С тех пор он стал Ключом. Но старые друзья иногда звали Консервой — он не обижался.

Бандану с черепом он носил по привычке. Купил её ещё на Кордоне у перекупщика, отдал три магазина патронов — по тем временам немало. На бандане был нарисован череп с перекрещёнными костями и надпись: «Не ссы, прорвёмся». Шуруп повесил её на шею и больше не снимал. Говорят, однажды пуля попала в бандану, застряла в складках и не пробила шею. Шуруп не подтверждал, но и не отрицал.

— Ты везучий, — сказала как-то Бритва.

— Не везучий, — ответил Ключ. — Просто голова нужна. И бандана.

Даша и Катя — две туристки из Москвы. Он вытащил их от мародёров, привёл в схрон, накормил, вывел к военным. Девушки запомнили его как странного, но надёжного. Та история потом войдёт во вторую главу хроник.

— Почему вы помогаете? — спросила Катя.

— Потому что вы не умеете выживать, — ответил Ключ. — А я умею.

— И вы всегда один?

— Не один. У меня есть схрон. И бандана.

Катя записала это в блокнот. Шуруп усмехнулся.

— Запишешь как «Спасатель», — сказал он. — Без фамилии.

Схрон Ключа — место легендарное. Там всегда есть тушёнка, сухари, чистые бинты и сухие носки. Туда можно прийти, если ранен, если замерзаешь, если просто нет сил идти дальше. Дверь не заперта — но знают о ней только свои.

— Ключ, — спросил как-то Детка. — А почему ты не живёшь с нами?

— Потому что я одиночка, — ответил Ключ. — Но если надо — приду.

— А если надо будет очень сильно?

— Тогда прибегу.

Когда началась война с Клыком, Ключ не остался в стороне. Он участвовал в спасении Фёдора, прикрывал Детку, стрелял метко, почти без промаха.

— Ключ, — крикнул Хмель в бою. — Справа, двое!

— Вижу, — ответил Ключ.

Он выстрелил раз, второй. Два тела упали.

— Готово.

— Ты как всегда, — усмехнулся Хмель.

— Как всегда, — кивнул Ключ.

Он не был героем. Не лез на рожон, не рисковал без нужды. Но когда надо — делал. Быстро, чётко, без лишних слов.

Теперь Ключ — часть большой команды. Тринадцать стволов. У него есть позывной, который он выбрал сам. Есть схрон, где всегда тепло. Есть бандана с черепом, которая, возможно, спасла ему жизнь.

— Ключ, — сказала Альфа однажды. — Ты надёжный, как старый замок.

— Так я и есть ключ, — ответил он. — Без меня не откроете.

Они рассмеялись. Ключ достал банку тушёнки, открыл своим консервным ключом, протянул Альфе.

— Держи. Цыплёнку отдашь.

— Детке?

— Ему.

Альфа взяла, кивнула. Шмель подошёл, молча сел рядом. Ключ кивнул ему.

— Тишина, — сказал Ключ.

— Тишина, — ответил Шмель.

Они сидели у костра, смотрели на огонь. Зона гудела, вздыхала, где-то далеко ухал выброс. Но здесь, у костра, было тепло.

Ключ знал: завтра будет новый день. Новые опасности. Но он готов. У него есть схрон, есть тушёнка, есть бандана и есть те, кто называется «свои».

А в Зоне этого достаточно.

Глава 15. Трое. Начало

Хмель никогда не думал, что его бар станет точкой сбора сталкеров. Он открыл его на Кордоне через полгода после того, как Зона выплюнула его обратно — живого, но с пулей в плече и с жёстким пониманием: одному в Зоне делать нечего. Бар назывался «Рюмка», хотя внутри были только пластиковые стаканчики и помойное ведро вместо столиков. Хмель стоял за стойкой, натирал стаканы и ждал. Клиенты приходили разные: туристы, ищущие острых ощущений, бандиты, проверяющие границы, сталкеры, которым нужно было перетереть дела. Хмель со всеми говорил на их языке — улыбался, шутил, наливал. И всегда держал под стойкой обрез.

Седой появился в «Рюмке» в дождливый вечер, когда бармен уже заканчивал смену. Он вошёл не как клиент — бесшумно, скользнул в тень у стены, положил свою длинную винтовку на колени и заказал чай. Хмель удивился: в баре никто не пил чай.

— Ты кто? — спросил Хмель, наливая кипяток в железную кружку.

— Седой, — ответил гость. — Ищу человека.

— Кого?

— Себя, — усмехнулся Седой. — Не нашёл ещё. Но пока ищу.

Он говорил мало, но каждое слово было точным. Хмель приметил его. Через неделю Седой пришёл снова. Через месяц — уже с Маком, лысым здоровяком с костылём и вечным запахом мазута. Мак был громким, весёлым и не закрывал рот ни на секунду.

— Хмель, — сказал Мак, плюхаясь на табурет. — Слышал, ты мужик нормальный. Говорят, ты бармен, а раньше на ринге был? Правда?

— Был, — ответил Хмель. — Тайский бокс. Не любитель, уличные бои. Но хватило.

— А что случилось?

— Зона случилась. Как и всех.

Они сидели втроём за стойкой, пили дешёвый чай, и Хмель впервые за долгое время почувствовал, что не один. Седой молчал, но его присутствие было тяжёлым и надёжным, как бетонная плита. Мак трещал про двигатели, взрывчатку и то, как однажды собрал детонатор из двух консервных банок и старого будильника.

— Ты механик? — спросил Хмель.

— Я гений, — ответил Мак. — Но работаю механиком. И взрывником. И иногда водителем, если есть что водить. А у тебя есть машина?

— Нет.

— Жаль. Я бы из неё сделал танк.

Так началась их дружба. Не с героического подвига, не с общей драки, а с чая, дешёвого пойла и разговоров о том, что в Зоне всё достало, но деваться некуда.

Первое серьёзное дело случилось через два месяца. Кто-то из местных перекупщиков настучал бандитам, что Хмель держит в баре ящик с патронами и медикаментами. Бандиты пришли вечером, когда народу было мало. Пятеро, с автоматами и ножами. Главарь, лысый с татуировкой на черепе, переступил порог, и двое его подручных сразу заблокировали выход.

— Хозяин, — сказал главарь, обводя взглядом пустой зал. — Выноси хабар. Или мы сами заберём, и тогда ты нам ещё и за беспорядок доплатишь.

Хмель не двинулся с места. Сунул руку под стойку, нащупал обрез. Но стрелять в баре — последнее дело: дробь разлетится по всему залу, и свои же пострадают. Он ждал. Главарь шагнул ближе, двое остальных пошли вдоль стен, чтобы обойти стойку с двух сторон. Седой сидел в углу. Он не вставал, не поднимал винтовку — просто ждал, пока один из бандитов не приблизится на расстояние вытянутой руки. Тогда он резко поднялся, схватил бандита за ствол автомата, рванул на себя и ударил прикладом в лицо. Первый упал.

Мак в это время уже достал из-за пояса свой тяжёлый нож. Второй бандит, тот, что шёл с другой стороны, попытался выстрелить, но Мак перехватил его руку, дёрнул на себя и всадил нож в плечо — не смертельно, но оружие выпало. Оставшиеся двое, не считая главаря, замешкались. Хмель не упустил момента — выскочил из-за стойки, ударил одного ногой в колено, второго — локтем в челюсть. Дрался быстро, без лишних движений, как учили на ринге. Главарь выхватил пистолет, но Седой уже был рядом — перехватил руку, с силой вывернул, и пистолет упал на пол. Хмель добил главаря ударом в живот, тот согнулся и рухнул.

Всё кончилось меньше чем за минуту. Бандиты лежали на полу — кто без сознания, кто с перебитыми конечностями. Один попытался выползти к выходу. Мак пнул его под зад.

— Стоять, мудила, — сказал Мак. — Будешь дверь открывать.

Хмель вытер кровь с разбитых костяшек о штанину, посмотрел на разгром.

— Уберите оружие, — сказал он спокойно. — И уходите. Если вернётесь — пристрелю. Не в баре, конечно, но на улице догоню.

Бандиты, пошатываясь, поднялись. Главарь, зажимая разбитое лицо, зло сплюнул, но ничего не сказал. Они ушли, оставив после себя сломанный табурет и лужи крови на полу. Хмель вытер стойку, налил себе чай, потом подошёл к Седому и Маку.

— Вы как? — спросил он.

— Нормально, — ответил Седой, опускаясь обратно на табур.

— А у меня рука болит, — пожаловался Мак, растирая запястье. — Он, сука, стволом приложил.

— Ты живой, — сказал Хмель. — Это главное.

— И нож теперь в кровище. Стирать замучаюсь.

— Пошли ко мне, — предложил Хмель. — Обмоем. Водка есть.

Седой кивнул. Мак вздохнул, но полез в карман за тряпкой.

С тех пор они стали работать вместе. Хмель закрыл бар — незачем больше прятаться за стойкой. Мак собрал свой любимый дробовик и запас взрывчатки. Седой проверил оптику и достал карту Янтаря. Они ушли в Зону. Не сразу стали знаменитыми, но быстро поняли: втроём они сильнее. Хмель — ударная сила, ноги и кулаки. Седой — глаз, расчёт, холодная голова. Мак — мозги в смысле инженерии и огневая поддержка.

Первый настоящий артефакт они нашли на старой ферме. «Кровавая слеза» стоила больших денег. Но пока они её доставали, на них вышли бандиты. Снова. Их было семеро. На этот раз никто не собирался драться в помещении. Седой сразу ушёл на позицию, забрался на старую вышку. Мак нашёл укрытие за бетонными блоками. Хмель остался в центре, прикрывая подход к артефакту.

— Седой, работаем, — сказал Хмель в рацию.

— Вижу, — ответил снайпер.

Он снял первого бандита с пятидесяти метров — выстрел, и тот рухнул. Остальные заорали, начали палить в стороны. Мак бросил дымовую шашку, прикрывая отход Хмеля. Хмель тем временем обошёл бандитов с фланга, работая дробовиком на короткой дистанции. Двое упали, третий побежал, но Седой снял и его с высоты. Оставшиеся трое, поняв, что имеют дело с профессионалами, ретировались, бросив раненых.

— Живы? — спросил Хмель, когда всё кончилось.

— Живы, — ответил Мак, перевязывая царапину на руке. — Артефакт при мне.

— Хорошо, — сказал Седой, спускаясь с вышки. — Но в следующий раз давайте без героизма.

— Какой героизм? — усмехнулся Хмель. — Мы просто выкрутились.

Они продали артефакт перекупщику, купили новое снаряжение, патроны и три банки тушёнки. Хмель предложил отметить, Мак согласился, Седой только кивнул. Сидели у костра, пили чай, смотрели на звёзды.

— Слушайте, — сказал Мак. — А дадим нам кто-нибудь позывные?

— У тебя уже есть, — ответил Хмель. — Мак. Коротко, понятно.

— А ты Хмель. А он Седой. Так и живём.

— Скучно, — вздохнул Мак.

— Зато не путают.

После того случая о них пошли слухи. Хмель, Седой, Мак — трое отморозков, которые не сдаются, не предают и стреляют метко. Их стали звать на подмогу, приглашать в общие вылазки. Они отказывались — предпочитали работать сами. Но когда Альфа собрала всех на станции «Торфозаводская», они пришли. Потому что в Зоне, если зовут свои, идти надо.

— Хмель, — сказала Альфа при знакомстве. — Слышала о вас.

— И мы о тебе, — ответил Хмель.

— Седой, Мак. Короткие позывные, я люблю.

— А ты любишь длинные? — спросил Мак. — Могу придумать.

— Не надо, — отрезала Альфа.

Так началась их глава в большой команде. Но это уже другая история.

Глава 16. Уйти живыми

Альфа не любила выходить на разведку вдвоём, но Седой настаивал: чем меньше народу, тем меньше шума. Клык затаился где-то на Янтаре, и его схрон нужно было найти до того, как он нанесёт новый удар. После того как банда Клыка разграбила три сталкерских схрона и убила двоих одиночек, Альфа поняла: ждать больше нельзя. Шмель остался с Деткой и остальными в бункере, Хмель с Маком держали связь с базы, а она и Седой пошли на Янтарь — проверить старые координаты, которые добыл Белый ценой сломанного ребра.

Они шли через болото уже третий час. Ноги вязли в чёрной жиже, детектор на поясе у Альфы попискивал тоскливо, но без паники — радиация была в пределах нормы. Седой двигался бесшумно, как призрак, его снайперская винтовка с оптикой висела за спиной, но он то и дело снимал её, проверял прицел, вздыхал и вешал обратно.

— Чуешь что-то? — спросил Седой, останавливаясь на пригорке, поросшем жёсткой, неестественно зелёной травой.

— Нет, — ответила Альфа, вытирая пот с лица и поправляя короткую седую стрижку. — Но это херово. Слишком тихо.

Зона молчала. Даже аномалии не хлопали, даже слепые псы не выли. Обычно в этом квадрате всегда стреляли — то бандиты, то военные, то сталкеры на охоте. А сейчас — ни звука. Только ветер гонял пыль по ржавым фермам и редкие вороны каркали где-то далеко. Такая тишина бывает только перед большой бедой.

— Может, развернёмся? — предложил Седой, хотя в голосе его не было уверенности. Он знал: Альфа не повернёт.

— Нельзя. Мы почти у цели.

Она достала карту — потрёпанный, заламинированный лист, на котором Блок нарисовала все известные тропы и схроны, — сверилась с показаниями детектора. До отмеченной точки оставалось около километра. Если Клык действительно прячет там артефакты и оружие, то удар по его базе может решить исход войны. Альфа уже представляла, как они ворвутся туда с Шмелём, Хмелем и Маком, как разнесут всё в щепки. Но сначала — разведка.

Они спустились в низину, прошли через старый трубопровод, где когда-то текла вода, а теперь лишь ржавчина и гнилые листья, и вышли к заброшенному ангарному комплексу. Металлические стены проржавели насквозь, крыша частично обвалилась, внутри виднелись груды мусора и битое стекло. Альфа пригнулась, подняла руку — стой. Прислушалась. Ничего.

— Чисто, — прошептала она.

— Не нравится мне это, — ответил Седой, снимая винтовку с предохранителя и вскидывая её к плечу. — Слишком ровные углы. Слишком тихо.

— Может, они ушли? — предположила Альфа, хотя сама не верила.

— Клык не уходит. Он затаивается.

Они двинулись к ангару. Альфа шла впереди, Седой прикрывал с фланга. Каждый шаг давался тяжело — под ногами хрустел битый шифер, скрипели ржавые пружины. Альфа старалась ступать мягко, но в полной тишине даже её осторожность казалась громкой. До входа оставалось метров двадцать, когда земля под ногами вдруг ушла вниз.

Альфа успела заметить натянутую леску за секунду до того, как её нога зацепила растяжку. Инстинкт сработал быстрее мысли — она отпрыгнула в сторону, падая за груду бетонных обломков. Осколки гранаты взрыли воздух, полоснули по плечу. Боль обожгла, кровь потекла по руке, заливая рукав куртки.

— Засада! — крикнул Седой, падая за бетонный блок.

Из ангара высыпали люди. Много. Чёрные нашивки на рукавах, автоматы ПКМ и «Валы», бронежилеты «Корунд» и самодельные усиления. Профессионалы — не бандиты с улицы, а бывшие военные или те, кого Клык долго тренировал. Альфа насчитала двенадцать, потом сбилась — из-за боли в плече и крови, заливающей глаз.

Клык выходил последним. В своей чёрной кожаной куртке без брони, с двумя шрамами на лице, которые он нанёс себе сам, с постоянной улыбкой, от которой у нормальных людей стыла кровь. Он держал в руке автомат «Вал» с глушителем и шёл не спеша, как на прогулке по парку. За ним — двое телохранителей с крупнокалиберными пистолетами.

— Альфа, какая встреча, — сказал он, растягивая слова, и голос его был спокойным, почти ласковым. — А я думал, ты пошлёшь Шмеля. Или того пацана. А ты сама пришла. Уважаю.

— Иди нахуй, — ответила Альфа, перехватывая автомат левой рукой. Правая почти не слушалась, пальцы скользили по цевью, смоченные кровью.

— Обижаешь, — усмехнулся Клык. — Мы тут мирно поговорить хотели. Отдаёте мне мальчишку — я отпускаю вас. Обоих. Честное слово.

— Твоё слово — гнилое, — сказал Седой из-за блока. Он не целился — слишком много противников, один выстрел не решит ничего.

— И ты здесь, Седой. Снайпер без вышки. Не везёт тебе сегодня, старик.

Клык махнул рукой. Бандиты начали окружать, растягиваясь полукругом. Альфа переглянулась с Седым. Их было человек двенадцать, не считая Клыка и его охраны. У каждого — автомат, у некоторых гранаты на поясе. Шансов уйти без боя нет. А с боем — почти нет.

— Плен не предлагаю? — спросила Альфа, стараясь выиграть время. Рация на поясе молчала — слишком далеко от базы, слишком глухой район. Но вдруг Седой успел вызвать подмогу?

— Зачем мне пленные? — удивился Клык. — Ты умрёшь. Он умрёт. Я заберу мальчишку и буду жить дальше. А вы станете памятью. Красивой? Нет. Кровавой.

— Мечтай, — выдохнула Альфа и нажала на спуск.

Очередь прошила первого бандита — он вышел слишком близко, пытаясь зайти с фланга. Тот упал, даже не вскрикнув, только автомат его выстрелил в воздух от удара о землю. Начался ад.

Седой работал винтовкой, но снимать на такой дистанции было трудно — бандиты прятались за металлическими листами и бетонными обломками. Двоих он положил — выстрел в голову, выстрел в грудь. Третьего ранил в плечо, тот заверещал и уполз. Альфа отстреливалась короткими очередями, стараясь беречь патроны. Правая рука немела, кровь заливала пальцы, скользила по прикладу.

— Альфа, отходи к трубам! — крикнул Седой, перезаряжая.

— Не могу, бля! — заорала она в ответ. — Они справа заходят!

Действительно, трое бандитов обошли ангар с правой стороны и уже готовились взять их в клещи. Седой выстрелил из винтовки, потом ещё раз. Один упал, двое пригнулись и открыли ответный огонь. Пули застучали по бетону, поднимая облачка пыли.

Клык не торопился. Он стоял в стороне, наблюдал, улыбался. Иногда подавал знаки своим — то жестом, то свистом. Бандиты слушались его как собаки. Они не боялись смерти — или боялись Клыка сильнее. Их можно было понять: Альфа слышала, что Клык пытал своих же за трусость, отрезал пальцы, а однажды сжёг живьём целый отряд, который отступил без приказа.

Граната упала метрах в пяти от Альфы. Она успела откатиться за трубу, осколки взрыли землю, один чиркнул по бедру — сквозь ткань, неглубоко, но больно. Ещё одна — ближе, у самого укрытия Седого. Он пригнулся, но взрывной волной сбило с ног, ударило головой о бетон.

— Жив? — крикнула Альфа, отстреливаясь.

— Жив, твою мать! — прохрипел Седой, отплёвываясь пылью и кровью из разбитой губы. Оптика на винтовке разбита — осколок попал в прицел. Теперь он стрелял навскидку.

Патроны кончались. У Альфы оставалось меньше магазина, у Седого — три выстрела в винтовке и пистолет с двумя обоймами. Бандитов было ещё человек семь-восемь. Клык не участвовал — берег силы, ждал, когда они исчерпают боезапас.

Альфа лихорадочно соображала. Если бросить гранату — своих же зацепит. Если побежать — расстреляют в спину. Если остаться — перебьют по одиночке. Она обвела взглядом поле боя: груды металла, ржавые бочки, трубы, бетонные блоки. Нужно было менять позицию.

— Седой, — сказала она в рацию. — Конец нам.

— Не каркай, — ответил он. — Подмога идёт.

— Откуда?

— Я вызвал. Когда началось. Был сигнал — два коротких, потом длинный. Хмель должен был услышать.

Альфа не знала, верить или нет. Но другого выхода не было. Она перезарядилась, выпустила длинную очередь, заставив бандитов залечь. Седой тем временем переполз к другой позиции — за груду бочек — и снял ещё одного из пистолета. Попал? Попал. Бандит рухнул, схватившись за шею.

— Долго им? — спросила Альфа, перебегая к новой укрытию.

— Не знаю. Выкручивайся.

Она выкручивалась. Левая рука уже устала держать автомат, мышцы горели. Правая висела плетью, из раны текла кровь, перед глазами иногда плыли круги. Потеря крови была серьёзной — Альфа чувствовала, как слабеет, как пальцы немеют, как мир становится серым.

— Альфа, бросай оружие, — крикнул Клык. — Я дам тебе умереть быстро. Как человеку.

— Ты не человек, — ответила она, выцеливая его.

Клык усмехнулся, пригнулся и дал знак своим. Бандиты поднялись и пошли вперёд, стреляя на ходу. Пули застучали по укрытию, Альфа вжалась в землю, закрывая голову руками. Седой пытался прикрыть её, стреляя из пистолета почти вслепую.

И тогда с южной стороны ударила автоматная очередь. Короткая, прицельная. Один бандит упал, второй схватился за плечо, заорал.

— Хмель, блядь! — заорал Седой, узнавая манеру стрельбы — короткие очереди, три патрона, перезарядка, снова три.

Из-за труб выскочил Хмель с дробовиком наперевес. Его длинные волосы растрепались, на лице злость и решимость. Рядом, прихрамывая, но быстро, бежал Мак с автоматом в руках. Костыль он привязал к поясу, чтобы не мешал, и теперь бежал, опираясь на здоровую ногу, но быстро — адреналин делал своё дело.

— Альфа, держись! — крикнул Хмель.

Он выстрелил из дробовика в упор по двум бандитам — те рухнули как подкошенные, заливая землю кровью. Мак тем временем достал гранату, быстро оценил обстановку — свои уже отбежали — и бросил. Взрыв разметал остатки укрытия, где прятались последние бойцы Клыка. Осколки засвистели, кто-то закричал, кто-то замолк навсегда.

Клык отступил, прикрываясь своими людьми. Их осталось четверо, включая двух телохранителей. Он посмотрел на Альфу, на подоспевшую помощь, оценил шансы. Не в его пользу.

— Валим! — скомандовал он, и бандиты, подчиняясь, начали отходить, волоча раненых.

— Стоять, суки! — заорал Хмель, но стрелять в спину не стал — грамотный бой.

Седой поднял Альфу на руки. Она была в сознании, но бледная, как мел, губы посинели, дыхание частое и поверхностное. Правая рука — вся в крови, куртка пропиталась, капает на землю.

— Жива? — спросил он, перехватывая её поудобнее.

— Пока да, — прошептала Альфа. — Не клади на землю, уроните ещё.

— Молчи, мы вытащим.

Хмель и Мак прикрывали отход, отстреливаясь от последних бандитов, которые пытались преследовать. Клык уходил последним. Он обернулся, посмотрел на Альфу и усмехнулся — своей привычной жуткой улыбкой.

— В следующий раз, — сказал он. — Не повезёт.

— Иди нахуй, — выдохнула Альфа.

Они ушли в лес. Седой нёс Альфу, стараясь не трясти, но каждый шаг отдавался болью в её теле. Хмель шёл впереди, проверяя тропу, Мак замыкал, оглядываясь. Сзади уже не стреляли — банда Клыка ушла в другую сторону, к Янтарю, к своему логову.

Через час они добрались до старого бункера, где их ждали Шмель и Бритва. Шмель сразу забрал Альфу из рук Седого, осторожно положил на настил. Бритва, не говоря ни слова, достала свой армейский набор — иглы, нитки, антисептики, бинты.

— Разденьте её, — скомандовала Бритва. — Быстро.

Хмель и Седой отошли к выходу, Мак помогал Бритве — подавал ножницы, разрезал куртку, держал фонарик. Рана оказалась глубокой — осколок прошёл по касательной, но задел мышечную ткань. Крови потеряно много. Бритва работала быстро, как в морге, но с заботой.

— Долго протянет? — спросил Хмель, выглядывая из-за угла.

— Если не сдохнет от потери крови — выживет, — ответила Бритва, не поднимая головы. — Отлежится неделю. Но сегодня не встанет.

— Повезло, — сказал Мак, опускаясь на ящик и вытирая пот с лица.

— Не повезло, — ответил Седой, снимая разбитую оптику с винтовки. — Мы просто выкрутились. В который раз.

Альфа лежала на настиле, слушала их перепалку, смотрела в потолок. В голове крутилось одно: Клык силён, он умеет ждать, у него есть люди, он почти убил её. В следующий раз он будет осторожнее. Но и она будет готова. Она заставит Шмеля идти впереди, а сама сядет на подстраховку. Она больше не полезет в засаду без поддержки.

Она закрыла глаза, проваливаясь в темноту. Последнее, что услышала — голос Шмеля:

— Своих не бросаем.

И она улыбнулась — сквозь боль, сквозь усталость. Потому что это была правда.

Глава 17. Фёдор. Отрезанные пальцы

Кровь на пальцах уже засохла, когда Фёдор понял, что мизинца больше нет. Клык стоял над ним, улыбался, крутил в руках маленький кусочек плоти и кости, будто рассматривал редкий артефакт, и на его лице, изрезанном двумя длинными шрамами, не было ни капли жалости — только холодное, почти научное любопытство.

— Первый урок, мальчик, — сказал Клык, бросая отрезанный палец в угол подвала, где уже лежали такие же серые культяпки — память о других непослушных детях. — Ты здесь не человек. Ты инструмент. Инструменты не убегают. Инструменты не плачут. Инструменты работают. Если ты работаешь плохо — я заменяю детали. Сегодня мизинец. Завтра — кисть. Послезавтра — язык. Понял?

Фёдор кивнул, зажимая рану. Боль была такой, что перед глазами плыли красные круги, но он не закричал. Крик означал слабость, а слабых Клык убивал сразу. Фёдор хотел жить.

Отец повёл его в Зону, когда мальчику было десять. Отец был археологом, помешанным на чернобыльской теме, и говорил, что «аномалии — это ключ к новой физике». Фёдор не понимал физику, но любил отца, поэтому поехал. Они забрались далеко, за блокпосты, в самое сердце Янтаря. Отец щёлкал детектором, записывал показания, бормотал что-то про гравитационные волны. Фёдор скучал, жевал сухой паёк, рассматривал ржавые фермы.

Аномалия сработала мгновенно. Отец сделал один лишний шаг влево — и «мясорубка» смяла его в гармошку. Даже крика не было. Фёдор стоял, смотрел на кровавое облако и не мог пошевелиться. Минуту, две, пять. Потом побежал. Без карты, без компаса, без еды. Просто бежал, пока не упал от усталости.

Его нашли бандиты через два дня. Они искали артефакты, а нашли мальчика, который сидел под деревом, обхватив колени, и смотрел в одну точку.

— Эй, пацан, — сказал один, кривя рот. — Ты чей? — Мой отец умер, — ответил Фёдор. — Аномалия.

— А ты сам как?

— Я чувствую их. Аномалии. Я знаю, где они.

Бандиты переглянулись. Живой детектор — редкая находка. Они продали Фёдора Клыку за три ящика патронов и бочку солярки. Фёдор не сопротивлялся — сопротивляться было нечем.

Клык жил в подземельях под химическим заводом. Там было сыро, темно, пахло гарью и кровью. В его «коллекции» уже было трое детей: девочка с выжженными глазами, мальчик без языка и ещё один — без обеих рук. Они не говорили, не двигались, не реагировали. Их тела ещё дышали, но души умерли давно.

— Смотри, — сказал Клык, показывая на них Фёдору. — Это те, кто не понял. Они думали, что я шучу. Я не шучу. Ты будешь работать. Если будешь хорошо работать — останешься цел. Если плохо — присоединишься к ним. Выбирай.

Фёдор выбрал работать.

Каждый день его выводили на разведку в сопровождении двух бандитов. Он шёл впереди, закрыв глаза, и слушал Зону. Она говорила с ним на своём языке: лёгкое шипение — «электра», глухой всхлип — «мясорубка», холодок в затылке — гравитационная воронка. Фёдор учился понимать Зону быстрее, чем любой детектор. Он предупреждал бандитов за двести, триста, пятьсот метров. Они перестали гибнуть. Клык был доволен.

Но довольство Клыка означало не ласку, а отсутствие наказаний. Фёдор жил в подвале, спал на грязном матрасе, ел раз в день — баланду с жидкой кашей и куском чёрствого хлеба. Иногда ему давали сигареты — не для курения, а чтобы менять у бандитов на еду. Он выживал.

Случай с пальцем произошёл через месяц. Фёдор не успел закричать — аномалия сместилась внезапно, и двоих бандитов разорвало в клочья. Клык пришёл в ярость.

— Ты должен чувствовать быстрее! — рявкнул он, хватая мальчика за руку. — Или я буду отрезать по пальцу каждый раз, пока ты не начнёшь успевать! Это стимул!

Он отрезал мизинец грязным ножом, даже не продезинфицировав. Фёдор не закричал, только закусил губу до крови. Клык бросил палец в угол, перевязал культю тряпкой и ушёл.

Ночью Фёдор лежал на матрасе, сжимая изувеченную руку, и думал: «Я не хочу стать как они». Он смотрел на детей без глаз и без рук и повторял: «Я убегу. Я обязательно убегу».

Он ждал почти год. Изучал привычки охранников, запоминал планировку подземелья, искал лазейки. Охранники менялись, но один, толстый и ленивый по прозвищу Пузырь, любил выпивать. Он брал самогон, прятался в дальнем углу и засыпал. Фёдор выбрал ночь, когда Пузырь набрался больше обычного, и вылез через вентиляционную шахту. Та вела к старому котлу, а оттуда — на поверхность. Он протиснулся, обдирая спину, и выбрался наружу.

Зона встретила его сырым ветром и темнотой. Фёдор бежал, не разбирая дороги. Ноги вязли в болоте, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. Только когда силы кончились, он упал под деревом и заплакал. Впервые за год. Плакал тихо, скупо, зажимая рот рукой, чтобы не услышали.

Три дня он брёл на север. Питался червями, грибами, пил воду из луж. Не чуял аномалий — не потому, что потерял способность, а потому, что страх затмевал всё. Он просто шёл, пока не увидел дым.

Дым шёл от костра, у которого сидели трое мужиков. Один — русый, с длинными волосами и кожанкой, чистил дробовик. Второй — седой, поджарый, с винтовкой на плече, смотрел в темноту. Третий — лысый здоровяк, припадающий на ногу, возился с самодельной взрывчаткой.

Фёдор хотел уйти, но ноги не слушались. Он вышел из кустов, поднял руки.

— Не стреляйте, — сказал он. — Я не бандит.

Мужики переглянулись. Русый, которого звали Хмель, подошёл, опустился на корточки.

— Ты чей, пацан? — спросил он.

— Ничей. Я сбежал от Клыка.

Хмель свистнул. Седой поднял винтовку, осмотрел горизонт. Лысый — Мак — выругался матом.

— Твою мать, — сказал Мак. — Ещё один детектор.

— У вас есть еда? — спросил Фёдор. — Я три дня не ел.

Ему дали тушёнку, хлеб, воду. Он ел медленно, не поднимая глаз, потому что привык, что за еду надо платить. Но никто не требовал платы. Просто сидели рядом, молчали, смотрели на огонь.

— Мы тебя заберём, — сказал Хмель. — Но если Клык придёт — стреляем. Ты с нами?

Фёдор кивнул. Он не знал, можно ли им доверять, но выбора не было. Он снова стал чьим-то инструментом.

В бункере, куда его привели, было тепло и сухо. Там уже были другие люди: женщина с седой стрижкой и хищной улыбкой (Альфа), огромный бородатый мужик в плащ-палатке (Шмель), мальчик его возраста, которого звали Глеб, но называли Деткой. Глеб подошёл, протянул шоколадку.

— Ешь, — сказал он. — Теперь ты с нами.

— Меня никто не ищет, — ответил Фёдор. — Я один.

— Теперь нет.

Фёдор остался. Ему перевязали культю, накормили, дали сухую одежду и место на лежанке. Блондинка с каре по имени Бритва, которая оказалась патологоанатомом, осмотрела его.

— Повезло, — сказала она. — Месяц назад гангрена бы началась.

— Не повезло, — ответил Фёдор. — Просто Клык любил, чтобы мы были чистыми. Грязь — болезни. Болезни — смерть. А мёртвый детектор не нужен.

— Умный, — усмехнулась Бритва.

— Живучий.

Он быстро учился новому. Глеб показывал, как метать нож — сначала в стену, потом в мишень. Фёдор промахивался, но не злился. Он привык учиться через боль. Альфа водила его на короткие вылазки, проверяла, как он чувствует аномалии.

— Там, впереди, «мясорубка», — говорил Фёдор. — Обходим слева.

— Точно? — спрашивала Альфа.

— Я чую. Как запах. Как звук.

Альфа кивкала, вела группу в обход. Никто не гиб. Фёдор начал верить, что его способности могут не только убивать, но и спасать.

Но доверие давалось тяжело. Слишком много раз его предавали: отец, который повёл в Зону, бандиты, которые продали, Клык, который отрезал палец. Фёдор был вежлив, но холоден. Помогал, но не привязывался.

— Ты как робот, — сказал как-то Глеб. — Всё делаешь правильно, но без души.

— Душа — это боль, — ответил Фёдор. — У меня её отрезали вместе с пальцем.

Глеб не нашёлся, что сказать. Он тоже прошёл через Зону, но у него были Альфа и Шмель, шоколадка и укрытие. Фёдор был один всё то время, когда Глеб находил семью.

Война с Клыком продолжалась. Фёдор участвовал в разведке, помогал обходить аномалии, предупреждал о засадах. Его способности спасали жизни, но он не гордился — просто делал свою работу. Однажды Альфа собрала всех на станции «Торфозаводская». Фёдор стоял в стороне, смотрел, как обнимаются Хмель и Мак, как Хвост подкалывает Бритву, как Шмель протягивает шоколадку Детке.

— Ты почему не с ними? — спросила Катя — Блок, подходя с блокнотом.

— Я не умею, — честно ответил Фёдор. — Я забыл, как это — быть среди людей.

— Научишься. Время есть.

— А если Клык убьёт кого-то из них?

— Тогда будешь мстить. Или хоронить. Или жить дальше. Ты уже большой, сам решишь.

Фёдор посмотрел на огонь. Раньше он не умел решать — за него решал Клык. Теперь выбор был его. И этот выбор пугал сильнее, чем пытки.

— Я не хочу никого терять, — сказал он тихо.

— Никто не хочет. Но Зона — это потеря. Или победа. Третьего не дано.

Фёдор кивнул, отошёл к лежанке, свернулся калачиком. Уснул быстро — сон больше не пугал, потому что кошмары стали привычными. Ему снился Клык, который улыбается и крутит отрезанный палец.

Утром его разбудил Шмель.

— Вставай, — сказал он. — Идём на Янтарь. Проверить схрон.

— Я с вами?

— Ты с нами. Всегда.

Фёдор встал, взял маленький автомат, который ему дала Альфа, и пошёл следом за огромной фигурой в плащ-палатке. Он не верил в «всегда». Но в первый раз за долгое время ему хотелось поверить.

Через месяц он уже участвовал в боевых операциях. Не стрелял — не умел, но предупреждал об аномалиях так точно, что Альфа называла его «вторым Деткой». Фёдор обижался, но молчал.

— Ты не второй, — сказал ему однажды Глеб. — Ты первый. У тебя даже позывного нет. Давай придумаем.

— Не надо, — ответил Фёдор. — У меня есть имя.

— Имя — это то, что было до. А позывной — то, что есть сейчас.

— Пусть будет «Фёдор». И всё.

Глеб пожал плечами. Альфа не возражала. В Зоне можно было называться как угодно, главное — чтобы помогал.

Клык не забыл о побеге. Он слал людей, но те не находили бункер. Он обещал награду за голову мальчика, но сталкеры не сдавали своих. Фёдор знал, что встреча неизбежна. Боялся, но не показывал. Он ждал, готовился, тренировался.

— Я убью его, — сказал он однажды Бритве.

— Ты не убийца, — ответила она.

— Я научусь.

— Ты патологоанатомом станешь? — усмехнулась Бритва. — А я тебя выучу. Но не убивать. А знать, куда бить, чтобы выжить.

Фёдор не спорил. Он слушал, запоминал. Впервые у него появилась цель, не связанная с выживанием. Месть. Опасная, но живительная. Она гнала его вперёд, заставляла вставать по утрам, тренироваться, учиться.

— Ты изменился, — заметил как-то Шмель.

— В лучшую сторону? — спросил Фёдор.

— В живую.

И это была правда. Из мальчика-инструмента Фёдор превращался в человека. Со шрамом на душе и обрубком пальца, но живого. И он уже не боялся, что его бросят.

Потому что своих не бросают.

Глава 18. Четыре ствола. Женская работа

Хвост выстрелила первой, даже не дождавшись, пока бандит договорит. Пуля вошла ему в плечо, и он упал с криком, которого никто не услышал — рядом загрохотал автомат Бритвы, и тишину Зоны разорвала настоящая перестрелка.

— Сука, — прохрипел раненый, зажимая плечо. — Вы кто такие?

— Твоя смерть, — ответила Хвост, перезаряжая пистолет, и шагнула вперёд, заслоняя собой Блок, которая прижималась к стене с блокнотом в руках.

Это был не их обычный рейд. Альфа ушла на разведку с Шмелём, Хмель и Мак уехали на Янтарь, Ключ залечивал раны после стычки с Клыком. В бункере остались только женщины: Хвост, Бритва, Заря и Блок. Четыре ствола, как они потом пошутили. Четыре женщины, у каждой — свой характер, своя история, своя боль. Но объединяло их одно: они не умели сидеть сложа руки, когда кто-то попадал в беду.

Всё началось с того, что Катя — Блок — принесла тревожную весть: банда Клыка перехватила караван с медикаментами, который шёл на Кордон. В грузе был редкий препарат, способный вылечить даже запущенную радиационную болезнь. Этот препарат был нужен старому сталкеру, который когда-то вытащил из Зоны полтора десятка новичков, а теперь сам лежал при смерти в лагере на Кордоне.

— Мы не можем оставить его умирать, — сказала Катя, закрывая блокнот, который она всегда носила с собой. — Я знаю маршрут каравана. И знаю, где бандиты устроили засаду. Я всё записала.

— Откуда знаешь? — спросила Заря, набивая рюкзак патронами и проверяя свой автомат.

— Я журналист, — ответила Катя спокойно. — Моя работа — запоминать лица, маршруты, детали. Я видела того перекупщика, который вёз груз, ещё вчера на базе. Он не знал, что за ним следят, но я заметила подозрительных людей. Клык всегда отправляет своих.

— А ты, Бритва, — спросила Заря, глядя на блондинку с каре, которая спокойно чистила свой нож, не поднимая головы, — ты с нами?

— Я с Хвостом, — ответила Бритва. — Если она идёт — иду я. Мы всегда вместе. Даже если это просто прогулка в Зону, где нас ждут бандиты Клыка, мы идём вместе. Мы с ней через такое проходили — не раз. Так что не задавай глупых вопросов.

— Тогда решено, — сказала Хвост, вставая и поправляя свой длинный чёрный хвост, собранный в высокий тугой пучок. — Идём вчетвером. Я — голова, Бритва — правая рука. Заря — левый фланг, Блок — глаза и память. Никаких мужиков. Женская работа.

Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько стали, что Заря даже не нашлась что ответить — просто кивнула. Она привыкла, что в Зоне часто командуют мужчины, но с Хвостом спорить не хотелось. Та была не из тех, кто бросает слова на ветер.

Дорога до места засады заняла три часа. Они шли через лес, обходя аномалии, которые Блок отмечала на своей карте. Хвост вела, бесшумно ступая по гнилым листьям, Бритва замыкала, прикрывая следы. Заря держалась справа, сжимая автомат, Катя — посередине, с блокнотом и картой. Лес вокруг дышал сыростью и запахом прелых листьев, где-то вдалеке ухала аномалия, но неопасно.

— Они устроили засаду у старого моста, — прошептала Катя, сверяясь с записями. — Там узкий проход, легко перекрыть. У них преимущество: их больше, и они знают местность.

— Значит, мы не будем лезть в проход, — ответила Хвост. — Обойдём сверху, через скалы. Оттуда видно всё поле. Я видела эту местность на карте — там есть старый охотничий трап. Не все о нём знают, но я помню, потому что однажды мы там прятались от бандитов.

— А если они заметят? — спросила Заря.

— Тогда будем стрелять, — ответила Бритва, и голос её был холоден, как лёд. Она не привыкла обсуждать приказы, она привыкла их выполнять. И если Хвост сказала обходить, значит, обходить.

Они взобрались на скалы. Подъём был крутым, пальцы скользили по влажному камню, под ногами осыпались мелкие камешки, но ни одна не жаловалась. Дышали тяжело, но двигались без остановки. С высоты открывался вид на мост — старую железную конструкцию, перекинутую через пересохшую реку. Под мостом стояли две машины, гружённые ящиками, и три фигуры с автоматами у костра. Четвёртая сидела на корточках, чистила оружие.

— Четверо, — сказала Бритва, глядя в бинокль. — Ещё один в машине — видно, как дымок поднимается из кабины. Итого пять. У каждого — автомат, у некоторых гранаты на поясе.

— Мы справимся, — сказала Заря, перехватывая автомат поудобнее и чувствуя, как сердце колотится от адреналина.

— Не торопись, — осадила её Хвост. — Сначала план. Бритва — снимаешь часового у моста. Я — водителя в машине. Заря — прикрываешь нас слева. Блок — ты не стреляешь. Твоя задача — заметить, если кто-то появится с тыла. У тебя самый ценный навык: ты запоминаешь всё. Если кто-то уйдёт, мы должны знать его лицо, чтобы найти позже.

— Я не бесполезная, — возразила Катя, хотя в голосе её послышалась обида.

— Я знаю, — ответила Хвост. — Ты помнишь лица и маршруты. Если кто-то сбежит, ты должна запомнить его, чтобы мы могли найти его позже. Это не менее важно, чем стрельба. Поверь, я знаю, что говорю. Без такой памяти, как у тебя, мы бы давно уже все погибли.

Катя кивнула, сжала блокнот. Внутри у неё боролись обида и гордость. Она не хотела быть просто наблюдателем, но понимала, что Хвост права. Её сила была в другом.

— Вперёд, — сказала Хвост. — На счёт три. Раз... два... три.

Бритва выстрелила первой — беззвучно, потому что её винтовка была с глушителем. Часовой у моста упал, даже не вскрикнув. Хвост рванула вниз по склону, перекатилась и всадила три пули в кабину машины. Водитель дёрнулся и затих. Оставшиеся бандиты заорали, заметались, но Заря уже открыла огонь с левого фланга, прижимая их к земле. Один упал, второй побежал к лесу, но Бритва сняла его с двадцати метров.

— Готово, — сказала Бритва, опуская винтовку. — Четверо.

— Ещё один, — сказал Хвост, показывая на грузовик. — Там, под тентом. Живой, я чую. Не двигается, но я слышу дыхание.

Они окружили грузовик. Хвост откинула брезент — внутри сидел мальчишка лет четырнадцати, грязный, с глазами полными ужаса. Он сжимал в руках пустой магазин и трясся всем телом. Одежда его была рваной, на лице засохшая грязь. Видно было, что он не бандит — обычный пацан, загнанный в угол.

— Я не бандит, — прошептал он, когда увидел женщин. — Меня заставили. Я не хотел.

— Кто заставил? — спросила Бритва, опуская нож, который уже была готова метнуть.

— Клык. Он сказал, что если я не помогу, он убьёт мою сестру. Она у него в плену. Ей всего десять.

— Где сестра? — спросила Заря, опуская автомат.

— Не знаю. Я потерял её в Зоне, когда мы бежали. Мы жили в посёлке у Кордона, потом налетели бандиты, забрали нас. Нас разлучили. Я слышал, что она у Клыка, в его логове.

— Мы тебя не тронем, — сказала Хвост. — Но ты должен рассказать всё, что знаешь о Клыке. Где его логово, сколько людей, какие маршруты он использует.

— Я ничего не знаю, — мальчишка заплакал, закрывая лицо руками. — Я просто делал, что говорили. Меня посадили в машину и сказали: если мышь проскочит — стреляй. Но я не умею стрелять.

Катя открыла блокнот, записала его приметы и слова: имя — Денис, сестра — Аня, приметы — светлые волосы, родинка под глазом. Потом подошла ближе, протянула шоколадку — ту самую, которую Шмель оставил в бункере.

— Ешь, — сказала она. — И расскажи всё, что помнишь. Даже если кажется, что это неважно. Мы поможем тебе найти сестру.

— Вы не можете помочь, — всхлипнул он, но шоколадку взял. — Она у Клыка. В его логове. Его люди повсюду.

— Найдём, — сказала Хвост. — Своих не бросаем. Ты с нами.

Они забрали медикаменты, прихватили оружие бандитов и мальчишку. Путь назад был тяжелее — несли ящики, и Денис шёл сам, но боялся каждого шороха. Бритва шла рядом с ним, не прикасаясь, но так, чтобы он знал: она рядом. Заря прикрывала тыл, Катя всё записывала, Хвост вела.

К вечеру они вернулись в бункер. Альфа уже ждала их, сидя у костра с Шмелём, который чинил пулемёт.

— Как прошло? — спросила Альфа, поднимая голову.

— Чисто, — ответила Хвост, опуская ящик на землю. — Четверо убиты, пятый — наш. И вот, — она указала на Дениса, — он говорит, что его сестра у Клыка.

— Хорошая работа, — кивнула Альфа. — Женская работа.

— Не только женская, — усмехнулась Заря, перевязывая царапину на руке. — Мы просто сделали то, что надо.

— А Клык? — спросил Шмель, подходя к женщинам.

— Знает, — ответила Бритва. — Мы оставили его людей с посланием: «Мы придём за тобой». Написали на лбу у одного из убитых.

— Он не испугается, — сказал Шмель.

— И не надо, — ответила Хвост. — Главное, чтобы мы не боялись.

Они разожгли костёр. Хвост сидела рядом с Бритвой, Заря и Блок — напротив. Мальчишка Денис жевал хлеб и смотрел на огонь. Впервые за долгое время он не боялся. Рядом были люди, которые не спрашивали, полезен ли он, не требовали платы за еду. Просто были.

— Мы найдём твою сестру, — сказала Блок, открывая блокнот. — Запиши её имя и приметы ещё раз, чтобы не ошибиться. Как она выглядит? Что любит?

Денис назвал имя — Аня. Светлые волосы, голубые глаза, родинка под левым глазом. Катя записала.

— Найдём, — повторил он, уже не всхлипывая.

— Найдём, — ответили все хором.

— Своих не бросаем, — добавила Бритва, и в голосе её впервые за вечер послышалась теплота.

— Это не только для сталкеров, — добавила Хвост. — Это для всех, кто здесь. Для нас.

Ночью, когда все уснули, Катя сидела у костра и писала в блокноте. Она записала эту ночь, имена, маршруты, слова. Она знала: когда-нибудь эти записи помогут кому-то ещё. А пока она просто благодарила судьбу, что оказалась в этой команде.

— Блок, — окликнула её Бритва, которая тоже не спала. — Ты не устала записывать?

— Нет, — ответила Катя. — Это моя работа. И моя память.

— Ты сильная, — сказала Бритва. — Не только как журналист. Как человек. Я видела, как ты держалась в бою.

— Я боялась, — честно ответила Катя.

— Все боятся. Важно, что ты не убежала.

Катя улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала, что её уважают не за блокнот, а за поступки.

Глава 19. Ключ. Защита схрона

Тишина в Зоне бывает разной: тревожной, когда ждёшь выстрела, спокойной, когда аномалии притихли, и той, редкой, мертвенной, какая наступает перед большим выбросом, когда даже ветер замирает, боясь нарушить покой мёртвого города. Для Ключа эта тишина означала только одно: кто-то идёт, и этот кто-то не собирается стучаться в дверь.

Он лежал на настиле в своём схроне — бывшей бойлерной под холмом, которую обустроил ещё три года назад, — перевязывал царапину на руке, полученную вчера на Янтаре, и слушал. За стеной, в десяти метрах от входа, кто-то наступил на сухую ветку. Не зверь — зверь ступает мягче, даже слепой пёс не выдаст себя таким хрустом. Человек. Неопытный, нервный, который не умеет ходить бесшумно и не знает, что в Зоне каждая ошибка может стоить жизни.

Ключ замер, прислушался. Двое. Может, трое. Они шли медленно, крадучись, но плохо — один наступил на битое стекло, и звон разнёсся по округе, второй выругался шёпотом, но этот шёпот был слышен за десять метров. Ключ узнал интонацию — так ругаются новички, которых послали на разведку, не объяснив, что в Зоне тишина дороже патронов. Опытные бандиты так не ходят. Это ищейки Клыка, которых взяли просто для числа.

— Твою мать, — прошептал Ключ, поднимаясь с настила и натягивая старую кожаную куртку, которая висела на гвозде у входа, рядом с банданой с черепом.

Он знал, что этот день настанет. После того как они с Альфой и остальными разгромили склад Медведя, а потом ввязались в войну с Клыком, тот обещал найти всех, кто перешёл ему дорогу. Ключ был в списке — не первым, не вторым, но точно был. И теперь Клык отправил своих людей проверить его схрон. Не сам, конечно, — он не рисковал своей шкурой, посылал других, более дешёвых, как расходный материал. Но Ключ знал: если эти вернутся и доложат, что схрон пуст, то следующими придут уже с автоматами, гранатами и приказом «не брать живьём».

Он надел бандану, проверил магазин винтореза, засунул за пояс две гранаты и ещё один нож — старый, но надёжный, который всегда носил в голенище сапога. Потом подошёл к чёрному ходу — узкому лазу, прорубленному в скальной породе за бункером, — и прислушался. Снаружи было тихо. Он открыл засов, протиснулся в щель и через минуту уже стоял на склоне холма, поросшем жёсткой, колючей травой, которая была единственным живым напоминанием о том, что когда-то здесь была нормальная земля.

Отсюда он мог видеть вход в схрон и почти всю поляну перед ним. Он залёг за большим валуном, слившись с тенями, и начал ждать. Он был терпелив, как учила Зона. Терпение в Зоне — это не добродетель, а необходимость. Если ты не умеешь ждать, ты не выживешь.

Бандиты появились через двадцать минут. Их было пятеро. Впереди шёл здоровенный мужик в старом бронежилете «Корунд», с потёртым, но всё ещё грозным автоматом Калашникова и тяжёлым рюкзаком за спиной. За ним — трое поменьше, в чёрных куртках, с обрезами и ножами. Замыкал худой парень с биноклем на шее и пистолетом в кобуре — явно стрелок, но не снайпер, иначе он шёл бы по-другому, более собранно. Он то и дело оглядывался, будто ждал, что кто-то выскочит из кустов. Ключ отметил его как самого опасного — такие обычно не промахиваются, если их вовремя не снять.

— Уверен, что он здесь? — спросил один из чёрных курток, тот, что выругался у входа. Он был нервным, всё время дёргал головой, и Ключ понял, что это новичок, которого взяли в первый серьёзный выход.

— Сказали — здесь, значит, здесь, — ответил здоровяк, не оборачиваясь. — Клык лично адрес дал. Давай, проверяй.

«Чёрная куртка» подошёл к железной двери, которая вела в бойлерную, и постучал прикладом. Никто не ответил. Он толкнул дверь — она была заперта изнутри. Ключ знал, что они её не откроют: он укрепил её не только засовом, но и железной поперечиной, которую подпирал ящиком с песком. Это давало ему лишние минуты, если нужно было уйти через чёрный ход.

— Заперто, — сказал он.

— Ломай, — скомандовал здоровяк, и двое бандитов принялись возиться с дверью: один пытался поддеть засов ножом, второй выбить плечом, третий — перерезать петли. Металл стонал, скрипел, но дверь не поддавалась.

Ключ наблюдал, не спеша, изучая их движения. Он уже знал, что они одни — по крайней мере, этих пятерых он видел, а засад в лесу не чуял. Но он ждал ещё немного, чтобы убедиться, что никто не пришёл на подстраховку. Через минуту он услышал, как кто-то кашлянул слева от входа, за большим валуном. Ещё один — справа, у старого дерева. Они залегли, ждали. Двое на подстраховке. Итого семеро. Семеро против одного.

— А вот это уже интересно, — прошептал Ключ, и на его лице появилась та самая улыбка, от которой у бандитов бежали мурашки по спине.

Он не стал ждать, пока они войдут внутрь. Он сделал первый выстрел из «Винтореза» — тихий, почти беззвучный, потому что глушитель на его винтовке работал исправно. Пуля вошла в плечо крайнего справа, того, что сидел у валуна. Бандит заорал и схватился за рану, выронив автомат. Второй выстрел — в левого, но тот успел упасть за дерево, и пуля срикошетила от корня, оставив белую отметину на коре. Бандиты у входа заметались, начали палить в стороны, не видя противника.

— Сука! — заорал здоровяк. — Где он?

— Слева! — крикнул кто-то, но махнул рукой в другую сторону, потому что в панике перепутал направления. Ключ усмехнулся и перезарядился. Он не спешил, выжидал, когда они выдадут себя ещё раз.

Он снова выстрелил — в того, кто пытался ползти к укрытию. Пуля попала в ногу, бандит завыл, пытаясь отползти в кусты, но Ключ не дал ему уйти: ещё один выстрел, и тот затих. Теперь их осталось четверо. Двое ранены, трое в панике, а четвёртый, здоровяк, начал соображать, что происходит, и приказал своим рассредоточиться. Но было уже поздно: Ключ бросил гранату в центр группы, и взрыв разметал их в стороны. Осколки засвистели, кто-то закричал, кто-то затих навсегда. Здоровяк отлетел в сторону, ударился головой о камень и замер.

Когда дым рассеялся, Ключ встал и пошёл к входу. Он шёл не спеша, уверенно, как хозяин, возвращающийся в свой дом. Переступая через разбитые ящики и битое стекло, он вошёл в схрон. Там было темно, пахло гарью и кровью. Здоровяк лежал у стены, тяжело дыша, прижимая к груди автомат.

— Стоять, — сказал Ключ, наставляя на него винтовку. — Где Клык?

— Пошёл ты, — прохрипел здоровяк, пытаясь поднять ствол.

Ключ наступил ему на руку, заставив выронить оружие. Было больно, и здоровяк взвыл, но сопротивляться не мог.

— Я спросил: где Клык? — повторил Ключ, и голос его звучал ровно, без угрозы, потому что он знал: слова иногда страшнее пуль.

— На Янтаре, — выдавил здоровяк, зажмурившись от боли. — Он собирает людей. Хочет нанести удар по Кордону.

— Когда?

— Не знаю. Сказал ждать приказа. Мы только разведчики, больше ничего не знаем.

Ключ поверил ему. Таких как этот здоровяк обычно не посвящают в планы главарей. Он ослабил нажим, задумался. Здоровяк не был главной целью. Главная цель — Клык. И чтобы добраться до него, нужно было подготовиться.

— Вали, — сказал Ключ, отпуская его. — Передай Клыку: схрон защищён. И что я жду его лично.

Здоровяк с трудом поднялся и, придерживая раненую руку, вышел. Ключ проводил его взглядом, потом оглядел разгромленный схрон: ящики с тушёнкой разбиты, патроны рассыпаны, детектор раздавлен. Его любимый свинцовый контейнер был пуст — бандиты успели вытащить артефакт. Ключ выругался, но не стал искать. В Зоне вещи приходили и уходили. Важнее было другое: Клык теперь знал, что схрон не пустой, и что Ключ жив. Это было опасно, но давало преимущество — враг теперь будет думать, прежде чем лезть.

Он сел на ящик, достал последнюю банку тушёнки и открыл её своим ключом — тем самым, что висел на поясе и дал ему позывной. Ел медленно, размышляя.

— Клык, ты думал, что я сдамся, — сказал он пустоте. — Ты ошибся, сука. Я не сдаюсь. Я просто жду.

Он знал: Клык вернётся. Не сегодня, не завтра, но вернётся — с большими силами, с планом. И Ключ должен быть готов. Он перевязал свои раны, пересчитал патроны — их было немного, всего два магазина, — проверил нож и зарядил оба пистолета. Оставалось только ждать.

Через два дня он встретил Альфу. Она шла с Шмелём, который нёс на плече пулемёт, и с Деткой, который, как всегда, был тих и насторожен. Увидев Ключа, Альфа остановилась, удивлённо глядя на него.

— Ключ, ты живой, — сказала она, и в её голосе послышалось облегчение. — Мы думали, ты погиб.

— Как видишь, — ответил он, поправляя бандану с черепом. — Клык поджёг мой схрон. Но я его предупредил: следующий труп будет его.

— Ты идиот, — сказала Альфа, но в голосе её звучала гордость. — Идиот, но живой. Пошли, мы тебя ждали.

Она кивнула Шмелю, и тот молча двинулся вперёд, прокладывая путь. Ключ пошёл следом, чувствуя, как усталость отпускает. Рядом были свои. Это было важно.

— Знаешь, — сказал Ключ, когда они подходили к лагерю, где уже виднелись огни костров, — если бы не этот схрон, я бы никогда не встретил вас, паршивцев.

— Только без сантиментов, — усмехнулась Альфа. — А то я заплачу, а у меня есть репутация.

Ключ улыбнулся. В Зоне улыбка была редкостью, но иногда она стоила больше, чем патроны.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда пошли. Покажу вам, как я умею защищать своё.

Они вместе вошли в лагерь, где их уже ждали Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Белый, Кол и маленький Фёдор. Клык потерял часть людей, а Ключ — схрон. Но он знал: у него есть навык, есть друзья и есть Зона. И это дороже любого схрона, любого артефакта.

Глава 20. Детка. Следы Клыка

Тишина в Зоне — это не отсутствие звуков. Тишина — это когда воздух перестаёт дрожать, когда даже слепые псы не воют, а аномалии замирают, будто притворяются камнями, и даже ветер боится пошевелить сухую траву. Глеб стоял на крыше старого бетонного бункера и вслушивался в эту тишину, пытаясь понять, что она значит. Его пальцы сжимали подаренный Шмелём нож, а в груди колотилось сердце — не от страха, нет, он научился не бояться, — а от предчувствия, которое сжимало внутренности холодной рукой.

— Чуешь что-то? — спросил Шмель, стоящий внизу у входа.

Глеб не сразу ответил. Он закрыл глаза, сосредоточился. Зона заговорила с ним. Она делала это всё отчётливее с каждым месяцем, с каждым выходом, с каждой ночью, когда он лежал без сна и слушал, как пульсирует земля под бункером. Сначала просто ощущение — тошнота, головокружение, холодок в позвоночнике. Потом — образы, которые приходили во сне, а потом и наяву. Теперь он мог закрыть глаза и увидеть опасность. Не как картинку, а как тень в сознании, которая шевелилась, росла, предупреждала. Место, куда нельзя идти. Место, где прячется смерть. Место, где он однажды уже был и откуда сбежал. Но теперь он был готов вернуться.

— На юго-востоке, километрах в трёх, — сказал Глеб, открывая глаза. — Там... что-то. Не аномалия. Не люди. Но опасное. Большое. Злое. Оно дышит. Я слышу его дыхание.

— Клык? — спросил Шмель, и в его голосе не было страха — только усталая готовность. Он уже не раз задавал этот вопрос за последние месяцы, и каждый раз ответ был одним и тем же.

— Не знаю. Но я хочу проверить.

— Альфа не разрешит.

— Альфа не узнает.

Шмель посмотрел на него долгим взглядом. Мальчишка вырос. Ему уже двенадцать, а выглядит на все пятнадцать, потому что в Зоне взрослеют быстро или не взрослеют вовсе. Он метает нож так, что любой взрослый позавидует, чувствует аномалии за километр, и в его глазах больше стали, чем у многих бандитов, которые ошиваются на Янтаре. Он не боится темноты, не боится крови, не боится смерти. Он боится только одного — что не успеет остановить Клыка. Что тот убьёт кого-то из его семьи раньше, чем Глеб сможет его найти.

— Я с тобой, — сказал Шмель. — Но если что — я тащу тебя обратно. Даже если ты будешь вырываться.

— Договорились.

Они вышли через час. Глеб вёл, Шмель прикрывал. На поясе у Глеба висела рация — выключенная, чтобы не засекли. Он знал, что Клык прослушивает частоты сталкеров, что у него есть люди, которые умеют это делать, и что они уже давно ждут, когда кто-то из команды Альфы сделает ошибку. Альфа предупреждала, но Глеб уже перестал слушать предупреждения. Он слушал только Зону.

Лес встретил их сыростью и запахом прелых листьев, который смешивался с едва уловимым запахом гари — где-то вчера был пожар. Глеб шёл уверенно, не глядя под ноги, потому что знал — его ноги сами найдут дорогу. Шмель молчал, как всегда. Они понимали друг друга без слов, без жестов, без взглядов. Просто были рядом.

— Стой, — сказал Глеб через полчаса. — Там, впереди, двое. Сидят в засаде. У них автоматы. Один из них курит. Запах табака идёт с юго-востока.

— Бандиты?

— Не знаю. Они... не двигаются. Ждут.

— Кого?

— Нас, — ответил Глеб, и голос его стал твёрже, чем он сам ожидал. — Или кого-то ещё. Но они ждут не случайно.

Шмель поднял пулемёт, снял с предохранителя. Щелчок металла в тишине прозвучал как выстрел. Глеб поднял руку.

— Не надо. Я их обойду.

— Как?

— Я чувствую тропу. Слева, метров сто, есть проход. Там грязь и глина, но можно пройти. Только тихо.

Они обошли засаду. Глеб двигался бесшумно, как тень, как тот, кто не раз прятался от смерти и научился быть её невидимее. Шмель, несмотря на свой вес, тоже умел быть незаметным, когда надо. Засада так и не узнала, что мимо них прошли. Только ветер колыхнул ветки у них над головами.

Через километр Глеб остановился на поляне. Здесь было странно. Слишком ровно. Слишком чисто. Ни мусора, ни следов, ни аномалий. Но Глеб чувствовал: под землёй что-то есть. Большое. Металлическое. И опасное. Это чувство было знакомым, как старая боль, которая возвращается перед дождём.

— Здесь, — сказал он. — Клык был здесь. Недавно. Дня три назад. Может, четыре.

— Откуда знаешь?

— Запах. И звук. Земля не остыла после того, как он прошёл. Он спускался вниз. Я слышу эхо. Там пустота. Большая пустота.

Шмель подошёл к краю поляны, осмотрел землю. Действительно — едва заметный люк, засыпанный ветками и сухой листвой. Скорее всего, под ним — старый военный бункер, один из тех, что строили ещё до Выброса, а потом забросили. Таких в Зоне десятки, но этот был особенным — Глеб чувствовал это.

— Мы не лезем внутрь, — сказал Шмель. — Альфа сказала...

— Альфа не здесь, — перебил Глеб. — Я могу его остановить. Прямо сейчас. Пока он не собрал всех. Пока он не ушёл в другое место. Я могу его найти.

— Ты один против всей банды?

— У меня есть ты. И нож. И я чувствую его. Я чувствую его так же, как чувствую тебя. Он здесь. Он ждёт.

Шмель молчал. Смотрел на мальчика, который когда-то сидел за бетонным блоком, дрожал и боялся даже шоколадку взять, а теперь стоял, сжимая в руке нож, и готов был идти в логово самого опасного человека Зоны, не моргнув глазом. Шмель видел это. И знал: он не остановит его. Не сейчас. Не так.

— Ты уверен? — спросил Шмель.

— Уверен.

— Тогда я открываю люк. Ты идёшь за мной. Если что — бежишь. Я сказал: бежишь. Не спорь.

— Я не побегу, — ответил Глеб. — Своих не бросаем. Ты сам меня учил.

Шмель усмехнулся — впервые за долгое время. Поддел пальцами край люка, рванул на себя. Металл заскрипел, но поддался. Внизу было темно, пахло сыростью и гнилью. И чем-то ещё. Знакомым. Кровью. И страхом. Застарелым страхом, который въелся в стены, как плесень.

Глеб почувствовал это сразу. Запах чужого страха, старый, въевшийся в стены. Он видел это место во сне. Десятки раз. Теперь он был здесь.

— Идём, — прошептал он, шагнув в темноту.

Шмель последовал за ним.

Бункер оказался большим. Старые армейские карты на стенах, поломанные стулья, пустые ящики из-под патронов. И главное — следы. Свежие. Чьи-то ботинки оставляли отпечатки в пыли. Много ботинок. Разных размеров.

— Он здесь, — сказал Глеб. — Не сейчас, но был. Недавно. Он собирал людей. Я слышу их голоса. Только они не говорят вслух. Они думают. И я слышу их мысли. Они боятся. Все боятся.

Он прошёл по коридору, чувствуя стены. Они были влажными, холодными, как кожа мёртвого. Где-то капала вода. Глеб закрыл глаза, прислушался. Зона говорила с ним. Она подсказывала путь.

— Налево, — сказал он. — Там комната. В ней... ящик. Металлический.

— С чем?

— Не знаю. Но там что-то важное. Для меня.

Они подошли к двери. Заперто. Шмель приложил плечо — дверь не поддалась. Тогда он достал нож, поддел замок. Щелчок — и дверь открылась.

Внутри была комната. Маленькая, без окон. Посередине — металлический ящик. Открытый. Глеб заглянул внутрь и замер.

Там лежали вещи. Детские вещи. Игрушки. Фотографии. Фотографии детей, которых Клык когда-то похитил. И Глеб узнал на одной из них себя. Семилетний, смеющийся, держащий в руках воздушный шарик. Фотография, которой у него никогда не было. Он не помнил, чтобы кто-то её делал. Но она была здесь.

— Это моя, — сказал он, беря снимок в руки.

Шмель подошёл, посмотрел. Лицо его стало мрачным.

— Значит, он охотился на тебя не случайно, — сказал Шмель. — Он знал о тебе задолго до того, как мы встретили тебя.

— Он ждал меня, — тихо сказал Глеб. — Он знал, что я приду. Он знал, что я чувствую Зону. Он хотел, чтобы я пришёл к нему сам.

В этот момент снаружи послышались голоса. Много голосов. Шаги. И смех. Знакомый, холодный, заставляющий кровь стыть в жилах.

— Клык, — выдохнул Шмель.

— Идите сюда, — раздался голос из коридора. — Я знал, что ты придёшь, Детка. Я ждал тебя. Ты чувствуешь меня, да? Чувствуешь, как я тебя ждал?

Глеб сжал нож, сделал шаг вперёд. Шмель схватил его за плечо.

— Стой. Ты не готов.

— Я готов, — ответил Глеб. — Я должен его остановить. Пока он не нашёл остальных. Пока он не сделал с ними то же, что сделал со мной.

— Ты его не остановишь. Ты ещё ребёнок.

— Тогда я умру, пытаясь. Я не убегу. Своих не бросаем. Ты сам меня учил.

Шмель посмотрел на него. В глазах мальчика не было страха. Была решимость. Холодная, как сталь. И Шмель понял: он не остановит его. Не сейчас. Не так. Он должен просто быть рядом. Прикрывать. А если надо — унести его отсюда.

— Тогда идём, — сказал Шмель. — Но сначала — я стреляю.

— Нет. Тишина. Я выведу нас отсюда. Чувствуй меня и слушай.

Они пошли по коридору. Глеб впереди, Шмель за ним. Голоса приближались. Смех Клыка эхом разносился по стенам.

— Ты чувствуешь меня? — спросил Глеб.

— Чувствую.

— Тогда идём. Шаг влево. Следующий вправо. Теперь назад. Быстро.

Они двигались зигзагами, и каждый раз, когда казалось, что вот-вот встретятся с врагом, Глеб находил путь, где они были невидимы. Он слышал Зону. И Зона вела его.

— Он не знает, — прошептал Глеб. — Он думает, что мы идём прямо к нему. А мы уходим.

— Как ты это делаешь? — спросил Шмель.

— Я просто слышу. И вижу. Как он дышит. Как думает. Он боится, что мы уйдём. Но он не может нас найти.

Коридор закончился. Впереди была дверь — старая, ржавая, ведущая наружу. Глеб толкнул её, и они вышли на поверхность. Солнце светило, деревья качались. Они были снаружи.

— Мы ушли, — сказал Шмель.

— Я знаю, — ответил Глеб. — Но я вернусь. Я вернусь, чтобы остановить его. Однажды. Не сейчас. Но я вернусь.

Он убрал фотографию в карман и пошёл вперёд, к лесу, к дому, к тем, кто ждал его. Шмель шёл следом, и его молчание было громче тысячи слов.

Глеб знал: это только начало. Клык ещё не проиграл. Но он и не выиграл. Потому что теперь у Глеба была цель. И он готов был идти к ней до конца.

Через два часа они вернулись в бункер. Альфа ждала их у входа, скрестив руки на груди. Лицо её было спокойным, но Глеб знал: она зла.

— Где вы были? — спросила она.

— Мы ходили на разведку, — ответил Глеб.

— Я знаю, куда вы ходили. Ты нашёл его логово?

— Да.

— И ты не убил его.

— Нет. Пока нет. Но я знаю, где он. И он знает, что я приду.

Альфа посмотрела на Шмеля, потом на Глеба. Вздохнула.

— Ты вырос, Детка. Я не могу запретить тебе идти. Но если ты пойдёшь — мы пойдём все. Я, Шмель, Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Ключ, Белый, Кол. Все. Мы не дадим тебе умереть в одиночку. Понял?

— Понял, — ответил Глеб. — Но я хочу сам. Я должен.

— Не должен. Ты можешь. Но не один. Своих не бросаем. Ты это знаешь.

Глеб кивнул, сжимая в руке фотографию.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я иду к нему. И вы идёте со мной.

Альфа посмотрела на него, потом на остальных.

— Завтра, — сказала она. — Мы идём за Клыком. Готовьте оружие.

Глава 21. Белый и Кол. Возвращение

Кол знал, что Белый не спит, ещё до того, как открыл глаза. Он чувствовал это по тому, как напарник дышал — ровно, но слишком внимательно, как человек, который слушает не ушами, а всем телом, впитывая каждый шорох, каждый треск углей в костре. Такое дыхание бывает только у тех, кто ждёт выстрела или видит следы там, где другие видят просто грязь и пыль. Кол за многие месяцы работы с Белым научился читать его состояние по едва уловимым признакам, и сейчас он знал: что-то не так.

— Ты опять не спишь, — сказал Кол, садясь на лежанке и растирая лицо ладонями. Глаза слипались, но он заставил себя открыть их.

Белый сидел у костра, чистил винтовку. Его белая борода отливала серебром в свете углей, а глаза — те самые холодные, стального цвета глаза, которые видели столько смертей, что уже перестали удивляться, — смотрели в темноту, туда, где заканчивалась поляна и начинался лес. Он не обернулся, не кивнул, не подал вида, что слышал Кола. Просто продолжал водить маслёнкой по стволу, медленно, с той же тщательностью, с какой хирург обрабатывает инструменты перед операцией.

— Слышал шаги, — ответил он наконец. — Сначала подумал, что показалось. Потом понял — нет. Они были слишком тяжёлыми для зверей и слишком осторожными для случайных путников. Кто-то ходил по краю нашей поляны, проверял, изучал, ждал.

— Чьи?

— Наши. Из прошлого. Я узнал их по походке. Это не новички, Кол. Это те, кто помнит Медведя. Те, кто не ушёл, когда он сел.

Они уже несколько месяцев не вспоминали Медведя. Тот сидел у военных, его банда разбежалась, а схроны были разграблены. Но Зона не прощает долгов, и Белый знал: тени прошлого не исчезают сами. Они лежат на дне болота, ждут, когда ты расслабишься, и хватают за ногу. Их нужно выжигать, иначе они вернутся в самый неподходящий момент.

Кол подошёл, взял кружку, налил себе чаю из закопчённого котелка. Пахло дымом, сухой травой и чем-то ещё — едва уловимым запахом гари, который всегда преследовал их в последние дни. Где-то вдалеке ухнула аномалия, но неопасно, далеко. Кол сделал глоток, обжёг язык, но не поморщился.

— И что ты хочешь делать? — спросил он, садясь напротив Белого.

— Я хочу найти их раньше, чем они найдут нас. Я видел метки на деревьях. Старые, потёртые, но свежие. Они не забыли.

— А если их больше, чем мы думаем?

— Тогда будем выкручиваться, — усмехнулся Белый, и в этой усмешке было столько горечи и усталости, что Кол понял: они не отступят. Даже если их будет двадцать. Даже если их будет сотня. Они пришли заканчивать то, что начали.

Они двинулись на рассвете, когда солнце ещё не поднялось над горизонтом, а воздух был сырым и колючим. Шли через лес, обходя аномалии, которые Белый знал наизусть. Каждое дерево, каждый камень, каждая яма были ему знакомы. Кол шёл следом, стараясь не шуметь, переступая через корни и обходя валуны. Ветки хрустели под ногами, где-то вдалеке ухала «мясорубка», но они не останавливались. Только когда Белый поднял руку, они замерли.

— Там, — сказал он, кивая вперёд. — У старого моста. Я слышу их. Трое. Двое курят. Один молчит. Он самый опасный.

— Откуда знают, что мы придём?

— Может, кто-то сказал. Может, просто ждут. Не важно. Важно, что мы знаем, где они.

Белый достал винтовку, прицелился. Кол затаил дыхание. Он знал, что Белый никогда не промахивается, если спокоен. А сейчас он был спокоен, как лёд на поверхности янтарного озера.

Выстрел — и один из бандитов упал, схватившись за плечо. Двое других открыли ответный огонь, но Белый уже сменил позицию, перекатился за валун и снова прицелился. Кол обошёл мост с другой стороны, выстрелил из двустволки. Дробь разнесла кусты, где прятался второй бандит, и тот рухнул лицом в грязь. Третий побежал, даже не попытавшись выстрелить.

— Догонять? — спросил Кол, перезаряжая обрез.

— Не надо. Он приведёт нас к остальным. Они все соберутся в одном месте. Мы ударим разом.

Они пошли за убегающим, держа дистанцию. Белый знал: нельзя подходить слишком близко, но и терять след нельзя. Он чувствовал бандита, как старый волк чувствует добычу, по запаху табака и страха, который тот источал. Через полчаса они вышли к старому заводу — тому самому, где когда-то Альфа нашла Глеба, где когда-то всё началось, где впервые прозвучало имя «Детка». Теперь здесь было тихо, но тишина была обманчивой.

— Они внутри, — сказал Белый. — Человек десять. Может, больше. Я слышу их дыхание и звон оружия.

— И как мы их выкурим?

— Взорвём.

— Ты умеешь делать взрывчатку?

— Мак научил. Я всегда ношу с собой запас на всякий случай.

Белый достал самодельный заряд — аккуратный свёрток, перевязанный изолентой, с торчащим бикфордовым шнуром. Он прикрепил его к стене, поджёг шнур и отошёл на безопасное расстояние, жестом приказывая Колу спрятаться за бетонным блоком. Через минуту прогремел взрыв, и стена обрушилась, открывая проход внутрь. Бандиты заорали, заметались, их голоса эхом разнеслись по пустому цеху.

— Вперёд! — крикнул Белый, и они ворвались в пролом.

Внутри было темно. Белый включил налобный фонарик, осветил помещение. Десять бандитов — все в чёрных куртках, с автоматами и ножами. Они не ждали атаки, но быстро пришли в себя, начали палить в стороны, наугад. Пули засвистели, отскакивали от бетонных стен, взрывая пыль.

— Слева! — крикнул Кол, стреляя из двустволки. Дробь разорвала воздух, и один из бандитов упал, заливая всё вокруг кровью. Ещё один побежал на него с ножом, но Кол перехватил руку, с силой вывернул и ударил прикладом в лицо.

— Вижу! — ответил Белый, вскидывая винтовку. Он снял двоих выстрелами в голову, потом ещё одного — в грудь. Бандиты падали один за другим, не успевая понять, что происходит. Их крики смешивались с рёвом выстрелов и звоном падающего оружия.

Кол работал дробовиком, как молотом. Он бил навскидку, почти не целясь, но каждый выстрел находил цель. Бандиты заметались, но выхода не было — стена обрушилась, и путь к отступлению был отрезан. Они были в ловушке.

— Последний! — крикнул Белый, но тот уже стоял в углу, сжимая в руках пистолет, и дрожал. Его лицо было бледным, глаза расширены от страха.

— Не убивайте, — прошептал он, опуская ствол.

— Кто ты? — спросил Белый, опуская винтовку, но не отводя ствола.

— Я... я просто был с ними. Не убивайте. Я ничего не делал. Меня заставили.

— Ты знаешь, кто мы?

— Знаю. Вы те, кто разгромил склад Медведя. Вы убили его людей. Все о вас говорят.

— И ты решил, что мы не вернёмся?

— Я не думал...

— Плохо, — сказал Белый, опуская винтовку. — Запомни: в Зоне нельзя не думать. Вали отсюда. И передай остальным: Белый и Кол вернулись. Мы будем ждать.

Человек выбежал, спотыкаясь о разбитые ящики и обломки стены. Кол посмотрел на Белого.

— Зачем ты его отпустил?

— Чтобы он рассказал всем, что мы здесь. Чтобы они боялись. Страх — лучшее оружие в Зоне. Если они боятся, они ошибаются. А если ошибаются — мы их достаём.

— А если он приведёт новых?

— Тогда мы их встретим, — ответил Белый. — Как всегда.

Они вышли из завода, закинули рюкзаки на плечи. Сзади остались тела, дым и запах пороха. Впереди была Зона — опасная, непредсказуемая и родная. Белый глубоко вздохнул, и в груди его что-то отпустило, как будто он сбросил с плеч тяжёлый груз, который нёс годами.

— Знаешь, — сказал Кол, когда они подходили к бункеру, — я рад, что встретил тебя. Не знаю, что бы я делал без тебя.

— Я тоже, — ответил Белый. — Ты хороший напарник.

— Не хороший, — усмехнулся Кол. — Просто живучий.

И они засмеялись — впервые за долгое время. Смех разнёсся по лесу, спугнул ворон, и на мгновение им показалось, что Зона тоже улыбнулась.

Они вошли в бункер, разожгли костёр, сварили чай. Сидели молча, каждый думал о своём. Белый смотрел на пламя и вспоминал Гошу. Вспоминал, как тот улыбался, как шутил, как никогда не жаловался. Его боль никуда не ушла, но стала тише, как старый шрам, который уже не болит, но напоминает о себе холодом в непогоду.

— Гоша бы одобрил, — сказал Кол, будто прочитал его мысли. Он сидел напротив, крутил в руках пустую кружку.

— Что?

— То, что мы сделали сегодня. Он бы сказал: «Молодцы, парни. Правильно».

— Ты думаешь?

— Я знаю. Он был таким же, как ты. Не любил оставлять долги.

Белый кивнул, отхлебнул чай. Внутри стало теплее, как будто он нашёл что-то, что искал все эти годы.

— Завтра, — сказал он, — мы пойдём дальше. Проверим ещё один схрон. Слухи есть, что там остались артефакты Медведя. Там может быть то, что нам пригодится в борьбе с Клыком.

— Идём, — ответил Кол. — Я с тобой.

— Всегда?

— Всегда.

Они допили чай, легли спать. В бункере было тихо и темно, но рядом было дыхание друга, и это всё меняло. Кол заснул первым, а Белый ещё долго смотрел на тлеющие угли и думал о том, что в Зоне есть вещи, которые стоят больше, чем артефакты.

Утром они проснулись до рассвета, когда небо ещё было серым, а туман стелился по земле. Белый первым поднялся, проверил оружие, собрал вещи. Кол завязал шнурки, закинул на плечо двустволку, проверил, есть ли патроны в подсумке.

— Куда сегодня? — спросил Кол.

— На Янтарь, — ответил Белый. — Там, говорят, новый артефакт появился. «Слеза солнца». Дорогая.

— И опасная?

— А когда было иначе?

Кол усмехнулся, передёрнул затвор.

— Пошли, — сказал он.

Они вышли на тропу. Двое. Не братья по крови, но братья по Зоне. Им не нужно было много слов. Достаточно того, что они рядом. Впереди был новый день. Новые опасности. Новые артефакты. Но они были готовы. Потому что у них были долги — и они не собирались умирать, не расплатившись.

Глава 22. Заря и Блок. Экстрим

Москва встретила их серым небом и запахом бензина, который смешивался с ароматом жареных пирожков с лотка у метро. Даша стояла на балконе своей квартиры на девятом этаже, смотрела на бесконечные пробки, на людей, которые спешили в никуда, и чувствовала, как внутри нарастает что-то новое. Не страх, нет. Жажда. Жажда чего-то настоящего, чего-то, что не умещается в рамки офисного графика и вечерних сериалов.

— Ты уверена? — спросила Катя, появляясь на балконе с двумя чашками кофе. Она была блондинкой с аккуратным каре, всегда слегка взволнованной, но в её глазах горел тот же огонь, что и в глазах Даши.

— Нет, — честно ответила Даша, принимая кружку. — Но я хочу это сделать. Я хочу узнать, что там, за периметром. Хочу почувствовать себя живой.

— Почему именно сейчас?

— Потому что я устала от офиса. От пробок. От того, что моя жизнь проходит мимо. Серёга сказал, что знает проход через периметр. Что там можно найти артефакты и продать их за бешеные деньги. Что это шанс.

— Серёга — идиот, — сказала Катя, но в голосе её не было уверенности. Она знала Серёгу так же хорошо, как Даша. Они дружили с института, прошли через совместные походы, дешёвые коктейли и разбитые сердца.

— Знаю, — усмехнулась Даша, делая глоток обжигающего кофе. — Но он наш идиот. И он знает Зону. Ну, или думает, что знает. Нам нужен проводник, а он согласился.

— А если не получится?

— Тогда мы вернёмся, — ответила Даша. — Но я не хочу жалеть о том, что не попробовала. Давай сделаем это. Вместе. Как всегда.

Катя помолчала, глядя на серые московские крыши, которые уходили вдаль до самого горизонта. Потом кивнула.

— Ладно. Я с тобой. Но если мы умрём, я буду тебя ненавидеть.

— Договорились.

Так начался их путь в Зону.

Они ехали на старенькой «Ниве», которую Серёга купил за бесценок на авторазборке. Машина скрипела, дымила и отказывалась заводиться с первого раза, но Серёга клялся, что она довезёт их до места.

— Я заплатил военным на КПП, — сказал он, когда они выехали за город. — Они пропустят нас без вопросов. У меня есть знакомый, который работает там. Он держит слово за хорошую цену.

— А если нет? — спросила Катя, сидящая на заднем сиденье и сжимающая в руках блокнот, который никогда не выпускала из рук.

— Тогда у меня есть второй план.

— Какой?

— Прорваться силой, — ухмыльнулся Серёга, и в его голосе послышалась та самоуверенность, которая всегда раздражала Дашу.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, — ответил он. — Ты же знаешь.

Даша молчала. Она смотрела на дорогу, на серый асфальт, который постепенно превращался в разбитую грунтовку, и думала о том, что это последняя возможность повернуть назад. Но она не повернула. Она сжала руль, почувствовав, как от напряжения свело пальцы, и нажала на газ.

Периметр они прошли через дыру в заборе, которую Серёга нашёл на старой карте. Дыра была заросшая кустами, но всё ещё проходимая. Серёга протиснулся первым, потом помог Кате, а Даша закрыла их с тыла, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

— Военные не знают об этом месте, — сказал Серёга, отряхиваясь от листьев. — Тут тихо. Идём.

Зона встретила их запахом гари, сырости и чего-то ещё — странного, кисловатого, как будто природа здесь гнила заживо. Даша вдохнула этот воздух и почувствовала, как внутри всё сжимается. Это был не страх, нет. Это было осознание того, что они сделали. Что назад дороги нет. Только вперёд.

— Нам нужно найти артефакты, — сказал Серёга, доставая ржавый детектор аномалий, который он купил у перекупщика на Кордоне. — Я слышал, что на старых фермах их много. Идём.

Они шли по ржавым фермам, и Даша чувствовала, как её новые белые кроссовки промокают от утренней росы. Катя записывала всё, что видела, в блокнот — координаты, приметы, опасные места. Серёга шёл впереди и постоянно оглядывался, будто искал что-то.

— Здесь должно быть чисто, — сказал он, когда они вышли к старому ангарному комплексу, где когда-то ремонтировали сельхозтехнику.

Он ошибался. Аномалия сработала мгновенно. Серёга сделал шаг вперёд, чтобы рассмотреть странное мерцание в воздухе, — и земля под ним ушла. Он даже не успел закричать. Просто исчез, оставив после себя только кровавое облако и запах озона, который перебил даже гарь.

Даша стояла и смотрела. Она не могла пошевелиться. Катя закричала — пронзительно, отчаянно. Даша схватила её за руку и потащила прочь, не разбирая дороги. Они бежали, падали, вставали и бежали снова. Ветки хлестали по лицам, ноги вязли в грязи, но они не останавливались.

Только когда силы кончились, они упали на землю и замерли. Дышали тяжело, часто, как загнанные звери. Катя рыдала, уткнувшись лицо в грязную траву. Даша сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела, чувствуя, как внутри что-то ломается — как будто часть её души осталась там, у того ангара, вместе с Серёгой.

— Это моя вина, — прошептала Даша, когда Катя перестала плакать. — Я должна была его остановить. Я знала, что он полезет.

— Это не твоя вина, — ответила Катя, вытирая слёзы грязной рукой. — Это Зона. Она не прощает глупости. Он сам полез, никто не тянул.

Даша поняла, что Катя права. И она поняла, что больше никогда не будет такой глупой. Она взяла автомат, который Серёга оставил в машине, и почувствовала, как её руки привыкают к его тяжести.

— Мы пойдём дальше, — сказала она, вставая и отряхивая штаны.

— Куда?

— К выходу. Мы должны выбраться. Мы должны выжить. Ради него.

Они пошли. Теперь они шли медленнее, осторожнее, оглядываясь на каждый шорох. Катя записывала всё, что видела: координаты аномалий, приметы троп, опасные места. Даша сжимала автомат и чувствовала, как внутри нарастает холодная решимость. Она больше не была той глупой московской девчонкой, которая поехала за адреналином. Она стала той, кто выживает.

— Я боюсь, — сказала Катя, когда они остановились на привал.

— Я тоже, — честно ответила Даша. — Но мы не можем остановиться. Если мы остановимся, мы умрём. Ты хочешь умереть?

— Нет.

— Тогда идём.

Через два дня их нашёл Шуруп. Он вытащил их от мародёров, которые уже окружили их у старого моста, привёл в схрон, накормил тушёнкой и сухарями, дал сухую одежду. Они запомнили его как спасателя, но Даша знала: он был просто первым, кто не прошёл мимо. В Зоне таких мало. Обычно все смотрят в свою сторону и делают вид, что не заметили чужой беды.

— Как тебя зовут? — спросил Шуруп, когда они прощались у блокпоста военных.

— Даша, — ответила она, поправляя рюкзак. — А это Катя.

— Запомните: в Зоне не бывает случайностей. Удачи, девчонки.

Он ушёл. Даша и Катя остались одни. Они смотрели на лес, на ржавые машины, на серое небо, которое начинало розоветь на горизонте. И знали: они вернутся. Не за острыми ощущениями, а за тем, чтобы доказать себе, что могут выжить. Что они не просто жертвы, а те, кто выбирает свою судьбу.

— Мы вернёмся? — спросила Катя.

— Да, — ответила Даша. — Мы вернёмся. Но не как туристки. Как те, кто знает.

Через месяц они вернулись. Уже не как туристки, а как сталкеры. С автоматами, патронами и твёрдой уверенностью: Зона их не сломает. Они прошли обучение у старых сталкеров, научились стрелять, обходить аномалии, добывать артефакты. И теперь стояли на пороге Зоны, готовые ко всему.

— Мы готовы? — спросила Катя, стоя на границе Зоны и сжимая в руках блокнот. Она уже не была той испуганной девушкой, которая рыдала у ангара. Она стала той, кто запоминает всё и никогда не забывает.

— Мы готовы, — ответила Даша, перекидывая автомат через плечо. Она посмотрела на старый ржавый забор, за которым начиналась Зона, и услышала, как ветер приносит запах гари и свободы.

Они вошли в Зону. И больше не оглядывались.

Сначала было страшно. Они шли по следам, которые оставили другие сталкеры, учились обходить аномалии, не спать в низинах и не есть сырых грибов. Катя записывала всё, Даша училась стрелять. Первые выстрелы были неточными, но с каждым днём она становилась лучше.

— Ты становишься профессионалом, — сказала как-то Катя, глядя, как Даша чистит автомат у костра.

— Не профессионалом, — ответила Даша, не поднимая головы. — Выживающей. Это другое.

И это было правдой. Они выживали. Не для денег, не для артефактов. Для того, чтобы доказать себе, что могут. Что тот случай с Серёгой не сломал их, а закалил.

Однажды они наткнулись на схрон с медикаментами. Это была большая удача: бинты, антисептики, обезболивающее. Они забрали всё, что могли унести, и двинулись дальше.

— Мы можем продать это, — сказала Катя, проверяя запасы.

— Нет, — ответила Даша. — Это нам пригодится. Если мы будем всё продавать, мы не выживем. Нужно думать о завтрашнем дне.

И она была права. Через неделю Даша получила пулю в плечо, и эти медикаменты спасли ей жизнь. Катя перевязывала рану, стараясь не дрожать, а Даша стиснула зубы и не издала ни звука.

— Я же говорила, — сказала Катя, затягивая бинт.

— Ты всегда говоришь, — усмехнулась Даша. — Но я тебя слушаю. Теперь слушаю.

Они сидели у костра, смотрели на огонь и слушали, как Зона дышит. Где-то вдалеке выли слепые псы, ухали аномалии, но здесь, у огня, было тихо.

— Мы справимся, — сказала Даша, глядя на Катю.

— Я знаю, — ответила Катя. — Мы уже справились. Мы живы. И мы вместе.

Заря и Блок. Это были их позывные, которые они получили позже, когда встретили остальных. Но тогда, у костра, они были просто Дашей и Катей. Две девушки, которые рискнули всем ради того, чтобы почувствовать себя живыми.

И они не жалели.

Глава 23. Клык. Война начинается

Он стоял у входа в ангар, смотрел на пустой двор, на ржавые машины, на людей, которые собирались вокруг него, и улыбался. Улыбка была холодной, как лёд на поверхности янтарного озера, — та самая, от которой даже бывалые бандиты отводили взгляды, потому что в ней не было ни капли тепла. Клык знал: этот день настанет. День, когда он соберёт их всех. Тех, кто готов идти за ним в огонь и воду, кто не боится смерти, кто готов убивать ради власти и артефактов, кто понимает, что в Зоне нет места слабости. Он ждал этого момента больше года. Сначала просто слухи, потом — первые встречи, потом — отбор, проверка, очистка. Теперь они стояли перед ним, готовые сделать первый шаг.

Их было немного — человек десять. Но этого было достаточно для начала. Клык шагнул вперёд, и все посмотрели на него. Он был невысоким, жилистым, с двумя длинными шрамами на лице, которые он нанёс себе сам, чтобы враги боялись. Шрамы шли от уголков губ к скулам, превращая его улыбку в оскал хищника. Он не носил броню — только чёрную кожаную куртку, которая была единственной его защитой. Потому что пули боялись его, а не он их. Потому что он не хотел давать врагам преимущества, которые даёт броня. Враг должен видеть его лицо, когда умирает. Враг должен запомнить его глаза.

— Слушайте меня, — сказал он, и голос его был тихим, но каждый звук отдавался в груди, как удар колокола. — Вы здесь, потому что вы хотите власти. Вы хотите денег. Вы хотите, чтобы вас боялись. Я дам вам всё это. Но вы должны делать то, что я говорю. Без вопросов. Без страха. Только так мы сможем победить.

Он сделал паузу, обводя их взглядом. Они смотрели на него — кто с надеждой, кто с опаской, но никто не отводил взгляда. Это было хорошо. Это означало, что они готовы.

— Мы начнём с малого, — продолжил Клык. — Мы возьмём под контроль Янтарь. Там есть артефакты, деньги, ресурсы. Там есть сталкеры, которые не захотят делиться. Мы их убедим. Или убьём.

— А если они будут сопротивляться? — спросил один из них, здоровенный мужик с татуировкой на черепе. Его звали Лысый, и он уже успел проявить себя в нескольких стычках. Клык знал его характер: он был силён, но глуповат. Идеальный солдат.

— Тогда мы их убьём, — спокойно ответил Клык, не повышая голоса. — Всех. Потому что слабые не имеют права на ошибку. На ошибку имею право только я. Но я не ошибаюсь.

Он говорил это не как угрозу, а как факт. И они знали: он не шутит. Они видели, как он убивал, — без колебаний, без жалости, без сомнений. И они боялись его. Это было то, что он хотел. Страх — вот что управляет миром. Даже в Зоне. Страх заставляет людей подчиняться. Страх заставляет их быть преданными. Страх делает их слабыми перед тобой.

— Мы разделимся на две группы, — сказал Клык. — Я поведу одну, Лысый — другую. Мы проверим схроны, соберём информацию, найдём союзников. Если кто-то встанет на нашем пути — мы уберём его. Мы будем действовать быстро и без лишнего шума. Никто не должен знать, что мы здесь, пока мы не ударим.

— А если кто-то из наших предаст? — спросил другой, тощий парень с биноклем на шее. Он был новичком, и Клык чувствовал в нём страх. Пока что это был полезный страх, но его нужно было контролировать, иначе он перерастёт в панику.

— Тогда я лично вырежу ему сердце, — ответил Клык, и в голосе его послышалось что-то тёплое, как у доброго учителя, объясняющего простую истину. — И скормлю собакам. Вы все знаете, что я не блефую. Я никогда не блефую. Мои слова — это мои приказы. Мои приказы — это ваша жизнь.

Они кивнули. Они знали.

Клык сидел в своём импровизированном штабе — старом бункере на окраине Янтаря, — когда Лысый принёс первые новости. На столе перед ним лежала карта Зоны, испещрённая пометками. Он водил пальцем по линиям, отмечая территории, которые уже контролировал, и те, которые ещё предстояло захватить. В углу бункера горела керосиновая лампа, отбрасывая длинные тени на бетонные стены. Клык не любил свет, но сейчас он нужен был для работы.

— Три схрона, — доложил Лысый, снимая рюкзак. — Два пустых, один с оружием. Патроны, гранаты, даже пара «Винторезов». И люди. Сталкеры. Они не хотят уходить.

— Сколько их? — спросил Клык, поднимая глаза.

— Четверо. Опытные, судя по всему. У них есть детекторы, бронежилеты, хорошие стволы. Они не будут сдаваться просто так.

Клык усмехнулся. Он встал из-за стола, поправил куртку и взял со стола свой «Вал» с глушителем. Внутри у него закипала энергия, которую нужно было выплеснуть в действие.

— Покажи мне, где они, — сказал он.

Они двинулись на рассвете. Лес встретил их сыростью и запахом прелых листьев. Клык шёл впереди, Лысый и ещё трое его людей прикрывали с флангов. Они двигались бесшумно, как тени, обходя аномалии и оставляя за собой только едва заметные следы.

— Они там, — прошептал Лысый, когда они вышли к старой ферме. — Внутри. Я видел дым.

Клык остановился, осмотрел здание. Старый деревянный дом, покосившийся и почерневший от времени. Внутри горел костёр — дым поднимался сквозь дыру в крыше. У входа стоял часовой с автоматом.

— Я беру часового, — сказал Клык. — Вы ждёте моего сигнала.

Он двинулся вперёд. Бесшумно, как зверь. Часовой не услышал его — только почувствовал холод стали, когда нож Клыка перерезал ему горло. Потом — тихий звук, с которым тело упало на землю. Клык вытер нож о куртку убитого, дал сигнал своим.

— Внутри четверо, — сказал он, когда банда собралась у входа. — Мы заходим с двух сторон. Я — через дверь, Лысый — через окно. Не стрелять без приказа. Я хочу поговорить с ними.

Они ворвались внутрь. Сталкеры — четверо мужчин в потёртой одежде, с автоматами и детекторами на поясе — вскочили, но было поздно. Клык стоял у входа, держа «Вал» на изготовку, и улыбался. Лысый уже заблокировал окно, остальные перекрыли выходы.

— Спокойно, — сказал Клык, и его голос был мягким, почти ласковым. — Я не хочу вас убивать. Я хочу предложить вам сделку.

— Какую? — спросил старший из них, седой мужик с шрамом на щеке.

— Вы отдаёте мне всё, что у вас есть. Оружие, артефакты, патроны. И вы уходите с этой территории. Навсегда. Или вы остаётесь здесь… но уже не как сталкеры.

— Мы не отдадим, — ответил седой, сжимая автомат. — Мы здесь живём. Это наш дом.

Клык вздохнул, будто услышал что-то глупое и наивное. Он медленно покачал головой, разочарованно.

— Жаль, — сказал он. — Мне не хотелось делать это.

Он выстрелил первым. Пуля вошла седому в плечо, тот упал, выронив оружие. Остальные трое начали стрелять, но Клык уже исчез в темноте, оставив своим людям приказ уничтожить всех. Лысый выстрелил из дробовика, один из сталкеров упал, второй попытался выбежать через окно, но его встретили автоматной очередью. Третий, раненный, пополз к выходу, но Клык наступил ему на руку, остановил.

— Я же предлагал тебе сделку, — сказал он, глядя в глаза умирающему. — Ты сам выбрал смерть.

Бой кончился через минуту. Четверо сталкеров были мертвы. Клык стоял посреди комнаты, смотрел на их тела и улыбался. Он вытер кровь с лица рукавом, обернулся к своим.

— Забирайте всё, — сказал он. — Мы уходим.

Лысый подошёл к нему, тяжело дыша.

— Зачем ты убил их? — спросил он. — Мы могли взять их в плен, использовать как рабов или продать. Они могли быть полезны.

— Они были слабы, — ответил Клык, не оборачиваясь. — А слабые не нужны. В Зоне нет места слабости. Только мы, сильные, имеем право жить. Запомни это, Лысый. Иначе ты станешь таким же, как они.

Он вышел из дома, оставив людей добивать раненых. На улице дул ветер, где-то вдалеке ухала аномалия, и Клык чувствовал, как внутри нарастает сила. Он знал: это только начало.

Глава 24. След

Запах гари и крови въелся в одежду так глубоко, что даже ветер не мог его выветрить. Альфа сидела на обломке бетонной плиты, сжимая в руке окровавленный бинт, и смотрела, как Шмель перетаскивает тела бандитов в кучу, чтобы потом сжечь. Всё, что могло пригодиться — автоматы, патроны, гранаты, — уже лежало в отдельной груде, укрытой брезентом. Остальное — только мусор, который не стоит того, чтобы его забирать.

— Шесть трупов, — сказал Шмель, подходя к ней и вытирая руки о плащ-палатку. — Трое из них были с чёрными нашивками. Профессионалы.

— Значит, Клык не просто так сюда пришёл, — ответила Альфа, поднимая голову. — Он хотел нас уничтожить. Или проверить.

— Проверить, — раздался голос сбоку. — Он всегда проверяет. Сначала слабых, потом сильных. Это его метод.

Альфа обернулась. Из-за обломков стены, которые скрывали вход в старый подвал, вышла женщина. Невысокая, сухая, поджарая, с короткими седыми волосами и цепким взглядом, который, казалось, видел всё насквозь. На ней была старая армейская куртка, на поясе — несколько карт в пластиковых пакетах, за плечами — винтовка СВД с оптикой. Она двигалась бесшумно, почти как тень.

— Ты кто? — спросила Альфа, не вставая, но рука её уже легла на нож.

— Анна. Позывной След. — женщина остановилась в нескольких шагах и подняла руки, показывая, что не вооружена. — Я шла за вами три дня. От Кордона. Хотела предложить помощь.

— Почему ты не подошла раньше?

— Потому что я хотела убедиться, что вы те, за кого себя выдаёте. Что вы не бандиты, не перекупщики, не наёмники Клыка. Я видела, как вы работали. Вы свои.

— Свои, — повторила Альфа, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Откуда ты знаешь Клыка?

— Он убил моего напарника три года назад, — ответила Анна, и голос её стал твёрже, почти стальным. — Я искала его всё это время. Выслеживала, собирала информацию, ждала. А потом услышала, что есть группа, которая пошла против него. Вы. Я пришла к вам, потому что одна против него не справлюсь. А вместе — возможно.

— И что ты можешь предложить? — спросил Шмель, подходя ближе. Он смотрел на неё сверху вниз, но в его взгляде не было угрозы — только оценка. Он умел читать людей по мелочам, и она не казалась ему лживой.

— Я знаю, где его логово, — сказала Анна. — Я выслеживала его больше года. Каждый шаг, каждую тропу. У меня есть карты, координаты, записи. Я знаю, сколько у него людей, как они вооружены, где у них схроны с патронами и едой. Я знаю, что он боится. И я знаю, как туда попасть незаметно.

— Это много, — сказал Шмель. — Но одного знания мало. Нужны люди и оружие.

— С этим я тоже могу помочь, — ответила Анна. — У меня есть свой схрон на Янтаре, там лежит приличный арсенал. Я не прошу платы. Только одного: дайте мне быть рядом, когда вы будете его убивать.

— Ты правда знаешь, где он? — спросил Глеб, подходя ближе. Он смотрел на неё с любопытством, смешанным с настороженностью, но Зона говорила ему, что эта женщина не врёт.

— Правда, — ответила Анна. — Он прячется под старым химическим заводом на Янтаре. Там есть подземные этажи, которые не отмечены ни на одной карте. Он их оборудовал под свою базу. Там у него оружейная, склад с едой, даже что-то вроде казармы. И там же он держит детей.

— Детей? — переспросила Даша, сидевшая у костра. — Каких детей?

— Тех, кто чувствует Зону. Живых детекторов, как ваш Глеб или Фёдор. — Анна кивнула в сторону мальчиков. — Клык ищет таких детей по всей Зоне. Он их похищает, держит в подземельях, заставляет работать на себя. Тех, кто отказывается, он калечит или убивает. Тех, кто ломается, он выбрасывает. У него там коллекция, как он это называет.

— Откуда ты знаешь всё это? — спросила Бритва, начиная чистить свой нож, но поглядывая на Анну.

— Я была там, — ответила Анна. — Я проникла в его логово полгода назад. Смогла продержаться три дня, собрала информацию и выбралась. Я видела этих детей. Видела, как он пытал одного, который отказался идти в разведку. Я знаю, что он делает. Я хочу его остановить.

— Ты одна туда полезла? — спросил Хмель, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Это безумие.

— Возможно, — ответила Анна, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но если бы я не полезла, я бы не знала, что у него есть слабые места. Он боится только одного: что кто-то проникнет к нему в логово и освободит этих детей. Он знает, что если они выйдут на свободу, он потеряет свой главный козырь. Он использует детей, чтобы чувствовать аномалии и уходить от опасности. Если у него их забрать, он станет уязвимее.

— И ты предлагаешь нам пойти туда? — спросила Альфа, которая всё это время сидела в тени, слушая, не перебивая. В её голосе не было вопроса, только утверждение, проверка.

— Я предлагаю вам план, — ответила Анна. — Вы не обязаны его принимать. Но я знаю, что вы хотите остановить Клыка. Я знаю, что вы не бросите своих. Я знаю, что вы не бросите этих детей. Вы же сталкеры. Сталкеры своих не бросают. Я права?

Наступила тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в костре. Все смотрели на Анну, а она смотрела на Альфу. Альфа встала, подошла к ней, села напротив.

— Ты права, — сказала она. — Но ты не рассказала нам, кто ты на самом деле. Мы не знаем, можно ли тебе верить.

— Я понимаю, — кивнула Анна. — Я дам вам карты, координаты, код доступа к моему схрону. Возьмите всё это. Проверьте. Если найдёте обман — я не стану сопротивляться. Я просто уйду. Но я знаю, что вы не найдёте обмана. Потому что я не вру.

Глеб сидел у стены, слушал, как взрослые обсуждают план. Анна показывала карту, пальцем водила по линиям, отмечая опасные участки и безопасные тропы. Хмель задавал вопросы, Седой кивал, Мак чинил свой костыль, который сломался в бою. Бритва и Хвост стояли поодаль, но слушали внимательно. Даша и Катя записывали что-то в блокнот. Шмель стоял у входа в цех, глядя на темнеющее небо, и молчал.

— Мы не можем оставить этих детей там, — сказал Фёдор, подходя к Глебу и садясь рядом. — Я знаю, что такое быть у него в плену. Я знаю, что он делает. Мы должны их спасти.

— Мы спасём, — ответил Глеб, и в голосе его была уверенность, которой не было год назад. — Мы все вместе. Они не одни.

— Ты не боишься? — спросил Фёдор.

— Боюсь, — честно ответил Глеб. — Но я боюсь не того, что умру. Я боюсь, что мы не успеем. Что он убьёт их раньше, чем мы доберёмся.

— Не успеет, — сказал Фёдор. — Мы успеем.

Альфа поднялась на ноги и обвела взглядом всех, кто был в цехе.

— Слушайте меня, — сказала она. — Мы идём на Янтарь. Мы идём к логову Клыка. Мы должны освободить тех детей и остановить его. Это не будет легко. Мы можем потерять кого-то из наших. Но если мы не сделаем этого сейчас, он продолжит убивать, калечить и похищать. Мы не можем этого допустить.

— И что насчёт предателей? — спросил Ключ, который сидел у костра, наматывая на руку свежий бинт. Он получил ранение в бою, но держался бодро. — У него есть люди внутри. Он знает наши маршруты, наши схроны. Мы не можем идти вслепую.

— У нас есть След, — ответила Альфа, кивая на Анну. — Она знает, что делать. Она проведёт нас.

— А если она ошибётся? — спросил Белый, скептически глядя на Анну. Он не доверял новым лицам, особенно тем, кто появлялся так внезапно.

— Тогда мы будем выкручиваться, — ответила Альфа, и в её голосе послышалась та самая усмешка, которую все знали. — Мы всегда выкручиваемся.

Она повернулась к Анне.

— Ты с нами, След. От начала до конца.

Анна кивнула.

— Я с вами. От начала до конца.

— Тогда решено, — сказала Альфа. — Завтра на рассвете мы выступаем.

— А сегодня? — спросил Глеб.

— Сегодня мы отдыхаем. Завтра будет трудный день.

Они разошлись по своим местам. Альфа подошла к Анне и тихо сказала:

— Я не знаю, кому ты служишь на самом деле. Но я знаю, что ты не враг. Ты не врёшь. Ты боишься, как и мы. Но ты идёшь вперёд. Это главное.

— Я тебя не подведу, — ответила Анна.

— Я знаю.

Альфа отошла к костру, села рядом со Шмелём, и они долго смотрели на огонь, не говоря ни слова. Глеб сидел рядом с Фёдором, сжимая в руке фотографию, которую нашёл в логове Клыка. Он знал: завтра они пойдут в самое сердце Зоны, и это изменит всё.

Ночью, когда все уснули, Анна сидела у входа в цех и смотрела на звёзды. Она думала о напарнике, которого убил Клык. О детях, которые ждали спасения. О том, что завтра они начнут последнюю охоту.

— Я иду за тобой, Клык, — прошептала она. — Я иду.

Глава 25. Тропа

Рассвет в Зоне — это не розовый свет над горизонтом и не пение птиц, а медленное, тягучее наполнение серого неба болезненной белизной, которая пробивается сквозь туман, висящий над болотами и ржавыми конструкциями. Воздух остаётся сырым и холодным, даже когда солнце поднимается выше, а тени становятся резче, острее, как лезвия, готовые рассечь пространство на части.

Глеб проснулся от того, что замёрз. За ночь костёр прогорел, и холод пробрался под куртку, которую он накинул поверх свитера. Он сел, растирая лицо ладонями, и посмотрел вокруг. В цехе было тихо. Альфа уже не спала — она сидела у входа, наматывая на руку бинт и поглядывая на улицу. Шмель стоял у стены, проверял пулемёт. Фёдор спал рядом, укрывшись куском брезента, и его дыхание было ровным, спокойным.

Глеб поднялся, подошёл к Альфе, сел рядом.

— Ты не спала?

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Плохие сны. И ты, я вижу, тоже не выспался.

— Я боюсь, — признался Глеб. — Не за себя. За них, — он кивнул в сторону цеха, где спали остальные. — Я не хочу, чтобы кто-то умер.

— Никто не хочет, — ответила Альфа, и в голосе её не было ни снисходительности, ни утешения — только сухая правда. — Но мы идём туда, где смерти больше, чем жизни. Это не игра. Это Зона.

— Я знаю.

— Тогда не бойся. Бой — это нормально. Но не позволяй ему управлять тобой. Иначе ты ошибёшься. А ошибка в Зоне стоит жизни.

Глеб кивнул, посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это было хорошим знаком.

Анна — След — проснулась раньше всех. Она уже успела проверить своё снаряжение, разложить карты на ящике и сделать пометки на полях. Когда Альфа подошла к ней, она подняла голову и спокойно сказала:

— Я проложила маршрут. Через болота, мимо старой фермы, потом вдоль русла реки. Выход к заводу с южной стороны. Там меньше всего охраны.

— Сколько людей у Клыка? — спросила Альфа, садясь напротив.

— Раньше было около двадцати. После того как мы разгромили его отряд на Кордоне, осталось человек пятнадцать. Но он набирает новых. В Зоне всегда есть отморозки, готовые служить за деньги и оружие. Кроме того, он использует детей-детекторов как навигаторов.

— Мы их заберём.

— Мы попытаемся.

— Мы заберём, — повторила Альфа.

Анна посмотрела на неё, потом усмехнулась и кивнула.

Альфа поднялась на ноги, обвела взглядом цех. Все уже проснулись. Кто-то чистил оружие, кто-то завтракал сухим пайком. Бритва и Хвост стояли у стены, переговаривались вполголоса. Хмель наматывал изоленту на приклад дробовика. Мак проверял взрывчатку. Ключ, уже перевязанный, но всё ещё бледный, сидел на ящике и крутил в руках консервный нож.

— Слушайте все, — сказала Альфа, повышая голос. — Сегодня мы выступаем. Маршрут проложен. Ведёт След. Мы идём через болота, потом вдоль реки, потом к заводу. Выход с юга. На месте действуем по обстановке. Главная цель — дети. Вторая — Клык. Его нужно уничтожить.

— А если он не будет ждать? — спросил Хмель, переставая наматывать изоленту.

— Будет, — ответила Анна. — Он ждёт. Он знает, что мы идём. У него есть осведомители. Он готовится.

— Тогда почему мы не идём с другой стороны?

— Потому что с другой стороны — аномальное поле. Три «мясорубки» в ряд, и ни один детектор не покажет их, пока ты не наступишь. Только Глеб или Фёдор могут их почувствовать. Но рисковать мы не будем.

Глеб поднял голову, когда услышал своё имя.

— Я пройду, — сказал он. — Я чувствую их.

— Я знаю, — ответила Анна. — Но мы пойдём обходным путём. Без риска.

Они вышли через час. Небольшая колонна — тринадцать человек, включая Анну, — растянулась по тропе. Глеб шёл рядом со Шмелём, который нёс пулемёт и рюкзак с боеприпасами. Фёдор держался чуть позади, то и дело оглядываясь. Он был напряжён, но держался.

— Ты как? — спросил Глеб, оборачиваясь.

— Нормально, — ответил Фёдор. — Просто... я возвращаюсь туда, где был в плену. Это странно.

— Мы не останемся там надолго.

— Я знаю. Но всё равно.

Тропа вилась между деревьями, через кустарники и болотистые низины. Ноги вязли в грязи, ветки хлестали по лицам. Анна шла впереди, часто останавливалась, проверяла карту, сверялась с компасом. Она двигалась уверенно, почти бесшумно, как зверь, который знает каждый камень в этих местах.

— Там, впереди, — сказала она, останавливаясь у старой, покосившейся вышки, — была ферма. Сейчас там ничего нет, только руины. Но мы обойдём её стороной. Слишком открытое место.

— Аномалии? — спросил Седой, который шёл следом за ней.

— Нет, — ответила Анна. — Но там могут быть бандиты. Клык часто выставляет дозоры на старых точках. Мы не будем рисковать.

Они обошли ферму по дуге, через густой подлесок. Седой шёл последним, прикрывая тыл. Его винтовка была готова к бою. Он не разговаривал, не отвлекался — только слушал и смотрел.

Через два часа они вышли к реке. Анна остановилась, показала на берег.

— Здесь мы идём вдоль воды. Берег узкий, но проходимый. С другой стороны — камыши, там могут быть слепые псы. Мы не будем их тревожить.

— А если они нас учуют? — спросил Мак, поправляя костыль.

— Мы идём тихо. Если они нас учуют — стреляем.

Глеб чувствовал Зону. Она говорила с ним через боль в висках, через холодок в позвоночнике, через ощущение, что воздух становится плотнее. Он знал, что впереди, в двух километрах, есть что-то опасное. Не люди. Не аномалия. Что-то другое. Он остановился, поднял руку.

— Стойте, — сказал он.

Все замерли. Анна обернулась, вопросительно подняв бровь.

— Что там?

— Не знаю, — ответил Глеб, прислушиваясь. — Но что-то есть. Оно движется. Не быстро. Как будто ждёт.

Шмель подошёл ближе, положил руку ему на плечо.

— Это бандиты?

— Не знаю. Но они не одни. Там... — Глеб зажмурился, пытаясь разобрать ощущения, — там много. Они стоят и ждут.

— Засада, — сказал Хмель, снимая дробовик с предохранителя. — Они знают, что мы идём.

— Откуда? — спросила Даша, сжимая автомат.

— Предатель, — ответил Белый, и его голос прозвучал так, что все повернулись к нему. — У нас есть предатель. Я говорил, что не стоит доверять новым лицам.

Он посмотрел на Анну. Она не отвела взгляда. Простояла и спокойно ответила.

— Если я предатель, то я бы не вела вас сюда. Я бы завела вас в болото и ушла. Я здесь, чтобы остановить Клыка.

— Докажи, — сказал Белый, не опуская винтовку.

Анна посмотрела на него, потом на Альфу.

— Я пойду первой. Если там засада — я умру первой. Этого достаточно?

Альфа молчала несколько секунд, затем кивнула.

— Идём, — сказала она. — Но если что — я стреляю.

Глеб пошёл следом за Анной, Шмель прикрывал. Остальные растянулись цепью. Тропа сужалась, кусты становились гуще, и Глеб чувствовал, как напряжение сжимает грудную клетку.

Они вышли на поляну. Никого. Пусто. Только старая ржавая машина, заросшая травой, и несколько ворон, сидящих на проводах.

— Никого, — сказал Хмель, оглядываясь.

— Они были здесь, — ответил Глеб. — Но ушли. Недавно. Я чувствую следы.

Анна подошла к машине, заглянула внутрь.

— Здесь сидели. Трое. Курили. Окурки ещё влажные. Они ушли, когда услышали нас.

— Значит, нас ждут, — сказал Шмель.

— Значит, нас ждут, — подтвердила Анна.

Они пошли дальше, но теперь шаги были тяжелее, а тишина вокруг — напряжённее. Глеб шёл, стараясь не думать о том, что их могут убить. Он смотрел на спину Анны, на её цепкие движения, и чувствовал, что она не врёт. Он верил ей.

Через час они подошли к заводу. Издалека он казался просто грудой ржавого металла и бетона. Но чем ближе, тем яснее становилось: это не руины. Это укреплённая база. Стены с бойницами, проволочные заграждения, старые, но всё ещё работающие прожекторы.

— Это здесь, — сказала Анна, показывая на южный вход. — Там меньше всего охраны. Мы проходим через трубу, которая ведёт в подвал. Оттуда — в основной комплекс.

— Сколько людей у входа? — спросил Хмель, рассматривая завод в бинокль.

— Двое. Один у двери, один на крыше. Сменяются каждые два часа. Сейчас они должны быть на посту.

— Мы их снимем, — сказал Седой. — Я беру крышу. Ключ — дверь.

Ключ кивнул. Он выглядел уставшим, но глаза горели.

— Только без шума, — добавила Альфа. — Мы не хотим, чтобы Клык знал, что мы здесь, раньше времени.

Глеб стоял в стороне, смотрел на завод. Он чувствовал его, как чувствуют больное место во рту — языком, даже не глядя. Там, внутри, были дети. Много. Они боялись. Он слышал их страх, как музыку, которая играет где-то далеко, но всё равно проникает в сознание.

— Глеб, — позвал Фёдор, подходя ближе. — Они там?

— Да, — ответил Глеб. — Они там. Мы их заберём.

— Мы их заберём, — повторил Фёдор.

Альфа подошла к ним и тихо сказала:

— Мы заходим через десять минут. Глеб, ты идёшь со мной. Фёдор — за нами. Мы идём к детям. Остальные прикрывают.

Глеб кивнул. Он сжал нож, который дал ему Шмель. Пальцы не дрожали.

Ветер подул сильнее, и где-то вдалеке ухнула аномалия, но Глеб даже не вздрогнул. Он просто смотрел вперёд. Туда, где ждали дети. Туда, где ждал Клык.

— Идём, — сказала Альфа.

И они двинулись вперёд.

Глава 26. Жук

Они вошли в трубу, как в пасть зверя. Металл был холодным, влажным и скользким, внутри пахло ржавчиной, тиной и чем-то ещё — сладковатым, приторным запахом, который Глеб не мог узнать, но который заставлял его внутренности сжиматься. Он шёл вторым, сразу за Альфой, и старался дышать ровно, чтобы не запаниковать. Труба была узкой, едва позволяла двигаться, и каждый шорох отдавался гулким эхом, которое, казалось, разносилось на километры.

Шмель замыкал группу, его огромная фигура едва помещалась в этом тесном пространстве. Он шёл, пригибаясь, и его дыхание было тяжёлым, но ровным, как работа старого двигателя, который не знает, что такое сбой. След шла чуть впереди, освещая путь тусклым фонариком, и время от времени останавливалась, прислушиваясь, проверяла стены.

— Здесь есть ответвления, — прошептала она, когда они прошли около ста метров. — Старые коммуникации. Клык их заварил, но некоторые ещё можно открыть. Мы идём к главному залу.

— Откуда ты знаешь, что они заварены? — спросил Белый, который шёл сразу за ней. В его голосе слышалась настороженность, которая не покидала его с момента появления Анны.

— Я была здесь, — ответила она, даже не обернувшись. — Я знаю эту трубу. Здесь мы сможем выйти прямо к камерам, где держат детей.

Глеб чувствовал её уверенность, но одновременно с этим в нём росло другое ощущение — тревога, которая не была связана с самой След. Она шла откуда-то изнутри группы, как будто кто-то из них излучал страх или, наоборот, слишком спокойное равнодушие. Он попытался сосредоточиться, выделить этот источник, но не смог — слишком много отвлекающих факторов: гул воды где-то внизу, скрип ржавых труб, запах масла и грязи.

Альфа остановилась, подняла руку. Все замерли.

— Слышите? — прошептала она.

Глеб прислушался. Сначала ничего. Потом — едва уловимый звук, похожий на шаги. Но не снаружи. Сверху. По крыше трубы кто-то ходил.

— Они знают, — сказала Бритва, её голос был холодным, как сталь лезвия. — Они знают, что мы здесь.

— Может, просто патруль, — предположил Хмель, но в его голосе не было уверенности.

— Патруль не ходит по крыше трубы, — ответила След. — Это нас ждут. Они нас услышали.

— Предатель, — прошипел Белый, и его взгляд упал на Анну. — Я же говорил. Она привела нас в ловушку.

— Хватит, — оборвала его Альфа. — Если она предатель, то она уже нас бы убила. Мы ещё живы. Значит, она не врёт.

— Или ждёт удобного момента, — сказал Ключ, и в его голосе послышалась усталость. Он прижимал к груди автомат, лицо его было бледным, но он держался.

Глеб зажмурился. Он попытался прощупать пространство. Зона говорила с ним, но голос её был сбивчивым, как помехи на рации. Он чувствовал, что кто-то из них... неправильный. Не враг, но чужой. Тот, кто не хочет быть здесь. Тот, кто боится не Клыка, а чего-то другого.

— Это не она, — сказал Глеб, открывая глаза. — Это не След.

Все повернулись к нему.

— Откуда ты знаешь? — спросила Анна, и в голосе её послышалось удивление.

— Я чувствую, — ответил Глеб. — Она не врёт. Она боится, но не того, что мы её раскусим. Она боится Клыка.

— А кто тогда? — спросила Заря, сжимая автомат.

Глеб посмотрел по сторонам. Его взгляд упал на человека, который стоял чуть поодаль — невысокий, неприметный, с вечно бегающими глазами. Он носил потёртую кожаную куртку и дешёвый детектор на поясе. Он появился в группе на Кордоне, сказал, что хочет присоединиться, что у него нет никого, что ему нужен шанс. Его звали Олег. Позывной — Жук.

Олег стоял, прижимая к груди автомат, и смотрел в пол. Он не поднимал глаз, не переспрашивал, не возражал. Он просто стоял, и его молчание казалось слишком правильным, слишком удобным.

— Жук, — сказал Глеб.

Олег поднял голову. Его глаза метнулись в сторону, потом снова на Глеба.

— Что? — спросил он, и голос его звучал ровно, но слишком натянуто.

— Ты знаешь, кто нас выдаёт.

— Я? — Жук усмехнулся, но усмешка была натянутой, как резина на старом колесе. — Ты с ума сошёл, пацан. Я здесь недавно. Я даже не знаю, куда мы идём.

— Ты знаешь, — повторил Глеб. — Ты знаешь, потому что ты боишься не того, что нас убьют. Ты боишься, что мы узнаем правду.

Альфа шагнула к Жуку, её рука легла на рукоятку ножа.

— Говори, — сказала она. — Говори, или я вырежу тебе язык.

— Это неправда, — сказал Жук, отступая на шаг. — Я не предатель.

— Тогда докажи, — сказала Анна, подходя ближе. — Объясни, почему ты вчера ушёл на час, когда мы разбивали лагерь. И почему ты вернулся с мокрыми ногами, хотя дождя не было.

Жук побледнел. Его руки дрожали.

— Я... я ходил за водой. Я был у ручья. Просто хотел... я не мог спать.

— Ты ходил к Клыку, — сказала Бритва, и её голос был холодным, как зимний ветер. — Ты передал ему наш маршрут. Ты знал, что нас ждут.

— Нет, я... — Жук отступил ещё на шаг, его спина упёрлась в стену трубы. — Я не хотел. Это не я. Я не знаю, как они узнали.

— Тогда как они узнали, что мы идём через трубу? — спросил Шмель, и в его голосе послышалось что-то, что заставило Жука побледнеть ещё сильнее. — Мы выбрали этот путь час назад. Никто не мог знать. Кроме нас.

— Может, у них есть датчики? — попытался возразить Жук, но его голос дрожал.

— Датчики в старой трубе, которую заварили пять лет назад? — усмехнулся Белый. — Ты думаешь, мы поверим?

Жук молчал. Его глаза бегали, он искал выход, но выхода не было.

— Я... я не хотел, — наконец прошептал он. — Он сказал, что убьёт меня. Что убьёт мою семью. У него есть моя жена. Он держит её где-то на Янтаре. Я не мог... я должен был.

Альфа подошла к нему вплотную. Её глаза были холодными, как у змеи.

— Твоя жена жива?

— Я... я не знаю. Я не видел её. Он только сказал, что она у него. Я не мог рисковать. Простите. Я не хотел вас предавать.

— Ты уже предал, — сказала Анна. — Ты сказал им, где мы будем.

— Нет, — Жук замотал головой. — Я не говорил им... я просто... я оставил метку. На дереве, когда мы проходили. Я не знал, что они узнают. Я не хотел.

— Метку на дереве, — повторила Анна. — Какую метку?

— Просто... крест. Три царапины. Я думал, это не важно. Я...

Он замолчал, глядя на лица вокруг себя. Никто не смотрел на него с сочувствием. Только холод, только сталь.

— Ты нас подставил, — сказал Хмель. — Из-за тебя нас могут перебить.

— Я не хотел...

— Заткнись, — оборвал его Белый. — Мы не хотим слышать твои оправдания. Ты выбрал сторону Клыка. Ты теперь враг.

— Я не враг! — закричал Жук. — Я просто испугался! Вы бы тоже испугались, если бы у вас была семья!

— У нас у всех есть семья, — сказала Даша, и в голосе её была горечь. — Но мы не предаём.

Жук закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Он плакал. Никто не знал, что делать. Глеб смотрел на него и чувствовал не гнев, а странную жалость. Он знал, что такое страх, что такое чувствовать себя в ловушке, когда нет выхода. Но он также знал, что страх — это не оправдание для предательства.

— Что с ним делать? — спросила Заря, кивая на Жука.

— Возьмём с собой, — сказала Альфа. — Если оставим здесь, он предупредит Клыка. Если убьём — станем как он. Мы не такие.

— Мы не такие, — повторила След. — Мы лучше.

Они двинулись дальше. Жук шёл в центре, под присмотром Шмеля и Белого. Он больше не плакал, но его лицо было бледным, как у мертвеца. Он смотрел под ноги и молчал.

Глеб шёл рядом с Фёдором, который держал его за руку.

— Ты сделал правильно, — сказал Фёдор. — Ты его раскусил.

— Я чувствовал, — ответил Глеб. — Он был как... как тень. Неправильная тень.

— Теперь мы знаем, что он нас выдал. Но мы не знаем, сколько Клык знает.

— Мы узнаем, — сказал Глеб. — Мы узнаем всё.

Они вышли из трубы через час. Перед ними был старый подвал, заваленный мусором и битым стеклом. Здесь пахло плесенью и сыростью. Анна подняла руку, приказывая остановиться.

— Дальше — камеры, — прошептала она. — Там дети. Там же и Клык. Я не знаю, сколько там охраны, но мы должны действовать быстро.

— Мы готовы, — сказала Альфа.

Она повернулась к Жуку.

— Ты знаешь, где камеры?

Жук поднял голову. Его глаза были мутными, как у человека, который потерял надежду.

— Знаю, — сказал он. — Я могу провести вас к ним. Я покажу, где охрана.

— Если ты нас обманешь…

— Я не обману, — перебил он. — Я уже всё потерял. Хотя бы попытаюсь это исправить.

— Веди, — сказала Альфа. — Но если что — я убью тебя без колебаний.

— Я знаю.

Они двинулись вперёд. Глеб шёл за Анной, сжимая нож, и чувствовал, как его сердце бьётся всё быстрее, а пальцы, сжимающие рукоять, становятся влажными от пота. Где-то за стеной, в глубине этого ржавого, пропитанного гарью и страхом лабиринта, Клык ждал их — и теперь они знали, что их путь не был секретным, что предатель раскрыт и обезврежен, но цена этой правды оказалась слишком высокой, потому что каждый лишний шаг, каждый звук, каждое дыхание могли стать последними в этом подземелье, где даже воздух казался тяжёлым и враждебным.

Глеб посмотрел на Фёдора, и тот кивнул ему в ответ — молча, но твёрдо, и Глеб понял, что они готовы идти до конца, что бы ни ждало их впереди, потому что за этой стеной были не только Клык и его банда, но и дети, которые слышали шаги сталкеров и надеялись на спасение, даже если сами уже почти перестали верить в то, что оно возможно.

Они шагнули в темноту, и темнота приняла их, как принимает всех, кто решает бросить вызов Зоне и её хозяевам.

Глава 27. Кровавый Янтарь

Они выбрались из трубы на поверхность в том месте, где старый бетонный коллектор выходил к руслу пересохшей реки, заросшей камышом и бурьяном. Воздух здесь был другим — сухим, горьким, с привкусом гари и химии, которая въелась в землю ещё до Выброса. Небо над головой было серым, тяжёлым, как свинцовая крышка, а горизонт закрывала стена ржавых ферм и труб, торчащих из земли, как пальцы мертвеца, навечно застывшие в предсмертном хватательном движении.

Глеб вышел последним, пригибаясь, и сразу присел за бетонный блок, оставшийся от старой опоры моста. Его сердце билось ровно, но внутри нарастало напряжение, которое он научился распознавать за месяцы в Зоне. Зона говорила с ним. Она предупреждала. Она пульсировала в висках, в затылке, в кончиках пальцев, которые сжимали нож, подаренный Шмелём.

— Они близко, — прошептал он, обращаясь к Шмелю, который опустился рядом, положив пулемёт на колени. — Я чувствую их. Много. Они ждут.

— Где? — спросил Шмель, и его голос был таким же ровным, как всегда, но Глеб знал: внутри него тоже бушует буря. Просто он умел её скрывать. За годы в Зоне Шмель научился не показывать страха, даже когда он был. Особенно когда он был. Потому что страх, который видно, заразителен, как чума.

— Везде, — ответил Глеб, закрывая глаза. — Они рассредоточены по руинам. Справа — трое. Слева — четверо. В центре, за тем ангаром, — ещё двое. И один на вышке.

Он говорил не видя, а чувствуя. Каждый человек в Зоне оставлял след — не на земле, а в воздухе, в тех едва уловимых колебаниях, которые улавливал его мозг. Клык когда-то объяснял это так: «Ты как детектор, только живой». Но Глеб знал, что это не так. Детектор просто пикает. А он слышал их страх, их дыхание, их сердцебиение, их мысли, мечущиеся в панике, когда они понимали, что кто-то приближается.

Альфа подползла к ним, её автомат был направлен в сторону завода. Она слушала Глеба, не перебивая, и когда он закончил, кивнула. Она не удивлялась его способностям — давно привыкла, но каждый раз, слыша его точные описания, она чувствовала благодарность и облегчение. Без Глеба они бы уже давно погибли.

— Седой, — сказала она в рацию, — сними вышку. Без шума.

— Понял, — ответил Седой из-за спины.

Глеб не слышал выстрела. Только увидел, как фигура на вышке дёрнулась и исчезла за металлическим ограждением. Седой работал чисто — как всегда. Он был профессионалом старой школы, тем, кто не тратил патроны зря и никогда не нервничал, даже когда пули свистели над головой.

— Вышка готова, — доложил он.

— Отлично, — сказала Альфа. — Хмель, ты и Мак — заходите слева. Мы с Шмелём — через центр. Бритва, Хвост — справа. След — остаёшься с Глебом и Фёдором. Прикрываете тыл и детей, если они появятся.

— А Жук? — спросила Бритва, кивая на предателя, который стоял в стороне, прижимая к груди автомат. Его лицо было бледным, но он держался. Слишком хорошо держался для человека, которого только что раскрыли.

— Жук идёт с нами, — ответила Альфа, и в её голосе не было ни капли доверия. — Он будет показывать путь. Если он попытается сбежать или предупредить Клыка — убейте его на месте.

— Я не сбегу, — сказал Жук, и его голос дрогнул. — Я хочу помочь.

— Слова ничего не стоят, — ответила Альфа. — Докажи делом.

Она смотрела на Жука в упор, и Глеб видел, как тот отводит взгляд. Жук боялся. Но не Клыка. Он боялся их. Это было странно. Глеб попытался прощупать его, но наткнулся на стену — Жук был закрыт, как банка с тушёнкой, которую нечем открыть.

— Идём, — сказала Альфа, поднимаясь.

Они двинулись вперёд. Глеб шёл в центре, между Анной и Фёдором, чувствуя, как Зона пульсирует вокруг него. Она была как живой организм — дышала, двигалась, реагировала на каждое их движение. Он слышал, как где-то вдалеке ухает аномалия, как ветер шевелит ржавый металл, как под ногами хрустит битое стекло и сухая трава. Но главное — он слышал их. Людей Клыка. Их дыхание, их шаги, их страх.

Анна шла рядом с Глебом, и он чувствовал, как она напряжена. Её пальцы сжимали винтовку, но она не поднимала её, только слушала, вглядывалась в руины, стараясь не пропустить ни одной детали.

— След, — тихо сказал Глеб, — ты была здесь раньше. Ты знаешь эти места. Что там, за ангаром?

Анна посмотрела на него. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень.

— Там была лаборатория, — ответила она. — Биологическая. После Выброса её запечатали. Клык использует её как склад и как место для пыток. Звукоизоляция там отличная. Никто не услышит криков.

— Откуда ты знаешь?

— Я была там, — повторила она, и в голосе её послышалась горечь. — Я видела, что он делал с людьми. С детьми. Я не хочу, чтобы ты видел это. Ты ещё ребёнок.

— Я уже не ребёнок, — ответил Глеб. — Я сталкер.

Анна усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки — только уважение.

— Ты прав, — сказала она. — Ты сталкер.

Они вышли к ангару, когда с правого фланга раздались первые выстрелы. Глеб упал на землю, прижимаясь к бетонной плите. Пули засвистели над головой, взрывая пыль и оставляя белые следы на бетоне. Одна пуля ударила в плиту в сантиметре от его головы, оставив на сером бетоне тёмную, почти чёрную отметину, и осколки крошки хлестнули по щеке — больно, обжигающе.

— Справа! — закричал кто-то. Глеб узнал голос Хвоста.

— Вижу, — ответила Бритва, и её голос был холодным, как сталь лезвия.

Глеб поднял голову. Он увидел, как Бритва выскользнула из-за укрытия, сделала два выстрела из пистолета, потом нырнула обратно. Один из бандитов упал, схватившись за горло, и Глеб увидел, как кровь хлынула из-под его пальцев. Второй побежал, но Хвост догнала его, ударила прикладом, и он рухнул лицом в грязь, не издав ни звука.

— Чисто! — крикнула Бритва.

— Не чисто! — ответил Глеб, поднимаясь. — Слева, за грузовиком, ещё двое.

Хмель и Мак уже были там. Хмель работал дробовиком — бах, бах — и каждый выстрел находил цель. Он двигался как зверь, приседал, перекатывался, вставал, и его дробовик плевался огнём и свинцом. Мак прикрывал его с фланга, стреляя из автомата короткими очередями, и Глеб видел, как его лицо исказилось от напряжения.

— Бей их, сук! — орал Хмель, перезаряжая. — Я сказал — бей!

— Да я бью, бля! — отвечал Мак, и его голос срывался на хрип.

Они двигались синхронно, как единый механизм, и Глеб смотрел на них с восхищением. Он видел, как Хмель делает шаг вправо, чтобы открыть сектор для Мака, как Мак ловит его движение и смещается влево, перекрывая возможный выстрел. Между ними не было слов — только жесты, только взгляды. Столько лет вместе, столько боёв плечом к плечу. Глеб знал, что они не раз спасали друг другу жизнь, и сейчас, наблюдая за ними, он понял: в Зоне нет ничего важнее доверия.

— Чисто! — крикнул Хмель, когда последний бандит рухнул.

— Идём, — сказала Альфа.

Глеб побежал вперёд, за ним — Шмель и Альфа. Они ворвались в ангар, и там Глеб увидел их. Трое бандитов, с автоматами в руках, стояли у входа и целились прямо в него. Он успел только подумать, что это конец, как Шмель шагнул вперёд, закрывая его своим телом. Пули застучали по его бронежилету, но он даже не покачнулся. Он выстрелил из пулемёта — и бандиты исчезли в облаке пыли и осколков. Крупнокалиберные пули рвали бетон, выбивали куски из стен, и Глеб видел, как один из бандитов буквально развалился на части.

— Беги, — сказал Шмель, и его голос был спокойным, как будто он только что не закрыл собой мальчика от автоматной очереди.

Глеб побежал, не оглядываясь. Он слышал, как за спиной гремит бой — крики, выстрелы, взрывы. Где-то справа взорвалась граната, и земля содрогнулась. Он чувствовал запах пороха, крови, гари. Он чувствовал, как Зона кричит.

Фёдор бежал рядом с ним. Они вдвоём нырнули в разбитое окно ангара и оказались в длинном коридоре, заваленном мусором. Там было темно, и Глеб остановился, чтобы перевести дыхание. Он прислонился спиной к холодной бетонной стене, чувствуя, как она вибрирует от взрывов, доносящихся снаружи.

— Ты как? — спросил он, глядя на Фёдора.

Фёдор стоял, согнувшись, опершись руками о колени. Он дышал тяжело, прерывисто, но когда поднял голову, Глеб увидел в его глазах не страх, а решимость.

— Жив, — ответил тот, и его голос был ровным, несмотря на бег. — Я тоже чувствую их. Они за стеной.

— Сколько?

— Пятеро. Но они отступают. Они... они уходят к главному корпусу. Я слышу, как они переговариваются. Они говорят, что Клык приказал им отойти к центральному входу.

— Зачем? — спросил Глеб, нахмурившись.

— Не знаю. Но они боятся. Клык кричал на них по рации. Что-то про то, что они трусы и что он всех их перестреляет, если они отступят.

Глеб чувствовал, как холодок бежит по спине. Клык знал, что они здесь. Он ждал. Он готовился. Но Глеб не мог остановиться. Он должен был идти вперёд.

— Идём, — сказал он.

Они пошли по коридору. Глеб шёл первым, прислушиваясь к Зоне. Она вела его, как старый друг, который знает все тайные тропы. Он остановился у двери, приложил ухо к холодному металлу. Внутри что-то было. Много. Но не бандиты. Дети. Он слышал их — не словами, а тем, как Зона вибрировала в такт их дыханию.

— За ней... дети.

— Ты уверен? — спросил Фёдор. В его голосе послышалась надежда, но и страх, что это может быть ловушкой.

— Да, — ответил Глеб. — Я слышу их. Они плачут. Тихо. Боятся. Они боятся не нас. Они боятся, что кто-то снова войдёт к ним и сделает больно.

— Тогда мы должны их открыть.

— Я знаю.

Он поднял автомат, выстрелил по замку. Дверь поддалась, распахнулась, и Глеб увидел их. Шестеро детей — от пяти до тринадцати лет, грязных, худых, с пустыми, потерянными глазами. Они сидели на полу в углу камеры, прижавшись друг к другу, и, когда дверь открылась, они не вскрикнули, не вздрогнули — только сжались сильнее, закрывая головы руками, как будто ждали удара.

— Не бойтесь, — сказал Глеб, опуская автомат. — Мы за вами.

Дети смотрели на него с недоверием. Один из них, самый маленький, заплакал. Глеб подошёл, опустился на корточки. Он видел их лица — бледные, грязные, с синяками и ссадинами. У одного из мальчиков не хватало пальцев — Глеб заметил это, когда мальчик попытался прикрыть лицо рукой. У девочки, которая сидела в углу, была выбита передняя дверца, и она дышала с присвистом.

— Мы вас выведем. Вы будете в безопасности. Обещаю.

Он вспомнил себя — такого же испуганного мальчика, который сидел за бетонным блоком и боялся даже пошевелиться. Тогда Шмель протянул ему шоколадку и сказал: «Ешь». Теперь он протянул руку этому ребёнку.

— Идём, — сказал он. — Мы выведем вас.

Девочка посмотрела на него. В её глазах была надежда. Она медленно поднялась, взяла Глеба за руку. Остальные начали подниматься следом.

Они вышли из камеры, и Глеб почувствовал, как его сердце бьётся ровнее. Он сделал то, за чем пришёл — нашёл детей. Теперь нужно было вывести их.

Они двинулись к выходу. Глеб шёл впереди, Фёдор замыкал, дети — в центре. Они прошли коридор, вышли в ангар, где уже затихал бой. Альфа стояла у входа, вытирая кровь с лица. Её куртка была разорвана, из раны на руке сочилась кровь, но она не обращала на это внимания. Она сосредоточенно смотрела вперёд, сканируя взглядом каждый закоулок.

— Мы нашли их, — сказал Глеб.

— Молодец, — ответила Альфа. — А теперь — уходим. Клык уже знает, что мы здесь. Он не будет ждать.

— Что с остальными? — спросил Глеб, оглядываясь.

— Седой и Хмель прикрывают отход. Мак ранен, но идти может. Ключ держится. Бритва и Хвост вывели Жука — он пытался сбежать, когда начался бой, но они его поймали. Он теперь в наручниках, как собака на поводке.

— А он что-то сказал?

— Пытался оправдываться, — усмехнулась Альфа. — Но это неважно. Мы идём. Быстро.

Они двинулись к выходу, но Глеб знал: это ещё не конец. Клык не уйдёт просто так. Он будет преследовать их, как зверь, который ранен, но не убит. Глеб чувствовал это в каждой клетке своего тела, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца.

— Глеб, — сказал Фёдор, когда они вышли на улицу. — Ты чувствуешь?

— Да, — ответил Глеб. — Он идёт за нами. Он идёт за мной.

И они побежали, оставляя за спиной завод, который дымился и горел, как факел, поднимающийся к серому, тяжёлому небу.

Глава 28. Подземелья Клыка

Завод остался далеко позади, но его тень всё ещё лежала на их спинах — тяжёлая, маслянистая, как та грязь, что въелась в одежду, в кожу, в лёгкие, стоило только вдохнуть этот воздух, пропитанный гарью, ржавчиной и застарелой болью. Лес, в который они углубились, был не лучше — деревья росли здесь криво, искривлённо, как будто сама земля под ними была больна, и они пытались уйти от заражённой почвы, но не могли, потому что корни держали их мёртвой хваткой. Стволы покрывали странные наросты, похожие на запёкшуюся кровь, и лишайники, светившиеся в сумерках тусклым, болезненным зелёным светом, который делал всё вокруг похожим на сцену из старого, забытого кошмара.

Глеб шёл первым, держа за руку девочку, которую звали Алиса. Ей было лет шесть, может, семь, она не говорила точно, потому что потеряла счёт дням в подземелье, где не было ни окон, ни солнца, ни даже смены света и тьмы — только вечный полумрак и голоса, которые обещали боль, если не подчиняться. Она не плакала, не просила остановиться, не жаловалась, что ноги болят или что хочет пить. Она просто сжимала его ладонь с такой силой, что костяшки её пальцев побелели, и шла, не поднимая глаз. Её молчание было страшнее любых криков, потому что Глеб знал, что такое молчание. Он сам был таким. Он сам научился не просить, не жаловаться, не показывать слабость, потому что слабость в Зоне — это смерть.

— Скоро привал, — сказала Анна, идя рядом с Глебом. Её голос был ровным, но Глеб чувствовал, как она напряжена. Каждое движение След было точным, выверенным, но в том, как она сжимала свою винтовку, как часто переводила взгляд с одного направления на другое, читалось напряжение, которое она не могла скрыть.

— Они не будут преследовать нас в лесу? — спросил Глеб, не оборачиваясь.

— Клык не любит лес, — ответила Анна. — Он считает, что там слишком много аномалий, которые нельзя контролировать. Он предпочитает открытые пространства, бетон, металл. Там он чувствует себя хозяином.

— А здесь он не хозяин?

— Здесь он просто зверь, — сказала Анна, и в голосе её послышалась та же холодная уверенность, которая была у Альфы. — Но зверь, который загнан в угол, самый опасный.

Глеб кивнул. Он знал это. Он чувствовал Клыка, как чувствуют больное место — языком, даже не глядя. Клык был где-то там, впереди, в глубине этого леса, в бетонных стенах своего логова. Он ждал. Он всегда ждал. И Глеб знал, что они встретятся. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

Лес постепенно редел, и они вышли к старой дороге, покрытой глубокими трещинами, в которых застряли серые листья и грязь. Дорога вела к огромному, тёмному зданию, которое виднелось впереди — старый химический завод, заброшенный ещё до Выброса, а теперь превращённый в укреплённую крепость, в которой Клык чувствовал себя хозяином жизни и смерти.

Анна остановилась, показала рукой на здание.

— Вот оно. Его логово.

Глеб смотрел на здание, и внутри него поднимался холод, который не был связан с погодой. Это был тот же холод, что он чувствовал, когда стоял за бетонным блоком, сжимая в руке нож, и ждал, что из темноты выйдет кто-то, кто заберёт его жизнь. Он сжал руку Алисы, и она подняла на него глаза.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да, — честно ответил Глеб. — Но я не боюсь того, что умру. Я боюсь, что мы не успеем.

— Не успеем? — переспросила она.

— Не успеем вытащить вас всех, — сказал Глеб. — Не успеем остановить его раньше, чем он причинит ещё больше боли.

Алиса подумала, а потом сказала, просто и спокойно, как ребёнок, который уже видел слишком много, чтобы бояться простых слов:

— Мы успеем. Ты сильный.

Глеб не знал, что ответить. Он просто сжал её руку и повернулся к остальным.

Альфа уже собирала всех, раздавала указания. Её голос был чётким, спокойным, но Глеб видел, как её руки дрожат, когда она проверяет автомат. Она тоже боялась. Она тоже не хотела терять никого из них. Но она не показывала этого.

— Мы входим через вентиляционную шахту, — говорила она, показывая на карту, которую разложила на земле. — След проведёт нас. Мы движемся тихо, без шума. Если кто-то из вас наступит на стекло, на ветку, что угодно — я лично пристрелю вас, чтобы не выдал. Шутка. Но вы поняли.

Никто не улыбнулся. Все знали, что она не шутит.

— Глеб, — сказала Альфа, поднимая голову и глядя на него. — Ты идёшь со мной. Фёдор — с тобой. Вы чувствуете аномалии и людей. Вы — наши глаза.

— Понял, — ответил Глеб. — А как же дети?

— Мы выведем их через ту же шахту. След и Бритва займутся этим, когда мы нейтрализуем охрану.

Глеб кивнул. Он знал, что это не так просто, как звучало. Он знал, что впереди будет боль, страх и, возможно, смерть. Но он знал и то, что другого пути нет. Они пришли сюда не отступать.

Они двинулись к заводу. Глеб шёл вторым, сразу за Альфой. С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее, и Зона говорила с ним всё громче, всё настойчивее. Она показывала ему места, где лежали ловушки, где ждали люди, где была смерть.

Шахта оказалась узкой, как могила. Глеб полез внутрь, сгибаясь почти вдвое, и сразу же почувствовал, как стены сжимают его со всех сторон. Он слышал, как за ним дышит Фёдор, как где-то впереди шуршит одежда Анны. Сверху доносились голоса — те, кто охранял вход, но они были далеко и не слышали их.

— Тихо, — прошептала Анна, когда они остановились у люка. — За ним — двое. Мы их убираем.

Глеб закрыл глаза и сосредоточился. Он чувствовал их — двух мужчин, стоящих у входа в коридор. Они были усталыми, злыми, они ругались на жизнь и на Клыка, который заставлял их работать без отдыха. Глеб улыбнулся. Он мог использовать это.

— Они ругаются, — прошептал он. — Они не ждут нас.

— Тогда идём, — сказала Анна, открывая люк.

Глеб выбрался из шахты и сразу же увидел их. Двое бандитов стояли у стены, курили и ругались. Они не успели даже обернуться. Шмель, который выбрался следом, бесшумно подошёл к одному, обхватил его голову рукой, и тот беззвучно осел на пол. Второй попытался выхватить нож, но Бритва была быстрее — она перехватила его руку, вывернула и ударила прикладом по голове. Бандит рухнул.

— Чисто, — сказала Бритва.

— Идём, — сказала Альфа.

Они пошли по коридору. Глеб чувствовал, как Зона пульсирует вокруг них. Она показывала ему дорогу, указывала, куда можно ступать, где лежат ловушки, где прячутся люди. Он вёл их вперёд, как проводник, который знает путь даже в полной темноте.

Они прошли мимо камер. Глеб заглянул в одну из них и увидел детей — человек десять, все худые, грязные, с пустыми, потерянными глазами. Они сидели на полу в углу, прижавшись друг к другу, и, когда увидели Глеба, их глаза зажглись надеждой.

— Мы за вами, — сказал Глеб. — Мы выведем вас.

Дети не верили ему. Но они начали вставать. Медленно, неуверенно, но они начали двигаться.

Впереди, за поворотом, была дверь. Железная, тяжёлая, с заржавевшей ручкой. Глеб знал, что за ней — Клык.

— Готов? — спросила Анна, подходя к двери.

— Готов, — ответил Глеб.

Она толкнула дверь.

За ней было темно. Тишина. Но Глеб чувствовал его — Клыка, который стоял в глубине комнаты, ждал, улыбался той своей улыбкой, от которой стыла кровь.

— Идите сюда, — раздался голос из темноты. — Я знал, что ты придёшь, Детка. Я ждал тебя.

Глеб шагнул вперёд. Его сердце билось ровно. Пальцы сжимали нож.

— Я здесь, — сказал он. — Я пришёл закончить это.

Тьма зашевелилась, и Клык шагнул в свет, падающий из коридора. Он был таким же, как в тот день — в чёрной кожаной куртке, с двумя шрамами на лице, которые превращали его улыбку в оскал. Он держал в руках нож, и Глеб увидел, что рукоятка его покрыта засохшей кровью, запёкшейся, старой, как шрамы на его лице.

— Ты вырос, — сказал Клык, и голос его был тихим, почти ласковым, как у старого учителя, который хвалит ученика за успехи. — Ты стал сильнее. Я знал, что ты придёшь. Я хотел этого.

— Я тоже, — ответил Глеб. — Я хотел встретиться с тобой.

— И что ты сделаешь?

— Я убью тебя, — сказал Глеб, и голос его не дрогнул. — За всех, кого ты мучил. За детей, которых ты калечил. За себя, каким я был тогда.

Клык рассмеялся — тихо, сухо, как треск старого дерева, готового рухнуть.

— Попробуй, — сказал он. — Попробуй, Детка.

Глава 29. Лицом к лицу

Тьма за дверью была не просто отсутствием света — она была живой, тягучей, как смола, которая обволакивала каждый звук, каждый вздох, каждое движение, делая их тяжёлыми, замедленными, будто время здесь текло иначе, подчиняясь своим, тёмным законам, которые не имели ничего общего с тем миром, что остался снаружи. Глеб шагнул вперёд, и нога его коснулась чего-то липкого, холодного — он не стал смотреть вниз, потому что знал, что увидит. Кровь. Старая, засохшая, въевшаяся в бетонный пол так глубоко, что даже кислотные дожди Зоны, разъедающие металл и камень, не смогли её вытравить. Она была здесь повсюду — на стенах, на потолке, на полу — как напоминание о том, сколько боли вместили эти стены, сколько криков поглотила эта тишина.

Он услышал, как за его спиной остановился Фёдор. Тот не вошёл в комнату, но Глеб чувствовал его присутствие — тяжёлое, напряжённое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Фёдор стоял в дверном проёме, и Глеб знал, что он видит всё то же самое: стены, покрытые пятнами, пол, на котором засохли следы чужих страданий, воздух, пропитанный запахом железа и смерти.

— Ты вырос, — сказал Клык, и голос его был тихим, почти ласковым, как у старого учителя, который хвалит ученика за успехи. Он стоял в центре комнаты, в своей неизменной чёрной кожаной куртке, которая за эти годы стала его второй кожей, с двумя длинными шрамами на лице, которые превращали его улыбку в оскал, делая его лицо похожим на маску, за которой не было ничего, кроме пустоты. Его руки были пусты, но Глеб знал — оружие у него есть. Оно всегда есть. Оно спрятано там, где Клык может достать его за долю секунды, как фокусник, который достаёт козырь из рукава в самый неожиданный момент.

— Я не вырос, — ответил Глеб, и голос его не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от напряжения, от этого знакомого чувства, которое он испытывал каждый раз, когда оказывался лицом к лицу с опасностью. — Я просто перестал бояться.

— Неправда, — усмехнулся Клык, и его шрамы изогнулись в улыбке, которая не касалась глаз — холодных, чёрных, как дно колодца, в который никогда не падал свет. — Я слышу это по твоему дыханию. Ты дышишь чаще, чем нужно. Твоё сердце бьётся быстрее. Ты боишься не за себя. Ты боишься за них, — он кивнул в сторону двери, где стояли остальные, — за Альфу, за Шмеля, за того мальчика, который идёт за тобой по пятам. Ты боишься, что они умрут, что ты не успеешь их спасти, что твоя смелость окажется просто глупостью, которая приведёт их всех к гибели.

Глеб молчал. Внутри него всё кипело, но он держал себя в руках. Он знал, что Клык пытается вывести его из равновесия, что он хочет заставить его ошибиться, сделать первый шаг, который станет последним, потому что Клык никогда не ошибался в тех, кто слабее его, и Глеб не хотел давать ему эту победу.

— Ты прав, — сказал Глеб наконец, и его голос был ровным, как поверхность застывшего стекла. — Я боюсь. Но я боюсь не того, что мы умрём. Я боюсь, что ты останешься жить, что ты снова найдёшь способ причинять боль, что ты будешь продолжать своё дело, и никто не сможет тебя остановить.

Клык рассмеялся — тихо, сухо, как треск старого дерева, готового рухнуть под собственной тяжестью. Этот смех эхом разнёсся по комнате, ударился о стены, покрытые пятнами крови, и вернулся обратно, искажённый, злой, как будто сама Зона смеялась вместе с ним, как будто она одобряла его жестокость и считала её правильной.

— Ты изменился, — сказал Клык, перестав смеяться, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение — холодное, циничное, как у хищника, который признаёт силу противника, но всё равно уверен в своей победе. — Ты стал жёстче. Злее. Это хорошо. Это значит, что я не зря тебя учил.

— Ты меня не учил, — ответил Глеб, сжимая нож в руке так, что костяшки пальцев побелели. — Ты меня калечил.

— Калечил, — повторил Клык, и его шрамы изогнулись в усмешке, которая не касалась его глаз. — Но если бы я не калечил, ты бы не стал тем, кем стал. Ты бы не чувствовал Зону так, как чувствуешь сейчас, как чувствуешь каждое её движение, каждое её дыхание. Ты бы не слышал её голос, её боль, её страх. Ты бы не стоял здесь, передо мной, с ножом в руке, готовый убить. Ты бы был просто мальчиком, который боится темноты и не знает, что делать со своей жизнью.

— Я всё равно боюсь темноты, — ответил Глеб, и его голос был спокоен, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — Но я не боюсь тебя.

Он сделал шаг вперёд. Клык не двинулся с места, только слегка наклонил голову, как зверь, который изучает жертву перед тем, как нанести удар — медленно, почти лениво, но Глеб знал, что эта леность обманчива, что она скрывает смертельную опасность, которая готова вырваться в любой момент. В этом движении было что-то кошачье, что-то хищное, и Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Но он не остановился.

— Ты хочешь убить меня? — спросил Клык, и его голос звучал почти заинтересованно, как у коллекционера, который рассматривает редкий экспонат. — Ты думаешь, что сможешь?

— Я знаю, что смогу, — ответил Глеб, и в его голосе не было сомнений. — Я пришёл сюда не для того, чтобы говорить. Я пришёл для того, чтобы закончить это.

— Тогда иди, — сказал Клык, и его улыбка стала шире, превращая его лицо в маску смерти. — Я жду.

Глеб сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось всего несколько метров, и он мог видеть каждую деталь лица Клыка — его шрамы, его глаза, его улыбку, которая не исчезала даже когда он говорил о смерти. Он сжимал нож, и пальцы его не дрожали, хотя сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всём коридоре. Он смотрел в глаза Клыка, чёрные, глубокие, пустые, как бездонная пропасть, и видел в них отражение того, кем он сам мог бы стать, если бы не нашёл Шмеля, Альфу, Фёдора, всех остальных, кто не дал ему утонуть в этой тьме. Он видел свою тень, и эта тень была страшнее любого кошмара, потому что она была реальной, она была частью его, и он знал, что если не справится с Клыком, эта тень поглотит его.

— Ты знаешь, что я сделаю с тобой после того, как убью тебя? — спросил Глеб, и его голос был низким, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько стали, что Клык на мгновение замер, словно удивлённый такой решимостью.

— Что? — спросил Клык, и в его голосе послышался искренний интерес, который делал его ещё более опасным.

— Я вырву твоё сердце, — сказал Глеб, — и брошу его собакам, которых ты мучил. Чтобы они знали, что ты больше не сможешь причинять им боль, что твоя злоба умерла вместе с тобой, что ты больше не хозяин их жизней. Чтобы они знали, что ты мёртв и никогда не вернёшься.

Клык улыбнулся шире, и Глеб увидел, как его рука скользнула к поясу, к тому месту, где всегда был спрятан его нож — длинный, изогнутый, как коготь хищника. Он знал, что Клык готов ударить, что его тело уже напряглось, как пружина, готовая разжаться. И он был готов.

— Тогда иди, — сказал Клык. — Иди и попробуй.

Глеб рванул вперёд. Время замедлилось, как это всегда бывает перед ударом, когда каждая секунда растягивается в вечность, когда каждое движение становится отчётливым, как вырезанное на стекле. Он видел каждое движение Клыка, каждое сокращение мышц, каждый взгляд его глаз, каждую деталь его лица, застывшего в предвкушении. Он видел, как Клык выхватывает нож, как его рука описывает дугу в воздухе, как лезвие летит к его горлу, оставляя за собой серебряный след, который, казалось, горел в темноте.

Но Глеб был быстрее.

Он ушёл в сторону, перехватил руку Клыка, почувствовал его запястье под своими пальцами — твёрдое, жилистое, с выступающими венами, и толкнул её назад, вкладывая в это движение всю свою силу, весь свой страх, всю свою ненависть. Клык потерял равновесие на долю секунды — этого было достаточно. Глеб сделал шаг вперёд и ударил. Нож вошёл в плечо Клыка, вонзился в мышцу, неглубоко, но достаточно, чтобы тот взвыл от боли и ярости.

— Сука! — заорал Клык, отступая назад, зажимая рану рукой. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая его чёрную куртку, которая стала ещё темнее от влаги. — Ты заплатишь за это!

— Нет, — ответил Глеб, не сводя с него глаз. — Ты заплатишь. За всё, что ты сделал. За каждого ребёнка, которого ты калечил. За каждую жизнь, которую ты забрал. За каждую секунду страха, которую ты посеял в сердцах людей.

Клык снова рванул вперёд, и теперь в его движениях не было той лёгкой, хищной плавности, которая делала его таким опасным, — только злоба и боль, только слепая ярость, которая застилала ему глаза. Он размахивал ножом, не целясь, просто пытаясь ранить, убить, уничтожить, как зверь, загнанный в угол. Глеб уклонялся, уходил в стороны, и каждый раз, когда Клык промахивался, он слышал, как его дыхание становится всё более рваным, как ярость застилает ему разум, делая его менее точным, менее опасным, менее собой.

Глеб ждал. Он ждал, пока Клык выдохнется, пока его удары станут медленнее, пока он сделает ту самую ошибку, которая решит всё. Это было его преимущество — терпение, которое он выработал в себе за долгие месяцы в Зоне, умение ждать, наблюдать, не торопиться, потому что в Зоне спешка всегда приводит к смерти.

И она случилась.

Клык замахнулся слишком широко, потерял равновесие на мокром от крови полу, и Глеб не упустил момента. Он шагнул вперёд, поймал руку Клыка, сжал его запястье так сильно, что услышал хруст кости, и с силой дёрнул её на себя. Клык рухнул на колени, его нож выпал из ослабевшей руки и звякнул о бетонный пол, оставляя на нём царапину, и Глеб навис над ним, сжимая свой нож в руке, чувствуя, как его пальцы мокрые от пота.

— Доигрался, — сказал Глеб, и его голос был спокоен, как у человека, который видит конец долгого пути.

Клык поднял голову, и Глеб увидел в его глазах то, чего раньше никогда не видел. Страх. Настоящий, животный, первобытный страх, который делал его похожим на тех людей, которых он сам когда-то мучил. Он смотрел на Глеба, и его лицо было искажено болью и ужасом, которые он не мог скрыть.

— Ты не убьёшь меня, — прошептал Клык, и его голос дрожал. — Ты не такой. Ты не убийца.

— Ты прав, — сказал Глеб, опуская нож, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся, но и не ломается. — Я не такой.

Он отступил на шаг, убирая нож в ножны. Клык смотрел на него с удивлением и неверием, с тем чувством, которое он никогда не испытывал раньше, потому что никто никогда не отступал от победы над ним.

— Ты... ты отпускаешь меня? — прошептал он, и в его голосе было столько непонимания, что Глеб на мгновение почувствовал жалость.

— Нет, — ответил Глеб, и его слова упали в тишину, как камни в воду. — Я не убиваю тебя. Я оставляю тебя жить. Чтобы ты знал: я сильнее. Чтобы ты знал: ты больше никогда не сможешь причинять боль никому. Потому что я буду всегда следить за тобой, всегда чувствовать тебя в Зоне. И если ты сделаешь хоть один шаг в сторону детей, я вернусь. И тогда я не остановлюсь.

Он повернулся и пошёл к выходу, и каждый его шаг был твёрдым, как будто он нёс на себе тяжесть всего того, что он пережил, и освобождался от неё постепенно, шаг за шагом. За его спиной Клык остался стоять на коленях в луже собственной крови, сжимая раненое плечо, и на его лице была написана та смесь ярости, страха и непонимания, которую Глеб запомнит навсегда.

Он вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась с глухим, тяжёлым стуком, который эхом разнёсся по пустому коридору, как будто сама Зона выдохнула, отпуская напряжение, которое копилось годами. В коридоре его ждали — Альфа стояла, прислонившись к стене, её автомат был опущен, но пальцы всё ещё сжимали цевьё, а Шмель замер у поворота, как скала, которая не сдвинется с места, даже если мир рухнет вокруг. Анна сидела на корточках рядом с Алисой, что-то тихо говорила ей, и девочка впервые за долгое время улыбнулась — робко, неуверенно, но это была настоящая улыбка, которая осветила её грязное, бледное лицо, как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.

Фёдор стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и Глеб увидел, как дрожат его руки. Он подошёл к нему, положил ладонь на плечо, чувствуя, как напряжены его мышцы, как он сдерживает дрожь, которая пронизывает его тело.

— Ты как? — спросил он, и его голос был мягким, как у старшего брата, который заботится о младшем.

— Я думал, что ты убьёшь его, — сказал Фёдор, и голос его был хриплым, как будто он долго не говорил, как будто слова застревали в горле. — Я хотел, чтобы ты убил его. За всё, что он сделал. За мой палец, за те ночи, когда я лежал в камере и думал, что умру. За детей, которых он калечил на моих глазах, за тех, кто не выжил, за тех, кто потерял надежду раньше, чем смог её обрести. Но ты не убил. Почему?

— Потому что я не хочу быть им, — ответил Глеб, и его голос был ровным, хотя внутри него всё дрожало от напряжения, которое наконец начало отпускать. — Если я убью его из мести, из злобы, из желания причинить боль, я стану таким же, как он. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы он жил и знал, что мы сильнее, что его власть закончилась, что он больше не хозяин жизни и смерти. Чтобы он знал: он больше никогда не сможет причинять боль. А если он попытается — мы вернёмся. Мы всегда будем здесь.

Фёдор посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то — не понимание, но принятие, что-то тёплое, что появляется только между теми, кто пережил одно и то же и сумел не сломаться под этим грузом. Потом он кивнул.

— Ты сильнее меня, — сказал он наконец. — Я бы не смог удержаться. Я бы хотел убить его, чтобы он больше никогда не мог никому причинять боль.

— Ты сможешь, — ответил Глеб, сжимая его плечо. — Когда придёт время, ты тоже сможешь. Потому что ты не один. Мы все с тобой.

Альфа подошла к ним, обвела взглядом коридор, потом посмотрела на Глеба. В её взгляде было столько всего — уважение, гордость, печаль, надежда, — что Глеб почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Ты принял правильное решение, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — Иногда оставить врага в живых — это большая победа, чем убить его. Он будет жить с этим знанием, с этим унижением, с этим осознанием своей слабости. И это будет мучить его сильнее, чем любая боль.

— Я знаю, — ответил Глеб. — Но если он вернётся...

— Если он вернётся, мы будем здесь, — сказал Шмель, и его голос прозвучал как приговор, как обещание, от которого не уйти. — Мы всегда будем здесь.

— Мы с тобой, Глеб, — сказала Анна, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. — Ты сделал то, что должно было быть сделано.

Они пошли к выходу. Глеб шёл впереди, ведя детей за собой. Он слышал их шаги, их дыхание, их шёпот — они говорили друг с другом, спрашивали, что будет дальше, будет ли у них дом, будут ли они в безопасности. Он чувствовал, как их страх постепенно уходит, сменяясь надеждой, которая росла с каждым шагом, с каждым вдохом, с каждым мгновением, приближающим их к свободе. Он вёл их через тёмные коридоры, мимо пустых камер, мимо стен, на которых ещё оставались следы крови и страха, и знал: это не конец. Это только начало. Но теперь они не одни. Теперь у них есть друг у друга, есть память о тех, кого они спасли, и есть уверенность, что они справятся, что бы ни ждало их впереди.

Когда они вышли на поверхность, солнце уже начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, который казался нереальным после той тьмы, что была внутри. Впервые за долгое время Глеб почувствовал, что может дышать полной грудью, что воздух Зоны не отравляет его лёгкие, а наполняет их силой, что он не просто выжил, а победил, и победа эта была не над Клыком — над самим собой, над теми страхами, которые так долго держали его в плену.

Глеб остановился на краю леса, повернулся к остальным и посмотрел на лица тех, кто шёл с ним. Альфа устало, но довольно улыбалась, Шмель был непроницаем, как скала, Анна смотрела вперёд, уже продумывая дальнейший путь, дети жались друг к другу, но в их глазах уже не было той пустоты, что была внутри.

— Мы сделали это, — сказал Глеб, и его голос был твёрдым, хотя внутри него всё дрожало. — Мы сделали это вместе.

И Зона затихла, как будто она тоже ждала этого момента, чтобы выдохнуть и отпустить их, чтобы дать им передохнуть перед тем, как снова позвать их в свои тёмные глубины.

Глава 30. Последний шаг

Рассвет, который казался таким обещающим всего час назад, теперь постепенно уступал место серому, тягучему утру, которое приносило с собой не только свет, но и осознание того, что бой ещё не окончен. Они вышли из леса на открытое пространство, где старые железнодорожные пути уходили в никуда, перерезанные оползнями и аномалиями, которых не было видно глазу, но которые Глеб чувствовал каждой клеткой своего тела. Он остановился, поднял руку, давая знак остановиться, и прислушался к Зоне, которая говорила с ним своим тихим, настойчивым голосом, предупреждая о том, что ещё не всё позади, что есть те, кто ждёт их, кто не оставил надежды на месть.

Дети, которые шли за ним, тоже остановились. Они уже не дрожали так сильно, как в первый час после освобождения, но их лица всё ещё были бледными, глаза настороженными, как у зверьков, которые только начали привыкать к тому, что опасность может быть позади. Алиса держала Глеба за руку, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь — не так крепко, как раньше, но всё ещё с той цепкостью, которая говорила о том, что она не верит до конца в своё спасение. Она смотрела на горизонт, на серое небо, которое нависало над ними, и Глеб видел, как в её глазах мелькает вопрос: «А что дальше?»

— Что ты чувствуешь? — спросила Анна, подходя к Глебу и становясь рядом. Её голос был тихим, но в нём слышалась та же усталость, что и у всех остальных, и Глеб знал, что она тоже прошла через многое, что у неё есть свои счёты к этой земле и к тем, кто на ней живёт.

— Там, — сказал Глеб, показывая в сторону старой полуразрушенной станции, которая маячила на горизонте, её ржавые фермы и обвалившаяся крыша выглядели как скелет давно умершего здания, — есть кто-то. Один. Он не двигается. Он ждёт. Он боится.

— Жук, — сказала Анна, и в её голосе не было удивления, только констатация факта, который она уже знала заранее. — Он сбежал, когда начался бой. Я видела, как он уходил в сторону станции, как он оглядывался, будто боялся, что кто-то побежит за ним. Я не остановила его.

— Почему? — спросила Альфа, и в её голосе послышалась сталь, которая появлялась каждый раз, когда она сталкивалась с предательством. Она подошла ближе, её автомат был опущен, но Глеб знал, что она готова выстрелить в любой момент, если потребуется.

— Потому что я знала, что он не уйдёт далеко, — ответила Анна, и её голос был спокоен, как у человека, который всё просчитал заранее. — Он боится Зоны без проводника. Он боится аномалий, которые не видит, но чувствует, как они дышат за спиной. Он боится всего, что не может контролировать. Он будет ждать нас, потому что знает: без нас он не выживет. Он не умеет читать карты так, как я, не умеет чувствовать землю так, как Глеб, не умеет стрелять так, как Бритва. Он ничего не умеет, кроме как предавать.

— Или он ждёт Клыка, — сказал Белый, и в его голосе послышалось недоверие. Он подошёл ближе, его винтовка была направлена в сторону станции, и Глеб видел, как его пальцы сжимают цевьё.

— Клык сейчас не может двигаться, — ответил Глеб, и его голос был тихим, но твёрдым, как металл, который прошёл закалку. — Я оставил его в той комнате, в луже его собственной крови. Он ранен, и он знает, что мы не позволим ему уйти. Он будет ждать, пока мы уйдём, а потом попытается сбежать, подняться, найти новых людей, новое оружие. Но он не сможет, потому что мы забрали его власть, его людей, его силу. Он ничто.

— Тогда что мы делаем с Жуком? — спросил Хмель, и в его голосе послышалось напряжение, которое он не мог скрыть. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву, и его дробовик был направлен в землю, но Глеб знал, что Хмель готов выстрелить в любое мгновение, потому что Хмель не прощает предательства.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказала Бритва, и её голос был холодным, как лёд, который покрывает землю перед зимой. — Он знает наши маршруты, наши планы, наши слабые места. Если он снова свяжется с Клыком или с кем-то ещё, если он расскажет о нас тем, кто захочет нас уничтожить, он будет угрозой. Мы не можем позволить этому случиться.

— Мы заберём его с собой, — сказала Альфа, и в её голосе не было сомнений, только спокойная, холодная решимость. — Мы не убиваем своих. Даже если они предали нас. Мы не такие, как Клык.

— А если он снова предаст? — спросила Бритва, и её голос был холодным, как сталь лезвия, которое ждёт своего часа.

— Тогда он умрёт, — ответила Альфа, и в её голосе было столько стали, что никто не рискнул спорить. Она посмотрела на станцию, на тусклый свет, который пробивался сквозь разбитые окна. — Идём.

Они двинулись к станции. Глеб шёл впереди, и каждый его шаг был осторожным, выверенным, как у человека, который знает, что земля под ногами может быть опасной. Он чувствовал, как Зона пульсирует вокруг него, как она дышит, как она предупреждает о каждом опасном шаге. Она показывала ему путь, указывала на опасности, на места, где земля была слишком мягкой, где воздух был слишком холодным, где что-то было не так. Он знал, что Жук ждёт их, что он боится, что он готов на всё, чтобы выжить, и это делало его непредсказуемым.

Станция встретила их тишиной. Это была старая, заброшенная постройка, которая когда-то служила перевалочным пунктом для грузовых поездов, а теперь стояла пустая, с выбитыми окнами и обвалившейся крышей. Внутри было пусто, но Глеб чувствовал присутствие человека — оно было слабым, испуганным, как у зверя, который загнан в угол и не знает, что делать.

Он пошёл вперёд, и его шаги эхом разносились по пустому залу, отражаясь от стен, покрытых трещинами и плесенью. Он слышал, как за ним идут остальные — их дыхание, их шаги, их шёпот.

— Жук, — сказал он, и его голос был громким, чистым, как колокол, который звенит в тишине. — Выходи. Мы знаем, что ты здесь. Мы не хотим тебя убивать. Мы хотим поговорить.

Тишина. Потом — шорох, и из-за колонны показалась фигура. Жук стоял, прижимая к груди автомат, и его лицо было бледным, как у мертвеца. Он смотрел на них с ужасом, который не мог скрыть, и Глеб видел, как его руки дрожат так сильно, что он едва удерживает оружие.

— Я... я не хотел, — прошептал он, и его голос срывался, как у человека, который не спал несколько дней. — Я не хотел вас предавать. Они сказали, что убьют меня, если я не сделаю это. Что они убьют мою жену, мою дочь, если я не скажу им, куда вы идёте. Я не мог... я не мог рисковать их жизнями.

— Ты мог, — перебила его Альфа, и её голос был спокойным, но в нём слышалась та сталь, которая появлялась у неё в самые опасные моменты. — Ты мог сказать нам. Мы бы помогли тебе. Мы всегда помогаем своим. Ты знал это, но ты выбрал предательство, потому что ты испугался. Ты не доверился нам, и это твоя ошибка.

— Я не знал, — сказал Жук, и его голос дрожал, как у ребёнка, который боится наказания. — Я не знал, что вы такие. Я думал, что вы такие же, как все. Что вы убьёте меня, если я скажу правду. Я слышал истории о том, что вы делаете с предателями. Я боялся.

— Мы не убиваем своих, — сказал Шмель, и его голос был низким, как гром, который катится по горизонту перед грозой. — Даже когда они ошибаются. Даже когда они предают. Мы не такие, как Клык.

Жук опустил автомат. Его руки дрожали, и Глеб видел, как он пытается справиться с собой, как он борется с собой, но не может.

— Что вы сделаете со мной? — спросил он, и его голос был тихим, почти безжизненным.

— Ты пойдёшь с нами, — сказала Альфа, и её голос был твёрдым, как сталь. — Ты будешь работать, чтобы искупить свою вину. Ты будешь доказывать, что ты можешь быть полезным. Это единственный шанс, который я тебе даю.

Жук поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда — слабая, робкая, но настоящая.

— Я сделаю всё, — сказал он, и его голос стал твёрже, чем раньше. — Всё, что скажете. Я не хочу быть врагом. Я хочу быть одним из вас.

— Тогда идём, — сказала Альфа, и она повернулась к выходу.

Глеб пошёл за ней, но перед тем, как выйти из станции, он остановился, повернулся к Жуку и посмотрел ему прямо в глаза. В этом взгляде была вся его сила, вся его боль, вся его решимость.

— Ты знаешь, что будет, если ты снова предашь нас, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём было столько стали, что Жук побледнел ещё сильнее. — Ты знаешь, что я чувствую. Я знаю, когда ты врёшь. Я чувствую твой страх, твою ложь, твою боль. И я не дам тебе второго шанса. Это твой последний шаг. Не оступись.

— Я знаю, — ответил Жук, и его голос был твёрже, чем раньше. — Я не подведу вас.

Они вышли из станции и двинулись к лесу. Глеб шёл впереди, и он чувствовал, как Зона дышит вокруг него. Она была спокойной, как будто знала, что опасность миновала, что враг повержен, что дети спасены. Но он знал, что это не конец. Это только начало.

— Мы сделали правильный выбор, — сказала Анна, когда они остановились на привал. — Мы не убили его. Мы дали ему шанс.

— Я знаю, — ответил Глеб. — Но я не знаю, сможет ли он им воспользоваться.

— Это его выбор, — сказала Анна. — Не твой.

Глеб посмотрел на детей, которые сидели у костра, и улыбнулся. Они уже не боялись. Они смеялись, разговаривали, ели. Они были живы.

И это было главное.

Они сидели у костра, и Глеб смотрел на огонь. Он знал: завтра они пойдут дальше. Но сегодня они были здесь, вместе, и это было счастье.

— След, — сказал он, поворачиваясь к Анне, которая сидела рядом. — Ты знаешь, что будет дальше?

— Знаю, — ответила Анна. — Мы будем идти. Мы будем жить. Мы будем сражаться.

— И мы не остановимся, — сказал Глеб. — Пока Зона не станет свободной.

— Свободной не будет, — усмехнулась Анна. — Но мы можем сделать её лучше. Мы можем защитить тех, кто не может защитить себя.

Глеб кивнул. Он знал, что они правы.

Ночью, когда все уснули, Глеб стоял на посту и смотрел на звёзды, которые мерцали над Зоной холодным, далёким светом, таким же равнодушным и вечным, как сама эта земля, поглотившая столько жизней и надежд. Они были такими же, как в тот день, когда он потерял отца, когда мир рухнул и он остался один в этой бесконечной серой пустоте, но теперь он знал: он не один, у него есть команда, есть друзья, есть цель, ради которой стоит просыпаться каждое утро и идти вперёд, несмотря на страх и усталость.

Он слышал, как за его спиной тихо дышат спящие — Альфа, которая даже во сне не выпускала автомат из рук, Шмель, чьё дыхание было ровным и глубоким, как у человека, который умеет отдыхать даже в самых опасных местах, дети, которые впервые за долгое время спали без кошмаров, без криков, без страха, что их разбудят, чтобы причинить боль. Он слышал, как ветер шевелит листву, как где-то вдалеке ухает аномалия, как Зона дышит, живёт, ждёт.

Глеб поднял голову к небу, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, которая не касалась глаз, но согревала его изнутри, как маленький огонёк, который он нёс в себе все эти долгие месяцы, и он понял, что, что бы ни случилось завтра, через неделю, через год, он сделает всё, чтобы те, кто спит сейчас за его спиной, остались живы, чтобы дети, которых они спасли, никогда больше не знали страха, чтобы Зона перестала быть местом боли и стала домом для тех, кто умеет бороться за своё будущее.

Он сжал нож в руке, подаренный Шмелём, почувствовал холод металла, который напоминал ему о том, кто он есть и зачем он здесь, и тихо, почти беззвучно, прошептал в ночь, которая приняла его слова и унесла их в темноту, как уносит всё, что было сказано на границе между сном и явью: «Я не остановлюсь. Я буду идти до конца, даже если это будет мой последний шаг.»

Глава 31. Цена

Они шли через лес, который казался бесконечным, и Глеб чувствовал, как усталость наваливается на него тяжелым, свинцовым грузом, который давил на плечи и заставлял ноги двигаться медленнее. Каждый шаг давался с трудом, но он не останавливался. За ним шли остальные — Альфа, Шмель, Анна, Фёдор, Ключ, Хмель, Седой, Мак, Хвост, Бритва, Заря, Блок, Белый, Кол, дети, Жук. Все они были здесь, и каждый из них нёс свою тяжесть, свою боль, свои надежды и страхи.

Глеб шёл впереди, прислушиваясь к Зоне, которая говорила с ним через холодный ветер, через треск веток, через едва уловимое изменение давления воздуха, которое чувствовали его пальцы. Он знал, что Клык близко. Он чувствовал его, как чувствуют запах гари, которая остаётся в лёгких даже после того, как пожар потушен.

— Мы почти пришли, — сказала Анна, подходя к Глебу. Её голос был тихим, но в нём слышалась та же уверенность, что и раньше. — Я вижу старую дорогу. Она ведёт к заводу. Там мы его встретим.

— Он будет ждать нас, — ответил Глеб. — Он не уйдёт. Он слишком горд, чтобы убегать.

— Тогда мы дадим ему то, что он хочет, — сказала Анна. — Встречу.

Глеб кивнул, и они двинулись дальше.

Завод показался через час. Он стоял на холме, ржавый и мрачный, как скелет давно умершего зверя. Глеб остановился, оглядывая его, и почувствовал, как внутри него поднимается холодная волна страха, которую он не мог контролировать. Он сжал руку в кулак и шагнул вперёд.

— Мы заходим через главный вход, — сказала Альфа, когда они подошли к воротам. — Клык будет ждать нас в главном цехе. Это его территория, его логово. Мы будем действовать быстро и слаженно. Глеб и След идут первыми. Шмель и я — за ними. Остальные прикрывают с флангов.

— А дети? — спросила Блок, её голос дрожал, но она смотрела на Альфу твёрдо, с той решимостью, которая появляется у людей, когда они перестают бояться за себя и начинают бояться за других.

— Дети остаются здесь, на улице, с тобой и Жуком, — ответила Альфа. — Вы будете ждать нас. Если через час мы не выйдем, ты ведёшь их к Кордону. Жук покажет дорогу.

— Я покажу, — сказал Жук, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я знаю тропы. Я выведу их.

Альфа посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула. Она не верила ему до конца, но времени проверять не было.

— Идём, — сказала она.

Глеб шагнул вперёд, и за его спиной раздались шаги остальных. Они вошли в цех, и Глеб почувствовал, как его тело напрягается, готовое к бою.

Клык ждал их в центре цеха, стоя на коленях, как будто он молился. Его плечо было перевязано грязной тряпкой, на которой расплывались тёмные пятна крови, и Глеб видел, как он тяжело дышит, как его руки сжимают нож, который когда-то принадлежал мальчику, от которого он не мог защититься.

— Я знал, что вы придёте, — сказал Клык, и его голос был спокойным, почти безразличным, как у человека, который уже проиграл и принял это. — Я знал, что вы не оставите меня в покое.

— Ты прав, — ответил Глеб. — Мы не оставим. Мы здесь, чтобы закончить это.

— Тогда закончи, — сказал Клык, и его голос стал хриплым, как у человека, который говорит последние слова. — Но знай: я не сдамся. Я буду бороться до конца.

Глеб шагнул вперёд, и его нож был готов. Клык рванул вверх, и Глеб увернулся, ударил. Нож вошёл в бок Клыка, и тот закричал, упал на колени, прижимая руку к ране. Глеб стоял над ним, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, как его дыхание становится спокойным.

— Ты проиграл, — сказал Глеб.

Клык поднял голову, и Глеб увидел в его глазах страх. Не ту грандиозную, театральную смесь злобы и отчаяния, которую он так хотел увидеть, а простой, животный, человеческий страх, который появляется, когда человек понимает, что всё кончено.

— Убей меня, — прошептал Клык. — Убей меня.

— Нет, — ответил Глеб. — Я не убийца.

Он опустил нож, и Клык посмотрел на него с неверием.

— Ты... ты отпускаешь меня?

— Нет, — сказал Глеб. — Ты останешься здесь. Ты будешь жить с этим знанием: ты проиграл. Ты больше никогда не сможешь причинять боль.

— Ты считаешь это победой? — усмехнулся Клык. — Ты не достоин называться сталкером. Ты — слабый.

— Слабый? — переспросил Глеб. — Слабый — это тот, кто убивает, чтобы доказать свою силу. Я не такой.

Клык засмеялся, но этот смех был пустым, как эхо в пустом зале, и Глеб понял, что Клык сломлен.

— Убей меня, — повторил он. — Убей меня, и я оставлю тебя в покое. Я уйду. Я оставлю Зону.

— Ты не уйдёшь, — сказал Глеб. — Ты останешься здесь. И ты будешь помнить этот день до конца своих дней.

Глеб повернулся и пошёл к выходу. За его спиной Клык остался стоять на коленях, сжимая раненое плечо, и на его лице была написана та смесь ярости и непонимания, которую Глеб запомнит навсегда.

— Ключ, — сказал Глеб, когда они вышли из цеха. — Ты как?

Ключ стоял, прислонившись к стене, и его лицо было бледным. Он сжимал руку, из которой сочилась кровь, и Глеб видел, как он тяжело дышит.

— Я... я в порядке, — прошептал он. — Я просто... я ранен. Но я справлюсь.

— Мы выведем тебя, — сказала Альфа, подходя к нему. — Мы не оставим тебя.

— Я знаю, — ответил Ключ. — Я знаю.

Они пошли к выходу. Глеб шёл первым, чувствуя, как усталость наваливается на него, но он не останавливался. Он знал, что они должны выйти.

На выходе из завода их ждал сюрприз. Клык, которого они оставили в цехе, выбрался наружу через чёрный ход, и теперь стоял перед ними, сжимая в руках гранату, готовый бросить её в самую гущу детей. Его лицо было искажено злобой, и Глеб увидел в его глазах то, чего не видел раньше — безумие. Он хотел забрать с собой как можно больше жизней, хотел, чтобы они запомнили его ужасом, который он оставит в их сердцах.

Ключ сделал шаг вперёд, когда Клык выдернул чеку, и закрыл собой детей, и Глеб видел, как он улыбается, как его лицо становится спокойным, как он смотрит на Глеба с благодарностью, с которой прощаются друзья.

— Своих не бросаем, — прошептал он, и его голос был тихим, но твёрдым.

Глеб выстрелил, и пуля вошла в голову Клыка, но граната уже была в воздухе. Взрыв, и Глеб увидел, как Ключ закрывает собой детей, как его тело принимает удар, как он падает.

— Ключ! — закричал Глеб, и его голос сорвался на крик, который разорвал тишину леса.

Он подбежал к Ключу и опустился на колени рядом с ним. Ключ лежал на земле, его глаза были открыты, и Глеб видел, как он улыбается.

— Своих не бросаем, — повторил Ключ, и его голос был едва слышен. — Это главное.

— Ты... ты не должен был этого делать, — прошептал Глеб. — Ты не должен был умирать за нас.

— Я знаю, — ответил Ключ. — Но я хотел. Ради вас. Ради того, чтобы вы жили.

И он закрыл глаза.

Глеб сидел рядом с ним, сжимая его руку, и слёзы текли по его лицу. Он смотрел на Ключа и видел его улыбку. Он знал, что Ключ умер счастливым.

Он поднял голову, и его взгляд упал на тела других, которые лежали рядом.

Они были мертвы.

— Он был нашим другом, — сказал Глеб, и его голос был тихим. — Он был нашим братом.

Они стояли у могилы, и Глеб видел, как их лица стали серьёзными.

— Мы будем помнить его, — сказала Альфа, и её голос был твёрдым. — Мы будем помнить его подвиг.

— И мы будем жить, — сказал Глеб. — Мы будем жить ради него.

Они пошли к выходу, и Глеб чувствовал, как его сердце бьётся ровно. Он знал, что они справятся.

Они вышли из леса, и перед ними открылась новая дорога, ведущая в будущее, где Зона больше не будет местом смерти, а станет местом надежды для тех, кто способен пронести эту надежду сквозь страх, потери и боль, и это будущее начиналось здесь, на могиле друга, который отдал свою жизнь, чтобы другие могли жить.

Глава 32. Своих не бросаем

Утро встретило их серым, тяжёлым небом, которое нависало над лесом, как мокрое одеяло, готовое упасть и накрыть их с головой, лишая последнего тепла, которое ещё оставалось в их уставших телах. Глеб стоял у костра, который едва теплился, и смотрел на огонь, не видя его, потому что перед глазами стояло другое — лицо Ключа, его улыбка, его последние слова, которые эхом звучали в голове: «Своих не бросаем». Внутри него была пустота — не та, что появлялась после страха, а та, что приходит после потери, когда слова застревают в горле, и даже слёзы не могут прорваться сквозь эту плотную, тягучую тишину, которая заполняет каждую клетку тела.

Он не спал всю ночь. Никто не спал. Они сидели у костра, перевязали раненых, считали патроны, смотрели на тело Ключа, которое лежало в стороне, укрытое его старой курткой с нашивкой «Консерва», которую он так и не снял, даже когда сменил позывной. Куртка была пробита осколками, и Глеб видел сквозь дыры рваную ткань и засохшую кровь. Он смотрел на эту куртку и вспоминал, как впервые увидел Ключа — на станции «Торфозаводская», когда тот сидел на ящике с консервным ножом в руке и ругался на банку, которая никак не открывалась. Ключ тогда сказал: «Этот нож — моя судьба. Я им открываю всё: консервы, судьбу, вход в схрон. И даже если я сменю позывной, этот нож всегда будет со мной».

Глеб не знал, куда делся этот нож. Он остался в кармане куртки, и теперь он лежал там, холодный и бесполезный, как всё, что осталось от человека, который носил его с собой.

Альфа сидела у костра, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Её лицо было спокойным, но Глеб знал, что это спокойствие — маска. Он видел, как её пальцы сжимали рукоятку ножа, как побелели костяшки, как она сглатывала, когда в горле вставал ком. Она потеряла не просто бойца. Она потеряла друга, того, кто прикрывал её спину, кто никогда не жаловался, кто был с ней с самого начала. Она не плакала, но Глеб чувствовал, что внутри неё всё горит.

Шмель стоял у дерева, прислонившись к стволу, и его молчание было громче криков. Он смотрел на тело Ключа, и на его лице не было ничего — ни боли, ни скорби, ни ярости. Он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде была такая глубина, что Глеб не мог выдержать его. Шмель потерял не просто друга. Он потерял того, кто умел разрядить обстановку, кто смеялся над его молчанием, кто называл его «скалой» и знал, что за этой скалой скрывается боль, о которой он никогда не говорил.

Дети сидели в стороне, прижавшись друг к другу. Они не плакали, но их глаза были широко открыты, и в них застыл тот самый страх, который Глеб видел в себе, когда впервые оказался в Зоне. Алиса держала за руку мальчика без пальцев — того самого, которого Клык покалечил, — и смотрела на тело Ключа, не отрывая взгляда. Она не понимала, что значит смерть, но она понимала, что что-то важное ушло из их мира, что тот, кто дал им шоколадку и сказал «всё будет хорошо», больше не сможет этого сделать.

Фёдор сидел рядом с Глебом, и Глеб чувствовал, как дрожит его плечо. Он хотел что-то сказать, но не мог найти слов. Он знал, что Ключ был первым, кто назвал его «своим», когда он пришёл к ним, сломленный и напуганный. Ключ дал ему консервный нож и сказал: «Теперь ты умеешь открывать жизнь. Всё остальное — детали». И этот нож всё ещё был у Фёдора, за поясом, как талисман, который он никогда не снимет.

Анна сидела чуть поодаль, прислонившись к дереву, и смотрела на огонь. Она не была с ними так долго, как остальные, но она чувствовала эту потерю так же остро. Она видела, как Ключ шагнул вперёд, закрывая собой детей, как он улыбнулся в последний раз, как его глаза закрылись. Она знала, что такое жертвовать собой, потому что она сама была готова сделать то же самое ради своих. Но видеть это со стороны было тяжелее, чем любой её собственный страх.

Жук стоял на краю поляны, в стороне ото всех, и Глеб чувствовал на себе его взгляд. В его глазах была вина, та самая, которую невозможно смыть никакими словами. Он знал, что если бы не его предательство, возможно, Клык не смог бы выбраться наружу, и Ключ был бы жив. Он молчал, но его молчание было криком, который никто не хотел слышать.

Альфа поднялась первой, когда небо начало светлеть. Она подошла к телу Ключа и опустилась на колени рядом с ним, и Глеб увидел, как её рука легла на его плечо, как она наклонилась к его уху и что-то прошептала. Он не слышал слов, но он видел, как её плечи дрогнули, как она замерла на мгновение, а потом встала, выпрямилась, и на её лице снова была маска спокойствия.

— Мы похороним его сегодня, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Он заслуживает этого. Он заслуживает того, чтобы мы проводили его с честью.

Они нашли место на холме, откуда открывался вид на Зону — на бесконечные леса, на ржавые фермы, на серое небо, которое казалось вечным, как и сама эта земля, поглотившая столько жизней. Глеб стоял у могилы, которую они вырыли вручную, и смотрел, как они опускают тело Ключа в землю. Это было просто — без громких слов, без долгих речей. Только тишина, которая была громче любых слов, и ветер, который шевелил листву и уносил с собой последние отголоски прошлого.

Альфа подошла к могиле первой. Она не плакала, но её голос дрожал, когда она начала говорить.

— Ключ, — сказала она, — ты был моим другом. Моим самым верным другом. Ты был тем, кто никогда не сдавался, кто всегда был готов прийти на помощь. Ты защищал нас, даже когда это стоило тебе жизни. Я не знаю, как мы будем без тебя. Но я знаю, что ты хотел бы, чтобы мы продолжали. Чтобы мы жили. И мы будем жить. Ради тебя.

Она замолчала, и Глеб видел, как её рука сжимает нож, как она пытается справиться с собой. Он подошёл к могиле и встал рядом с ней.

— Ключ, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Ты научил меня, что значит быть частью команды. Ты научил меня открывать консервы и не сдаваться. Ты дал мне нож и сказал: «Теперь ты умеешь открывать жизнь». Я не знаю, как я смогу жить без тебя, но я обещаю тебе: я буду помнить твой урок. Я буду защищать тех, кто слабее. Я буду держать этот нож с собой. И я никогда не забуду, что значит быть своим.

Шмель подошёл к могиле последним. Он долго молчал, и Глеб думал, что он ничего не скажет. Но Шмель открыл рот, и его голос был низким, как гром, который катится по горизонту.

— Ты был первым, кто назвал меня «скалой», — сказал он. — Ты знал, что за этим словом скрывается боль. Ты не боялся моей тишины. Ты просто сидел рядом, открывал банку тушёнки и говорил: «Ешь». Я всегда буду помнить это.

Он замолчал, и Глеб видел, как его рука сжимает шоколадку, которую он достал из кармана. Он положил её на могилу.

— Держи, — сказал он. — Ты всегда любил сладкое.

Дети подошли к могиле, когда взрослые отошли. Алиса стояла впереди, держа за руку мальчика без пальцев. Она не знала, что говорить, но она сделала шаг вперёд и тихо сказала:

— Ты был добрым. Спасибо тебе.

И другие дети повторили за ней. Их голоса были тихими, но они были слышны в этой тишине, и Глеб чувствовал, как его сердце наполняется теплом.

Они стояли у могилы, и Глеб чувствовал, как ветер шевелит его волосы. Он смотрел на Зону, и видел в ней не только опасность, но и надежду — ту самую, которую Ключ нёс в себе до последней секунды.

— Мы идём, — сказала Альфа, и её голос был твёрдым. — Мы идём дальше. Ради него.

Они ушли с холма, и Глеб чувствовал, как его сердце бьётся ровно. Он знал, что они справятся, что Ключ всегда будет с ними, что его жертва не была напрасной. Он знал, что каждый из них будет продолжать его дело — защищать тех, кто не может защитить себя.

Они сидели у костра, и Глеб смотрел на огонь. Он думал о Ключе, о том, каким он был, о том, что он сделал. Он знал, что будет помнить его всегда.

— Своих не бросаем, — прошептал он в темноту.

И Зона, казалось, услышала его.

Ночь прошла спокойно. Глеб проснулся на рассвете, чувствуя, как его тело наполняется силой, как будто Ключ передал ему часть своей энергии, своей воли, своего желания жить. Он встал, посмотрел на могилу Ключа, которая виднелась на холме, и улыбнулся. Он знал, что Ключ был бы рад, что они не остановились, что они продолжают идти вперёд, несмотря на боль и потери.

— Мы идём, — сказал он, обращаясь к друзьям, которые уже собирали вещи и проверяли оружие. — Мы идём дальше.

И они пошли. Впереди была Зона, но теперь она не казалась такой страшной. Потому что они знали: они не одни. У них есть друг у друга, есть память о тех, кто отдал за них жизнь, и есть обещание, которое они дали себе и Ключу — идти до конца, защищать слабых, не сдаваться и всегда помнить, что настоящая сила заключается не в умении убивать, а в умении жертвовать собой ради других, как это сделал он.

Глава 33. Новый горизонт

Они стояли на холме, откуда открывался вид на бескрайнюю Зону, и ветер, который всегда гулял по этой земле, казалось, стих, прислушиваясь к их голосам. Время шло, но никто не хотел уходить. Это место, где они похоронили Ключа, стало для них священным — точкой отсчёта, от которой начинался новый этап их жизни, и каждый из них знал, что этот холм будет ждать их, когда бы они ни вернулись.

Глеб стоял рядом с Алисой, которая держала его за руку, и смотрел на горизонт, где ржавые фермы растворялись в тумане. Он чувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь, как она пытается понять, что будет дальше, и он знал, что должен сказать ей что-то важное, что-то, что поможет ей не бояться. Алиса подняла на него глаза, и в них было столько вопросов, что Глеб почувствовал, как у него сжимается сердце.

— Ты останешься с нами? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём слышалась надежда, которая была хрупкой, как тонкий лёд на весенней реке.

— Мы все останемся, — ответил Глеб, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Мы будем вместе. Ты не одна.

— А что будет с нами? — спросил мальчик без пальцев, который стоял рядом, сжимая в руке старый, потёртый детектор, который он нашёл на заводе и теперь носил с собой, как талисман, напоминающий о том, что он выжил и что кто-то отдал за него свою жизнь.

— Вы поедете на Кордон, — сказала Анна, подходя к ним и опускаясь на корточки рядом с Глебом. — Там есть военные, которые помогают детям, которых нашли в Зоне. Они позаботятся о вас, дадут вам еду, одежду, кров, помогут привыкнуть к жизни, в которой нет страха и боли. Вы будете в безопасности.

— А если мы не хотим уезжать? — спросила Алиса, и в её голосе послышалось упрямство, которое Глеб так хорошо знал, потому что он сам был таким же, когда Шмель впервые протянул ему шоколадку и сказал: «Ешь». — Мы хотим остаться с вами. Мы не боимся Зоны. Мы привыкли к ней.

— Это не безопасно, — сказал Шмель, и его голос был низким, но мягким, как у человека, который знает цену каждому слову. — Здесь вы будете в опасности каждый день, каждую минуту. Там, на Кордоне, у вас будет шанс на нормальную жизнь, на то, чтобы быть просто детьми, а не бойцами, которые каждую ночь ждут выстрела. Вы сможете учиться, играть, не бояться за свою жизнь и за жизнь тех, кто рядом.

— А вы? — спросил мальчик без пальцев, и его глаза, взрослые и уставшие, смотрели на Шмеля с тем же упрямством, с которым он цеплялся за свой детектор. — Вы останетесь здесь?

— Мы останемся, — ответила Альфа, и её голос был твёрдым, но Глеб видел, как её глаза блестят, как она сжимает рукоятку ножа, который всегда был с ней, чтобы не дать себе расплакаться. — Это наш дом, наша Зона. Здесь мы нужны, здесь мы можем защищать тех, кто не может защитить себя. Вы тоже сможете вернуться, когда вырастете, когда будете готовы. И мы будем ждать вас.

Дети замолчали. Они смотрели на взрослых, и Глеб видел, как они пытаются понять, что будет дальше, как их маленькие головы перерабатывают эту информацию, как они принимают решение, которое изменит их жизнь навсегда. Он подошёл к Алисе и положил руку ей на плечо, чувствуя, как её хрупкие плечи дрожат под его ладонью.

— Мы увидимся снова, — сказал он, и в его голосе была уверенность, которую он чувствовал внутри себя. — Я обещаю. Когда вы будете готовы, когда Зона станет для вас не страхом, а домом, вы вернётесь. И мы будем здесь.

Алиса кивнула, и Глеб увидел, как её глаза наполняются слезами, которые она сдерживала изо всех сил. Она обняла его, и он почувствовал, как её тело дрожит от сдерживаемого рыдания.

— Я буду ждать тебя, — прошептала она.

— Я буду ждать тебя, — ответил Глеб. — Всегда.

Когда дети ушли с Жуком и Блок на Кордон, оставшиеся стояли у костра, и тишина была такой же тягучей, как и в день похорон Ключа. Никто не знал, что сказать, потому что каждый знал: сейчас они должны принять решение, которое изменит всё.

Фёдор сидел на ящике, сжимая в руке консервный нож, который когда-то принадлежал Ключу. Он смотрел на лезвие, на потёртую рукоятку, и Глеб видел, как его пальцы гладят металл, как он пытается найти в этом жесте утешение, которое ему так нужно.

— Что теперь? — спросил Фёдор, и его голос был тихим, почти беззвучным.

— Мы расходимся, — сказала Альфа, и её голос был спокойным, но Глеб чувствовал, как тяжело ей даются эти слова, как она пытается держать себя в руках, чтобы не показать свою боль. — Мы не можем оставаться вместе вечно. У каждого из нас есть свои дела, свои цели, свой путь, который мы должны пройти в одиночку. Но мы остаёмся командой. Мы будем знать, что мы есть друг у друга, что мы можем рассчитывать друг на друга в любой момент.

— Куда ты пойдёшь? — спросил Глеб, глядя на неё.

— Я останусь в Зоне, — ответила Альфа, и в её голосе была та же сталь, что и всегда. — Здесь моё место. Здесь я могу быть полезной, здесь я могу защищать тех, кто нуждается в защите.

— Я с тобой, — сказал Шмель, и его голос был таким же ровным, как всегда, но Глеб видел, как он сжал кулаки, как его плечи напряглись, как он готовился к тому, что они пойдут дальше вместе.

Глеб посмотрел на них, и в его груди разлилось тепло, которое он чувствовал каждый раз, когда понимал, что они не расстанутся, что они всегда будут рядом, потому что Зона не отпускает тех, кто стал её частью.

— Я остаюсь с вами, — сказал Глеб, и его голос был твёрдым, как сталь.

— Ты уверен? — спросила Анна, и в её голосе послышалось беспокойство. — Ты ещё ребёнок, Глеб. У тебя есть шанс уйти, начать новую жизнь, где не будет стрельбы и страха. Ты можешь быть обычным мальчиком, ходить в школу, играть с друзьями.

— Я не хочу новой жизни, — ответил Глеб, и в его голосе было столько уверенности, что Анна замолчала. — Я хочу быть там, где я нужен. Я хочу быть там, где я могу защищать тех, кто не может защитить себя. Я хочу быть с вами.

Анна посмотрела на него долгим взглядом, и Глеб увидел, как её глаза загораются тем теплом, которое она редко показывала. Потом она улыбнулась — впервые за долгое время, искренне, тепло, как улыбаются только тем, кому доверяют.

— Тогда я остаюсь с вами, — сказала она. — Я тоже нужна здесь.

Они сидели у костра, и Глеб смотрел на огонь. Он думал о Ключе, о том, каким он был, о том, что он сделал. Он знал, что будет помнить его всегда, что его жертва не будет забыта, что его урок останется с ними навсегда.

— Ты знаешь, что будет дальше? — спросил Фёдор, когда все замолчали.

— Мы будем жить, — ответил Глеб, и в его голосе была уверенность, которую он чувствовал внутри себя. — Мы будем защищать тех, кто не может защитить себя. Мы будем делать то, чему научил нас Ключ: быть сильными, быть честными, быть теми, кто всегда придёт на помощь.

Фёдор улыбнулся, и Глеб увидел, как его лицо становится светлее, как с него спадает тяжесть, которая давила на него все эти дни.

— Я с тобой, — сказал он. — Я всегда буду с тобой.

Глеб улыбнулся в ответ, и он знал, что они справятся, что их путь только начинается, и что Зона будет ждать их, когда бы они ни вернулись.

Ночь прошла спокойно. Глеб проснулся на рассвете, чувствуя, как его тело наполняется силой, как будто Ключ передал ему часть своей энергии, своей воли, своего желания жить. Он встал, посмотрел на могилу Ключа, которая виднелась на холме, и улыбнулся. Он знал, что Ключ был бы рад, что они не остановились, что они продолжают идти вперёд, несмотря на боль и потери.

Они разошлись на рассвете, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в золотисто-розовые цвета, которые казались нереальными после того, что они пережили. Глеб стоял на холме и смотрел, как Альфа и Шмель уходят в сторону леса, как Анна сворачивает на старую тропу, ведущую к Янтарю, как Фёдор машет ему рукой, прежде чем исчезнуть за поворотом.

Он остался один, но он не чувствовал себя одиноким. Потому что он знал: они не прощаются, они просто расходятся, чтобы встретиться снова, когда придёт время. Зона не отпускает своих, и она уже ждала их, готовая подарить им новые испытания, новые встречи, новые горизонты, которые они будут открывать вместе, шаг за шагом, день за днём, пока в их сердцах горит огонь, зажжённый теми, кто ушёл, но остался с ними навсегда.

Глеб стоял на холме до тех пор, пока последние фигуры не исчезли в тумане. Тогда он повернулся и пошёл вниз, к лесу, к той самой Зоне, которая стала его домом. Он знал, что его ждут новые приключения, новые опасности, новые встречи. Но он также знал, что он не один. У него есть друзья, есть память о тех, кто отдал за него жизнь, и есть цель, ради которой стоит жить.

Ветер, который всегда гулял над Зоной, коснулся его лица, и Глеб улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается то спокойствие, которое он так долго искал после всего, что пережил, и он понял, что это не конец, а только начало нового пути, нового этапа, новой жизни, в которой он будет бороться за тех, кто не может бороться за себя, и в которой он будет помнить каждого, кто ушёл, но остался в его сердце навсегда.

Он шагнул в лес, и Зона приняла его, как принимает всех, кто не боится идти вперёд, несмотря на страх и боль, кто готов принять её такой, какая она есть, и кто знает, что настоящий дом — это не место на карте, а те люди, ради которых ты готов идти до конца, даже если этот конец — лишь начало чего-то нового и неизведанного.

Глеб шёл по тропе, и его шаги были твёрдыми, потому что он знал: его ждут новые приключения, новые опасности, новые встречи, но он также знал, что он не один, что у него есть друзья, разбросанные по Зоне, есть память о тех, кто отдал за него жизнь, и есть цель, ради которой стоит жить, дышать и идти вперёд, несмотря на все испытания, которые приготовила для него эта суровая, но прекрасная земля.