Список обреченных - 2

Глава 1

Список обреченных - 2

— Жив, не ори, — говорит Андрей и переворачивает стол.

Посуда со звоном летит вниз.

Несколько пуль почти одновременно пробивают столешницу над его головой.

Посетители ресторана вскакивают с мест. Визжат женщины. Кто-то стонет.

Альбицкий выхватывает пистолет. Женя тянется к своему.

Майор целится, лежа на земле, из-под контейнеров с розами.

Гремит выстрел.

Кто-то кричит.

— Ты его подстрелил? — спрашивает Андрей.

— Задел, вроде. Он за памятником.

— Далеко.

— Это смотря из чего стрелять. Похоже у него штурмовая винтовка.

Звучит сирена полиции.

— Ну, прощай, Злата Прага! — говорит Альбицкий.

— Здесь с этим либерально, — бросает Кирилл Иванович. — Хоть два ствола носи.

— Я не о том, Кир. Черт с ней, с полицией! Выследили гады!

— Он уходит.

— Ну, еще бы!

На площадь выезжают белые с желто-голубыми полосами «Шкоды» полицейских. Штук пять, сразу с нескольких сторон.

И плевать им на пешеходную зону.

Воют сирены.

— Оперативно, — хмыкает Альбицкий и поднимается на ноги. — Я думал они тут мышей не ловят, особенно после девяти вечера.

И убирает пистолет.

— Ну, стреляли же, — говорит Кирилл Иванович. — Не телефон стибрили. Обрати внимание на ближайшую «Шкодочку», точнее на эмблему на двери.

— Белый орел на парашюте и скрещенные мечи над ним?

— Да. Группа немедленного реагирования. Местные борцы с терроризмом.

— Кир, ты здесь живешь дольше меня. Насколько чехи безумны?

— Не более, чем русские.

— Понятно. Пойдемте-ка к выходу, что-то у меня нет желания общаться с братским чешским спецназом.

— Жень, пошли к ратуше, — зовет Кир.

У ратуши ждут три машины полиции, полностью перекрыв узкий переулок, и выстраивается оцепление. Полицейские в черной одежде с крупными желтыми номерами на груди, вооружены навороченными автоматами с оптикой и тепловизорами.

— Мать! — тихо говорит Кир.

Альбицкий идет прямо на них, стараясь не смотреть в глаза. Ты их не видишь, и они тебя не видят — частенько прокатывает.

Но за ним слишком крупный майор и Женя, не знающий этих премудростей.

Ближайший полицейский что-то говорит по-чешски. «Престань», что ли. И поднимает руку.

— Просит остановится, — переводит Кир.

— Ок, — кивает Альбицкий.

Чех спрашивает что-то еще, где явно звучит «Россия».

— Да, из России, — отвечает Андрей.

И добавляет по-английски:

— К нам есть претензии?

Полицейский морщит лоб, пытаясь понять, но сдается и загружает на телефоне автопереводчик.

Альбицкий повторяет.

Чех что-то говорит.

— Нет, — переводит Кир. — Но просят подождать инспектора. У него могут быть вопросы.

— Ну, что ж, значит ждем инспектора, — вздыхает Андрей.

Инспектор — высокий поджарый чех, такой же надменный, как все они: от президента до официанта. Английским владеет.

Андрей с друзьями — не первые его собеседники.

— Свидетели утверждают, что отстреливались вы, — говорит он.

— Да, — кивает Альбицкий. — Это самооборона.

— К вам никаких претензий. Более того, наша благодарность. Если бы не вы, жертв было бы больше. Только лицензии на оружие покажите, пожалуйста.

Андрей загружает лицензию на телефон, Кир с Женей следуют его примеру. Здесь лицензию на короткоствол можно получить за один день по интернету, и легче сделать это, чем искать оружие на черном рынке. Госпошлина, конечно. Но это копейки по сравнению с ценой пистолета.

Только хваленые «чешские Кольты» оказались почти бесполезны. От ресторана до памятника Яну Гусу метров восемьдесят, если не сто. Слишком далеко для прицельной стрельбы.

Полицейский сканирует лицензии и остается доволен.

— Вы знаете, кто террорист? — спрашивает инспектор. — У вас есть предположения?

— Его взяли? — интересуется Кир.

— Нет пока. Надеюсь, вы нам поможете.

— Поищите в Российском посольстве, — советует Альбицкий.

Инспектор даже не удивляется.

— Это довольно далеко. На другой стороне Влтавы.

— Не думаю, что он был пешком.

— Я его ранил? — спрашивает Кир.

И оглядывается на памятник, который огораживают желтыми сигнальными лентами.

— Да, но не серьезно. Претензий к вам нет, но вы должны оставить нам ваши паспортные данные и контакты.

Друзья предъявили паспорта, пообещали явиться по первому требованию, и их, наконец, отпустили с миром.

— Как же приятно чувствовать себя законопослушным человеком! — заметил Альбицкий, когда они покинули площадь и углубились в лабиринт узких переулков. — Кир, как ты думаешь, зачем нацлидеру понадобился этот грохот? Как-то не его стиль.

— Заскучал, наверное, — хмыкнул майор. — Захотелось экшен. А то сердечный приступ во время утренней пробежки, укол зонтиком да ДТП. Тоска! А может подчиненные демонстрируют, что не сидят сложа руки.

— Или нас выкуривают из Праги.

— Чем Чехия лучше всего остального?

— Свободное ношение оружия, вольница с наркотой, то есть подбрасывать нет смысла, и не выдает России.

— Да, кто нас выдаст!

— Сваливать придется, тем не менее.

Ночью Андрей залез в интернет и заказал на всех билеты до Вены на ближайший вылет.

— Оповести всех, что Чехия больше небезопасна, — кинул он Кириллу Ивановичу.

В Вене они обосновались неподалеку от Вестбанхофа. Место не самое дорогое, но все-таки относительно центральное. Правда много иммигрантов, борделей и мелкого криминала.

Зато Альбицкий снял двухкомнатные апартаменты. Это было не так, чтобы очень круто. Апартаменты состояли из гостиной-кухни в одном помещении и малюсенькой спальни с эркером. Квартира была на последнем этаже и имела мансардные окна, в которые норовили залезть ветви деревьев, если отрыть створки.

Обилие остекления не нравилось Кириллу Ивановичу: стрелять по ним хорошо. Зато нравилось Альбицкому: воздух и небо.

Для Жени и майора нашлись маленькие студии в том же районе.

В третий день процесса Женя, Кирилл Иванович и Андрей собрались у Андрея смотреть видео из суда.

— Мы заявляем ходатайство о приобщении к делу видеоролика с признанием Евгения Соболева в убийстве судьи Беленького и Анжелики Синепал, — сказал Константинов.

— Почему не на стадии предварительного следствия?

— На стадии предварительного следствия нам было отказано.

— Значит, ваш ролик не имеет отношения к делу.

— Как не имеет? — хмыкнул Левиев. — Там человек признается в убийствах, в которых обвинят нашего подзащитного.

— Какой-то парень в чем-то признается, — пожал плечами судья. — И что?

— Давайте хотя бы

— Нечего там смотреть. Отказано!

— Ну, зачем смотреть? — прокомментировал Альбицкий. — Все уже видели.

— Мы просим тогда приобщить адвокатский опрос Евгения Соболева, — не сдавался Константинов.

— Адвокатский опрос не является официальным документом.

— Как не является?

— Отказать, — прошипел судья.

Судебные заседания проходили каждый день по восемь-десять часов. По десять не совсем законно, но судьи работали на износ, часто продолжая заседания до девяти вечера. А начало в десять.

На заседание ехать несколько часов в душном переполненном автозаке на узенькой скамеечке, на которой невозможно усидеть.

Эта чудо-машина была изобретена примерно четверть века назад и даже выставлялась Россией на одной международной выставке как национальная гордость. Правда, никто не купил. У Запада были другие интересы.

С тех пор на нее навесили электродвигатель, ибо бензоколонки закрылись. И больше ничего изменить не почесались. Даже допотопный дизель зачем-то оставили.

Ну, спасибо, что не на дровах, как когда-то в Северной Корее.

В те давние времена, когда Россия еще была в Совете Европы, правозащитники и адвокаты периодически возмущались, а когда любимую Родину оттуда турнули, всем стало совсем по фигу.

Уставал Дамир страшно. Десять часов заседание, четыре часа на дорогу до него и четыре после. На сон теоретически шесть часов. Но получается не больше четырех-пяти.

Почему четыре часа езды до Лесного городка, куда даже с пробками ехать не больше часа? А потому, что ты, Дамир, не один. Надо собрать всех арестантов из Психологического центра, у которых в этот день суды, а в Москве еще подобрать кого-нибудь из СИЗО. А потом также на обратном пути.

Тоже национальная скрепа. И этой скрепе уже полвека, как минимум.

И все эти мучения для того, чтобы послушать, как бубнит прокурор, зачитывая показания, данные на следствии. И это восемьдесят процентов заседаний.

Был пятый день этого мучения. Дамир уже с трудом держался на ногах. Голова болела, не переставая. Наручники натерли раны на запястьях. Их не сняли, конечно! Особо опасен.

Пятый день, значит пятница. Может, выспаться удастся в субботу и воскресенье. И поесть что-нибудь, кроме печенья и воды. По выходным нет заседаний.

Началось с обычного бубнежа прокурорши Бондарь.

Дамир уж надеялся немного поспать, привалившись к стене, хотя на узкой жесткой скамье это казалось невозможным.

Но после обеда его разбудил гнусавый голос судьи Кабанова.

— Сегодня у нас намечены допросы экспертов, — объявил он. — Пригласите в зал Медынцева Алексея Матвеевича.

Дамир сделал над собой усилие, встал, подошел к стеклу «аквариума» и оперся на него рукой.

Вот он, один из тех, по чьей милости он здесь. Главный психолог Лесногородского Центра. Автор поддельного заключения. Немолодой серый человек, которого он видел один раз по телевизору, когда тот врал, что Дамир — убийца. Идет, опустив глаза. Подходит к кафедре свидетеля.

Дамиру казалось, что он сверлит психолога взглядом. Но Медынцев ничего не замечал, уставившись в кафедру.

Дамир сжал в руку в кулак. Благополучный студент элитного университета, который за всю жизнь кошки не обидел, никого пальцем не тронул, да и драться не умел. Чуть не впервые ему хотелось убить человека. До зубовного скрежета, до боли, до дрожи. Был бы пистолет — выстрелил бы, не раздумывая и не помня о последствиях.

— Что можете показать о психологическом заключении Дамира Рашитова, которое вы подписывали как психолог? — спросил судья.

— Оно подделано, — очень тихо проговорил Медынцев.

— Что? — проорал Кабанов. — Мы не расслышали.

И уставился на психолога маленькими злыми глазками заплывшего жиром борова.

— Оно подделано! — громче сказал Медынцев и, наконец, поднял взгляд.

— Вы только что сознались в преступлении, — сказал судья. — Это фальсификация доказательств.

— Нас заставили, — сказал психолог. — Следователи угрожали нам уголовным делом о коррупции, что мы написали отрицательное ПЗ за взятку. Дамир Рашитов из богатой семьи. И мы написали в заключении, что он виновен. Это неправда!

Дамир отступил на шаг, чуть не упал, отступая к скамье подсудимых. Ян поддержал его и помог сесть.

Человек, которого он только что хотел убить, сейчас на его глазах совершал подвиг. Самый настоящий без дураков!

Что изменилось? Почему?

Правду говорить только начать, потом она льется сама, без усилий и принуждения.

— Комментарий про «смелых ребят» он оставил, но это все. Никакого отношения к Лиге он не имеет, — продолжил Медынцев. — Мы написали в ПЗ, что Дамир виновен в убийстве Анжелики Синепал. Это неправда. Этого не было в памяти. Он не знал даже орудия убийства. А мы просто спасали себя. Посмотрите, поднимите документы. В первом ПЗ только одно убийство. Оно наверняка есть в деле.

— Остановитесь! — закричал судья. — Вас предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний!

— Это не ложные показания! Ложные показания в деле, а не здесь! Потом парня пытали, под пытками заставили признаться еще в пяти убийствах, а нас вынудили подписать новое ПЗ. Любой психолог вам скажет, что это невозможно. Убийства на нейронной карте видны сразу. А еще видны пытки. Так что мы лечили Дамира от посттравматического стрессового расстройства. Такая была психокоррекция. Знаете, что такое ПТСР?

Кабанов с размаху ударил молотком.

— Я объявляю перерыв!

Вскочили адвокаты.

— Это нарушение наших прав! — сказал Левиев. — Допрос эксперта не закончен. Защита имеет право задать вопросы.

— Допрос закончен! — закричал судья.

Вскочил с места и удалился в совещательную комнату в сопровождении двух молчаливых кивал в мантиях.

Медынцева вывели из зала приставы. Двое чуть не под руки и один за спиной с автоматом.

Вот и выход из здания суда. Здесь стоит мраморная статуя Фемиды и висят хрустальные люстры. Правда, всей этой роскоши больше четверти века, так что мрамор слегка пожелтел, а на люстрах не хватает подвесок.

Ему помогли спуститься по полустертой лестнице из пяти ступенек, подтолкнули к двери и даже открыли ее.

Он вышел под июньские тополя в гроздьях белого пуха.

Час перед закатом. Жарко. И пух кружится в лучах багрового солнца.

С какой крыши они собирались стрелять? Вон с той, по другую сторону улицы? Далеко, вроде. Или с этой, справа? Какая-то темно-красная развалюха. Старые гаражи что ли? И проулок во двор.

Он посмотрел сначала на одну крышу, потом на другую.

Пусто.

«Ну что, довольны?» — мысленно спросил он.

Его карьера закончена. Интересно, кто сменит его на посту главы Центра? Уж точно не Олег. СБ

Да, какая разница! Лишь бы уголовку не пришили. С них станется!

Медынцев думал, что его будет душить ненависть к Лиге, разрушившей его жизнь.

Да, ненависть жжет, но адресат ее не ясен.

Тот миг освобождения, когда он стоял перед судом и говорил все, как есть, дорогого стоил. Этого не забыть.

В этот день заседание так и не возобновилось. Так что Дамир вернулся ПЦ почти на час раньше. Даже ужин ждал в камере и еще не совсем остыл. А в выходные он выспался. Какое же счастье спать по восемь часов!

Утро понедельника началось с ходатайств адвокатов.

— У нас есть заключение независимого эксперта, — сказал Левиев. — Мы бы хотели приобщить его к делу.

— Что за эксперт? — спросил судья Кабанов.

— Профессор Крис Уоррен. Преподаватель факультета психологии Оксфордского Университета, штатный психолог Лондонского Психологического Центра, член Ассоциации Психологов Великобритании, Европейской ассоциации психологов, почетный член Американской психологической ассоциации, автор более ста научных работ...

— Погодите, — сказал судья. — У него есть опыт экспертизы в российских судах?

— Нет, — признал Константинов.

— В таком случае он некомпетентен! — отрезал Кабанов.

— Но он ученый с мировым именем!

— И что? У него нет опыта эксперта! Все! Дальше!

— Не дальше, ваша честь! — сказал Левиев, вставая. — Тогда мы бы хотели допросить Криса Уоррена, как свидетеля.

— Не та стадия процесса, — сказал судья. — Свидетели защиты на стадии допросов свидетелей защиты.

— Господин Уоррен здесь, — сказал Константинов. — Вы не имеете права его не допросить.

— В зале? — спросил Кабанов.

— К сожалению, он не смог приехать в Россию.

— Не уговорили? — хмыкнул судья.

— Без объяснения причин отказали в визе. Он на связи. Можно прямо сейчас начать видеоконференцию.

— Значит, свидетель не присутствует в зале, — прогнусавил судья.

— Мы заявляем ходатайство о его допросе, — сказал Левиев.

— А мы отказываем! — объявил Кабанов.

— Мы заявляем ходатайство о приобщении экспертного заключения, — не терял надежды Константинов.

— Отказать! — сказал судья и стукнул молотком.

— Причина? — спросил Левиев.

— Некомпетентность эксперта.

Дамир горько усмехнулся. Последние несколько месяцев он словно катался на американских горках: то взлетал до самых радужных надежд, до падал в бездну отчаянья.

— У нас есть еще одно экспертное заключение, — сказал Константинов.

— Тоже иностранное? — поинтересовался судья.

— Не совсем, — сказал Илья Львович. — Это заключение Якова Борисовича Анисенко — психолога из Лесногородского Центра, который изначально работал с Дамиром и снимал нейронную карту.

— Он подписывал заключение?

— Нет, он отказался подписывать поддельное заключение. У нас оригинальный вариант, который потом был исправлен Медынцевым под давлением следователей.

— На нем есть печать Лесногородского Центра? — спросил Кабанов.

— Нет, — сказал Левиев. — Это независимое заключение. Только подпись Анисенко.

— В таком случае это филькина грамота. Ничего мы приобщать не будем.

И стукнул молотком.

— Тогда мы заявляем ходатайство о допросе Анисенко в качестве свидетеля.

— На стадии допросов свидетелей защиты! — отрезал судья.

— Это не все, — сказал Левиев. — У нас есть еще один документ.

— Что за документ?

Глава 2

— Мы бы хотели приобщить к делу нейронную карту Дамира Рашитова, — сказал Левиев.

— Вы смеетесь? — хмыкнул Кабанов. — Это бессмысленно для суда. Мы не приобщаем нейронные карты!

И больше не допросили ни одного эксперта, в том числе ни одного из тех, что писали заключения его товарищам по скамье подсудимых. Несмотря на все ходатайства их адвокатов.

Очередное заседание Женя смотрел дома, через планшет. С Андреем и Кириллом обсуждали процесс по видеоконференции, прямо из Лондона присоединился Крис.

— Мне было любопытно узнать о моей полной некомпетентности, — заметил англичанин. — Не слышал такого уже лет двадцать. Вспомнил студенческую юность.

— Скажи им спасибо, — усмехнулся Кирилл Иванович.

— Они идиоты, — сказал Андрей. — Весь мир будет смеяться.

— И что? — спросил майор. — Им бы только, чтобы шкура была цела и деньги не переводились.

Раздался звонок в дверь. Женя вздрогнул. После пражских событий он стал немного нервным. Суд над Дамиром тоже не добавлял душевного спокойствия. Скоро ему сниться будет это бесконечное «Отказать!».

Альбицкий заметил и заставил связаться с Крисом.

— Мистер Уоррен, Андрей просил, чтобы вы пересняли мне карту и написали заключение, — вежливо сказал Женя по-английски.

— Во-первых, ты говоришь, как во времена королевы Виктории, — сказал Крис. — Просто «Крис», и долой официоз. Во-вторых, по-русски, Женя, по-русски. Ты бы знал, каково слушать русский акцент! Ужасно некрасиво. И ни с чем не спутаешь. Не обижайся!

Женя уж хотел что-нибудь ввернуть про английский акцент Криса, но сдержался. По правде говоря, акцент был едва заметен.

— И в-третьих, Женя, у тебя же моды стоят?

— Да.

— Значит, ни в каких очных встречах нет необходимости. Запускаешь на своем телефоне программку «Нейросканнер», она тебе за час все снимает и автоматически отправляет мне.

Крис объяснил, где программка и как пользоваться.

— Пароль от твоих модов у тебя есть?

— Да.

— Тогда все вообще замечательно. Жду.

— Крис, а мне что делать в этот час?

— Что угодно. Процесс тебя совершенно не касается.

Так что переснятая карта уже пару дней была у Криса, но ПЗ пока не было.

Женя встал, взял чешский пистолет «Чезет», который был с ним во время перестрелки на Староместской площади, и теперь всегда лежал под рукой, на столе рядом с ноутом. Австрия оказалась почти столь же дружественной к любителям огнестрела, как Чехия, даже чешская лицензия подошла, только больше одного ствола в общественных местах желательно было не носить.

На мониторе видеокамеры у двери отобразился робот-курьер. После пражской перестрелки по магазинам старались не ходить: всю еду заказывали.

Женя открыл.

Доставщик представлял собой цилиндрический холодильник на колесиках, примерно по пояс Жене. Ну, да! Человекообразные роботы нужны только для секса, и, возможно, для ухода за детьми. Остальным довольно одной-двух функций.

— Ваш заказ! — сказал робот женским голосом.

Сказано было по-немецки, но эту фразу Женя уже выучил.

На передней стенке отъехали в стороны створки дверей, и из недр автоматического курьера выползла платформа с полиэтиленовыми пакетами с едой, оставила их

— Хорошего дня! — сказал робот и ретировался.

В России такие до сих пор были экзотикой и игрушкой для богатых. Ничего сложного в них не было, но живые курьеры обходились дешевле. Они до сих пор и бегали с едой по российским городам и весям.

Здесь царил евросоциализм, и каждому иммигранту платили пособие, так что рабочих рук для такой собачьей работы было не найти. И вот красиво решили проблему.

В Праге прогресс был не очень заметен, поскольку жили в старом городе и не боялись выходить на улицу. А здесь встало в полный рост.

Женя вернулся к компьютеру. Кир с Андреем подключились к видеоконференции и появились в углу экрана.

Сегодня должны были выступать свидетели защиты. Адвокаты уже подали список.

Судья Кабанов внимательно изучал его на мониторе ноута. Или делал вид, что внимательно изучает.

— Мы заявляем тех же свидетелей, что и во время допросов экспертов, — сказал Левиев. — Крис Уоррен, Яков Анисенко, кроме того, отец Дамира, клинер, которая работала в квартире Дамира накануне обыска, и мы бы хотели задать вопросы Медынцеву как эксперту.

— Медынцева уже допросили, — сказал Кабанов.

— Его не допросила защита, — попытался возразить Левиев.

— Я уже вынес решение. Отказано!

— Крис Уоррен…

— Ваш англичанин? Он не имеет никакого отношения к делу. Отказать!

— Яков Анисенко…

— Тем более!

И судья стукнул молотком.

— Ладно, отца послушаем, — смилостивился он.

Ринат Рашитов был полным, но интеллигентным и живым. Дамир заулыбался, увидев его, пожал одну руку другой, мол, все будет хорошо.

Отец рассказал, какой у него умный мальчик, как хорошо учился и как поступил в Вышку на бюджет.

— А, откуда у него оружие? — спросил Константинов.

— Подбросили. У нас не было оружия. Видимо, затащили, когда никого не было дома.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался прокурор. — Вы могли просто не знать.

— Так оперативники ничего не искали, сразу лезли на шкаф или под кровать, и именно там и оказывались стволы. И еще знаете, у нас уборщица каждую неделю убирает. И как раз накануне убиралась. И со всех шкафов пыль вытирает, и под кроватями. Что же она-то ничего не нашла?

Левиев заявил ходатайство о допросе уборщицы. Суд удалился совещаться с самим собой.

И отказал: суд считает допрос клинера нецелесообразным.

— Ну, вот, — сказал Альбицкий. — Чего же тут целесообразного? Опровергнет же все.

— Но это же шито белыми нитками, — взмутился Женя.

— А какими ты хочешь? — спросил майор. — Белые нитки они самые дешевые. Знаешь, как автомобиль без окраса.

— В нашем списке еще пятьдесят человек, — напомнил Константинов.

Судья пролистал список до конца, поморщился и сказал:

— Эти люди вообще ни при чем! Отказано!

— Один свидетель из пятидесяти? — спросил Женя. — Как так можно?

— Ох, Женька, этой фишке уже лет сорок! — сказал Альбицкий. — Тоже мне экзотика! Свидетелей обвинения допросить, свидетелям защиты отказать. Все элементарно.

— Не похоже на университетскую теорию, да? — хмыкнул майор.

— Зачем суд тогда! — воскликнул Женя. — Были же сталинские тройки!

— А чем тебе не тройка? — спросил Кирилл Иванович.

— Сталинские тройки были весьма рациональным решением, — заметил Альбицкий. — Хотя бы менее лицемерным. И этим куклам зарплаты меньше платить. Весь суд за пять минут — и приговор к расстрелу, а эти вторую неделю делают вид, что что-то решают.

— Я не совсем понимаю, зачем здесь вообще суд, — заметил Крис. — В монархических странах обычно есть институт королевских указов.

— И то верно, — хмыкнул Альбицкий. — Организовал бы нацлидер канцелярию при своей администрации и пусть выносят приговоры на основе документов, без всякого разбирательства. Очень экономично.

— А можно и без документов, — заметил Кирилл Иванович.

— Ты всегда был радикальнее меня, — сказал Андрей. — Действительно, зачем документы? Следствие решило, что виновен, значит, виновен.

— А, зачем следствие? — спросил майор. — Оно что у нас лучше этого суда?

— Мыслю стереотипами, — вздохнул Андрей. — Конечно, какой смысл в следствии? Достаточно обвинения. А уж адвокаты — это вообще анахронизм.

— Тогда зачем все это? — спросил Женя.

— Ну, как зачем? — усмехнулся майор. — Для видимости, конечно.

— Сохранить лицо? — поинтересовался Крис. — Вы, что, китайцы?

— Не совсем, вроде, — сказал Кирилл Иванович. — Но что-то явно есть.

— Основная причина даже не в том, чтобы сохранить лицо, — сказал Андрей. — А в том, чтобы спихнуть ответственность. Это не я, это у нас суд такой. Суд решал, а мы не смеем вмешиваться. У нас суды независимы. Да? А вы не знали?

Из всех свидетелей защиты суд согласился допросить еще одного из списка защиты Яна.

Его адвокат Ставицкий нашел парня, который работал в том же автосервисе, что и Дудко. Яна тоже обвиняли в убийстве прокурора, а государственный адвокат Гены не делал вообще ничего.

Свидетель сказал, что приятель Гена накануне убийства прокурора взял отгул, и прокурорским «Лексусом» не занимался. Но помнит, что машина была в сервисе месяца за два до ДТП.

— Его оправдают? — спросил Женя.

— Дудко? — вздохнул Альбицкий. — В наших судах не оправдывают. Если судьи поймут, что человек уж совсем ни при чем, могут дать ниже низшего.

— А условно?

— Ну, что ты, Женя, — усмехнулся майор. — Какое условно? Терроризм же.

— Но убийство прокурора — не террористическая статья, — возразил Женя. — Я точно помню.

— Статья не террористическая, а все вместе терроризм, — сказал Альбицкий. — Они же имеют в виду, что у них на скамье подсудимых члены Лиги.

— Но это не доказано никак! У Дудко вообще алиби.

— Понимаешь, Женя, я не юрист, а ты — юрист, но я столько на эти процессы насмотрелся! — сказал Альбицкий. — Не будут они ничего доказывать. Нельзя доказать то, чего не было. Зато можно написать «в неустановленном месте, в неустановленное время, с неустановленными сообщниками» обвиняемый совершил то-то и то-то. От неконкретного обвинения защищаться невозможно. Ну, как мы опровергнем неустановленное место, например? Да, допустим, накануне Геннадия Дудко не было в сервисе. А, кто сказал, что тормоза испортили в сервисе? Может он ночью на парковку прокрался и все испортил? Неконкретное время

— Но это же невозможно в нормальном суде нормальной страны! — воскликнул Женя.

— Так мы, вроде, о России говорим, — хмыкнул Кирилл Иванович.

— Нас в университете учили совсем другому! Да, я видел политические процессы. Знаю, что фабрикуют дела. Я не просто так в Лиге. Знал, что все плохо. Но не настолько же!

— Настолько, Женя, настолько, — вздохнул Альбицкий. — Более того, это еще ничего. Они хоть процедуру пытаются соблюдать, потому что процесс громкий. Бывает и похуже. Так что единственный суд, который сейчас есть в России — это Суд Присяжных Лиги. И нет в России больше никакого суда. А это не суд, а балаган.

Стадия процесса под названием «допросы свидетелей защиты» закончилась за полдня.

Обвиняемых обычно допрашивают последними. Можно, конечно, выступить раньше, но ни Дамир, ни его так называемые сообщники на это не пошли.

Первым допрашивали Яна.

Он встал, подошел к микрофону в аквариуме.

— Ян Александрович, вы состояли в так называемой Лиге Свободы и Справедливости? — спросила прокурорша. — Напоминаю, что организация запрещена в России.

— Да, — сказал Ян.

— Какова была ваша роль?

— Я был пиарщиком, меня и взяли как пиарщика в отдел пропагандистов. Надо было искать сочувствующих, рассказывать о Лиге, зондировать почву на предмет вступления, если человек к этому морально готов. В общем, кухонные разговоры за чашечкой кофе. Для меня было некоторой неожиданностью, что за это может грозить до двадцати лет.

— Раскаиваетесь в содеянном?

— Ни в малейшей степени!

— На предварительном следствии вы показали, что раскаиваетесь.

— Да? Я и не говорю, что никогда не сомневался. Конечно, были сомнения. Насилие же! Я только языком болтаю, но Лига убивает. Вопрос о допустимости насилия в борьбе с тиранией долго был для меня открыт. Даже, когда я работал агитатором Лиги. И мне хотелось услышать мнение людей, чтобы, наконец, решить эту дилемму.

— И что говорили люди?

— Я не буду отвечать на этот вопрос. Статья пятьдесят первая.

— А дилемма как? Решена?

— Да, решена. СБ помогло. Знаете такие методики: одна называется «звонок президенту», а другая «супермаркет». Очень помогают решать дилеммы.

— Вы, о чем?

— Незнакома терминология? Да, неужто? Первая — пытка электричеством, вторая — полиэтиленовый пакет на голову с нашатырем. Удушье гарантированно, причем очень болезненное. Я не выдержал и электричества. Да, не воин. Хипстер изнеженный. Пакет был на другом так называемом допросе, когда на меня вешали еще два убийства.

— Прокуратура проверила ваши заявления о пытках, но они не нашли подтверждения. Так что сейчас вы зарабатываете себе дополнительную статью о даче ложных показаний.

— Меня нельзя по ней привлечь, госпожа прокурор, я не свидетель, да и на фоне двадцати лет это булавочный укол. Так я про дилемму не закончил и про то, как она решена. Вот после того, как меня пытали, и заставили признаться в убийствах, которые я не совершал, я постиг полную и окончательную правоту Андрея Альбицкого.

— Вы хотите обвинения еще в одном эпизоде оправдания терроризма?

— А что мне на фоне пожизненного? Или вы для меня смертную казнь приготовили? И кто тогда здесь террорист? Вы прекрасно понимаете, что мы, сидящие здесь, в этом аквариуме — все невиновны. Вы — убийцы, а не мы!

Раздался грохот молотка судьи.

— Перерыв! — закричал он. — Обвиняемому надо успокоиться.

— Я совершено спокоен, — заметил Ян. — Это вы не в себе, Ваше бесчестье!

— Еще одно такое высказывание, и вы будете удалены из зала суда! — заорал судья.

— Я? — переспросил Ян. — Из этого аквариума? Так я не против.

Перерыв был пятнадцать минут, и после него заседание продолжилось.

— Дамира пытали также, как меня. Пообщались. Неделю назад познакомились, здесь же. Прекрасный парень. Жаль, что раньше не знал.

— Вы не были знакомы?

— Разумеется, нет.

— Ваши показания противоречат тому, что вы говорили на предварительном следствии. «Еще хочу добавить, что ко мне обратился другой член Лиги Дамир Рашитов и предложил принять участие в подготовке убийства Анжелики Синепал», — зачитала прокурорша. — Чем вы объясняете это противоречие?

— Пытками. Я вообще этого не говорил. Это записали следователи, а меня заставили подписать. Я даже не помню, что там было. И я уже отказывался от этих показаний. И еще раз подтверждаю свой отказ.

— Ладно, — сказала прокурорша. — Тогда по порядку. Вы отрицаете, что были ранее знакомы с Дамиром Рашитовым?

— Да, отрицаю. Да и где нам было познакомиться? Он — студент Вышки, я — пиарщик. Живем в разных районах Москвы. Он учится на бульварах, я работаю на Шоссе Энтузиастов. Где мы могли пересечься? История знакомства есть в моих показаниях, кстати? Или следователи поленились придумать?

Прокурорша полистала том у себя на столе и, видимо, ничего не нашла.

— Значит, поленились, — резюмировал Ян.

— Вы могли познакомиться по линии Лиги, — заметила прокурорша.

— Даже следователи СБ не делали подобных предположений. Члены Лиги не знают друга, и спецслужбы об этом прекрасно осведомлены. Вот, когда им спустили сверху приказ про то, что я должен подтвердить обвинение Дамира, они начали нести этот бред.

— Вы готовили яд для Анжелики Синепал? — спросила прокурорша.

— Я не разбираюсь в ядах, госпожа прокурор. И в тормозах тоже, если вы вдруг меня спросите об убийстве прокурора… не помню фамилии.

— Вы даже фамилии не помните?

— Увы! В СМИ видел, следователи говорили, но фамилии не запомнил.

— Вы раскаиваетесь в совершенных убийствах?

— Причем тут я? Как я могу раскаиваться или не раскаиваться в том, чего не совершал?

— У защиты есть вопросы к подсудимому? — спросил судья.

Встал Ставицкий.

— А, о чем здесь спрашивать? — поинтересовался он. — Ян очевидно не имеет к убийствам ни малейшего отношения.

И судья объявил обеденный перерыв.

После перерыва допрашивали Валерия Рекина, того самого закладчика, который объявил себя курьером Лиги.

— Валерий Семенович, вы подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии? — спросила прокурорша Бондарь после дежурных вопросов про имя и год рождения.

— Да, — кивнул он.

— В полном объеме?

— Да.

И слово перешло к стороне защиты.

— Когда вы познакомились с Яном Грановским? — спросил Левиев.

—

— Что вы говорите? — возмутилась прокурорша. — Вы же вместе работали. Это есть в показаниях.

— Да? — спросил Валерий. — Ну, может быть. Если в показаниях написано, значит так и есть.

— Как называлась фирма? — поинтересовался Левиев.

— Не помню, — сказал Валерий. — Я много где работал: где курьером, где грузчиком — всех и не упомнишь.

— Название «Волшебное слово» вам что-то говорит?

— По-моему, где-то слышал.

— Когда Ян Грановский впервые попросил вас сделать закладку? — спросил Константинов.

— Ян? Не помню. Мне обычно просто координаты приходили на телефон. Надо было достать товар, расфасовать, заложить в других местах и отправить координаты покупателям.

— Товар — это наркотики? — спросил Левиев.

Судья стукнул молотком.

— Вопрос снят как наводящий.

— Ладно, — кивнул Левиев. — Что был за товар?

— Вопрос снят, — отрезал судья.

— Вы никогда не были знакомы с теми, кто закладывал товар для расфасовки? — спросил Левиев.

— Вопрос снят, как наводящий, — сказал судья.

— Где Ян Грановский передавал вам товар? — спросил Ставицкий.

Валерий задумался.

— Не помню. А что там в показаниях написано?

— Давайте-ка без показаний! — призвал Константинов.

Встала прокурорша Бондарь.

— Прокуратура возражает. Свидетель подтвердил показания.

— Подтвердил, но не знает, что в них, — заметил Левиев.

— Ян привозил к вам товар домой? — спросил Константинов.

— Не помню, — сказал Валерий. — Посмотрите в показаниях.

— А там нет, — хмыкнул Левиев. — Там только «получал в запечатанном виде от Грановского». Ни «как получал», ни «где получал».

— Вы по почте посылки получали? — спросил Константинов.

— Не помню, — сказал Рекин.

— Вы знали, что в них? — спросил Левиев.

— Нет.

— Ну, наконец-то что-то конкретное.

— У защиты еще есть вопросы? — спросил судья.

— Да нет, — вздохнул Левиев. — Все ясно.

В тот же день, вечером был допрос Гены Дудко.

— Вы подтверждаете свои показания? — спросила прокурорша.

Глава 3

— Нет, — тихо сказал Гена.

— Нет? — переспросил судья.

— Следователь сказал мне, что все уже решено, что я попал, и мне не отвертеться. Что это дело государево, и им приказали посадить по нему людей. И что им все равно, кого сажать. А, если я дам показания на Дамира Рашитова, они скинут мне срок, дадут ниже низшего за сотрудничество со следствием. А я помогу изобличить террориста. Показали ролик про Дамира, который был по телевизору. И я согласился.

— Вы еще скажите, что вас пытали! — заметила прокурорша Бондарь.

— Нет, меня не пытали. Пытали Дамира и Яна, и я им верю. Их также назначили виновными, как меня, — он посмотрел на судью. — Неужели вы этого не видите? Или вам тоже все равно, кого сажать?

— То есть вы утверждаете, что не имеете отношения к убийству прокурора Земельченко? — спросила прокурорша.

— Нет. Никакого. Я даже не помню этого клиента. У нас их много было. И «Лексус» не один. Помню одному батарею менял. Но если батарея барахлит, машина разгоняется плохо, а не через ограду моста сигает. А тормоза на «Лексусе»? Не помню такого вообще. У них больше царапины парковочные. Так что про убийства я ничего сказать не могу, потому что ничего о них не знаю.

— Мы просим суд разрешить стороне обвинения зачитать показания, данные подсудимым Дудко на предварительном следствии, — сказала Бондарь.

— Защита возражает! — вскочил Левиев. — Какой смысл зачитывать показания, от которых подсудимый отказался?

— Зачитывайте, — сказал судья.

И началась очередная занудная процедура бубнения по бумажке.

Гена вернулся на скамью подсудимых и сел рядом с Дамиром.

— Спасибо, — тихо сказал Дамир.

И протянул ему руку, точнее две, ибо наручники.

— Я виноват перед тобой, — сказал Гена, отвечая на рукопожатие.

— Ты не знал, — вздохнул Дамир.

«Можешь сейчас войти в конференцию? — писал Крис. — Надо поговорить».

«Да, могу», — ответил Женя.

Психолог появился на экране, и вид имел не самый радостный.

— Все плохо? — спросил Соболев.

— Плохо, да. Я подготовил твое Психологическое заключение.

— И?

— Женя, ты знаешь, что депрессия — это смертельная болезнь?

— Я не собираюсь выходить в окно.

— Пока. Но становится все хуже.

— Нет у меня никакой депрессии!

— Ты ее можешь не замечать. Поскольку у тебя ажитированная депрессия: тревога, страх и жажда бурной деятельности. Потому что ты винишь себя и очень хочешь все исправить.

— Да, — сказал Женя, — не спорю. А что в этом неправильного?

— Ваши с Альбицким методы. Я же знаю, как вы рванетесь "исправлять".

— Крис, при всем уважении, твои методы не работают.

Англичанин вздохнул.

— Еще ничего не решено.

— Я вижу к чему все идет.

— Поэтому тебе не стоит досматривать процесс.

— Сорвусь?

— Да, сорвешься. А стоит тебе немедленно, прямо сегодня, купить билет на самолет до Лондона и лечь ко мне в клинику. Деньги на дорогу есть?

— Я не буду этого делать.

— Я ждал этого ответа. Но, знаешь, горько смотреть, как человек гибнет. Я Андрею твое ПЗ перешлю?

— Конечно. Он его и хотел.

— Но я ему скажу все тоже самое.

— Угу.

— Тебе я скинул. Почитай на досуге.

— Угу.

— Андрей будет успокаивать твою совесть, говорить, что ты тут ни при чем, что Дамира судишь не ты, что ты сделал все, что мог. У Андрея большой опыт по усыплению совести — регулярно проделывает такую штуку со своей.

— Я виноват?

— Здесь непрямая связь. Представь себе, что ты поджег лес. Треск горящих деревьев, жар, вой огня, сплошная пелена дыма...

— А там чей-то дом, и он сгорел от моего пожара? Так?

— Не совсем. Так было бы, если бы кто-то дотронулся до программки, которую ты подложил Анжелике Синепал. Вероятность была не нулевая, но, к счастью, обошлось. Здесь другое. Представь себе свой пожар еще раз. Представил?

— Ну, да, — хмыкнул Женя. — Вой пламени, треск, клубы дыма и все такое.

— Молодец. А теперь представь, что некий "добрый самаритянин" толкает случайного прохожего в твой огонь.

— Зачем?

—

— Извини, Крис, но твоя аналогия страдает. Я не лес запалил, а стену тюрьмы. Да, может погибнуть кто-то из заключенных. Но теперь что, не трогать их стены? Не бороться? Забыть о свободе?

— Женя, это не стена. Стена вообще не там. И не в этом свобода. И все даже хуже, чем я думал...

— Что я такого сказал?

— Только то, что случайные смерти тебя не волнуют.

— Волнуют, к сожалению. Но это эмоции.

— Эмоции — не такая плохая вещь. Понимаешь, вы с Альбицким не там видите выход. Он не в том, чтобы перестрелять всех виновных. А в том, чтобы не заниматься поджогами.

— Угу! Не трогать стены, беречь кандалы и смиренно служить господам, ибо холопы.

— Женя, ты меня не слышишь. Я этого не говорил. Выбор не между бунтом и покорностью, а между стратегиями бунта.

— Бунты редко идут по плану.

— Если у бунта нет стратегии, он обладает только двумя хорошо известными в России свойствами: бессмысленностью и беспощадностью. И никогда не побеждает. Без стратегии мятеж остается мятежом и никогда не превратится в славную революцию.

— Ладно, ок. Мы не правы. Я это десять раз слышал.

— И больше слышать не хочешь? Так?

— Да, так.

Крис вздохнул.

— Андрей тоже все прекрасно понимает, но не хочет себе в этом признаваться. Надо же что-то делать, да? Нельзя покоряться и сидеть, сложа руки. А проще всего взять пистолет и кого-нибудь грохнуть. Так ведь?

— Не всегда это просто.

— Проще, чем думать. Женя, каждый раз, когда ты разрушаешь другого, ты разрушаешь себя. Сейчас уже есть жертвы и разрушения, а будут руины. Недолго осталось. Знаешь, такой термин "распад личности"?

— Я не наркоман.

— Бывает наркомания похуже героиновой.

Крис вышел на связь из кабинета своего дома в Лондоне. Андрей как-то у него был. Такой типичный английский дом, двухэтажный, но очень маленький. Уютно, но тесно. Зато Лондон, недалеко от Хэмптон-Корта, где земля золотая.

Прямо перед камерой стояла чашка чая и соблазнительно дымилась.

— Я карту твоего Жени посмотрел, — задумчиво начал Крис. — Ситуация плохая.

— Понятно, что не роскошная, — хмыкнул Альбицкий.

— Твоему Жене нужна коррекция, — сказал Крис, отпивая чай.

— Угу! — усмехнулся Альбицкий. — Мне тоже. Как и всем нам.

— Женя не безнадежен.

— В отличие от меня, да?

— Сейчас не о тебе речь. К тебе мы еще вернемся. У тебя исполнитель может выйти из-под контроля. Обученный исполнитель, которого ты со товарищи натаскал убивать. И у которого все планки сорваны, все моральные запреты отброшены, который уже убивал. И не один раз. Больше никаких акций! И коррекция в обязательном порядке.

— Насколько велика вероятность, что он может повести себя, скажем так, неадекватно?

— Процентов восемьдесят.

— Что у него дрогнет рука, он как-то себя выдаст, у него сдадут нервы?

— Я даже слышать об этом не хочу… да, тоже самое.

— Женя этого не заслужил. Кроме нового завета, существует Ветхий, и там несколько радикальнее по отношению к преступникам. Понимаешь, иногда убийство не нарушение, а исполнение заповеди.

— Да, я понимаю, о чем ты. Но никто из тех, кого вы убили, не представлял непосредственной опасности для окружающих, их не надо было срочно останавливать. Так что насчет заповедей здесь спорно. Это, во-первых. Во-вторых, психокоррекция — не наказание, я устал говорить об этом.

— Угу, это просто так выглядит!

— Анджей, ничего, кроме моей клинки ему не грозит. Россия исключена из Интерпола, и по запросам вашей страны у нас уже лет тридцать никого не выдают. Кроме добровольного согласия тут вообще ничего быть не может.

— А потом тяжелые препараты.

— Да, не без этого. Ну, не надо было доводить до такой степени. Ненадолго тяжелые препараты. Ему много не надо.

— Женя просто переживает из-за Дамира.

— Слишком переживает. И ты его не удержишь. Пожалей парня. Отошли его ко мне, пока он еще готов тебя слушаться. Пока ты для него еще авторитет.

— И что ты с ним сделаешь?

— На ключ запру для начала.

— Как? Ему же ничего не грозит! Только что речь шла о добровольном согласии. Все преступления совершены за пределами Соединенного Королевства, он российский гражданин, и от его действий пострадали российские граждане на российской территории. И наша власть даже не хочет это признавать. Так что он вообще вне английской юрисдикции.

— Для психокоррекции — да, добровольное согласие. Начет ограничения свободы есть другое решение. Точнее будет. У нас в Парламенте лежит закон о потенциально опасных гражданах. Ничего страшного, конечно. Нельзя наказывать без вины. Нельзя против воли делать коррекцию без приговора. Но браслет наденут и будут контролировать, несмотря на всю экстерриториальность и неподсудность твоего друга. Для английских же граждан потенциально опасен.

— Для английских? Не думаю. У вас же суды нормальные, Крис. Пошлют тебя с такими предложениями.

— Зато у нас судьи не всегда выключают эмоции. Могут просто пожалеть.

— Принят кстати закон?

— Нет пока. Но будет. Нисколько в этом не сомневаюсь. До приговора Дамиру я Женю удержу. А там, с его замечательной картой, запру, не сомневайся.

— Удивительно, что ты мне этого не предлагаешь.

— Уже предлагал. И мое предложение остается в силе. Просто у тебя состояние стабильно тяжелое, а у Жени экстренное.

— Хорошо, я подумаю. Относительно Жени.

Крис вздохнул.

— Надеюсь, что ты меня услышал.

Руслан Ермилов оказался программистом из Екатеринбурга. Очень таким типичным: полноватым, с круглым лицом и даже в очках.

Для подсудимых из столицы Урала поставили отдельную клетку, где их должны были допрашивать, причем, именно клетку, а не «аквариум». Туда Руслана и завели, так и не сняв наручники.

— Подтверждаете ваши показания, данные на предварительном следствии? — спросила прокурор.

— Нет, — сказал Руслан.

И застенчиво улыбнулся.

— С чем связано то, что вы меняете показания? — спросила Елена Бондарь.

— С тем, что здесь меня слышит не только следователь, который их сочинил.

— Вы не отказывались от показаний.

— Теперь отказываюсь.

— Почему только теперь?

— Потому что до этого все мои отказы следователь рвал и выбрасывал в

— Но вы сознались в соучастии в убийстве губернатора! Показания подписаны вами?

— Подписаны мной. Правда, рука там не очень твердая.

— Вас что, напоили?

— Увы! Господа из СБ предпочитают методы подешевле. После дюжины ударов электрошокером уже совершенно пофиг, что подписывать.

— Следите за речью. Здесь суд!

— Суд выносит замечание подсудимому! — вмешался судья.

— Извиняюсь, — сказал Руслан. — Совершенно все равно, что подписывать.

— Вы не заявляли о пытках! — взвилась прокурорша.

— Теперь заявляю, — сказал Руслан.

— Почему только сейчас?

— Потому что ко мне не пускали нормального адвоката. А государственный сидел, как неживой и подписывал все, что скажет следователь. Знаете, после чего пустили?

Он поднял руки в наручниках, вывернул их ладонями к публике и сжал кулаки. Вдоль обеих рук, от запястий по предплечьям вились неровные длинные шрамы.

— Прекратите! — прикрикнула прокурорша.

— Почему? — невинно поинтересовался Руслан. — Что вам не нравится?

— Суд выносит вам замечание! — сказал судья и стукнул молотком. — Прекратите!

— Ну, что ж, — хмыкнул Руслан. — Не смею шокировать.

И опустил руки.

Дамир знал, откуда берутся такие шрамы и как их себе нанести. В тюрьме просветили. Это не очень опасно, если тебя не бросят умирать. Он знал, как сделать заточку и пронести ее в суд. В общем-то тоже не очень сложно, если карта не под мониторингом. А бывает и под мониторингом проносят, если психологу пофиг.

Штерну точно было не пофиг. Но и Дамиру пока не приходило в голову.

О попытке самоубийства Руслана он раньше не слышал. Значит, Штерн умолчал. Наверняка было громкое событие.

— Ян, а где Руслан вскрыл себе вены? — тихо спросил он. — В камере или на суде?

— На суде. Мне об этот писали.

— А я впервые узнал сейчас.

— Берегут тебя. А, может, цензура не пропускает.

Теперь этот выход казался Дамиру не таким плохим. На случай обвинительного приговора.

Допрос Руслана еще не был закончен.

— Так вы не признаете причастность к убийству губернатора Артюхова? — спросила прокурорша.

— Нет. К убийству этого гада не имею ни малейшего отношения. То, что он гад, вор и холуй, — да, писал, да, комментировал. Но к тому, что его траванули, — никакого.

— Следите за словами! — проорал судья. — То, что вы сейчас сказали подпадает под статью об оскорблении власти!

— Еще одну? Так меня за это и арестовали. Только оскорбление должно быть в нецензурной форме, Ваша честь. А холуй — слово литературное. То же, что лакей.

— «Холуй» — это вообще клевета.

— То есть он не был официально нанят лакеем этой власти? А говорили, что губернатор.

— В вам адрес суд вынесет частное определение, — заявил Кабанов.

— Выносите. Только если запретить называть гада гадом, вора вором, а холуя холуем — они ведь таковыми быть не перестанут. Или народ сам не видит, где гад, где вор и где холуй?

— Суд объявляет перерыв! — сказал Кабанов.

Дамир наблюдал за тем, как Руслана выводят из клетки, поймал его взгляд и показал большой палец вверх. Не ожидал он от уральского парня, который сначала во всем признался и все подписал, такого великолепного презренья.

Лена Мальцева из Екатеринбурга оказалась маленькой и живой: этакий лисенок с острым носиком и задорными глазками. Дамир всегда побаивался таких девчонок: отошьют и еще обсмеют.

Наручники с нее сняли.

— Елена Витальевна, вы подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии? — спросила Бондарь.

— Да.

— Полностью?

— Да.

— Вы были агитатором Лиги?

— Была и остаюсь.

— Вы участвовали в подготовке убийства губернатора Артюхова?

— Это есть в моих показаниях?

— Нет.

— Тогда, что спрашивать? Нет, конечно! Агитаторы Лиги не участвуют в акциях, это железное правило. Так же можно всю организацию спалить! Вы что, считаете нас сумасшедшими?

— Близко к тому, — заметил судья.

— Ну, не настолько! Да вам уже, наверное, Ян докладывал про структуру Лиги.

— Вы знакомы с Яном Грановским?

— Пока нет, но читала показания, когда изучала дело. Сейчас познакомлюсь: Ян, ты классный!

Ян улыбнулся.

— Что вы вытворяете? — спросила прокурорша.

— Как что? Знакомлюсь с сообщником. А что не так?

— Вы раскаиваетесь?

— В чем? В трепе или в убийстве? Во втором — никак не могу, ибо не при чем. А в первом… Можно я сказку расскажу?

— Какую сказку?

— Про Ивана-царевича.

— А без этого никак?

— Никак. Будет непонятно. Так вот пошел Иван-царевич за смертью кощеевой, что на конце иглы. Нашел иглу, кончик сломал, а тут его в суде и спрашивают: «Иван-царевич, вы раскаиваетесь?»

— Так вы же непричастны к убийству!

— Я рада, что по поводу личности жертвы у нас не возникло разногласий.

— Прекратите балаган! — прикрикнула прокурорша. — Отвечайте серьезно.

— Я совершенно серьезно. И сказка не про меня. Сказка про Женю Соболева, который признался в двух из убийств, в которых сейчас обвиняют тех ребят в «аквариуме». И все, я уверена, что все до одного в этом зале смотрели ролик с его признанием. Вот, ваша честь, вы, например, смотрели? — и она задорно взглянула на судью.

Судья молчал.

— Молчите, — сказала она. — Да, даже мы смотрели, подсудимые, которых отрезают от информации, как могут. Только правды не скрыть. И балаган здесь устраиваю не я.

— Суд объявляет перерыв, — прогнусавил Кабанов.

Лена сложила пальцы сердечком и улыбнулась Дамиру.

— Дамик, ты супер! — сказала она.

Дамира допрашивали на следующий день.

— Вы подтверждаете ваши показания, данные на предварительном следствии? — спросила прокурорша.

— Я бы хотел сделать заявление, — сказал Дамир. — Ни к каким убийствам я не имею отношения. Все показания, где я в них сознаюсь, написаны следователями. Меня вынудили их подписать под пытками. Комментарий про «смелых ребят» я писал, и это единственное, в чем можно меня упрекнуть.

Жалею ли я о том, что написал этот комментарий? Да, жалею. Без него я бы не оказался здесь, меня бы не пытали, не обвинили в убийствах, не судили. Жил бы себе спокойно, наверное.

Был ли я прав, когда это писал?

С одной стороны, в тюрьме я научился ценить любую человеческую жизнь, даже не самых лучших людей.

С другой, я понял,

Подходила к концу вторая неделя суда. В четверг судья смилостивился и сделал перерыв. В пятницу снова читали показания, и наконец прокурорша Елена Сергеевна Бондарь заявила, что все: прочитано.

Следующая стадия процесса: прения сторон.

Началась с выступления прокурорши, где она должна была запросить сроки для подсудимых.

Глава 4

Прокурор Бондарь Елена Сергеевна встала, опустила глаза в стол и начала читать по бумажке.

— Сторона обвинения считает, что показания Дудко Геннадия Юрьевича на предварительном следствии логичны, непротиворечивы и полностью соответствуют действительности, а его отказ от показаний в суде объясняется попыткой уйти от ответственности, просит суд признать его виновным в участии в деятельности запрещенной в России террористической организации Лига Свободы и Справедливости и соучастии в убийстве прокурора Земельченко и полковника СБ Немирова, что полностью подтверждается материалами дела. Мы просим суд приговорить его к шестнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима.

Дамир посмотрел на Гену: бледное лицо, закушенная губа, руки, сжатые в кулаки. Дотронулся до его плеча скованными руками.

— Они умрут раньше, Ген. Ты выйдешь. Ты смелый отличный парень. Спасибо тебе.

— Сторона обвинения считает показания на предварительном следствии Грановского Яна Александровича логичными и непротиворечивыми. Его заявления о пытках проверялись следствием, но не нашли подтверждения. Его отказ от показаний в суде мы считаем обусловленным попыткой уйти от ответственности. Сторона обвинения просит суд признать Грановского виновным в членстве в запрещенной в России террористической организации Лига Свободы и Справедливости и соучастии в убийствах Синепал Анжелики Геннадиевны, прокурора Земельченко Александра Станиславовича и судьи Беленького Эдуарда Васильевича. Мы просим суд приговорить Грановского Яна к двадцати пяти годам лишения свободы в колонии строго режима.

— Я знаю, что они умрут раньше, — тихо сказал Ян и взглянул на Дамира.

Было страшно видеть улыбку на его бледном лице.

— Сторона обвинения считает показания Рекина Валерия логичными, правдивыми и непротиворечивыми. Учитывая его сотрудничество со следствием и роль пособника в убийстве Синепал Анжелики и Беленького Эдуарда, обвинение просит суд приговорить его к восьми годам лишения свободы в колонии общего режима.

— Восемь лет! — прошептал Валера. — Как восемь лет?

Интересно, что ему обещал следователь, думал Дамир, штраф за хранение наркотиков что ли?

Голос прокурорши стал совсем тихим, так что стало трудно разобрать слова. А уши и щеки начали краснеть.

— Обвинение считает показания Рашитова Дамира Ринатовича, данные на предварительном следствии, логичными, правдивыми и непротиворечивыми. Его заявление о пытках было проверено следствием и не нашло подтверждения. Изменение показаний экспертом Медынцевым Алексеем Матвеевичем обвинение считает обусловленным страхом мести со стороны запрещенной в России террористической организации Лига Свободы и Справедливости. Первоначальные психологические заключения о причастности Дамира Рашитова к убийствам обвинение считает логичными и обоснованными. Отказ Рашитова Дамира Ринатовича от показаний мы считаем попыткой уйти от наказания. Учитывая исключительную тяжесть совершенных преступлений и число эпизодов обвинение просит суд приговорить Рашитова Дамира Ринатовича к ...

Голос прокурорши стал совсем тихим, так что Левиев не выдержал.

— К чему, к чему? — повторите, мы не расслышали.

— К смертной казни, — чуть громче повторила прокурорша и опустилась на стул.

Сердце Дамира упало куда-то вниз, он привалился к стене и попытался сделать вдох. Дыхание перехватило.

Он почувствовал, как Ян взял его руку.

— Это еще не приговор, — сказал он. — Это только запрос сроков.

— Я их не переживу, — с трудом выговорил Дамир.

— Дамир, это еще не приговор, это только запрос сроков, — сказал Олег Николаевич.

Было около полуночи, но Штерн задержался после конца рабочего дня.

Пришел к Дамиру в камеру, поставил на стол нечто в запечатанной пластиковой тарелке, явно неместного происхождения.

— Это долма, заказал для вас, поешьте, пока горячая.

— Татарин, значит, люблю долму?

— Я сам ее люблю. Вот сметана.

Всю дорогу до Центра Дамир сдерживался, чтобы не разрыдаться. Тесный, душный автозак, и всем не кайфово. Народ уже знал, пытался поддержать, подбодрить, пожать руку. Но тяжело было даже благодарить. Он только кивал в ответ.

Есть не хотелось совсем.

— Дамир, я принес успокоительное, — сказал Штерн. — Медынцев разрешил.

— Он еще что-то решает?

— Уже недолго. Передает дела Волкову.

— А, Волков! Еще один мерзавец…

Штерн открыл долму, распаковал пластиковую вилку.

— Вам только кажется, что не хочется есть. Вы очень устали.

Дамир молчал и кусал губы.

— Вы не сдерживайтесь, — сказал Штерн. — Плачьте. Я же не товарищ по скамье подсудимых или автозаку, пред которым надо изображать героизм. Я врач.

— Олег Николаевич, — с трудом выговорил Дамир. — Очень вас прошу: уходите. И не надо никаких таблеток.

Штерн вздохнул, наскоро сделал чай.

Положил на салфетку две маленьких белых таблетки без упаковки.

— Можете выбросить, но лучше выпить. Хоть поспите.

Вызвал охрану.

В замке проскрежетал ключ, поворачиваясь дважды. Дверь приоткрылась, и Штерн вышел из камеры.

Разница во времени между Веной и Москвой два часа. Когда в Военном суде в Москве запросили сроки подсудимым, в Вене было восемь вечера.

Женя напросился к Андрею на чай.

— Да, залетай, — сказал Альбицкий. — Обсудим последние события.

Кирилл уже был там.

Солнце клонилось к закату и зажигало оранжевым окна мансарды на другой стороне улицы. В комнате сгущались сумерки, и Андрей включил свет.

Зашумел чайник.

Женя подошел к столу, встал напротив майора, опираясь на спинку стула.

— Мы будем ждать, когда его расстреляют? — спросил он.

Кирилл вздохнул.

— Мы внесли ее в список, — сказал Альбицкий. — Зайди на сайт.

Женя сел, зашел с телефона.

— И где?

— Посмотри раздел: «Ведется следствие».

— А, нашел. Бондарь Елена Сергеевна. Андрей, ну, какое следствие! Все ясно до предела.

— Ничего не ясно, — возразил Андрей. — Мы понятия не имеем, на каком крючке она висит.

— Детей у нее в заложники захватили? Мужа пытают? Не верю!

— Проверим, — сказал майор.

— Я тоже не очень верю, — заметил Альбицкий. — Скорее всего, просто приехала девушка из провинции в Москву и идет по головам, завоевывая столицу. Может, квартиру посулили, может, премию, может должность. Но мы не должны

— Она запросила смертную казнь для парня, про которого совершенно точно знает, что он невиновен! — сказал Женя. — Что тут еще обсуждать?

— Ну, во-первых, приговора еще не было, — сказал Андрей. — Суд может не утвердить смертную казнь. И тогда она сволочь, конечно, но не для нашего списка.

— Я считаю, что акция должна быть до решения суда, — сказал Женя. — Тогда судья подумает, какой выносить приговор.

— Смеешься? — спросил майор. — Остались выступления адвокатов. Это один-два дня. Ничего не успеем подготовить.

— И оснований пока недостаточно, — отрезал Альбицкий. — Будет еще апелляция, потом кассация. На пару месяцев точно этой судебной волокиты. Время есть.

— Она так краснела, когда читала, — усмехнулся Кирилл.

— И что мне до ее стыда? — поинтересовался Женя. — Это что-то меняет? Стыдно ей! А потом, когда ее будем судить мы, эта тварь переобуется в воздухе и будет рассказывать, как она не хотела, как ей было тяжело, как и ее заставили и как она себя изнасиловала.

— Будет, — сказал Альбицкий. — Если доживет.

Адвокаты выступали в понедельник. Дамир даже немного воспрянул духом. Приятно с утра до вечера слушать, как тебе спокойно, умно и аргументированно доказывают, что ты невиновен. Он готов был подписаться под каждым словом. И мечтал заменить судью на Константиного, или Левиева, или хотя бы Ставицкого.

Выступления адвокатов транслировали оппозиционные СМИ. Вечером Штерн показал ему трансляцию. Таблетки его Дамир выбросил в мусор просто из принципа, но ночью заснуть не смог. И две следующие ночи — тоже. Так что половину выступлений проспал, привалившись к стене «аквариума».

На этот раз вместо долмы был борщ в такой же ресторанной упаковке и цыплячья ножка на второе. Было немного легче, и Дамир поел.

— Спасибо, Олег Николаевич. Но мне бы немного свободы и еще немного жизни.

— Бондарь внесли в список Лиги, — тихо сказал Штерн.

— Я, видимо, тоже в каком-то списке. Как бы мне из него выписаться?

Олег вздохнул.

— Все равно передайте Альбицкому мою благодарность, — добавил Дамир.

Во вторник были последние слова подсудимых.

— Я не жалею, что состоял в Лиге, — сказал Ян. — Они единственные дают хотя бы надежду на справедливость. Но ни к одному из убийств я не причастен.

— Я непричастен к убийству прокурора, — сказал Гена Дудко. — И ничего об этом не знаю.

— Здесь много было сказано о моей невиновности в убийствах, и я не буду повторять аргументы адвокатов. К убийствам я не имею никакого отношения. Комментарий о "смелых ребятах" я писал и никогда этого не отрицал. И, если бы не остальные обвинения, я бы, наверное, сейчас каялся, убийц же похвалил — ничего хорошего. Вопрос только в том, насколько правильно посадить человека на семь лет за неосторожное и необдуманное слово. Да, я понимаю, что не суд законы пишет.

Но потом меня пытали, заставили признаться в убийствах, сфальсифицировали карту. И все несколько изменилось. Сначала была злость на Лигу, их же преступления на меня повесили, если бы они не убили Анжелику Синепал, и ко мне бы не было претензий. Но не они же вешали! Альбицкий сразу сказал, что я не при чем. Наша власть его не услышала, но все равно, спасибо.

А потом было выступление Жени Соболева. Я его видел. Не буду говорить ни как, ни, кто показал, но я его видел. Я тогда так обрадовался, я думал, что меня тут же отпустят. Ну, как? Найден же реальный убийца. Парень сам признался, все рассказал, готов сдаться. Я был ему благодарен безмерно. Но наша власть и его не услышала или не захотела услышать. И в моей жизни ничего не изменилось.

Потом, уже здесь, на суде, выступил Медынцев, психолог, который подделывал заключение. Я помню его выступление по телевизору, когда он говорил о моей виновности, опустив глаза. И помню его выступление здесь, когда он решился сказать правду. Не знаю, почему решился. Может быть, и из-за страха перед Лигой. Но вы, Ваша Честь, вы же опытный человек, вы рассматривали сотни дел, и я не сомневаюсь, что вы умеете отличать правду от лжи. И для вас также очевидно, как и для меня, что именно здесь, на суде, Медынцев сказал правду.

Мне говорили, что приказ идет с самого верха, и здесь никто ничего не решает, кроме национального лидера. Я не верю, что он не в курсе дела и не следит за процессом. И хочу обратиться к нему. Господин президент, зачем я вам? Зачем вам моя жизнь?

Я не из Лиги. Я написал глупость, наверное, вы считаете, что за это можно убить?

Я не пытаюсь разжалобить, я просто хочу понять.

Уважаемый суд, теперь вам. Я прошу оправдать меня по всем эпизодам убийств и по статье об участии в террористической организации. Относительно оправдания терроризма, как скажете. На ваше усмотрение.

Перед приговором судья объявил перерыв до четверга, для подготовки решения.

Для Дамира это вылилось еще в две бессонные ночи.

Середина июня. Раннее утро. Еще холодно. Четверг.

Дамир успел вдохнуть этого воздуха, когда его выводили к автозаку из Лесногородского Центра, потом еще раз, уже потеплевшего и влажного от дождя, когда его выводили из автозака и вели суд.

Наручники не сняли. Более того, теперь и остальных оставили в наручниках.

— Это из-за приговора? — спросил он у Яна.

Тот кивнул.

— Да, меня Ставицкий предупредил.

Им приказали встать.

— Второй Западный окружной военный суд установил, — начал читать судья, — что Рашитов Дамир Ринатович и Грановский Ян Александрович организованной группой по предварительному сговору совершили убийство Синепал Анжелики Геннадиевны, что полностью подтверждается материалами дела….

Дамир оперся на стекло «аквариума», чтобы не упасть. Их признавали виновными. По крайней мере, его и Яна. Но это только начало.

Судья подробно рассказывал, как они это замыслили, как договорились, и что их отказ от показаний не следует учитывать. От речи прокурорши отличалось только структурой и количеством подробностей. От обвинительного заключения, кажется, не отличалось совсем. Словно и не было суда, не было ролика с признанием Евгения Соболева, отказов от показаний, признания Медынцева, аргументов адвокатов и заявлений о пытках. Последние, впрочем, были. Но проверены и не подтвердились.

— Рашитов Дамир Ринатович и Грановский Ян Александрович, — продолжил читать судья, —

И снова бесконечные выдуманные подробности.

— Ян, он так о каждом эпизоде будет читать?

— Да, — сказал Ян.

Виновными признавали всех. В том числе Гену Дудко в убийстве прокурора Земельченко и Валерия Рекина в пособничестве, и всех, кроме Валерия, — в участии в деятельности запрещенной террористической организации. Причем Дамира назначили организатором и не забыли и уральского губернатора, фамилию которого он едва помнил.

Все, как просила прокурорша.

Судья читал приговор весь день с перерывом на обед, когда можно было хотя бы сесть на скамью, чтобы передохнуть.

После перерыва продолжил. И чем дальше он читал, тем тише становился его голос, невнятнее речь и неразборчивее слова.

К вечеру добрался до сроков.

— Грановскому Яну Александровичу по совокупности преступлений путем частичного сложения сроков назначить наказание в виде лишения свободы в исправительной колонии строго режима сроком на 24 года. Дудко Геннадию Юрьевичу — сроком на 14 лет, Рекину Валерию Семеновичу — сроком на 6 лет и Рашитову Дамиру Ринатовичу — назначить наказание в виде смертной казни.

— Я правильно услышал? — тихо спросил Дамир Яна. — Смертная казнь, да?

Тот промолчал и попытался скованными руками поддержать товарища за локоть.

— Я не упаду, — сказал Дамир. — Я держусь, Ян.

— Это только суд первой инстанции, — сказал Олег Николаевич, наливая чай. — Будет апелляция, потом кассация.

— Меня от вас увезут? — спросил Дамир.

— Пока нет. До апелляции считается, что приговор не вступил в законную силу.

— А потом?

— Потом по результатам апелляции.

— Нацлидер смилостивится?

— С ним иногда бывает, Дамир. Без всякого сарказма. Он как-то одного человека даже к умирающей матери отпустил.

— Видимо, давно было.

— Давно, но тот человек был откровенным его врагом, а вы ведь совсем не при чем.

— Думаете, он это понимает?

— Нисколько не сомневаюсь. Он же не дурак.

— А если приговор устоит в апелляции?

— Если устоит смертная казнь?

— Да.

— Тогда увезут.

— В Лефортово?

— Да.

— Сколько мне осталось?

— До апелляции около месяца. Но потом еще кассация.

— Месяца два?

— После кассации можно жаловаться в Верховный суд, потом в президиум Верховного суда...

Дамир смотрел вопросительно.

— Полгода, — сказал Штерн. — При самом плохом раскладе.

— Это будет уже зима, да?

— Дамир, все еще не окончательно. Еще есть шансы.

— Зачем вы даете мне надежду?

— С надеждой легче, Дамир.

— Даже, если она тщетна?

У Олега ком подступил к горлу.

— Всегда, — с трудом выговорил он.

И добавил:

— Судья Кабанов в списке.

— Олег Николаевич, для меня не так уж важно, что будет после моей смерти, отомстят за меня или нет. Я этого уже не увижу.

Зазвонил телефон. Номер Альбицкого.

— Женя, отец Дамира в Австрии, здесь, в Вене. Мы договорились о встрече. Думаю, тебя он тоже захочет видеть.

— Когда?

— Сегодня в шесть.

И Андрей скинул адрес.

— Лучше возьми такси. Это довольно далеко от центра.

— Он, смог договориться?

Глава 5

— Жень, все при встрече, — сказал Альбицкий.

Женя положил трубку.

До шести еще часа два.

Вернется ли он сегодня обратно? Где окажется после встречи?

Его обменяют на Дамира? Неужели это последний в его жизни июнь?

Было душно и тяжело дышать.

Он оделся, взял "Чезет", накинул не очень нужную в такую жару ветровку только для того, чтобы не демонстрировать оружие. Ибо незаконно.

И пошел гулять по городу. Забрел в парк с часами в виде клумбы, прудом с изогнутыми берегами и золотой статуей Штрауса.

Он почти не видел города, по домам сидели, опасаясь, что их узнают, прячась от камер видеонаблюдения, которых здесь не меньше, чем в Москве. Австрийцы не выдадут — да, но в любую систему можно залезть.

По пруду плавала пара белых лебедей и утки, их кормили мамочки с детьми. Цвели по берегам местные кусты белым и красным, ивы тянули тонкие ветви к воде.

Пахло розами и вербеной.

Женя сел на скамейку у пруда.

Вот так бы и сидеть здесь до скончания века, и больше ничего не надо. Зачем он во все это ввязался? Борец за справедливость! Зачем убивал? Зачем предложил свою жизнь взамен чужой. Кажется, только теперь он понял, насколько серьезное заявление сделал в том ролике с признанием.

Зазвонил телефон.

Альбицкий.

— Женя ты далеко? Не опаздывай!

— В парке. Да. Сейчас возьму такси.

Ресторан, где была назначена встреча располагался в шестнадцатом районе Вены, у последней станции метро.

Официантка в национальной одежде — платье с длинной зеленой юбкой и рукавами –фонариками — провела Женю в отдельный зал. За длинным деревянным столом уже сидел Альбицкий и напротив него Кирилл Иванович.

Женя сел рядом с Альбицким.

Рината Рашитова еще не было.

— Знаешь, кто владеет? — спросил Кир. — Одна моя старая знакомая из Харькова. Так что не побеспокоят. И камер здесь нет.

— Национальный австрийский ресторан! — хмыкнул Андрей.

Заказали по шницелю и местное красное вино.

— Не увлекайтесь, — разговор серьезный.

Жене есть не хотелось, хотя пах шницель великолепно.

Но ком горло не лез. Только чуть-чуть пригубил вино.

Играла негромкая музыка в стиле «Фолк».

Отец Дамира появился в пять минут седьмого. Сел рядом с Киром, напротив Андрея.

Гостю налили вина.

— Вот Женя Соболев, — представил Альбицкий.

Ринат кивнул.

— Я помню.

— Вы смогли договориться об обмене? — спросил Андрей.

— Не совсем. Но сдвинулось с мертвой точки.

Альбицкий посмотрел вопросительно.

Ринат поставил руки на локти, сцепил пальцы, оперся на них лбом.

— Дайте мне немного прийти в себя, — тихо сказал он.

— Конечно, — кивнул Андрей.

Кир не спускал с Рината глаз. Гость был как-то напряжен, так, что даже Женя заметил. Впрочем, что тут удивительного? Он же понимает, с кем разговаривает.

Рашитов потягивал вино, но ничего не ел.

— Переговоры ведет Стасов, — наконец, сказал он. — Мой старый партнер по бизнесу. Вместе работали когда-то. Сначала Главный вообще ничего не хотел слышать. Но Стасов предложил ему один вариант. Но это только для Андрея Аркадьевича.

Он взглянул на Альбицкого.

— Можем мы поговорить наедине?

— Жень, пойди погуляй, — сказал

Женя встал.

— Совсем наедине, — сказал Ринат.

— Кирилл Иванович отвечает за мою жизнь, — сказал Альбицкий. — Так что не может совсем нас покинуть. Максимум отойти метров на пять, чтобы не слышать, о чем мы говорим.

— Это подойдет, — кивнул Ринат.

— Можно мне с Кириллом Ивановичем? — спросил Женя.

— Хорошо, — согласился Андрей.

Они отошли в деревянную галерею, шедшую по периметру зала и оперлись на балюстраду.

Из-за музыки действительно ничего не было слышно.

Майор достал пистолет, но взял его так, чтобы Ринат не мог его видеть за перилами.

Женя вопросительно посмотрел на Кира.

— Не мешай! — сказал майор. — Наш гость что-то очень напряжен…

Гость что-то писал на телефоне. Потом поднял голову, посмотрел на Альбицкого. И неслышный разговор продолжился.

У Андрея зазвонил телефон.

Он встал, отошел на пару метров.

Взял трубку. Музыка заглушила его ответ.

Он пожал плечами и направился обратно к столу.

Вдруг майор подпрыгнул и перескочил через балюстраду. За пару секунд оказался за спиной Рината и приставил ему к затылку пистолет.

— Только ничего не ешь и не пей! — бросил Альбицкому.

— Не учи ученого, — хмыкнул Андрей, вынимая пистолет и уходя в сторону.

Женя выхватил свой «Чезет» и направил на Рината.

— Оружие на стол, — скомандовал Кир дамирову отцу.

Тот вынул ПМ левой рукой и положил на стол. Пистолет тут же перекочевал к майору.

— А в правой что? — поинтересовался майор.

Ринат разжал правую руку, и на салфетку упала маленькая вскрытая пробирка с остатками металлического порошка серебристо-белого цвета.

— Угу! — сказал Альбицкий. — Отправим на экспертизу.

— Встаньте, Ринат Ильясович, — приказал Кир. — Пиджак снимите. А то жарко, право.

Рашитов подчинился, и майор его наскоро обыскал.

Другого оружия у Рината не оказалось.

— Ладно, садитесь, — разрешил Кир.

— А вот теперь откровенно поговорим, — сказал Альбицкий.

Женя вернулся с галереи и встал у колонны в полутора метрах от стола, не убирая пистолет.

— Кто тебе звонил? — спросил Андрея майор.

— Ошиблись номером, — усмехнулся Альбицкий.

— Слили уже номер СБ, Ринат Ильясович? — поинтересовался Кир.

— Вы меня убьете? — спросил Ринат.

— По результатам собеседования, — ответил Андрей, садясь напротив и отодвигая в сторону недопитое вино и недоеденный ужин. — Главный приказал меня убить?

— Мне передал приказ Стасов, — тихо сказал Ринат.

— Это детали, — отрезал Альбицкий. — Что обещал взамен?

— Пожизненное заключение для моего сына.

Андрей вздохнул.

— Да, отличная плата за убийство, ничего не скажешь.

— Андрей, ты ему веришь? — спросил майор.

— Да, я ему верю. На оправдание не расщедрился значит?

— Стасов сказал, что оправдание невозможно, — вздохнул Ринат. — Это дискредитирует суд.

— У нас суды не ошибаются, — хмыкнул Кир.

— Их можно чем-то дискредитировать? — спросил Андрей.

— Если будете стрелять — стреляйте, — сказал Ринат. — Мне все равно жизни нет.

— Мне очень жаль вашего сына, — сказал Альбицкий. — Он — заложник. И взяли его заложником не мы. Диктатор мог захватить любого другого и шантажировать нас, играя на нашем благородстве. Ваш главный переоценивает мою роль. Лига давно может функционировать без меня. Да, притормозит немного, но не более. Моя смерть почти ничего не изменит, но этот подарок я ему не сделаю.

Ринат был смертельно бледен и тяжело дышал.

— Не тяните, — сказал он.

— Не тяну, — кивнул Альбицкий. — Передайте вашему Главному, что у меня к нему другое предложение. Если смертная казнь вашему сыну не будет приведена в исполнение, мы обещаем, что он умрет своей смертью. И пока Дамир жив, мы не тронем никого из его мерзавцев. Но если с Дамиром что-то случится — пусть не ждет от нас пощады. Надеюсь, вы ему передадите.

— Ты его отпускаешь? — спросил Кирилл Иванович.

— Да, я его отпускаю. Идите домой, Ринат Ильясович.

— Что теперь? — спросил Женя, когда Ринат ушел.

— Меняем симки, собираем вещи и покидаем страну, — сказал Альбицкий.

— Куда? — спросил майор.

— В Лондон.

— Андрей, по-моему, ты неправ, — заметил Кир.

— По поводу моратория? По делу Дамира я давно его объявил. Теперь официально. Не сомневаюсь, что этой старой мрази передадут.

— Мы даем им форму во времени.

— Это не значит, что мы будем сидеть, сложа руки. Будем готовить группы на случай, если этот гад не примет наши условия. И если они убьют парня, задействуем все одновременно.

— Андрей, эти двое мои, — сказал Женя. — Судью и прокуроршу я имею в виду.

— По ним еще нет решения Присяжных Лиги. Там посмотрим.

Симки сменили еще по дороге, в ближайшем салоне связи. Там же переписали инфу на новые.

Взяли такси: одну машину на троих. Роботизированную без водителя. Просто загрузили адреса в систему, вел автопилот. Сначала вышли Кир с Андреем, Женя жил немного дальше.

Он не ел с утра. В ресторане сначала не хотелось, потом все было отравлено, так что хозяйка по совету Кирилла все выкинула на помойку и вылила вино.

Так что теперь Жене зверски хотелось есть, и он заказал себе пиццу прямо из машины. Понял, что не может расплатиться онлайн, ибо новая симка. И выбрал оплату по карте.

За такси тоже расплатился картой.

Вышел и понял, что к пицце нет ничего попить. Напротив его студии, на другой стороне улицы, был магазинчик, который Женя ценил за живых продавцов и теплую атмосферу.

У кассы сидела девушка, черненькая, с огромными глазами, высокой грудью и милой улыбкой, что придавало магазину дополнительное очарование. Он взял из холодильника две бутылки швепса «Лимон», поставил на прилавок и приготовил карту.

И тогда позвонили из пиццерии.

Говорили по-немецки, и он включил автопереводчик.

— Вы дома? — спросили его. — Нашему курьеру никто не открывает.

Заставлять ждать курьера, даже железного, было неудобно, он не одному ему пиццу развозит.

— Пусть оставит у двери, — ответил Женя по-английски. — Я сейчас расплачусь.

Там немного зависли, потом, видимо догадались включить автопереводчик и спросили:

— Что?

Женя повторил.

— И продублируйте мне номер для оплаты на телефон.

— Фройляйн, — обратился Женя к девушке за кассой и улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ.

И включила автопереводчик, Женя был здесь не впервые,

— У меня к вам просьба, — продолжил Женя. — Я сменил симку и не могу расплачиваться с телефона. Можете заплатить за мою пиццу, а вы столько же спишете с моей карты?

— Ок, — сказала фройляйн и взяла у него карту и телефон.

Хрен ее знает, как она это собиралась через бухгалтерию провести…

— Минуту, — сказал Женя, ушел вглубь магазина и принес упаковку бельгийского шоколада.

— Это вам, — сказал он. — Спишите с моей карты.

Девушка улыбнулась.

— Данке.

И вернула карту и телефон. Он загудел и выдал сообщение от пиццерии: «Спасибо за оплату».

Женя прихватил бутылки швепса и вышел на улицу.

До дома было метров пятьдесят.

Ранние сумерки. Синий час. Прохладно. Пахнет шашлыком и шаурмой из арабской кафешки.

Зазвонил телефон.

Женя со вздохом поставил бутылки на подоконник витрины и взял трубку.

Альбицкий.

— Женя, Кирилл заметил слежку около нашего дома. Говорит, что, возможно, от ресторана следили. Так что будь осторожен, посмотри по сторонам прежде, чем в дом заходить, вспомни, чему тебя учили. За ручку двери берись только носовым платком или салфеткой в два-три слоя. С собой бери только самое необходимое. Если заметишь хотя бы минимальные следы проникновения в квартиру — ничего не бери. И поторопись! У нас самолет через два часа, мы должны успеть к концу регистрации.

Ни салфеток, ни носовых платков у Жени с собой не было. Так что он нырнул в ближайшую аптеку и купил бумажные и платки и, на всякий случай резиновые перчатки. Загрузил это все в бумажный пакет с ручками, ужасно жалея об остывающей у него под дверью пицце.

Вышел на улицу и, пошел к пешеходному переходу.

Раздался грохот и звон стекла. Он поднял голову: с верхнего этажа дома через улицу, из окон его студии вырвалось пламя и клубы дыма.

Женя отступил на шаг, к витринам. Высыпали на улицу арабы из кафе, аптекарь и милая девушка из магазина.

Пожар разгорался, огонь ревел и рвался вверх к крыше, обугливая стеклопакет. Запахло жженым пластиком.

Женя позвонил Альбицкому.

— Знаю, — сказал он. — Уже в новостях. Ты уверен, что это у тебя?

— Да. Мои окна. Видимо бомба была в коробке для пиццы. Я заказывал пиццу.

— Благодари бога, если веришь. И пулей в Хитроу. Мы будем тебя ждать.

Они остановились в гостинице недалеко от Кенсингтонских садов. Место не самое дорогое, но и не дешевое. А что в Лондоне дешево?

В субботу Крис пригласил к себе.

— С тобой хочет познакомиться один наш профессор, — сказал он Альбицкому. — Можно мне его пригласить?

— Наш — это из Оксфорда?

— Да.

— Что за профессор?

— Игорь Юрьевич Бутицкий. Никогда не слышал?

— Кажется, что-то знакомое. Просто читает у вас лекции или эмигрант?

— Политбеженец.

— В шпионаже обвинили?

— Нет, он историк.

— Дожили! Что за дела у СБ к историку?

— Он историк «Народной воли».

— А! Кажется я его читал. «Истоки и идеология русского терроризма»?

— Да.

— Объясни ему, что я не террорист.

— Вот и подискутируете. Или мне его послать?

— Нет. С удовольствием познакомлюсь. И подискутирую.

— Только я сейчас не в Лондоне. До Оксфорда доедете?

— С удовольствием. Давно мечтал побывать.

От Лондона до Оксфорда ехать чуть больше часа. Только микроскопические европейские масштабы мешают воспринимать его как дальний пригород.

Приехали как раз к обеду.

Трех-четырехэтажные средневековые домики, увитые плющом до крыш, здания факультетов, похожие на средневековые замки или готические храмы.

Любая магическая академия должна выглядеть именно так. С Оксфорда, похоже, и списаны все магические академии.

Женя явно наслаждался ситуацией и с любопытством смотрел по сторонам.

— Хотел бы здесь учиться? — спросил Альбицкий.

— Вряд ли это возможно.

— Почему нет? Здесь, конечно, подороже, чем в Праге или Вене, но Дубов оплатит, думаю. Только чтобы вырвать человека из Лиги.

— Если только Дамир останется жив, а наш мораторий станет бессрочным, — сказал Женя.

— Очень на это надеюсь, — кивнул Андрей.

— Зря надеешься, — подключился к беседе майор. — Они устроили перестрелку в Праге, потом тебя пытались отравить, Женьку чуть не взорвали, а у нас все мораторий?

— Они меня до этого пытались отравить, — заметил Альбицкий. — Когда взрывали студию Жени, думаю, еще не знали о моем предложении. Уж, не говоря о Праге. Так что мораторий.

— Сколько еще своих похороним? — спросил Кир. — Еще для десятка акций все готово, а мы сидим и ждем. Одни разговоры!

— Мы не может забывать о случайных людях, которые могут пострадать.

— Дамир там не по нашей вине, мы его не задели осколком, в него не попала наша пуля, и мы его не подставляли. Вина здесь полностью на них. А случайные люди всегда страдают, Андрей. Это война!

— Кир, тебя заносит, извини. Если так рассуждать, следующий этап — это тротил и гексоген. И плюнуть на то, сколько людей пострадает. Зато куда эффективнее пуль и ядов.

— Я этого не говорил, — сказал майор. — Я не призывал к взрывам. Я просто считаю, что нельзя прекращать борьбу.

— Не прекратим, не беспокойся.

Они подошли к высокой готической колонне, украшенной скульптурами.

— Памятник англиканским священникам, сожженным при Марии Кровавой, — сказал Андрей. — Все-таки приятно, что не только у нас ставят памятники жертвам репрессий.

— А когда Мария Кровавая умерла, народ танцевал на улицах, — блеснул эрудицией Женя.

— Надеюсь, и мы попляшем, — улыбнулся Альбицкий.

— Главное, чтобы не в петле, — мрачно заметил Кир.

Здесь была назначена встреча с Крисом. Он взялся сам проводить гостей, чтобы не заплутали в волшебных оксфордских переулках.

Вот и он в неизменных шортах и футболке.

Утром был дождь и холодный ветер, а теперь жара. В Лондоне не климат, в Лондоне — погода, как у нас где-нибудь на Урале, так что кутаться в свитер и раздеваться до футболки иногда приходится по нескольку раз в день.

Но местное население обычно не заморачивается и ходит в майках и шортах в любую погоду, независимо от показаний термометра.

— Ну, пойдемте, — сказал Крис. — Игорь у меня бывал и не заблудится.

— Да, конечно, спорить не буду, — сказал профессор Игорь Юрьевич

Профессор имел обширную лысину в обрамлении седых волос, круглое лицо с крупным носом и квадратные очки.

На столе стоял чай, мясной пирог и даже традиционный английский пудинг. За столом, кроме Игоря Юрьевича, расположились Альбицкий, Соболев, майор и Крис. Андрею положительно нравились эти интеллигентские посиделки.

— Мы вообще не о том, Игорь Юрьевич, — сказал Альбицкий. — Ну, какая «Народная расправа»? Мы не убиваем по принципу: этот человек мешает революции. Мы вообще революцию не готовим. Даже не уверен, что расшатываем ситуацию. Мы казним только по приговорам, после расследования и суда, а не потому что нам так захотелось. И довольно мало. И ни один случайный человек не пострадал!

— Это вам везет.

— Просто мы не используем динамит.

— А Дамир?

— Не от нас. Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Это полностью вина диктатора.

— Разборчивые убийцы, — хмыкнул Бутицкий. — Русский терроризм и начинался с таких «казней». Только после разборчивых убийц с револьверами и кинжалами пришли неразборчивые с бомбами и динамитом, которым было все равно, сколько человек погибнет. Что значат какие-то несколько сотен жизней по сравнению с грядущим счастьем человечества!

— Мы не занимаемся подобными расчетами. Да и о грядущем счастье не мечтаем, нам бы только немного свободы и немного справедливости.

— И тирания безразлична? Пусть правит диктатор?

— Не безразлична. Но мы бы и тирана пощадили, не будь он людоедом. И пусть десятки людей, убитых по его приказу, останутся не отмщены, в том числе моя жена и мой друг. Личная месть — не главное. Лучше бы вообще без нее. Вот, у Жени нет мотива личной мести, и он гораздо чище меня.

— Андрей, вы не представляете, насколько ваши слова похожи на слова ваших предшественников!

— Неужто Нечаев?

— Именно: «Катехизис революционера». Личная ненависть и мщение — это плохо. Должна быть одна цель — беспощадное разрушение.

— У нас нет этой цели. Ни разрушения, ни беспощадности. Щадим, знаете. Даже больше, чем следует.

— Вы — может быть. Но вами не кончится. Вы знаете, сколько во время терактов гибло случайных людей, «мелких сошек», судьба которых никого не интересовала?

— Подозреваю, что много, но мы очень аккуратны.

— Только с 1901 по 1917 год в терактах погибло 17 тысяч человек!

— А мы никак до дюжины не доберемся.

— Доберетесь, к сожалению. И, думаю, что скоро.

— Я мораторий объявил, — сказал Альбицкий. — Ни одной казни, пока Дамир жив. И слово держу. Вот и посмотрим, кто из нас террорист. Пойдет диктатор на то, чтобы сохранить жизнь ни в чем неповинному мальчишке, чтобы остановить насилие, или на все наплюет.

Профессор вздохнул и отпил чаю.

— Поймите, Игорь Юрьевич, — сказал Альбицкий. — Мы не приморские партизаны. Мы не убиваем, кого попало: ни полицейских, ни судейских, ни чиновников. Даже, если человек служит этой власти, нам нужны очень веские основания, чтобы его приговорить. И это всегда его личная вина в совершенно конкретных преступлениях, а не принадлежность к какой-то группе или абстрактная опасность для революции. Мы не строим свое революционное правосудие. Мы строим правосудие вообще. И не потому что правосудие тирана нам не нравится, а потому что его нет в принципе.

— Ну, есть… иногда, — возразил Бутицкий. — В уголовных делах.

— Угу! Изредка в уголовных делах, когда ни у кого нет ни политического, ни экономического интереса, и судья не поленился разобраться вместо того, чтобы переписать обвинительное заключение в приговор. Счастливое исключение из правил. Но в правосудии «иногда» не работает. Правосудие либо есть, либо нет.

— Вы слишком максималист, Андрей. Даже здесь, в Англии, суды не идеальны, несмотря на всю независимость и старые традиции.

— Я не об идеале, я о минимальном соответствии понятиям о справедливости. Вы, кстати, почему в эмиграции? Что вас заставило уехать?

— Ну, как? Статья об оправдании терроризма.

— Супер! Вы мне сейчас полчаса очень красноречиво оправдывали терроризм. За такое же?

— Примерно. В моей книге целая глава посвящена случайным жертвам и недопустимости насилия.

— И не спасло?

— Понимаете, я же историк, Андрей. Я не могу писать о террористах, как о патологических злодеях с непонятными мотивами. Я пишу о людях, а значит об их вере, убеждениях, целях и намерениях. Иногда благих. У нас считают: значит, оправдываю. А я просто пытаюсь разобраться и предостеречь. Понять причины. Указать власти на ошибки, посоветовать свернуть с того пути, который уже привел к большой крови.

— Слышат?

— Нет. Ну, вы же видите. Идут проторенной дорожкой по следам российских властей позапрошлого века, как по рельсам, никуда не сворачивая. Те сначала выгнали из университетов «неблагонадежных», чем создали целый класс профессиональных революционеров, ушедших агитировать «в народ», потом арестовали Чернышевского, сфабриковали против него улики и отправили на каторгу, потом начали арестовывать и отправлять туда же мирных агитаторов из бывших студентов. Эти, которые наши современники — ну вы знаете! Найдите десять отличий.

— Мы другие.

— Вы идете по стопам их оппонентов. И тоже след в след!

— Нам не оставили возможности для мирного сопротивления. Все запрещено: любая критика властей, даже на уровне эпитетов (ибо оскорбление власти), любая оппозиция, любые собрания, даже пикеты.

— Им тоже. Знаете, что сказал по этому поводу Милюков? Всякое революционное движение, не приводящее к цели, заканчивается террором. Они тоже разочаровались в мирном сопротивлении и решили подстегнуть неповоротливого осла истории. К чему привело — мы проходили.

— Понимаю, но у нас есть край, моральные ограничители и границы, за которые мы не заступим.

— Это сейчас. А, если придете к власти?

— Мы не придем к власти, потому что мы от нее откажемся. Для нас власть — табу, потому что у нас кровь на руках.

Бутицкий покачал головой.

— Вот тогда и посмотрим, хватит ли вас на то, чтобы отказаться.

— Посмотрим. Кстати, у меня к вам предложение, Игорь Юрьевич. Только не отказывайтесь с порога.

— Что за предложение?

— Я предлагаю вам войти в состав Суда Присяжных Лиги. Увидите все изнутри.

— Я не юрист.

— Присяжный и не должен быть юристом.

— Я принципиальный противник смертной казни.

— Вы не один такой. Часть присяжных — ваши единомышленники. Вы знаете, иногда голосуют «за». У

— Значит, слабые принципы.

— Человек с сильными принципами нам бы очень пригодился.

— А, кто еще в вашей коллегии присяжных?

— Я не могу разглашать их имена. Но вам будет не стыдно такого соседства.

— Хорошо, не буду отказываться с порога. Я подумаю.

На следующий день Альбицкий официально объявил о моратории. Ролик записывали прямо в гостиничном номере. В качестве фона повесили простыню для лучшей картинки, закамуфлировав интерьер, чтобы не идентифицировали отель.

— Мы приостанавливаем акции пока жив Дамир Рашитов, — объявил Андрей. — Очень надеемся, что диктатор оценит нашу инициативу и остановит насилие. Это вполне в его власти и должно быть легко, поскольку Дамир не имеет отношения к Лиге. Но если он будет расстрелян, акции возобновятся. Мы все ближе подбираемся к тирану. В конце концов доберемся.

Прошел месяц, акции активно готовились. К Жене то и дело обращались за консультациями. Но все общение шло через Альбицкого, прямых контактов не было, и Женя опасался, как бы такая помощь не превратилась в испорченный телефон.

— Не обижайся, — комментировал Альбицкий. — Я же вижу, как ты хочешь сорваться в Россию. Нам не надо, чтобы ты попался и всех выдал.

Женя не спорил. Да, хочет. Только до конца моратория в этом нет никакого смысла.

Апелляцию на приговор Дамиру рассматривал Апелляционный военный суд в закрытом городе Власиха. Ни посетителей, ни оппозиционных журналистов туда не пустили. Государственные суд не снимали, а кратко пересказывали, половину перевирая. Так что реальную картину было невозможно восстановить.

Апелляционный суд — не суд первой инстанции, он не будет заседать неделями и месяцами. Решения ждали в этот же день.

Глава 6

Оно появилось на сайте суда около семи вечера: «Определением судебной коллегии по уголовным делам Апелляционного военного суда приговор в отношении Рашитова Д.Р. оставлен без изменения, а апелляционные жалобы его защитников адвокатов — без удовлетворения».

В СМИ просочился только минутный эпизод, где Дамир прислоняется лбом к стеклу «авкариума», слушая приговор, а потом его уводят полицейские.

Женя смотрел на это и кусал губы.

Позвонил Альбицкому.

— Андрей, мы снимаем мораторий?

— Нет. Я сказал, пока Дамир жив. Дамир жив.

— Теперь приговор вступит в законную силу, и парня переведут из Психологического Центра. В Лефортово. В камеру смертников!

— К сожалению, да.

— Андрей! Ну, все же ясно. Этот гад не принял наши условия!

— Ничего не ясно. Возможно, просто играет с Дамиром, как кошка с мышкой. Парень же нехорошие слова написал. Таковы понятия диктатора о справедливости.

Спустя неделю Андрей получил письмо от Штерна: «Сегодня Дамира от нас увезли. Мы обнялись на прощание».

Письмо содержало невысказанный упрек.

«У нас мораторий, Олег Николаевич, — ответил Альбицкий. — Мне кажется, вы должны быть довольны».

«Я знаю про мораторий», — коротко ответил Штерн.

Андрей поручил Жене заниматься разборами жалоб из глубинки. Не ему одному: были еще сотрудники в юридическом отделе. Одному справиться невозможно: жалоб море.

В провинции действительно царила полная жесть.

Власть на законы даже не оглядывалась, даже те писаные и зачастую идиотские законы, которые так раздражали в столицах. Здесь глупость российских законов не компенсировалась, а только усугублялась произволом.

Осенью была кассация. В Новосибирске, поскольку там кассационный военный суд.

Дамира туда не повезли, даже видеоконференции не было. Все заочно, в отсутствии подсудимого. И решение то же: все оставить без изменения.

Женя позвонил Андрею и напросился в гости.

Был вечер, они пили неизменный чай с мясным пирогом.

Кирилла не было, и Женя чувствовал себя спокойнее.

— Андрей, я не хотел по телефону, включи меня в группу, которая готовит казни прокурорши Бондарь и судьи Кабанова.

— Это две разные группы.

— Ну, хоть в одну!

— Нет.

— Ну, почему?

— Крис дал отрицательное заключение. Ты плохо держишь себя в руках.

— Я отлично держу себя в руках!

— Психологу виднее. Уж, не говоря об опасности провала. Жень, пойми, ты не вернешься.

— И что? Как прикажешь с этим жить?

— Нормально жить. Ответственность, необходимость отдать свою жизнь, если взял жизнь другого — все это хрень полная. А концепция искупления имеет смысл только в рамках религии. Ты — атеист, я надеюсь.

— Я не о судье и Сипепал, я о Дамире.

— Я понял. Тут ты вообще не при чем. Сделал все, что мог. И утешься.

— Мы что его уже похоронили? Вовсю готовим акции, хотя он еще жив.

— Я не верю в благородство этого мерзавца на троне. И поэтому мы готовим акции. Не пригодится — буду только рад.

— Я не усижу в Лондоне.

— Жень, ты прекрасно работаешь в аналитике и юридическом отделе, я очень доволен. Ей-богу, от тебя здесь больше пользы, чем в расстрельном подвале на Лубянке.

— А я не доволен, — сказал Женя.

— Ты клялся подчиняться.

Адвокаты Дамира использовали все возможности. Подали жалобу в Верховный Суд: отказ. В Президиум Верховного Суда: отказ. К началу зимы осталась одна неиспользованная возможность: президентское помилование. И Дамир подал прошение.

Крис и Бутицкий организовали петицию ученых за помилование Дамира: «Ученые против произвола и политического террора». Подписало несколько нобелевских лауреатов. Потом петицию сделали открытой и собрали еще полмиллиона подписей.

Подали в Администрацию Президента. Ответа не последовало.

Зато Дамиру передали через отца, что, если он признает вину, у него будет шанс.

Левиев встретился с ним в Лефортово. Дамир страшно похудел и выглядел смирившимся со своей судьбой.

— Я не буду признаваться в том, чего не делал, — сказал Дамир. — За комментарий я извинился.

Канун Рождества: двадцать четвертое декабря. Не так давно в Европе именно Рождество и праздновали, в отличие от России, где празднуют Новый Год. Но времена менялись, общество становилось все более секулярным, и от рождественских традиций осталась только традиция сидеть дома и праздновать в кругу семьи.

Так что на улицах было довольно пустынно. Зато в Новый год здесь, как и в России будет грохот фейерверков и веселые толпы на улицах.

Женя не усидел дома и пошел гулять по городу, украшенному к празднику, мимо деревьев, увитых гирляндами, под ангелами и рождественскими звездами из мелких лампочек, с елками на площадях и в торговых галереях.

После венского взрыва Женя стал крайне осторожным: каждый раз, выходя из дома, оставлял

Сегодня он заметил двух накаченных парней у выхода из дома. Стояли и курили поодаль, у поворота в переулок. Увидев его, быстренько затушили сигареты и скрылись за углом.

Женя кинул сообщение Альбицкому: «За мной кажется слежка».

«Будь осторожен, — ответил тот. — Обращай внимание на тех, кто идет за тобой».

Вестминстерское аббатство подсвечено голубым и желтым, рядом возвышается наряженная живая ель, сияет золотой подсветкой Парламент.

Прохладно и влажно.

Преследователей, вроде нет.

Зато звонит телефон.

— Уже знаешь новость? — спрашивает Альбицкий.

— Что-то случилось?

— Дамир умер.

— Как? А помилование? Еще же не было отказа! Его расстреляли?

— Нашли в петле.

— Значит, сам…

— Ничего не значит. Мне уже Штерн написал. Ни на грош не верит. Они переписывались почти до конца. Не было никаких признаков суицидального поведения. Дамир надеялся на помилование. Хотел жить.

— Гады, — говорит Женя.

— Так как его не расстреляли, тело выдадут родственникам. Может быть, что-то прояснится.

— Точнее гад. Теперь будет делать вид, что он не при чем, а мы, сволочи, без оснований сняли мораторий. Мы ведь снимаем мораторий?

— Не по телефону, на всякий случай. Приезжай ко мне!

Звонил Крис. Прилично, по мессенджеру, с оконечным шифрованием.

Альбицкий взял трубку.

— Анджей, ты уже отдал приказ? Прошу тебя: не делай этого!

— Знаешь, что меня возмущает в этой ситуации больше всего? — спросил Андрей.

— Предполагаю. То, что они не решились на официальную казнь?

— Именно. Лицемерие Крис! Какое-то запредельное лицемерие. Это даже не публичное омовение рук Пилатом. Он не умыл руки, он сделал вид, что он их умыл. И считает, что кого-то обманул.

— И, чтобы продемонстрировать всему миру, что вас не обманешь, ты готов убивать?

— Извини, Крис, ты научился здорово болтать по-русски, ты вызубрил наши поговорки и с десяток жаргонных слов, но ты так ничего и не понял в России. Ничего!

— Анджей, честно говоря, я не думаю, что русские так уж принципиально отличаются от англичан. Ты знаешь, что такое английское четвертование?

— Да знаю, конечно. И что?

— То, что сейчас все несколько иначе. И вы до этого дойдете. Пусть и позже нас.

— Угу! Лет через пятьсот!

— Ну, почему же? В Норвегии в начале прошлого века еще головы рубили топором. А теперь их психологические центры — образец гуманности и эффективности. Лучше наших. А тюремное заключение они отменили вообще. Молодцы! Дикость и бессмыслица после курса коррекции отправлять человека помучиться, а потом опять на психокоррекцию, потому что от издевательств портится карта. Пусть лучше расплачивается, отрабатывает, приносит пользу людям. А если не доверяете — ок, браслет на ногу, карту под мониторинг.

— Наслышан.

— Так что можно быстрее, чем за пятьсот лет. И не такие уж вы пропащие.

— Да мы не пропащие…

— А кто?

— Дураки! И если бы виной тому был только кремлевский старец, который покрывает всю эту дикость, подлость и идиотизм, тогда бы я давно подослал к нему смертника. Лучше одним человеком пожертвовать, чтобы спасти сотни и тысячи. Но дело не только в нем. Ну, убью я его — они найдут себе другого гада, который будет сосать их кровь. Мы все такие брутальные сволочи, и сажаем себе на шею того, кто нам близок и понятен. И нам все похуй, кроме своей драгоценной рубашки, которая ближе к телу и родной хаты, которая всегда с краю. Здесь народ надо воспитывать прежде, чем мстить тирану.

— Убийствами воспитывать?

— В том числе! Пусть хоть под страхом смерти ведут себя прилично. Русский человек только на краю пропасти задумывается о смысле бытия. И у него даже иногда прорезывается совесть. Так что убить этих пешек, Крис, куда важнее, чем солнцеликого. Чтобы остальные задумались прежде, чем брать с них пример. А чтобы через тысячу лет страна стала образцом справедливости, кто-то должен дать выпустить себе кишки на рыночной площади. Как ваш Вильям Уоллес.

— Ты тоже не первый, Анджей, из ваших Уоллесов.

— Даже не сотый. Но надеюсь стать последним. Так что, извини, Крис. Они умрут.

Позвонили в дверь.

Альбицкий открыл. На пороге стоял Женя.

— Заходи! — сказал Андрей. — Мы снимаем мораторий, Жень. Я сейчас буду выступать.

Пока они с Женей вешали простыню и подключали камеру, пришел Кирилл Иванович.

— Только время потеряли, — сказал он. — Глупо было надеяться на их милосердие.

— Мы его не потеряли, — возразил Альбицкий.

Женя включил запись.

— Привет, это Альбицкий, — сказал Андрей, — и Лига Свободы и Справедливости. Вы все, конечно, уже знаете, что Дамир Рашитов мертв. Условием для возобновления наших акций был его расстрел. Тиран лицемерно приказал убить его в тюрьме. У нас есть основания считать, что это не самоубийство. Мы не собираемся играть по правилам диктатора и делать вид, что расстрел, убийство и доведение до самоубийства (даже, если это так), чем-то отличаются друг от друга. Ему не удастся спрятаться за свою ложь. Завтра мы возобновляем акции.

Андрей снял микрофон с рубашки, отключил камеру.

— Бондарь и Кабанова убьют завтра? — спросил Женя.

— Нет. Эти господа улетели на Новый год отдыхать к теплому морю. Так что по возвращении.

— Я не смогу отсидеться в Лондоне! — воскликнул Женя. — Я не могу быть в стороне.

Альбицкий посмотрел на него, перевел взгляд на майора.

— Кирилл, посмотри за Женей. Он неадекватен.

— Хорошо, — сказал Кирилл Иванович.

— Женя, там уже все спланировано, — пояснил Альбицкий. — Ты только помешаешь.

Майор проводил Женю до дома, поднялся с ним на этаж.

Перед уходом Женя покрыл ручку двери бесцветной краской, и теперь включил ультрафиолетовый фонарик и искал чужие отпечатки пальцев. Вроде, чисто.

— Жень, это кустарщина и прошлый век, — сказал майор. — Еще скажи, что у тебя крекер под ковриком возле двери.

Женя вздохнул. Крекер был.

— Видеосъемка тоже есть, — попытался оправдаться он. — Кустарщина для подстраховки, вдруг залезут в систему и подменят записи.

— Ладно. Разумно в общем. А где камера?

Женя кивнул на угол на потолке, где сходились вместе две стены коридора. Там висела едва заметная стеклянная бусина.

— Ок, — сказал майор. — А изображение куда? На монитор в номере?

— Ну, почему? Переадресация есть.

И он загрузил на телефон изображение с камеры.

Женя включил запись с того момента, как он пошел гулять по городу.

Парней, которых он засек утром возле дома, на ней не было. По крайней мере, первые пятнадцать минут.

— Жень, я хочу все записи просмотреть, — сказал Кирилл. — Для твоей безопасности. Можешь скинуть мне пароли от камеры.

— Хорошо.

И он нашел в памяти телефона и переслал майору пароли.

— Ок, — кивнул тот. — Я Андрею перешлю, если не возражаешь?

— Мои возражения что-то значат?

— Нет, — хмыкнул майор. — И не вздумай сбежать. Картинка с камеры пойдет мне и Альбицкому, а у входа будут дежурить мои люди.

— Утром тоже были твои люди?

— Кто такие?

— Двое накаченных парней в черных куртках и с сигаретами.

— Жень, не мои. Моих бы ты не заметил.

— Лучше бы за ними последили, чем за мной.

— У тебя еще карта под мониторингом, если ты не знал.

— Крис смотрит?

— Естественно. И будет смотреть ни за страх, а за совесть, потому что понимает, куда ты рвешься, что собираешься там делать и что тебя там ждет.

Оставшись один, Женя залез в интернет и собрал всю информацию о прокуроре Бондарь и судье Кабанове, прикупив пару закрытых баз. Мысленно сказал «спасибо» тренировочному лагерю и занятиям для аналитиков, на которые его загнал Альбицкий.

Теперь у Жени были их адреса и номера рейсов, на которых они возвращались из Египта (прокурорша) и Дубая (судья).

Приговоры тому и другой были вынесены Лигой еще в начале осени.

Крис, конечно, видит, чем я занимаюсь, подумал Женя. Впрочем, а что ему прямо сейчас смотреть мою карту? Рождество же.

Позвонил Альбицкий.

— Жень, ты дома?

— Я что под домашним арестом?

— Ты под английским арестом. Если хочешь, можешь хоть Стоунхендж съездить посмотреть, если тебя согласится проводить Кирилл Иванович. Но из страны никуда. И это приказ.

И Женя совершенно четко понял, что у него есть только два дня для побега в Россию: канун Рождества, то есть сегодня, и Новый год.

На сегодня билетов уже не было. И он купил билет на четыре утра первого января. Даже удивился, что есть такой рейс. Желающих мало. Праздник, специфическое время и, возможны пьяные в стельку пилоты. Впрочем, самолет был "British airways". Может у них порядка больше, а пьянства в Новый год меньше.

Интересно, как быстро Крис об этом узнает.

Мониторинг карты, очевидно, через телефон. Можно, конечно, его выключить и вынуть симку, но Крис удивится. И Альбицкий тоже.

И рвать с Лигой окончательно не хотелось совсем. Должен же Андрей понять, что Женя не может иначе.

Перед Альбицким надо будет извиниться, и Женя сел сочинять письмо.

Первые выстрелы прозвучали 25 декабря.

Следователи Маленький и Кивалин не имели права на выезд за границу как сотрудники СБ и поэтому уехали на свои подмосковные дачи.

В то утро Кивалин пошел в лес с тележкой за дровами для камина. Там его и нашли, когда его жена забеспокоилась из-за его долгого отсутствия.

Он лежал прямо на дорожке рядом с тележкой, полной поленьев, и во лбу зияла окровавленная и обожженная по краям дыра. А слева направо по всему лбу было написано багровой нитрокраской: "Убийца!"

Государственные СМИ бесновались на тему "Новые преступления Лиги": "Террористы из так называемой "Лиги свободы и справедливости" (Организация запрещена в России) возобновили убийства честных патриотов. Сегодня недалеко от дачного кооператива "Заводь" был убит один из лучших сотрудников СБ Василий Иванович Кивалин, накануне награжденный орденом "За заслуги перед отечеством". Убийство стало местью террористов за расследования дела члена Лиги Дамира Рашитова, который повесился в тюрьме, не выдержав груза вины за шесть убийств, совершенных им по приказу Лиги (Организация запрещена в России)".

Альбицкий хмыкал: "Даже страшное слово "повесился" написали прямым текстом. Какая откровенность! Еще немного, и "суицид" будут писать открытым текстом. Будем теперь знать, если открытым текстом, значит не суицид".

Надпись "убийца" государственные СМИ заретушировали, зато оппозиционные показали крупным планом.

Александр Филиппович Маленький пережил своего коллегу на несколько часов.

Его тоже нашли в подмосковном лесу, но он висел в петле на толстом еловом суке в нескольких метрах над землей. На груди у него висела деревянная табличка с такой же багровой надписью нитрокраской: "Убийца и палач". Картину дополнял мешок на голове и кляп во рту, который обнаружили, когда мешок сняли. Судя по вони и мокрым штанам, о которых не забыли написать оппозиционные журналисты, следователя повесили живым.

На следующий день стало известно, что глава Лесногородского Психологического Центра Волков Сергей Юрьевич подал в отставку и рекомендовал на свое место Штерна.

— Андрей, ты его помилуешь? — спросил Женя.

— Конечно. Я же не нацлидер. Его роль была не очень велика, мы даже не планировали его казнь в ближайшее время. И он уже с нами связался. Молодец!

— Он причастен, он подписывал втрое ПЗ.

— Медынцев тоже подписывал, но он выполнил наши условия и помилован. Жень, ну, на них надавили, в этом они совершенно правы. Человек слаб.

— А, если Бондарь с Кабановым уволятся, ты их тоже помилуешь?

— Да, я их помилую. Более того, если наш солнцеликий нацлидер отречется от власти, реально отречется, не для вида, я помилую и его. И пусть бежит в свою Патагонию. Знаю, что сейчас многие со мной не согласятся. Народ зол. Еще пару десятилетий назад его бы отпустили с легким сердцем. Засиделся старик.

— Волкову значит больше ничего? Уволился — и мы довольны?

— Ему выплатили госпремию за успешное руководство Центром. Три месяца руководил — да! Со всеми долгами расплатился с государственных щедрот. Так вот неправедные деньги придется отдать.

— А, если не отдаст?

— Уговорим, не беспокойся. Жить-то хочется! Пусть квартиру продает.

Двадцать седьмого отцу выдали тело Дамира для похорон. Ринат, однако решил иначе и заказал независимую экспертизу, результаты которой были опубликованы за три дня до Нового года и только в оппозиционной прессе. Эксперты утверждали, что Дамира повесили уже мертвым, хотя умер он от удушья. Женя предположил полиэтиленовый пакет.

Кроме того, на теле обнаружили следы побоев и отметины от электрошокера, а на пальцах у не хватало ногтей.

Похоронили тридцатого в закрытом гробу. Народу было немного: отец Дамира, какие-то его знакомые, сестра отца, несколько правозащитников и журналисты.

Гроб опустили в мерзлую землю и засыпали комьями песка со

Тридцать первого Женя собирал сумку. Несколько футболок без надписей, запасные джинсы и свитер уместились прекрасно. В паспорте на имя Эстонского гражданина Калле Тераса лежала каточка банка Швеции. И телефон был все тот же, который Лига выдала ему в Москве, хотя и с новой симкой, точнее сверхновой. В Лондоне симку сменили еще раз, из чисто экономических соображений.

Женя подумал, что все это барахло засвечено, что именно с ним он улетал из России, и что, если бы его отправляла обратно Лига, ему бы наверняка сменили и паспорт, и банковскую карту, и телефон.

В десять вечера все, то есть Женя и Кирилл, собрались у Альбицкого.

Можно ли их считать руководством Лиги? Альбицкого — да. А они, кто такие? Кирилл, понятно, телохранитель. А Женя? Секретарь? Ассистент? Адъютант его превосходительства? Видимо, всего понемногу. В любом случае, сегодня ночью все это кончится.

На столе стоял ужин явно только что из ресторана, судя по пластиковым и бумажным упаковкам и бутылка шампанского «Вдова Клико».

— На чьи деньги гуляем? — спросил Кир.

— Успокойся не на народные, — ответил Альбицкий.

Женя тоже посмотрел вопросительно.

— Остатки прежней роскоши, — сказал Андрей. — То, что я смог вывести из России два года назад. Все что осталось от моего бизнеса, но на одну бутылку «Клико» в год хватает.

— Почем она? — спросил Женя.

— Пятьдесят евро. Не смотри на меня так. Это дорого только для России.

— Такая ситуация, что впору водку пить, а не Шампанское, — заметил Женя.

— Ты про Дамира?

— Да. Это я должен был быть на его месте.

— На его месте никто быть не должен, — сказал Андрей. — За это и боремся.

— Как там, кстати, с народными деньгами? — поинтересовался Кирилл. — А то нас как-то хвалить в инете перестали.

— Боятся после Дамира. Теперь «спасибо» говорят только эмигранты, зато свои радуют донейтами. Так что битки звенят, эфиры конденсируются, и уровень их растет, даже Monero накидали те, кто потрусливее. Кроме шуток, столько биткойнов и этериумов нам еще не жертвовали.

— Это после казней следователей?

— Да! Очень четко после них.

— А что за «Монеро»? — спросил Женя.

— Валюта с кольцевой подписью, — пояснил Андрей. — Концов вообще не найдешь, все цепочки перемешаны. Старенькая уже, почти как эфир, запрещенная на части бирж по законам о противодействии терроризму, но надежная. Конечно, и для биткойнов есть миксеры, но у Монеро свои фанаты.

И он открыл на своем телефоне кошелек с Монеро.

Его явно что-то шокировало, так что он резко прервал свою лекцию.

— Нас, что ограбили? — спросил Кир.

Глава 7

— Не-ет, — протянул Альбицкий. — Нам кинули два с половиной ляма евро… в Монеро.

— Ни хрена себе! — удивился майор. — Одним платежом?

— Да. И от одного человека. Сегодня.

— Интересно от кого? — спросил Кир.

— От кого-то, кто очень не хочет светится.

— Из России?

— Это невозможно установить, — сказал Андрей. — Ни от кого, ни из какой страны.

— Нас никто не пытался нанять за последнюю неделю? — усмехнулся Кир.

— Нас регулярно пытаются нанять, причем исключительно с подставных номеров. Я уже не смотрю, программисты отвечают.

— Что отвечают? — спросил Женя.

— Что мы не работаем по найму, очевидно, — усмехнулся Андрей.

Женя почти не пил. Французская «Вдова» была неплоха, но он бы никогда не отличил ее от «Нового света».

В полночь позвонил Крис и поздравил всех с Новым годом. Попросил дать трубку Жене.

— Будь разумным человеком, — сказал Крис. — Не возвращайся! А мое предложение в силе. Относительно лондонской клиники.

Как поздравление с Новым годом выглядело странновато. «Знает? — подумал Женя. — Тогда почему так неконкретно?»

В час ночи он начал активно собираться домой, ссылаясь на усталость и непраздничное настроение. Андрей посмотрел подозрительно, но жестко удерживать не стал.

Знает? Или не знает?

Дома Женя был в половине второго. В Хитроу приехал к концу регистрации, но успел.

В английских самолетах холодно. Экономят они на топливе что ли? Зато выдают пассажирам пледы. И всю дорогу Женя не снимал куртки и кутался в плед.

В Москве из-за разницы во времени приземлились в шесть утра.

Женя плохо понимал, что будет здесь делать. Возвращаться домой — безумие. Остановиться в гостинице? Разве что какой-нибудь дешевой, малоизвестной и подальше от центра. Вряд ли они ищут Калле Тераса. Чего им его искать?

Он прошел на паспортный контроль, с некоторым содроганием сунул паспорт Эстонии девушке в стеклянной будке. Заставил себя улыбнуться.

Девушка, кажется, замешкалась, но паспорт пропечатала и вернула.

Пока ждал багаж отправил письмо Альбицкому: «Я прошу прощения за то, что нарушил приказ. Но не могу иначе. Андрей! Пойми меня!»

«Парщивец! — ответил он, и это обращение обнадеживало, Женя ожидал более жестких эпитетов. — Знаешь, кто первым заметил, что ты сбежал? Крис! Ему не пришел сигнал с твоей карты. Выключил ведь смарт в самолете? И у него заиграла на телефоне тревога, и он поднял нас всех. Мы, впрочем, с Киром лечь не успели. Ты правильно все рассчитал. Сначала Крис подзабыл о мониторинге твоей карты в Рождество, и не отследил, что ты купил билеты. А потом в Новый год не обратил внимание на твои эмоциональные пики в аэропорту, ибо праздновал. Очень себя корил до некоторого момента».

«Я должен перед ним извиниться».

«Он уже остыл. А знаешь, почему?»

«Почему?»

«Мы просмотрели записи с твоей камеры. Те двое, которых ты заметил в Рождество, торчали под твоей дверью сразу после того, как ты сбежал. Скорее всего, не просто так торчали. Думаю, что и улетели тем же рейсом. Или пару часов спустя. Но, видимо, проглядели. Кто бы мог подумать, что ты в Россию рванешь? Так что, возможно, ты спас себе жизнь».

«Я прощен?»

«С испытательным сроком. И никакой самодеятельности. Еще одно нарушение — и можешь забыть о поддержке Лиги. А без поддержки Лиги ты спалишься за сутки».

«Думаю, меня не ищут. У них же есть официальный убийца. Точнее был».

«Тебя не ищут за убийства. Но они найдут, за что искать. Нет обвинений — придумают. А, может, и обойдутся. Зачем арестовывать, когда можно просто убить?»

«Мне не стоит появляться в гостиницах?»

«О том, что не стоит появляться

«Это очевидно».

«Тебе нужно появиться в Битцевском лесопарке. Утром первого января там совершенно пусто. Спустишься в овраг. Лови координаты. Там спрятан резервный набор: адрес квартиры, ключи, наличные, банковская карта, телефон. Новые документы будут чуть позже».

«Спасибо? Мне готовиться к акциям?»

«Быть готовым. Пока будешь дублером, на всякий случай».

Все прошло благополучно. До парка он доехал на такси. Нашел тайник. Содержимое было в сохранности. Половину дороги до нового дома прошел пешком, часть проехал на попутке.

Квартира была на окраине, в старом доме еще советской постройки с пахнущим кошками подъездом и без холлов у лифтов. Обстановка тоже скромная, но все есть. А из окна кухни вид на заснеженные деревья, обледеневшие скамейки и сугробы во дворе.

Утром у одного из московских кладбищ остановилось черное БМВ.

— Вас подождать, Ринат Ильясович? — спросил водитель.

— Да, нет, я надолго, — сказал пассажир. — Лучше такси возьму. Ты машину поставь в гараж и поезжай домой.

— Ну, как скажете, — кивнул шофер.

Пассажир был грузным мужчиной лет пятидесяти. Широкие плечи, темное дорогое пальто, седина в черных волосах.

Он вышел из машины, прихватив с собой небольшой черный портфель, и направился на кладбище.

Быстро нашел две могилы за одной оградой: одну старую с черным каменным памятником и вторую совсем свежую, обложенную венками.

Он сел на скамейку около памятника, поставил рядом портфель.

— Тело они выдали для захоронения, сволочи, — процедил он сквозь зубы, глядя на свежий песчаный холмик.

Поднял глаза на памятник. На нем был выгравирован портрет молодой еще женщины.

— Привет, Светка, давно я у тебя не был, извини, — сказал Ринат Ильясович. — Стыдно было. Я ведь всегда перед тобой отчитывался. Помнишь, когда Дамик окончил школу? Я пришел к тебе, сказал, что все в порядке: наш сын сдал экзамены, получил аттестат. Потом он поступил в «Вышку». Я пришел рассказать тебе об этом. Вышка! Круто! Он молодец. Потом у него появилась Даша. Я рассказал тебе о ней. Хорошая девушка, с его курса. Думал, скоро сыну свадьбу играть.

И что бы я сказал тебе в прошлый раз?

Что нашего сына убили?

Я смотрел, как опускали гроб, как засыпали могилу, только боялся смотреть тебе в глаза.

Ты сказала: «Береги его». А я не сберег. Сказала «защити», а я не смог. Какой из меня защитник! Я торгаш, а не защитник.

Помнишь, мы вставали по будильнику, Дамик шел в школу, я уезжал на работу, а ты оставалась одна. Потом я звонил, спрашивал, как дела и пришел ли Дамик, и что он получил, а ты мне рассказывала. А в выходные и в отпуск мы садились в машину и ехали, куда глаза глядят. Сначала за рулем был я, потом ты меня сменяла, и тогда Дамик обязательно садился на переднее сиденье, потому что любил быть рядом с мамой. А когда мы ехали на юг, помнишь? У тебя тогда загорала только правая рука.

И ведь я не понимал тогда, дурак, что это и есть счастье!

Все денег хотелось побольше…

Я торгаш, Светка! И я отомстил им, как торгаш.

Я нанял Лигу. Точнее попытался нанять. Они мне очень вежливо отписали: «Извините, но Лига не работает по найму. Тем не менее, люди, которых вы назвали, уже внесены в наши списки, им вынесены смертные приговоры, и они умрут».

Я отдал им почти все, Светка! Оставил только сестре на жизнь и на памятник Дамику. Ты не беспокойся, она поставит. Я все продал и перевел деньги в Монеро — она круче битка и эфира путает все следы. Вообще невозможно понять, кто прислал и откуда. И отправил им. Все, одним платежом. Думал, что СБ не скоро просечет, если вообще просечет.

Зачем такие предосторожности? Просто хотел выиграть время. Я хотел дождаться, когда они сдохнут: и они, и она. И следаки — ублюдки, и прокурорша — гадина, и судья — мразь. Я хотел увидеть в ленте новости об их смерти.

Не дождался.

Эти гады из СБ как-то меня выследили, точнее мои деньги. Не хочу попадать к ним в руки, Светка! Но это уже неважно.

Двух следаков, которые все придумали, Лига казнила: одного они пристрелили, другого повесили. И за прокуроршу с судьей я спокоен. Альбицкий доведет дело до конца.

Я чуть не убил его, Стасов обещал за это пожизненное для Дамика. Пожизненное, Светка! Для мальчика, который за всю жизнь мухи не обидел!

Плохой из меня убийца! Как и защитник. Ни к черту! Альбицкий отпустил меня. И они не сделали ни одного выстрела почти за полгода, чтобы Дамир остался жив.

Думаю, из нашего мальчика выбивали признание в убийствах, чтобы покаялся и в прошении о помиловании это написал. И запытали до смерти.

И тогда мне осталась только месть. И я купил ее.

Он нагнулся к портфелю и достал из него пистолет.

— Я иду к тебе, Светка! Встречай!

Вдалеке, где-то у входа на кладбище, взвыла серена.

— А вот и они, черные ангелы, по мою душу, — усмехнулся Ринат.

Приставил пистолет к виску и выстрелил.

Платон Савельевич Зотов принимал дела. Его предшественники, похоже, мышей не ловили. Важные свидетели не допрошены, необходимые экспертизы не проведены. Хотя, конечно, о мертвых либо хорошо, либо ничего.

То, что дело Дамира сфабриковано, он понял в первый день.

И что? Подставить коллег. С Кивалиным вместе учились в Академии СБ, и у него осталась жена и две дочки школьного возраста.

От должности начальника следственной группы по расследованию преступлений Лиги отказались трое. Один сослался на болезнь и срочно, несмотря на праздники, лег в больницу, второй уволился из СБ и ушел в службу безопасности частной фирмы, третий так и сказал, что жить хочет, что у него дети и престарелая мать, и от него отстали.

«А ты, Платон, что согласился? — спрашивал он себя. — Жить надоело?»

Не то, чтобы он жалел о старом приятеле Кивалине. Честно говоря, и двадцать лет назад так себе был человек. Нет, не дрянь, пожалуй, но никакой, без внутреннего стержня.

Но давно позабытое коллегами слово «долг» было для Платона не пустым звуком. Да, наивен, говорил он себе. Пора бы уж стать циником в моем-то возрасте. Но стать циником все никак не получалось. И потом, это же неправильно, людей убивать.

Расследовать убийство Кивалина оказалось не таким уж трудным делом. Если расследовать. Запросить записи с

Платон считал, что убийца не местный. Сопоставить оставшихся с базами по посетителям тиров, любителям всякого пейнбола со страйкболом и особенно мастеров и кандидатов в мастера спорта по стрельбе. Выстрел был меткий, что и говорить.

И осталось допросить всего троих. И зачем им нужно было пятьдесят человек в следственной группе? Платон подозревал, что раскрыть убийство Синепал было не сложнее. Если раскрывать.

И Зотов составил список подозреваемых и отдал секретарю Глебчику. Этот Глебчик ему откровенно не нравился, слишком угодливый какой-то, как половой в трактире: «Чего изволите?» да «Как прикажете». Современным, конечно, языком, но смысл тот же.

И тогда ему пришло письмо, которое удивило его до крайности. Да что уж говорить, напугало:

«Здравствуйте, Платон Савельевич, это Альбицкий. Поздравляю с назначением».

«Вы думаете, я поверю, что вы тот самый Альбицкий?» — спросил Платон Савельевич.

«Журналисты общаются со мной по тому же номеру, — ответил называющий себя Альбицким, — хотя они могут Вас послать, у них же журналистская тайна. Так что хороших доказательств у меня нет. Но обещаю, что будет интересно».

Номер был с кодом Великобритании.

Корреспондент запрещенного канала «После дождя» Александр Дюжий сидел в его кабинете уже утром. С адвокатом естественно.

— Я не буду отвечать ни на какие ваши вопросы, — с ходу заявил журналист.

— Мы берем пятьдесят первую, — кивнул его адвокат.

— Александр Борисович, я не занимаюсь политической цензурой, — сказал Зотов. — Я расследую убийства. Жаль, что вы не хотите нам помочь.

— Я все сказал, — отрезал Дюжий.

— Хорошо, ничего не говорите.

И Платон протянул ему свой телефон с открытым контактом предполагаемого Альбицкого.

— Просто посмотрите.

Судя по поведению, журналист сначала собирался отвернуться, но любопытство взяло верх: он взглянул на контакт и резко побледнел.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — сказал Платон Савельевич.

— От нас больше ничего не требуется? — спросил адвокат.

— Нет, вы свободны.

На сегодня были назначены два допроса молодых людей из списка Платона.

— А третий? — спросил он Глебчика.

— Телефон не отвечает.

— Что значит «не отвечает»? В розыск немедленно!

Глебчик кивнул.

Два запланированных допроса, похоже, можно было не проводить.

Зотов провел, из гиперответственности, но дало это ноль. Ребята были пейнболистами, а недалеко от поселка был пейнтбольный клуб. Платон с самого начала сомневался, стоит ли рыть в эту сторону, слишком близко и очевидно. Да и стрелял не пейнтболист.

Зато третий подозреваемый был в базе данных одного из стрелковых клубов.

Той же ночью Зотов послал группу оперативников к нему домой. Позвонили — никто не открыл. Вскрыли дверь автогеном. Квартира была пустой. Причем, судя по слою пыли, несколько месяцев.

«Знаете, у нас смешенное отношение к Вашему назначению, — писал Альбицкий. — С одной стороны, мы очень рады, что на государственной должности теперь честный человек, и мы к этому причастны. С другой понимаем, что нам жизнь медом не покажется, и морально готовимся».

«Правильно рассуждаете. Готовьтесь».

«А я все в толк не возьму, Платон Савельевич. Что вы делаете на темной стороне? Кого вы защищаете: фальсификаторов, воров, палачей, убийц? Переходите на светлую сторону».

«Это вы на светлой стороне?»

«Представьте себе, что вы победили, Платон Савельевич. Это значит, что казнят хороших парней, готовых отдать жизнь за то, чтобы сделать мир чуть лучше, а десятки подонков будут сидеть на своих должностях. Вам понравится такая победа?»

«Я не идеализирую власть, Андрей Аркадьевич, но вы — убийцы».

«Когда я думаю о нашей с вами переписке, мне вспоминается байка про одного английского адмирала, который повесил нарушившего приказ капитана корабля после того, как наградил его за победу. Ну, что ж, мы будем спасать эту страну, а вы — нас за это вешать».

Зотов плохо понимал, зачем Альбицкому эта переписка. Неужели он действительно надеется переманить его на свою сторону? Но этот спор затягивал, как наркотик.

Утром Платон Савельевич поручил Глебчику сделать поиск по базе всех видеозаписей с московских камер с двадцать пятого декабря. Совпадение нашлось. В аэропорту Шереметьево. Ночью, как раз в тот момент, когда полиция вскрывала дверь пустой квартиры, человек, очень похожий на объявленного в розыск, покинул Россию, предъявив паспорт на имя гражданина Чехии.

«Женя, привет, думаю, новость тебя обрадует, — писал Альбицкий. — Дело в том, что у нашей деятельности есть некоторые побочные эффекты. Мы убили двух мразей Маленького и Кивалина, и на их место пришел человек, как минимум, профессиональный. И, видимо, честный. До него трое отказались. Платон Савельевич Зотов. Запомни это имя и будь предельно осторожен. Ни шага, ни одного телодвижения без приказа Лиги! Мы еле успели эвакуировать нашего исполнителя, который застрелил Кивалина. Буквально в последний момент! Именно он должен был исполнить приговор Бондарь. Так что место вакантно, а ты — его дублер».

«Мне готовиться?»

«Жди приказа».

Двенадцатое января. В это день прокурорша должна была вернуться в Россию. Женя прекрасно помнил эту дату.

Сегодня?

Приказ пришел ровно в три часа дня.

«Вы должны выйти из дома ровно через пятнадцать минут. В почтовом ящике будет конверт с адресом, ключами от квартиры, медицинскими перчатками, подробным маршрутом и наличными на дорогу. Не берите с собой ни телефон, ни документы, ни банковские карты. Точно следуйте маршруту, нигде не задерживайтесь».

Конверт оказался книжного формата. Он вскрыл его здесь же, у почтовых ящиков, не выходя из подъезда. Вынул ключи, наличные, перчатки в бумажной упаковке и инструкцию с адресом и маршрутом. Разорвал конверт и выкинул его в мусорный бак, метрах в двухстах от дома.

Дальше маршрут был расписан с точностью до улиц и поворотов.

Было холодно, шел снег. Голубизна изредка прорывалось сквозь сплошную пелену облаков.

В условленном месте его ждало такси без водителя, на автопилоте. Маршрут уже был оплачен. Заканчивался у денропарка. И так довольно пустынный, в январский будний день он был совершенно мертв. Женя пересек его насквозь. У другого выхода ждало еще одно беспилотное такси, которое привезло его в грязный двор старой девятиэтажки прошлого века.

Перед входом в дом Женя надел перчатки. Интересно, где здесь камеры, подумал он.

Надо было подняться на шестой этаж. Лифт работал.

Он нашел нужную дверь и вставил ключ в замок.

Глава 8

Дверь подалась. Прямо напротив входа в коридоре висели часы, на них было четыре.

Женя

Женя быстро нашел винтовку, сделал все, что было приказано, и замер у окна. Погода совсем разгулялась к вечеру, метель прекратилась, тучи развеялись: только бирюзовое небо в лучах заката.

Прокурорша Бондарь появилась даже чуть раньше, минут на пять. Женя сразу узнал ее, она вышла из такси и достала из багажника пластиковый чемодан сиреневого цвета.

Дистанция: метров шестьдесят. Далековато.

С прокуроршей была девочка. Точнее девушка, лет шестнадцати. Она очень живо себя вела. То оказывалась впереди Бондарь, то сзади, то на линии огня, то прокурорша ее закрывала.

Женя медлил. Нет, он не боялся промахнуться, но обстановка слишком быстро менялась. Он боялся задеть девочку. Они уже подошли к подъезду, там была лесенка три ступеньки. Девочка поднялась первой, повернулась спиной, взялась за ручку двери, а Бондарь чуть-чуть отстала.

И Женя подумал: сейчас или никогда. Прикинул траекторию. Он стрелял сверху и немного слева. И нажал на спусковой крючок. И тут Елена Бондарь резко наклонилась, качнулась, видимо поскользнувшись, и едва удержалась на ногах. Девочка обернулась, и Женя увидел, что она падает, и даже не сразу понял почему. И тут же выстрелил еще раз прокурорше в голову.

Она упала, закрыв собой девочку. Но та не вставала. Женя услышал стон, и только тогда понял, что все-таки задел ее.

Первым желанием было бросится к ней. В чешском лагере учили оказывать первую помощь. Хоть рану перевязать! Но это значило выйти под камеры: гарантированный провал.

И он позвонил в скорую. Тоже рискованно. Это значит оставить образец голоса. На другом конце не сразу взяли трубку.

Наконец, Женя смог назвать адрес.

— Огнестрельное ранение, у подъезда дома, — сказал он.

— Выезжаем, — ответила девушка-диспетчер. — А от кого обращение?

— Иван Петров, — сказал Женя первое, что пришло в голову.

И только потом понял, что назвал тот самый псевдоним, под котором изображал полового в мужском борделе «Уваров».

Как быстро они приедут? Успеют ли? Может, все-таки плюнуть на все и попытаться помочь.

Телефон завибрировал.

«Немедленно уходите. Оружие и смартфон положите в пакет и бросьте в мусорный бак в соседнем дворе. От подъезда прямо, около ста метров. Не забудьте выключить телефон. Не снимайте перчатки. Пройдите еще двадцать метров вперед. Там вас будет ждать такси».

Толстый черный пакет на 120 литров принял в себя винтовку и телефон и даже не порвался. Женя запер за собой дверь и вызвал лифт. Заскрипели тросы.

Руки дрожали и бешено колотилось сердце.

С улицы раздалась сирена. Скорая или полиция? Хотелось верить, что первая.

Лифт, наконец, доехал и открыл двери. Внизу Женя почти бегом бросился во двор. Долетел до мусорного бака. Выкинул черный пакет. И тогда стало чуть спокойнее.

Такси, такое же, как по пути сюда, без водителя, ждало в условленном месте. Женя запрыгнул в него. Интересно они уже оцепили район? Он успеет выехать?

Автомобиль пересек перекресток, и Женя заметил в зеркале заднего вида сразу две машины полиции, перекрывающих дорогу за его спиной: сирена отчаянно выла, мигалки сияли на крышах синим и красным, открывались двери, полицейские вставали в цепь.

Он не помнил, как добрался домой. Не был уверен, что выполнил все инструкции. В том, что какая-то камера его не запечатлела не был уверен вовсе. Мокрые от пота перчатки снял и выкинул в урну уже возле подъезда.

Дома он сразу написал Альбицкому.

«Приговор исполнен, но я жутко накосячил. С прокуроршей была девочка. Я ее ранил».

«Я уже знаю, — ответил тот. — Девочку зовут Полина, это дочка прокурорши. Она в больнице».

«Жива?»

«Пока да. Но состояние тяжелое. Потеряла много крови».

«Сколько ей лет? Пятнадцать?»

«Шестнадцать».

«Я звонил в скорую».

«Предельно рискованно, но упрекнуть тебя не в чем. Будет внутреннее расследование Лиги. Жди инструкций».

Инструкции пришли час спустя: адрес (где-то под Москвой), маршрут (такси до какого-то полустанка, потом электричка до определенной станции, километрах этак в ста, там встретят. Адрес и маршрут выучить, сообщение стереть, телефон не брать.

Солнце давно село, было холодно. В темно-синем небе висел тонкий серп месяца.

На пустынном перроне слабо горели фонари, освещая ржавую железную ограду и зажигая искрами снег. Грохот поезда затих вдали.

Женю ждал парень примерно одного с ним возраста.

— Яков, — представился он и протянул руку.

Они долго шли едва заметной лесной тропинкой, вытоптанной в снегу, и Женя думал, что здесь уж точно нет никаких камер. Было темно, но различить путь возможно.

Показался длинный металлический забор, видимо, дачного поселка, и они пошли вдоль него. Пахло соснами и дымом печей.

Нужный дом стоял на отшибе, на самой окраине, но выглядел довольно прилично: кирпич, два этажа. Трехметровый забор.

Они прошли сквозь сад с расчищенными дорожками, похожими на траншеи: снег доходил до пояса. А укутанные на зиму кусты напоминали огромные белые шары. И утопали в снегу скамейки и декоративный мостик.

Поднялись на второй этаж. Яков открыл дверь в маленькую комнату с видом на лес.

— Я должен вас запереть, Евгений Павлович, — сказал он. — Но вы — исполнитель Лиги, и я не могу вас унизить.

И сложил ключи кучкой на столе.

Впрочем, замки все равно носили условный характер, учитывая прекрасно открывающееся окно и подготовку, полученную Женей в лагере под Прагой.

— Завтра приедет следователь, — добавил Яков.

— Следователь Лиги?

Яков кивнул.

— Пока надо снять карту.

И Яков протянул Жене смартфон.

— Нейросканер там есть. Пароль введете.

— Хорошо. Крису послать?

— Я сам пошлю. Просто вернете мне телефон, когда закончите.

— Ок.

Следователь оказался полным мужчиной лет тридцати. Звали его Антон Игоревич. Разговаривали в той же комнате, где Женя провел ночь.

— Ну, рассказывайте, — сказал следователь.

— Я виноват. Как только я увидел, что прокурор не одна, я должен был остановить операцию.

— Подробно, — попросил Антон Игоревич.

И Женя рассказал во всех подробностях, начиная с получения инструкций и заканчивая возвращением домой.

Антон Игоревич покачал головой.

— Если бы вы остановили операцию, вы бы нарушили приказ. Я не утверждаю, что Лига непогрешима, но, думаю, это был неочевидный выбор.

— И я сделал неправильный выбор. Ну, естественно,

— Понятно, — сказал следователь. — Вы пока останетесь здесь, психологи должны проанализировать вашу карту.

Через пару дней рано утром позвонил Альбицкий.

Яков дал Жене телефон.

— У меня две новости, — сказал Андрей. — Хорошая и плохая. С какой начинать?

— С плохой.

— К сожалению, Полина Бондарь сегодня умерла в больнице.

Руки у Жени похолодели, ноги стали ватными, он сел.

— Андрей, а хорошая новость?

— В ее смерти ты невиновен.

— Как, Андрей? Я же стрелял.

— Ты ничего не мог сделать, трагическая случайность. Есть экспертиза. Она в твою пользу.

— Откуда экспертиза?

— От Зотова Платона Савельевича, точнее его экспертов. Нам ее слили.

— Я мог остановить операцию, — заметил Женя.

— Мог, но не обязан. Ты рассчитал все правильно, как отличный стрелок. И, если бы Елена Бондарь не поскользнулась, все бы прошло, как надо. Обоснованный риск. А насчет оставления в опасности ты не то, что на себя наговариваешь, просто нельзя требовать от человека слишком много. Скорую вызвал? Молодец! Но от операций ты отстранен. Заключение психолога.

— Крис карту смотрел?

— Да, Крис. Не воспринимай как наказание. У тебя комплекс вины, так что на следующей акции рука может дрогнуть. Мы тебя эвакуируем. Причем срочно. Они каким-то образом нашли твою квартиру. Дверь уже сломали и все перевернули внутри. Так что, возможно, это разбирательство тебя спасло. Самолетом уже рискованно, но у нас есть коридор через Латвию. Тебе дадут автомобиль. Не теряй времени. Если в девять выедешь, после обеда будешь в Пскове. Там сменишь машину и доедешь до Печор. Тебя будут ждать. Не мешкай! Любая задержка может стоить тебе жизни.

Женя положил трубку и взглянул на Якова.

— Мне можно оставить телефон?

— Да, он ваш.

— Яков, мне нужно оружие.

— Это может быть опаснее, если остановят.

— Если остановят, это все равно конец.

— ПМ устроит?

— Да. Если есть, с глушителем.

Яков отлучился минут на десять и вернулся с пистолетом и завтраком.

Женя наскоро перекусил двумя подогретыми сэндвичами с колбасой и чашкой кофе. Смарт показывал половину девятого утра.

Машина, предоставленная Лигой, оказалась серым «Рено-электрон». Дешево, но надежно. Мечта таксистов с неубиваемой подвеской. Женя вспомнил, что еще полтора века назад компания «Рено» поставляла танки для Первой мировой.

Пистолет он спрятал в бардачок. Лига обеспечила новым паспортом, на этот раз на имя гражданина Латвии, новым телефоном и новой банковской картой.

Ботовой компьютер утверждал, что заряда батареи хватит на полсуток. То есть с запасом до места назначения.

К десяти он выехал на Новорижское шоссе, однако не погнал к Пскову, а очень быстро свернул на съезд к Ильинскому кладбищу.

Припарковался где-то на задворках и пошел к входу. Есть ли здесь камеры? От призраков что ли? Или от грабителей могил?

Морозное утро было щемяще прекрасным: чистое голубое небо, обледенелые ветви деревьев, холодный воздух и скрипучий снег.

Женя вспомнил, как покидал Россию год назад в такой же ледяной дождь.

Он направился в сторону свежих могил, еще без памятников и деревьев, потом сообразил, что у Дамира здесь же похоронена мать и свернул на чуть более старую аллею. Эти могилы было невозможно не заметить. Рядом с черным камнем памятника две свежих, только с венками и табличками: «Рашитов Дамир Ринатович» и «Рашитов Ринат Ильясович». Даже крестов не было. Впрочем, положены ли им кресты? Хотя кладбище точно не мусульманское.

На памятнике крест был, серый на черном фоне, рядом с таким же серым портретом миловидной женщины. И надпись: «Рашитова Светлана Викторовна».

Женя не верил ни в жизнь после смерти, ни в духов, ни в чертей. Даже цветов не принес, ибо никогда не понимал, зачем мертвым цветы. И кладбищ не любил: никогда не был меланхоликом. Однако зачем-то притащился сюда. Нет здесь Дамира и его отца нет. Их нет вообще.

— Прости меня, Дамир, — сказал он. — Мы с тобой не были знакомы. Но я видел тебя на заседаниях. Жаль, что не познакомились. Ты бы стал предпринимателем, я — юристом, может и работали бы вместе. В другое время, в другой стране.

Прости меня, что тебя вместо меня убили. Это же я дал повод убить, я создал причину, это мою вину на тебя повесили. Прости меня, что не спас. Что не приняли мою жертву. Только месть не нуждается в том, чтобы ее принимали.

Прости…

Он повернулся и зашагал прочь. Было около одиннадцати. Рано!

Телефон лучше не светить. Лучше вообще не включать. Но он сел на скамейку в тени сосны и все-таки зашел на сайт военного суда. Заседание шло, не было не отменено, не перенесено, и сразу за ним ничего не назначено. Значит, скорее всего, судья Кабанов будет там до вечера. Хотя это непредсказуемо. Могут прервать и перенести в любой момент. Лучше перестраховаться и приехать пораньше.

Современные русские кладбища все больше напоминают западные: памятники вместо крестов, могильные плиты вместо травы и мало деревьев. Скованная камнем земля под открытым небом.

Женя шел между могилами к выходу, иногда читая имена и годы жизни. Не очень-то наши сроки и отодвинулись, кому сколько отпущено: кому восемьдесят, кому шестьдесят, а кому и двадцать.

Один памятник выделался среди остальных: большая черная плита с белой статуей ангела в полный рост и портрет юной девушки на черном камне. Надпись гласила, что ей было шестнадцать, когда она умерла. Что с ней случилось? Болезнь, автокатастрофа, несчастный случай? Или убийство?

Женя боялся прочитать имя. Ему показалось, что оно начинается на букву «П». Что за бред! Эта девушка умерла пять лет назад, а Полину Бондарь, наверное, еще не похоронили.

Он заставил себя смотреть. «Надежда». Какая «Полина»! Просто перекладинка полу-стерлась у буквы «Н».

Женя вышел за ворота и вернулся к своему «Рено».

Двенадцать. Было бы неплохо перекусить, но он не хотел светить банковскую карту даже в маленьких магазинчиках, где, возможно, не было камер. А наличные слишком ценный ресурс. В оживленные торговые центры лучше вообще не соваться.

Ничего, переживет.

Он достал из бардачка пистолет, снял глушитель. Сунул пистолет за пояс, глушитель — в карман.

Зазвонил телефон.

— Женя, ты за рулем? — спросил Альбицкий.

— Поставил на автопилот.

— Хорошо. Ты где примерно?

— На трассе. На Новорижском. Уже довольно далеко от Москвы.

—

— Не уверен… не обратил внимания.

Андрей истолковал по-своему.

— Не волнуйся. Все хорошо.

И Женя положил трубку.

Выключать ли телефон? Выключение сразу заметно. Увидят, когда будут изучать биллинги. И обратят внимание.

Но точно оставить в машине. Без телефона не зайдешь на сайт суда и никуда не позвонишь, но с ним все равно опаснее.

Женя заказал такси без водителя с таким расчетом, чтобы последние пару кварталов до суда пройти дворами. Оставил телефон в бардачке, вышел из машины и закрыл дверь.

В такси он занялся делом, которое со стороны могло показаться смешным. Он достал коробочку с тушью для ресниц и кисточкой. Нарисовал себе черные треугольники на щеках, черный прямоугольник над переносицей и черные полосы под глазами и над бровями, перпендикулярно бровям. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида и остался доволен.

Не гарантия, конечно. Инфракрасная камера распознает все равно, никакой грим не поможет. Но район там старый. С чего там быть инфракрасным камерам? Ко входу в суд он лезть не собирается.

У суда он был около часа дня. Быстро нашел во дворе черный «Мерседес» Кабанова, который нагуглил еще в Лондоне. Все совпадало: марка, цвет, номера. Интересно откуда у судьи тачка за несколько миллионов. Впрочем, ничего интересного. Гораздо интереснее, сколько лямов выдают за одного казненного по сфабрикованному делу.

Машина должна просматриваться с крыши соседней двухэтажной развалины из темного неровного кирпича. Котельная что ли?

На крышу вела железная пожарная лестница — опять удача. Женя поднялся по ней на плоскую асфальтированную крышу. И сразу понял, что он здесь, как на ладони — прекрасно виден из окон соседнего дома, начиная с третьего этажа. Одна надежда на то, что народ русский ленив и не любопытен.

Он сел на асфальт привалился к невысокой трубе и стал ждать.

Потянулись бесконечные минуты, складываясь в часы. Было холодно. Он дул на руки, тер щеки. Иногда вынужден был вставать и ходить по крыше, чтобы согреться.

Судьи все не было.

Село солнце, стало еще холоднее. Опустилась тьма, зажглись во дворе тусклые фонари и отразились на обледенелом тротуаре, подсвечивая лед на ветвях деревьев.

Наконец, от здания суда послышались приглушенные голоса и шаги.

Женя метнулся к краю крыши, вынул пистолет и установил глушитель.

Судья медленно шел к своей машине, рассчитывая каждый шаг, видимо боясь поскользнуться.

Глава 9

К счастью, судья был один. Уличный фонарь висел почти над местом парковки, и прекрасно его освещал.

Женя прицелился и выстрелил.

Глушитель сработал: не выстрел, а звенящий звук, как от удара чего-то металлического об асфальт.

Судья упал, за ним по желтой штукатурке стены дома расплылось пятно крови и тонкими струями потекло вниз.

Женя свинтил глушитель, убрал пистолет и спустился с крыши. Было тихо и безлюдно. Он быстро зашагал во двор и выбросил оружие в мусорный бак через три или четыре двора.

Он был в кожаных зимних перчатках. На крыше их не снимал, так что следов не должно было остаться.

Такси он вызвать не мог из-за отсутствия телефона. Оставались два варианта: электробусы и метро. Оба плохие. Первый медленный, к тому же на остановках камеры. Второй быстрее, но камеры гарантированно: на входе и выходе.

Женя предпочел метро.

Ближайшая станция Бауманская. Но это решение казалось слишком очевидным и потому опасным — тот же район. И Женя отправился к метро Лефортово. Этот путь имел свои недостатки. Было невозможно миновать мост через Яузу, а там точно камеры, все-таки магистраль. Одна надежда, что старые и не инфракрасные.

Что делать с гримом? По мосту точно в нем. А в метро? Камера зафиксирует загримированного человека на входе, потом на выходе, и это не менее откровенная примета, чем лицо без грима. Человек с обычной внешностью привлечет меньше внимания.

Он углубился в переулки и отклонился от маршрута в сторону Введенского кладбища. На входе камеры могут быть. Внутри точно — нет.

Второе кладбище за день.

Подальше от фонарей, между могилами, он стер грим влажной салфеткой и отправился к метро через противоположный выход.

Нашли ли уже тело судьи? Оцеплен ли район?

Информации не было, потому что не было связи.

В метро Лефортово спустился благополучно. Был час пик, плотная толпа, и Женя пристроился за рослым мужиком в надежде, что над каждым камеру не повесишь. Впрочем, через турникеты все равно идешь не в толпе.

На выходе из станции Красногорская ментов не было, и его никто не остановил. Дальше электробусом до Ильинского кладбища.

Когда он подходил к машине было без пятнадцати восемь.

Он сел в «Рено». В бардачке истошно гудел телефон. И тут Женя совершенно четко вспомнил, что клал туда пистолет без перчаток. А это значит, что на нем как минимум остались следы пота, если не отпечатки.

Первым порывом было вернуться назад, достать пистолет из мусорного бака и тщательно протереть, что было полным безумием! Ага! Преступник всегда возвращается на место преступления.

Женя взял телефон. Звонил Альбицкий. По мессенджеру, естественно.

— Женя, ты расстрелял судью Дамира? — сходу спросил он.

— Да. Его нашли?

— Уже СМИ объявили. Ты в пути? Только не ври мне!

— В машине рядом с Ильинским кладбищем.

— Ильинским кладбищем? Не ждал от тебя таких сантиментов! Выезжай немедленно и гони по Новой Риге. Ставь автопилот на максимальные разрешенные скорости на всех участках. Давай! В дороге договорим.

Андрей перезвонил через пятнадцать минут, когда Женя уже выехал на Новорижское шоссе.

— Едешь? — спросил он.

— Да.

— Ну, я надеюсь. То, что ты идиот, ты, видимо, уже понял. То, что самоубийца — поймешь в ближайшие часы. И это не все плохие новости. Ибо, Женя, казнь без приказа является убийством со всеми вытекающими.

— У него был утвержден приговор.

— И что? Представь себе, что приговоренный сидит в камере смертников. А ты входишь и стреляешь. Ты что считаешь, что ты в своем праве? Он бы еще двадцать лет прожил с этим приговором, выдал сообщников, согласился сотрудничать и, возможно, был бы помилован. Но нет, ты решил по-своему.

— Что я должен сделать?

— Выбор у тебя следующий: либо ты сам выпутываешься из той ситуации, в которую сам себя загнал, либо идешь под суд Лиги.

— Под суд.

— Кто бы сомневался! Но не надейся, что с тобой поступят так же мягко, как в первый раз. Теперь умысел очевиден, к сожалению. И молись, чтобы

— Я понял.

— Надеюсь. Ситуация очень плохая, Жень. Платон Савельевич оказался даже умнее, чем я думал. У него есть твоя физиономия.

Сердце у Жени упало, засосало под ложечкой, похолодели пальцы рук.

— Как? — спросил он.

— Он нас, похоже, понимает, и это совсем дерьмово. И, по своему психологическом у типу, в отличие от Кивалина и Маленького, он способен нас понять. Боюсь, что он вычислит даже Ильинское кладбище. Как нашел физиономию? Очень просто. У него была запись голоса одного парня, который вызвал скорую к дочке Бондарь. А по голосу внешность восстановить нетрудно, особенно если тот же парень записывал ролик, где признавался в убийствах тем же голосом.

— Шансов нет?

— Есть. Хотя на порядок меньше, чем утром. Машину и телефон сменишь в Великих Луках. Если доедешь. Жди указаний. К сожалению, некоторые участки твоей памяти нам придется стереть уже по дороге, чтобы, если попадешься, ты не спалил пол-организации. Извини. Может иногда клонить в сон, но у тебя автопилот, так что норм. Не выключай телефон.

В том, что прокурора Бондарь и ее дочь убила Лига, Зотов не сомневался с самого начала. Бондарь в списке, а Полину задели явно случайно, по руку подвернулась девчонка. Записи с ближайших камер видеонаблюдения были стерты. Кто-то залез в систему накануне убийства.

Кто-то? Лига, конечно.

Быстро нашли квартиру из окна которой был сделан выстрел. Точнее два выстрела. Квартира принадлежала, эмигранту, который давно жил за границей, а квартиру сдавал. Причем в черную: ни договора, ни налогов.

В квартире никаких следов не нашли, только пыль стерта у окна и у входа, не более. Маловато для зацепки. Зато есть голос парня, который вызвал скорую. Он явно волновался, а голос был смутно знаком.

Кто такие эти ребята Альбицкого? Зотов изучил всю открытую информацию о Лиге, в том числе запрещенную. Скачал с запрещенного сайта «Территория свободы» монографию либерального историка Бутицкого «Истоки и идеология русского терроризма», дочитал до «Катехизиса революционера». Нет, эти не нечаевцы. И не БО эсэров. И не РСДРП. Не эти мерзкие революционеры, взрывавшие бомбы в вагонах первого класса, потому что все богатые — преступники. Нет! Лига — это либералы-западники. Здесь надо Милюкова читать, а не Нечаева. Так бы выглядела Боевая организация кадетов, если бы существовала в действительности.

А поэтому мы уважаем частную собственность, любим законность (свою естественно, а не идиотскую законность идиотского правительства), организуем собственный Суд Присяжных, а в промежутках между убийствами трепетно заботимся о белизне пальта, переводим старушек через улицу, спасаем котиков и выносим детей из горящих домов.

Поэтому надо искать спасенных котиков.

Запись звонка в скорую была очень в тему. Зотов сразу предположил, что звонил убийца.

Он пересмотрел ролики Альбицкого. Да, смотрел раньше. Нет, не сочувствовал. Ролики смотрела его дочка Настенька — студентка юрфака МГУ. Дочкин интерес несколько напрягал, но она вместе с одногруппниками больше обсуждала, как поступить в магистратуру в Европе и свалить туда насовсем, а не то, как кого-нибудь убить. И это успокаивало.

Голос упорно ассоциировался с одним из роликов. Но не был ни голосом Альбицкого, ни голосом журналиста Александра Дюжия, любившего брать у него интервью, ни голосом английского психолога Криса Уоррена.

Вот он! Евгений Соболев — истинный убийца судьи Беленького и Анжелики Синепал. Значит, вернулся все-таки в Россию.

И Зотов приказал Глебчику организовать поиск лица Соболева по видеозаписям с камер за последнюю неделю по всей Москве.

Нашлось и много. Первая запись в районе Битцевского лесопарка. Потом в районе Царицына. Поискали, кто из владельцев квартир в том районе постоянно живет за границей. Мы же приличные, мы не можем арендодателей подставлять, и за аренду не платить не можем. Правда, платим черными и в обход российского бюджета, ну так не давать же деньги преступному режиму!

Зотов заставлял себя думать так, как ему казалось должны думать члены Лиги. Видимо, получалось. Квартиру нашли. Ее покинули несколько дней назад, но до этого она явно была обитаема. Обыск ничего не дал, но Платон счел, что он на верном пути.

Еще одна запись была сделана сегодня утром камерой у входа на Ильинское кладбище. Оно-то тут причем?

— Глебчик, где Полина Бондарь похоронена? — спросил Зотов.

— Она еще не похоронена, насколько я знаю.

— А кто похоронен на Ильинском кладбище?

— Ну… много кто.

— Ты прекрасно понял, о чем я спрашиваю! Ладно, сам найду.

И он набрал в поисковике «Дамир Рашитов. Похороны». И запрещенный канал «После дождя» услужливо дал ссылку на запись. Да, конечно. Ильинское кладбище. Как бы мы преступления расследовали без запрещенных сайтов!

Зотов запросил все записи с камер, которые были сделаны сегодня в районе убийства судьи. Они сохранились. Но Евгения Соболева система не находила. Надо было смотреть глазами. И он посадил своего помощника. Не Глебчика. Глебчик казался для этого слишком увальнем и шалопаем. Зотов не любил разводить толпу, но без оперативников не обойтись. Помощника звали Толик.

Тем временем система нашла еще две записи: метро Лефортово через полчаса-час после убийства судьи Кабанова и метро Красногорская полчаса спустя.

«Ну, Женя, ты попался», — сказал Зотов его фотографии.

Последняя запись была сделала на автобусной остановке в сторону Ильинского кладбища.

«Интересно, что там тебе нужно? — спросил Зотов Женино фото. — Неужто застрелиться на могиле Рашитовых?»

Да, нет, перебор. Положить цветочки невинной жертве режима — это одно, а застрелиться — это уж незачем.

Куда ты, Женя, собрался? В Литву, в Латвию, в Эстонию? Впрочем, Ильинское кладбище не обязательно на трассе. Оно же само по себе ценно, там же Дамир. Куда еще? В Финляндию? На Украину? Первые три варианта вероятнее. Судя по всему, у тебя нет машины. Или есть?

— Глебчик, мне нужны все номера машин, припаркованных сегодня у Ильинского кладбища в районе восьми-девяти вечера. Отбери из них те, которые записаны на нерезидентов. Если таких нет, на граждан, покинувших Россию в течение нескольких последних месяцев.

Глебчик кивнул.

— И нужны все видеозаписи с парковки.

— Уже проверили. Система его там не находит.

— Интересно почему…

— У меня там бабушка похоронена, — сказал Толик. — Есть отдаленная парковка совсем на отшибе, без подзарядки. Наверное, там камер нет.

«Хитрые сволочи! — подумал Зотов. — Значит, почти наверняка на машине. Только мы не знаем, на какой».

— Платон Савельевич, посмотрите-ка, — позвал Толик.

С экрана

— Система не распознает, — сказал помощник. — Это специальный грим для обмана камеры.

— Да, вижу! — сказал Зотов. — Но эксперт опознает. С некоторой вероятностью.

До Великих Лук оставалось меньше ста километров, когда Женя получил сообщение от Альбицкого: "Уходи с трассы, впереди кордоны. Лови карту".

Женя перенастроил автопилот и свернул на узкое полу-заснеженное шоссе.

"Они останавливают машины. Не все, выборочно. Мы пока не понимаем принцип".

"А по какому принципу Лига выбирает машины?"

"Жень, ты гений, проверим".

"Вы видите, кого они останавливают?"

"Конечно. Через их камеры. Мы подключились к системе".

Вскоре машина свернула налево на еще более узкую и заснеженную дорогу, потом, на развилке направо, и дорога исчезла вовсе: только насыпь и полуметровый слой снега. Автомобиль замедлил ход, зарылся носом в снег и ушел вниз, в какую-то яму, потом тяжело выбрался наверх. Женя не сразу понял, что это ухабы с перепадами высот метра в полтора. Он даже не знал, что в России еще остались такие дороги.

Машину трясло и раскачивало. Что там под этим слоем снега? А если камни? Асфальта там точно не было. И давно, судя по рельефу. Больше всего Женя боялся проколоть колесо или пробить картер.

Фонарей не было, только свет от фар.

Да, туда ли он свернул? Не ошибся ли Альбицкий? Карта-то правильная?

Он достал телефон, чтобы написать Андрею. «Сеть недоступна», — отчитался смарт.

И ничего вокруг: только поле, темная полоса леса у горизонта и кусты вдоль дороги.

Машина нырнула в очередную яму, попыталась выехать, но осталась на месте. Двигатель зашумел, накручивая высоту звука почти до писка. Снег полетел из-под буксующих колес. Автопилот попробовал выбраться снова, но сдался и зажег диковинный красный сигнал на панели бортового компа: «недостаточное сцепление, попробуйте перейти на ручное управление». Женя послушался и переключился в ручной режим. Попробовал покачать машину вперед-назад, выкручивая руль и газуя на подъеме. Хотя, конечно, никакой это давно не газ.

Так или иначе, не помогло.

И Женя вышел из машины. Под колесами чернел лед.

Было холодно. Минус пятнадцать точно. Зато ясно. Сияла половинка луны и пара ярких звезд, наверное, Сатурн и Юпитер.

Женя подул на руки. Надел перчатки.

Было очень тихо, ни звука. Как часто здесь проезжают машины? Судя по слою снега, максимум раз в неделю.

Зато за его «Рено» очень четкий след: камеры не нужны. Если поймут, куда он свернул — найдут не быстро, а очень быстро. Если не поймут — у него хорошие шансы замерзнуть здесь. На сколько еще хватит батареи?

Он вернулся в машину. Компьютер докладывал, что заряда хватит еще на шесть часов. Вроде бы должно быть больше. Когда он выезжал, батарея была полной. Видимо, подразрядилась сама. А ставить на зарядку у кладбища он не решился. Где стойки подзарядки — там и камеры. Гарантированно.

Было около полуночи. А это означало, что до рассвета он не дотянет. Поздно светает. Зима.

Он поставил рычаг на нейтраль и вышел из машины. Попробовал потолкать. Сдвинулась сантиметров на десять и тут же поехала назад, на него, так что он еле отскочил. И легкая, вроде, машинка, маленькая, а тонна в ней все равно есть. Одному не вытолкать.

Связи не было по-прежнему. Да откуда ей взяться!

Где-то очень далеко впереди залаяли собаки. Значит, поселок, жилье, люди. Можно дойти до поселка и попросить помощи. Откуда они знают, что он в розыске!

Правда, ночь. Но здесь уж не до приличий. Что его на хрен пошлют, если он постучится в дом, скажет, что застрял на дороге, и попросит помочь?

Сколько до поселка? Судя по звуку, километра два. Значит, полчаса туда, полчаса обратно. Всего час. А, может быть, и больше. По такому снегу не побегаешь.

Стоит ли рисковать и терять час?

Собаки залаяли снова. Им ответил вой. Кажется, оттуда же из поселка. Собака или волк? Ему ответил вой гораздо ближе. Где-то в поле в сторону леса.

И Женя вспомнил как выбросил ПМ в мусорный бак в районе метро Бауманская. Вот бы он сейчас пригодился!

Собаку можно отогнать палкой покрупнее. А волка? Волк испугается палки?

Он посмотрел по сторонам, и его взгляд упал на кусты у дороги. По крайней мере, ветку есть, где взять. Ветки были красноватыми и ломкими от мороза. Верба что ли? По дороге ему пришел в голову еще один способ их применения.

Женя набрал целый ворох хвороста и бросил сзади под колеса машины.

Вой не утихал.

Он сел за руль и попытался выехать.

Двигатель взвыл и перешел на визг. Ветки затрещали, ломаясь под колесами. Прогресс был, где-то на полметра подняться удалось. И все: машина съехала обратно.

Но Женя решил, что он на верном пути, просто надо побольше веток.

И он вернулся к кустам. Не доезжая до места, где он застрял, метров двести, дорога поворачивала и была видна, как на ладони. И там кто-то ехал, освещая снег огнями фар.

Полиция?

Глава 10

Женя бросился к машине. Ударил по газу. Двигатель ответил звуком несмазанных дверных петель. Машина взобралась по склону ухаба еще немного, но все равно сдалась.

За спиной послышался шум двигателя, и в зеркале заднего вида вырос здоровый черный джип.

Остановился рядом, и из него вышел крупный, под стать своей машине, небритый мужик лет сорока. Женя опустил стекло.

— Застрял парень? — спросил мужик.

— Как видите, — вздохнул Женя.

— Ну, что ты на такой фитюле сюда сунулся!

— Заблудился, — пожал плечами Женя.

— Давай я тебя подтолкну и поеду вперед, а ты за мной по моей колее. По колее выедешь, даже на такой…

И он окинул презрительным взглядом «Рено».

— Спасибо! — с чувством сказал Женя. — У вас тут что, волки?

— А то! У нас и медведи есть. Без ружья никто не ходит. Ты, знать, без оружия?

— Да, я без оружия. Сколько еще такой дороги?

— Километров пять. Потом переезд и дальше: шоссе. Не очень расчищенное, но проехать можно. Да я тебя провожу.

— Спасибо! И связь здесь не ловит.

— Не ловит, точно. У шоссе уже есть. У меня там дом, так что все равно по пути. Мне кажется, я где-то видел твое лицо.

— Вряд ли.

— Значит, показалось. Давай, газуй. В крайнем случае, на буксир возьму.

Женя подождал, пока хозяин джипа займет место за рулем и поехал за ним след в след до шоссе. Там джип остановился.

Мужик вышел из машины и протянул ему руку. Женя вышел навстречу.

— Ну, бывай парень! — сказал хозяин джипа. — Меня Лешей зовут.

— Ваня, — представился Женя и ответил на рукопожатие. — До Великих Лук я тут доеду?

— Доедешь. Еще километров семьдесят. Только ты бы туда не совался.

Женя вопросительно посмотрел на него.

Мужик усмехнулся и подмигнул.

— Удачи, тебе, Ваня!

«Рено» покатилось дальше.

Джип въехал в ворота углового дома. И пока ворота закрывались, хозяин включил лампочку в машине и вышел с телефона в интернет. В новостях висела «молния», которую он видел еще, когда съезжал с трассы: «Разыскивается убийца и террорист, член так называемой «Лиги Свободы и Справедливости» (запрещена в России) Евгений Соболев. Всем, кто что-либо знает о его местонахождении, просьба сообщить по телефону…» И номер. И большое фото «Вани».

— Держи карман шире! — сказал Леша смартфону. — Никого я не видел!

Не успел Женя выехать на шоссе, как телефон загудел.

Звонил Альбицкий.

— Женя, куда ты пропал? Ты выключал «смарт»?

— Нет, связи не было.

— Ты где?

— Почти там же. Застрял на так называемой дороге. Продвинулся на пять километров. Потерял час.

— Ну, и хорошо. В Великих Луках тебе делать нечего, на трассах тоже, там камеры. Тебя объявили в розыск и транслируют твою физиономию, где только можно: в новостях, в мессенджерах, в соцсетях. Так что лови отредактированную карту.

Новый маршрут был проложен по мелким региональным дорогам, в обход Великих Лук.

— Может сразу пешком по болотам? — спросил Женя.

— Не иронизируй. Очень возможно. Кстати, мы поняли, по какому принципу они останавливают машины. Очень жаль, что ты не в аналитике, Женя. Ты угадал, они поняли наш алгоритм. Пришлось его срочно менять. Тебя встретят. Жди инструкций.

Великие Луки остались южнее.

"Тебе придется пересечь трассу, она пойдет от Великих Лук на Север. Это не М-9, это А-122, но камеры на перекрестке есть. Не беспокойся. Они будут отключены".

Два часа ночи. Перекресток практически пустынный, даже вместо светофора работает мигалка. Полиции нет.

После перекрестка машина свернула на узкое шоссе и углубилась в лес. Проехала еще километров десять, пока не остановилась на обочине.

Пришло сообщение от Альбицкого: "Все в порядке. Выходи из машины. Телефон оставляй. Выключать не надо. Бери паспорт. Иди вперед по ходу движения. Там тебя ждет джип "Лифан". Ключ висит в двери. Телефон в бардачке. Машина твоя до границы".

"Лифан" оказался апельсинового цвета и больше всего напоминал яркую елочную игрушку. В способность красивой китайской машинки преодолевать российские снега верилось слабо, даже, если она выглядит, как джип.

Женя сел в «Лифан», взял из бардачка телефон, он уже гудел и вибрировал.

"На месте?" — писал Альбицкий.

"Да, спасибо. Но цвет!"

"Уверяю тебя, это, куда лучший вариант, чем "Фольксваген" цвета "мокрый асфальт", который для тебя подобрали вначале".

"Я не жалуюсь".

"Введи код от твоей нейронной карты и не выключай телефон".

"Да, сейчас. Память уже стирали?"

"Конечно, но мы не закончили".

Женя вбил код и положил телефон на соседнее сиденье.

Автомобиль катился через лес по неосвященной заснеженной дороге.

"Тебе еще раз придется пересечь трассу, — писал Альбицкий. — На этот раз М-9. Камеры на развязке мы отключим".

Развязку преодолел без приключений. Теперь он был с юга от трассы и ехал на юг. Потом был разворот на северо-запад.

"Впереди небольшой участок трассы, который ты не сможешь объехать, — пришло сообщение. — Порядка километра. Но другой дороги нет: озера, болота. А по проселкам ты сейчас не проедешь. Снимись на всякий случай с автопилота".

И буквально через несколько минут: "На трассе кордоны. Съезжай налево, поворот к поселку "Белые ключи". Далее еще раз налево к деревне Калныши. До деревни не доезжай. Припаркуйся на обочине. Лови координаты. Огни выключи".

"А в меня не въедут?"

"Кто в тебя въедет на проселке в четыре утра?"

"А дальше?"

"Жди. Тебя найдет наш проводник".

"Сколько ждать?"

"Час-полтора. Он тебя встречал несколько ближе к границе".

"А сколько до Латвии?"

"Меньше десяти километров".

"Может быть, мне выйти к нему навстречу?"

"Заблудишься без проводника. Дальше перебои со связью, пока не перехватят латвийские вышки".

"Меня здесь накроют. Им достаточно обыскать ближайшие деревни".

"Подожди минут десять. Мы обсудим".

"Ок".

Альбицкий ответил даже раньше, чем через десять минут:

"Мы не знаем, есть ли кордон у въезда в Калныши. Там нет камер. Поэтому так. Выходишь сейчас из машины, берешь паспорт, банковскую карту, деньги и телефон. Ключи от машины оставляешь в двери. Идешь вперед по ходу движения еще метров двести. Дальше опасно. Сворачиваешь с дороги в лес, по лесу направо, пока не упрешься в ограду поселка, дальше — вдоль нее, до железной дороги, она идет к границе. Иди вдоль полотна, но не выходи на пути, оставайся под защитой леса", проводник выйдет к тебе навстречу".

Женя вышел из машины и медленно пошел вперед, снег предательски скрипел под ногами. Впереди послышались приглушенные голоса: наверняка, кордон. Он метнулся с дороги в лес. Ноги тут же провалились на полметра. Городские ботинки на меху спасали от мороза, но для глубокого снега не годились совсем: проваливались и норовили слететь. Здесь бы охотничьи сапоги!

Идти было архитрудно: каждый шаг превращался в акробатический трюк. И за ним оставался четкий след из глубоких и узких ям в снегу, оставленных его ногами.

Дорога до ограды заняла полчаса, и он пошел вдоль нее.

Вскоре между деревьями показался просвет. Послышался отдаленный гул поезда. Запахло пропиткой шпал и металлом.

Рядом прогремел пассажирский состав. В свете придорожного фонаря он смог прочитать табличку на вагоне: "Москва-Рига".

И пошел вдоль путей под прикрытием деревьев.

Где здесь камеры? На фонарях что ли? Из-за них же Андрей советовал не выходить на пути?

По шпалам идти было бы легче и быстрее. Женя попробовал написать Альбицкому, чтобы спросить совета. Но связи не было.

Он промучился, еще полчаса, увязая в глубоком снегу. Наконец, плюнул, поднялся на насыпь и пошел по путям.

Далеко впереди в свете фонаря он увидел человека, который, кажется, шел к нему навстречу. Проводник?

Женя ускорил шаг.

— Стоять! — услышал он сзади низкий голос.

Женя медленно обернулся.

Кричал мужик с автоматом

— Бросай оружие! — скомандовал мужик.

— У меня нет оружия, — сказал Женя.

— Руки покажи!

Женя поднял руки и повернул к полицейскому открытыми ладонями.

Упасть? Скатиться с насыпи в лес? Далеко ли он убежит по такому снегу? Подняться не успеет до того, как пристрелят!

К первому мужику присоединились еще двое и шли к нему.

Сзади тоже послышались шаги и скрип снега.

Женя начал оборачиваться.

— Не двигаться! — проорали из-за спины.

И в бок сзади уперлось оружейное дуло.

— Документы! — приказал первый полицейский.

Женя протянул бардовый латышский паспорт с витиеватым золотым гербом.

Полицейский включил фонарик на телефоне и с некоторым трудом прочитал:

— Марис Янсонс.

Женя кивнул.

— Что-то ты по-русски больно чисто говоришь, Марис Янсонс, — заметил мужик.

— Спасибо, — сказал Женя, пытаясь изобразить акцент.

Кажется, получился английский.

— Как тебя сюда занесло-то парень?

— Заблудился в лесу.

— В пять часов утра? Гулял, да? Грибы собирал под снегом? Ты врать-то научись сначала.

И он посвятил Жене фонариком прямо в лицо, так что ему пришлось зажмуриться. Фонарик погас, Женя отрыл глаза и услышал звук фотокамеры.

— Сейчас проверим, какой ты Марис Янсонс, — прокомментировал полицейский.

И, видимо, запустил программу идентификации.

— Он? — спросил его коллега.

Первый кивнул.

— Да.

— Руки назад, — скомандовали за спиной.

И Женя почувствовал, как его берут под локоть, заводят за спину руки и защелкивают на запястье браслет наручников, холодный, как лед.

— Пошли, — скомандовал полицейский и потянул за собой наручник.

Второй браслет он замкнул у себя на руке.

Женя чуть не споткнулся о рельсы. Внизу, в снегу пришлось еще хуже: мент тянул вперед, не заботясь о том, успевает ли за ним задержанный. Больше всего Женя боялся упасть в снег.

Полицейские вытоптали в снегу небольшую траншею, но Женя с трудом попадал в нее и периодически оступался с тропы и проваливался глубже.

Все-таки он споткнулся и упал. Полицейский не обратил внимания, потянул за собой и содрал наручником кожу на его запястье.

— А, ну, вставай! — скомандовал он.

Женя сжал зубы и поднялся на ноги.

Его довели до поля за Калнышами. Посреди поля стоял темный на фоне неба вертолет с красными бортовыми огнями на хвосте и неподвижными обвисшими лопастями винта. При ближайшем рассмотрении вертолет оказался раскрашенным под камуфляж.

— Он что, военный? — спросил Женя.

— А то! — хмыкнул полицейский.

— Какая честь! — усмехнулся Женя.

В вертолет его затолкали без особых церемоний, пригнув голову и усадив на сиденье: по полицейскому слева и справа. И наручники замкнули на обоих запястьях. Вытащили из кармана телефон.

— В Москву? — спросил Женя.

— А, куда ж! — ответил полицейский справа.

Полицейский слева кивнул.

Вертолет поднялся в воздух, и в пути удалось немного поспать тяжелым прерывистым сном.

Когда они подлетали к Москве, уже рассвело. На маленьком военном аэродроме, недалеко от столицы, его пересадили в полицейскую машину. Женя смотрел по сторонам, на заснеженный город, и прощался. Люберцы с двух-трехэтажными домиками и заснеженными деревьями, шумная МКАД, относительно современная Волгоградка…

Было пасмурно, мела метель.

На Лубянку или в Лефортово?

На «Трешку» не свернули. Значит, Лубянка. То есть сразу допрос.

Женя вспомнил, что не ел почти сутки, с бутербродов в особняке Лиги. Как звали того парня, который кормил бутербродами? Завтрак он помнил, парня — нет. И обстановку помнил очень смутно. А, как туда ехал, не помнил совсем.

Его завезли на Лубянку откуда-то со двора и заставили подняться пешком этаж этак на шестой. В здании было жарко, так что толстая зимняя куртка казалась здесь лишней деталью. Бешено хотелось пить.

Перед ним открыли дверь кабинета и толкнули внутрь. У окна стоял широкий в кости мужик лет пятидесяти. С большой лысиной и проседью в оставшихся волосах. В официальном сером костюме, но без галстука.

— Садитесь, Евгений Павлович, — сказал он.

И указал на стул рядом с компьютерным столом. Монитор, впрочем, смотрел в другую сторону, а за ним сидел белобрысый парень ненамного старше Жени. Практикант что ли?

— Платон Савельевич, если не ошибаюсь? — спросил Женя.

— Не ошибаетесь, — сказал мужик. — Рад, что не отрекаетесь от своего имени. А то, как там было: «Марис Янсонс»?

— Не похож на латыша?

— Не особо. Вот на Евгения Павловича Соболева очень похож. Просто один к одному. А знаете, как вас поймали?

— Там участок М-9, который нельзя объехать, кордоны поставили.

— Это мы потом кордоны поставили, — сказал Платон. — А сначала был кордон перед Великими Луками.

— Я знаю.

— Это мы поняли. Откуда, кстати?

— У нас хорошие программисты.

— Это мы тоже поняли, — усмехнулся Платон Савельевич. — Хорошо, что не отрекаетесь от Лиги. Прямо очень хорошо.

— И не собираюсь отрекаться.

— Вообще отлично.

Зотов сел на стул напротив Жени.

— Так вот, перед Великими Луками пропал куда-то наш Женя. Понятно, что с трассы свернул, но совсем-то не мог пропасть. А нет! Ни одна камера не видит. Должен был А-122 пересечь, но камера не отследила. Мы уж думали, что к Пскову свернул по каким-то проселкам.

— Там не проедешь по проселкам, — заметил Женя.

— Вот и мы подумали: снега-то завались. Потом догадались не только по изображениям с камер искать, а еще смотреть, где они не работают. И все — маршрут нашего Жени высветился, как на ладони.

— Вы догадались, Платон Савельевич?

— Да. На месте убийства Елены Сергеевны камеры не работали. Вот и решили проверить.

— На месте казни, — поправил Женя.

— Дочку ее тоже казнили?

— Внутреннее расследование Лиги признало меня невиновным.

— Баллистическую экспертизу проводили?

— Зачем? Взяли вашу.

— Нашу? Ах, да! У вас же хорошие программисты. Только наши эксперты пришли к другим выводам.

— Даже не удивлен, Платон Савельевич.

— Плохие эксперты, считаете?

— Ни к черту!

— Зато у вас замечательные судьи! Вы же стреляли, и вот самый прекрасный в мире, справедливейший суд Лиги считает, что вы не при чем.

— Я не в нее стрелял. Кстати, суда не было, это доследственная проверка. Баллистическая экспертиза плюс моя нейронная карта и заключение психолога — нашим хватило. Все поняли за два дня.

— Ну, хорошо, они поняли. А вы? Совесть-то как? Я же знаю,

— Меня по голосу нашли, да?

— Угу. Ах, какая жалось! Какая ошибка! Теперь пожалели да?

Женя усмехнулся.

— Андрей говорил, что вы нас понимаете…

— Альбицкий, да? Не понимаю?

— Не до конца.

— Значит, не было ошибки?

— Была ошибка.

— Не эта? Другая?

— Да. Я хотел бежать к ней, когда понял, что я ее ранил, я умею останавливать кровь, может быть, смог бы помочь. Но я этого не сделал. Так что оставление в опасности. Даже отпираться не буду.

— А сам бы погиб?

— Конечно. Поэтому и не побежал. Но я и так погиб, а то бы человека спас.

— Вы думаете, я поверю в такое книжное благородство?

Женя пожал плечами.

— Ваше дело. Можете вообще забыть о том, что я сейчас сказал.

— Не хотите куртку снять? — спросил Зотов.

— Очень хочу. Только это сложно в наручниках.

Платон приоткрыл дверь и позвал полицейского.

— Снимите с него наручники.

Тот посмотрел с сомнением.

— Точно?

— Ну, вы же останетесь за дверью, — заметил Зотов. — В чем опасность-то?

Полицейский перевел взгляд на окно.

— Да, нет, вряд ли, — сказал Платон Савельевич. — Не вовремя Евгению Павловичу в окно сигать. Надо же сначала всех убедить в своей правоте.

— Я даже не думал о самоубийстве, — сказал Женя.

— Ну, вот, — заключил Платон. — Я же говорил. Снимайте.

С него сняли наручники, и он, наконец, освободился от куртки и повесил ее на спинку стула.

— Еще стакан воды, если можно, — попросил он.

— Можно, — кивнул Платон. — Глебчик, принеси воды Евгению Павловичу.

Белобрысый парень встал из-за компьютера и через минуту вернулся с пластиковым стаканом, наполненным водой.

Женя старался пить не очень жадно. Вода была какой-то невкусной. Из-под крана, что ли? Но все равно лучше, чем никакой.

— Спасибо! — с чувством сказал он.

Платон достал из кармана пиджака телефон и углубился в экран. Это был, его, Женин смарт. Последний, тот который ему передали вместе с «Лифаном» за Великими Луками.

Следователь водил пальцем по экрану, нажимал на иконки, и чем дольше он это делал, тем удивленнее становилось его лицо.

— Женя… — медленно проговорил он.

Глава 11

Женя вопросительно посмотрел на Зотова.

— У вас все стерто с телефона, — сказал он. — Вообще чистая память: ни файлов, ни записей, ни переписки, одни дефолтные программы. Как это может быть? Когда вы успели? Вас же взяли на дороге.

Женя пожал плечами.

— У нас отличные программисты, — сказал он.

— Но, как они узнали, что вы задержаны?

— Не знаю. Но, например, Андрей позвонил и не дозвонился.

Женя вспомнил, как долго Альбицкий звонил ему на телефон, оставленный в машине у Ильинского кладбища, но с информацией ничего не случилось.

Зотов внимательно следил за его лицом.

— Не сходится, да? — спросил он.

— Я не собираюсь делать за вас вашу работу, — сказал Женя. — Думайте.

Программа редактирования памяти, решил Женя. Телефон отобрали, нейронная карта стала недоступна, и запустился процесс уничтожения информации.

— Кое-что я попрошу вас сделать, Женя. Можно по имени, да? Вы мне все-таки в сыновья годитесь.

— Я не гордый. Вы уже один раз оговорились.

— Без обид?

— Разумеется, — усмехнулся Женя.

— Женя, я предлагаю вам написать явку с повинной.

— А! — улыбнулся Женя. — Платон Савельевич, это ж неправда. Меня на дороге взяли в десяти километрах от латышской границы. Какая явка с повинной?

— В пяти километрах, — уточнил Платон. — Женя, для вас это единственный способ избежать смертной казни.

— Платон Савельевич, ну, кому вы это говорите? Дамира вы убили вообще ни за что!

— Дамира убил не я.

— Так те, кому вы служите.

— У него в приговоре шесть убийств.

— Отлично сказано! «В приговоре»! А в действительности? Не смотрели его дело?

— Смотрел. Материалы следствия.

— И как?

— Вы тоже косвенно причастны.

— Видели мой ролик? Хотя, что я спрашиваю, вы же по нему связали голос и внешность. Так ведь?

— Да.

— И что, остались вопросы? Я признался в убийстве судьи Беленького и пропагандистки Синепал почти год назад. Я предлагал себя вместо Дамира. И я бы не сбежал. Ваше начальство не захотело меня слушать. Кто здесь убийца, Платон Савельевич?

— То, кто убивал, Женя. Я — нет.

— Платон Савельевич, когда я вступал в Лигу, я знал, на что иду. И не собираюсь покупать себе поблажки у моих врагов. Во-первых, все равно не куплю. Во-вторых, недостойно. А, вы вашей ложью ничего не добьетесь, а смотрится очень некрасиво. Мы — враги, Платон Савельевич, так давайте уважать друг друга.

— Я не считаю, что мы враги, и вы мне симпатичны, — вздохнул Зотов. — Я действительно не хочу вашей смерти, Женя. Ну, не явку с повинной, так чистосердечное признание, если, конечно, жить хотите.

— Ну, вот опять! — улыбнулся Женя. — Только что было сказано, что единственный способ остаться в живых — это явка с повинной.

— В случае чистосердечного признания тоже есть шанс, хотя и меньший.

— Патон Савельевич, давайте сразу договоримся: я не лгу вам, а вы не лжете мне, хотя это и трудно, понимаю, и противоречит азам профессии.

— Договорились. Так как насчет признания?

— Я его уже писал. Оно хранится у Ильи Львовича Константинова, адвоката Дамира Рашитова. Мое признание, к сожалению, отказались приобщить к делу, несмотря на все наши просьбы. Так что, как только вы приобщите его к моему делу, я расскажу, или напишу остальное.

— Вы хотите повесить на себя еще два убийства? Зачем вам это?

— Чтобы восстановить честь невиновного человека. Вам не понять.

— Да, понять мне, — сказал Зотов. — Хорошо, приобщим.

— Ок. Как только мой адвокат мне это подтвердит, получите вторую часть.

— И много там во второй части?

— Достаточно для расстрела.

— Вы привлекаетесь в качестве подозреваемого в убийствах Бондарь Елены Сергеевны, Бондарь Полины Александровны и Кабанова Георгия Ивановича, а также в участии в деятельности террористической организации «Лига Свободы и Справедливости», — объявил Зотов.

— Про Беленького и Синепал забыли?

— Документов нет. Будут документы — впишу.

— Ролика

— Ролик — не документ. Признаете свою вину?

— Отказываюсь от показаний. Статья 51-я.

— Ну, начали за здравие, закончили за упокой!

— Я назвал мои условия.

— Ну, распишитесь, что ознакомлены.

— Все подписи на значимых документах только в присутствии моего адвоката.

— Кто у вас адвокат?

— Левиев Петр Михайлович.

— Понятно. Я уж думал, не ждать ли Константинова.

— Если Илья Львович согласится, буду рад.

— Вы помните телефон Левиева?

— Нет, конечно. Но, думаю, его несложно найти в интернете, как и Константинова. Если вам нужны мои показания — позвоните.

— Неужто "Биг-мак", Петр Михайлович? — спросил Женя.

— Во-первых, "Петя" и на "ты" (ненавижу официоз), во-вторых, у нас он так не называется.

Да, в России Макдональдсов уже нет лет пятнадцать, вспомнил Женя. Все ж закрыли, чтобы исключить влияние растлевающей пиндосской культуры, сменили вывески на "Русский гамбургер" и передали исконно русскому олигарху Приятину. Хорошо, что технологию поленились менять — так что дешево и сердито, но есть можно.

— Я в Европе привык к "Макам", — пояснил Женя, — но все равно спасибо огромное, как бы ни назывался. Когда меня вчера привезли в ИВС, дали ужин. Он, вроде и выглядел нормально: картофельное пюре с рыбой, но пах каким-то то ли моющим средством, то ли хлоркой. И на вкус, как мыло жуешь. Я был очень голодный, но не смог есть все равно. Может, потом привыкну.

И он развернул гамбургер и сразу откусил здоровый кусок. Левиев пожалел, что не взял две порции.

— Это специфика Лефортова, — сказал адвокат. — В остальных местах поприличнее. И это ИВС. В СИЗО будут передачи.

— Да я не жалуюсь, все норм. Переживу.

— Кто у тебя соседи?

— Сосед. Он один. Взяточник.

— А почему в Лефортове?

— СБшник.

— А! Ну, этот надолго не задержится.

— Он надеется на закон про чрезвычайные обстоятельства. В случае форс-мажора можно брать взятки. Интересно, что за форс-мажор такой?

— У них всегда такой форс-мажор. Вся страна перманентно в состоянии такого форс-мажора.

— Как только он вообще в ИВС загремел?

— Ну, как? С начальством не поделился, естественно, к бабке ходить не надо. Сейчас поделится и выйдет. Нехорошо же с начальством не делиться.

— Да, пусть. Не такой плохой мужик оказался. Печеньем угостил после того, как перестал меня бояться. Представляешь, как портит тюрьма: и суток не прошло, а я уже поел на неправедные деньги.

— У Лиги такая специфическая репутация?

— Угу! В определенных кругах. Вхожу, говорю: «Здравствуйте! Евгений Соболев, Лига Свободы и Справедливости». И протягиваю руку для рукопожатия. А он от меня тихой сапой и в дальний угол камеры. Ну, да! Он бы у нас чрезвычайными обстоятельствами не отговорился. Но, видимо, понял, что я его прям сразу без суда и следствия убивать не собираюсь.

— Ты бы, кому попало руку не пожимал, Жень, — предостерег Левиев. — Тюремные нравы уже больше ста лет не меняются.

— Учту.

— Кстати, твой Кабанов после приговора Дамиру получил от правительства Москвы квартиру за 19 лямов.

— А! Вот она чрезвычайная взятка. Знаешь, любуясь его «Мерсом», я гадал по сколько лямов он получает за каждого невиновного, приговоренного к смерти. Так «Мерс» — это мелочь, оказывается.

— А знаешь, кто раскопал?

Женя доел гамбургер и смотрел вопросительно.

— Ребятки Паши Дубова, — сказал Левиев.

— Он же нас не любит. Андрей говорил, что деньги не дает принципиально.

— Конечно не дает, мы же убивцы. А он — просвещенный европеец. Но его кристальной чистоты принципы заключаются в том, что критиковать нас, тем не менее, нельзя. Неправильные, а все равно враги режима. Так что материальной поддержки нет, а вот информационная иногда обламывается.

— Ну, хоть что-то.

Левиев достал пол-литровую пластиковую бутылку с водой и протянул Жене.

— Пашина концепция заключается в том, — пояснил он, — что таких как Кабанов надо отправлять под суд, а не в расход.

— А чем Суд Присяжных Лиги не нравится?

— Во-первых, мы самозванцы, нас никто не избирал. Ну, и смертную казнь применяем, это, во-вторых.

— Понятно. А его суд, когда?

— Как когда? После нашей победы естественно.

— И как мы победим?

— Паша — верующий в магические три с половиной процента. Три с половиной процента населения выйдут на улицы, режим испугается и падет сам. И некоей красной субстанцией ручки пачкать не придется.

— Только не выходят, к сожалению.

— Ждем-с.

— Последние сорок лет.

— Ладно, хватит трепаться, давай о деле, а то не успеем обсудить концепцию защиты. У твоего Платона тоже терпение не бесконечное.

— Моя концепция проста: я вообще не собираюсь ничего отрицать.

— Жень, это «вышка».

— Я знаю.

— Это не дело…

— Очень плохо для адвоката, когда у него казнят двоих подзащитных подряд?

— Жень, заткнись, а? Как ты можешь так говорить! Ты что считаешь, что я от тебя откажусь?

— Ладно, надеюсь, что нет. Но я же понимаю, что в нашей замечательной стране адвокат только для моральной поддержки. Сделают, как хотят. А в то, что, убив Дамира, они помилуют меня, не верю, извини. Так что не вижу смысла врать, увиливать и заниматься крючкотворством.

— Бороться — не значит обязательно врать.

— Петь, ну от чего я могу отказаться? От Беленького с Синепал? После того, как вся страна посмотрела мой ролик? Кто мне после этого поверит? Да и принципиально не буду отказываться. А мое первое поручение тебе: дожать Платона, чтобы он приобщил к делу мое признание годовой давности.

— Оно у меня с собой.

— Как догадался?

— Платон сказал, что ты хочешь его приобщить, когда мы сегодня утром разговаривали.

— Позвонил все-таки?

— Я сам ему позвонил.

— Спасибо. В общем, дожимай.

— Хорошо, — вздохнул Левиев. — Дожму.

— От Бондарь я тоже не могу отказаться, — продолжил Женя. — Они по моему звонку в скорую меня нашли.

— Звонок в скорую еще не доказательство убийства.

— Ну, да! Член Лиги совершенно случайно оказался рядом с местом казни приговоренной Лигой и не имеет к этому никакого отношения. В скорую позвонил! Петь, ну это курам на смех. Платона мы этим не обманем, тем более, что я ему практически признался.

— Был

— Потом предъявили подозрение.

— И ты отказался от показаний. Молодец, кстати.

— Платон — не главное, Петь, мы народ не обманем. В общем, я не буду позорить Лигу. В случае с Полиной и так очень дерьмово смотрится. Дай бог, чтобы мне Полину простили.

— Народ уже достаточно зол, Жень. Он и не такое простит. С Полиной стоим на том, что это несчастный случай?

— Мне бы было комфортнее признать 109-ю.

— Причинение смерти по неосторожности.

— Угу. Преступная самонадеянность была, Петь. Понадеялся на свое искусство стрелка. Так что это честнее несчастного случая.

— С точки зрения пиара для Лиги лучше несчастный случай.

— Ты можешь думать о пиаре?

— Кто-то не хотел Лигу позорить.

— Враньем не хотел.

— Давай так. Начинаем с несчастного случая, потом торгуемся. 109-я — наша стенка.

— Ок. Если Платон будет шить умышленное — стоим насмерть.

— Договорились, — кивнул Левиев. — С точки зрения вклада в наказание 109 — это пшик. Там до двух лет.

— Я помню. Самое смешное, что от этого самого легкого эпизода мне тяжелее всего.

— Естественно. Он же неправомерный, без приговора. Что с Кабановым?

— Не знаю, что у Платона есть. Я выбросил пистолет в мусорный бак. На нем могли остаться следы пота, может быть, и отпечатки. И наверняка моя физиономия есть на нескольких камерах. Отчасти в гриме, защищающим от распознавания лиц. Но это не гарантия.

— Не гарантия, если была инфракрасная камера. Еще можно глазами посмотреть. Если точно установили время смерти и провели баллистическую экспертизу — это немного. Пяток записей с камер за полчаса: откуда стрелял — ясно, во сколько — тоже.

— Поэтому я не хочу отпираться. Представляешь новость: член Лиги Евгений Соболев долго отрицал свою вину в убийстве доблестного судьи Кабанова, но был вынужден сознаться под давлением улик.

— Пропагандисты все равно напишут какую-нибудь гадость.

— Мне плевать на пропагандистов. Тут и нормальные люди могут гадость написать.

— Давай так: мы молчим, пока Платон нам сам что-нибудь неопровержимое не предъявит.

— Ок. Тем более, что я ему не обещал развернутые показания, пока он не приобщит мое старое признание.

Они вернулись в кабинет следователя.

— Ну, наговорились? — спросил Зотов.

— Да, все обсудили, — сказал адвокат.

— Петр Михайлович, ну надо же и честь знать! Час проговорили!

— Вы очень любезны, Платон Савельевич, что разрешили нам столько беседовать, — заметил Женя.

— Садитесь, — сказал Платон. — Все, Женя, адвокат есть. Будем признание подписывать?

Левиев посмотрел на Женю.

— Ты ему разрешил себя по имени называть?

— Да, я не против.

— Ладно, ок.

— Сначала мои старые показания, — сказал Женя.

— Да, мы хотели бы заявить ходатайство о приобщении к делу показаний Евгения Павловича, записанных в Праге год назад для адвоката Дамира Рашитова.

— Они у вас?

Левиев кивнул.

— Сейчас.

Произошел обмен документами в материальной и электронной версии.

На бумажной копии Платон попросил Женю расписаться еще раз.

— Пишите: «Изложенное в показаниях подтверждаю, число, подпись».

Женя вопросительно взглянул на Левиева.

— Да, — сказал тот.

И Женя расписался.

Зотов взял документ и положил в папочку с делом.

— А вот теперь поговорим, — сказал он. — Признаете вину?

— Дайте мне еще раз прочитать постановление, — попросил Женя.

— Хорошо.

И Платон протянул ему бумагу.

Женя пробежал ее глазами.

— Платон Савельевич, вы действительно думаете, что в случае Полины Бондарь было умышленное убийство?

— Про несчастный случай писать не буду, как хотите.

— А что это было по-вашему?

— Это не оставление в опасности, Жень. Сам застрелил — сам оставил в опасности?

— А что, Платон Савельевич, только честно?

— Это постановление о привлечении в качестве подозреваемого, десять раз еще можно править, в обвинении напишу, как есть.

— Вот тогда и подпишем.

— Ладно, сейчас переделаем.

И он кивнул Глебчику:

— Исправь убийство Полины Бондарь на «причинение смерти по неосторожности». Адекватно, Жень?

— Да.

— Ну, ок.

Женя прочитал заново распечатанный документ еще раз.

— Ну? — спросил Платон Савельевич.

— Я могу здесь комментарий написать?

— Пишите.

«Мне сложно говорить о моей вине в смерти Полины Бондарь, — писал Женя. — С одной стороны, я понимаю, что меня можно упрекнуть в преступной самонадеянности. Я верил в то, что как хороший стрелок не промахнусь, и спутница прокурора Бондарь не пострадает. Но я и не промахнулся. Причиной ранения Полины послужило то, что ее мать внезапно поскользнулась, и пуля прошла мимо цели.

Можно ли здесь говорить о моей вине? Внутреннее расследование Лиги признало меня невиновным на основе баллистической экспертизы и моей нейронной карты. У меня нет причин не верить этим выводам. Я не планировал ее смерти, не целился в нее, не допускал такую возможность, и ее смерть явилась для меня трагической неожиданностью, и чувствую я себя по этому поводу совершенно ужасно.

Ее мать Елена Бондарь была казнена по приговору Суда Присяжных Лиги за то, что поддержала обвинение в шести убийствах, предъявленное заведомо невиновному и просила суд приговорить его к смерти. Исполнителем был я. Но виновным в убийстве я себя признать не могу, поскольку убийством это не было.

Меня удивило отсутствие в постановлении упоминаний о еще двух казнях: судьи Эдуарда Беленького и пропагандистки Синепал. Еще раз подтверждаю, что эти приговоры также были исполнены мной, и Дамир Рашитов не имел к этому ни малейшего отношения».

Платон взял бумагу у него из рук и внимательно прочитал.

— Почерк ни к черту, — заметил он.

— Привык на компьютере набивать, — улыбнулся Женя.

— Ну, что же вы этак витиевато: «с одной стороны», «с другой стороны», «внутреннее расследование»! Надо уж было писать: «признаю вину в полном объеме».

— Написал, как есть. Все остальное было бы полуправдой.

— Ладно, пусть так. С Еленой Бондарь понятно. А с судьей Кабановым, как? Что ж вы про него забыли?

— Я бы хотел взять тайм-аут. Пока 51-я.

— Нет, Женя. Не понадобится тайм-аут.

И он открыл ящик письменного стола.

— Вы одну вещь потеряли.

Глава 12

И Зотов выложил на стол упакованный в полиэтилен ПМ с глушителем.

— Узнаете?

Женя молчал.

— Вижу, что

— И что это доказывает? — поинтересовался Петр Михайлович. — На нем есть следы?

— Отправим на экспертизу. Даже не сомневаюсь, что есть. Достаточно посмотреть на лицо вашего подзащитного.

— Это не доказательство, — сказал Левиев.

— Это не все, — возразил Зотов. — Глебчик, загрузи, о чем мы договорились.

Платон подождал минуту и повернул монитор к Жене.

Экран был разделен на две части: слева был портрет Жени в геометрическом гриме, а справа — он же, но грим был аккуратно убран в какой-то программе обработки изображений, и с экрана смотрело его лицо.

— Ну и? — спросил Зотов.

— Жень, не спеши! — сказал Левиев.

— Женя, вы меня разочаровываете, — вмешался Платон. — Ни Софья Перовская, ни Желябов, ни Вера Засулич — никто из них не отпирался.

— Вам знакомы это имена? — удивился Женя.

— Представьте себе.

— Платон Савельевич, вы нас с кем-то путаете, — сказал Женя. — Мы не террористы. Кстати, верните мне вон ту замечательную бумажку, я кое-что забыл дописать.

— Да? Отлично.

И Зотов отдал ему постановление.

«Я не признаю себя виновным в участии в деятельности террористической организации Лига Свободы и Справедливости, — дописал Женя, — поскольку Лига Свободы и Справедливости не является террористической организацией».

И вернул Платону.

— Ваша Лига признана террористической по суду, — заметил Зотов.

— Дамир Рашитов тоже признан убийцей по суду, — возразил Женя. — Он от этого стал убийцей?

— Лига занимается терактами, — сказал Платон.

— Лига не занимается терактами, — усмехнулся Женя. — Лига занимается исключительно казнями преступников.

— Ладно. Вернемся к судье Кабанову. Кто исполнил приговор?

— Я, — сказал Женя. — Я и не собирался отпираться.

— Понятно. Адвокат сбил с панталыку. Давайте, дописывайте!

И «Постановление» снова вернулось к Жене.

«Я исполнил также приговор Суда Присяжных Лиги судье Кабанову, приговорившему к смерти заведомо невиновного. Виновным себя в его убийстве не признаю, поскольку это было не убийство, а исполнение приговора».

И вернул Зотову.

— Теперь вы удовлетворены, Платон Савельевич?

— Не совсем. Остались еще вопросы.

— Да?

— С камер на месте убийства Бондарь записи были стерты, с видеокамер на дороге в Латвию, где вы проезжали — тоже. Почему в случае с Кабановым, вдруг такая кустарщина — камеры не отключены, а вы в камуфляжном гриме?

— У меня не было приказа Лиги, — вздохнул Женя.

— Самоуправство, значит.

— Не мог смотреть на то, как эта сволочь ходит по земле, ездит на «Мерсе», отдыхает в Дубае и прохлаждается в квартире за 19 миллионов, когда парень в два раза его младше, которого он убил, лежит в земле.

— Этот эпизод не может считаться убийством, совершенным организованной группой по предварительному сговору, — заметил Левиев. — Ни приказа, ни поддержки Лиги не было.

— Это убийство судьи, — сказал Зотов, — Статья 295. Все равно вплоть до смертной казни.

— Это казнь мрази, — возразил Женя. — А в том, что государство мразей меня за это казнит, я ни минуты не сомневаюсь.

— Без отягчающих обстоятельств, — гнул свое Левиев.

— Ладно, без отягчающих, — согласился Зотов. — Лет на двенадцать потянет, если очень повезет.

— Причем здесь везение? — спросил Женя. — Вы прекрасно знаете, в каком кабинете будут решать мою судьбу. И то, что сейчас сказал Петр Михайлович, при всем моем к нему уважении, никакой роли не играет.

— Ладно, — сказал Зотов. — И, как Лига отнеслась к «казни» без приказа, Женя?

— Плохо отнеслась. Альбицкий обещал отдать под суд.

— Это вы под суд мчались с такой скоростью к Латышской границе?

— А, что плохого в праведном суде?

— Ну, да! Он бы тут же признал вас невиновным.

— Нет. Судя по тому, что сказал Альбицкий. Но меня бы поняли, так что вряд ли «вышка».

— Перейдем на другую тему, — продолжил Зотов. — Следователь Александр Маленький. Его тоже убили вы?

— Нет. Я был в Лондоне.

— Можете по спискам пассажиров посмотреть, — посоветовал Левиев.

— Что там смотреть? — спросил Платон. — Кто прилетел в Россию? Гражданин Латвии Марис Янсонс?

— Нет, — сказал Женя. — Гражданин Эстонии Калле Терас.

— Любители Прибалтики!

— Можно сделать поиск по внешности, — сказал Левиев. — И сравнить.

— Сделаем, — сказал Зотов. — Ладно, не будем тянуть. Женя, сейчас еще один документ надо будет подписать.

— Обвинение будете предъявлять? — спросил Левиев.

— Да, — кивнул Зотов и сел за компьютер рядом с Глебчиком.

Минут через десять на свет божий появилась новая бумага, отличавшаяся только в деталях. Во-первых, она называлась «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого».

Во-вторых, в эпизоде убийства Елены Бондарь уточнялось, что оно совершено по предварительному сговору организованной группой, а в эпизоде убийства судьи Кабанова — нет. По Полине была по-прежнему 109-я, обвинение в участии в террористической организации никуда не делось, а убийства Беленького и Синепал — так и не появились.

Сначала прочитал Женя, потом Левиев.

— Вы смогли меня удивить, Платон Савельевич, — сказал адвокат. — Ничего лишнего! Ну, в рамках ваших представлений о законе.

— Признаться, не ждал к себе лучшего отношения, чем к Дамиру Рашитову, — заметил Женя.

— А чего вы ждали?

— Ну, как! Мешок с нашатырем на голову, дубинкой по пяткам, электрошокером в пах, иголки под ногти. Какие у вас там еще есть фирменные методы?

— Зачем? Вы и так все рассказываете.

— Дамир тоже все рассказывал. Сразу признался в страшном преступлении: публикации комментария про настоящих смелых парней, которые не говорят, а делают. А ваши друзья благополучно повесили на него еще несколько убийств с помощью вышеупомянутых методов. Не могу им пожелать, чтобы земля была им пухом. Не заслуживают. А что, Платон Савельевич? Убийств еще много. Можно вспомнить все акции Лиги и повесить на меня. А вам сразу россыпь звездочек на погоны, орден «За заслуги перед отечеством», представительский «Мерседес» и квартира за 19 миллионов.

— Вы напрашиваетесь.

— Мне любопытно, сколько я выдержу.

— Я вам не Александр Маленький!

— Вот, мне и интересно, что вас принципиально отличает.

— Думаю, что пулю в лоб от ваших друзей я получу раньше, чем звездочки на погоны.

— Какая прелесть! Значит, не зря работаем, если благодаря

— Как будто я не окажусь в вашем списке, если буду просто расследовать ваше дело!

— Будете честно расследовать — не окажетесь. Пока оснований не вижу. Или за вами что-то есть? Тогда лучше сделать чистосердечное признание. Облегчает душу, знаете ли. Не гарантирую жизнь, и не буду утверждать, что это единственный путь ее сохранить, но первый шаг в этом направлении.

— Честно говоря, иногда действительно хочется вас избить. Выводить из себя вы умеете. Считаете себя героем, так? А вы знаете, что у Маленького было двое детей-школьников, а у Кивалина — дочка.

— А вы знаете, что у Дамира Рашитова была девушка и отец, который застрелился на его могиле? А вся вина Дамира Рашитова состояла в том, что он не вовремя пошел с девушкой в театр. Что же касается детей Маленького и Кивалина — я рад за них. Теперь, без таких отцов, у них есть шанс вырасти честными людьми.

— Ладно, — вздохнул Зотов. — Вину признаете?

— Я с «подозрения» перепишу, если позволите, — сказал Женя. — А то забуду что-нибудь.

— Хорошо, переписывайте.

— А копипастом никак нельзя?

— Нет.

— Что за идиотизм! В двадцать первом веке живем!

И Женя переписал от руки все, что было в первом постановлении.

— Ненавижу бюрократию! — сказал он и протянул документ Зотову.

Тот снял копии и выдал по одной Жене и Левиеву.

— Когда у нас суд по мере пресечения? — спросил адвокат.

— Скорее всего, завтра, — пообещал Платон. — Вам позвонят.

Когда Соболева увели, а Левиев попрощался и ретировался сам, Зотов привычно залез на запрещенный сайт не менее запрещенной Лиги Свободы и Справедливости и открыл «Список». Его фамилии там не было. До сих пор не было! Он проверял каждый день.

Позвонил прокурор. Очевидно получили постановление.

— Ты что это понаписал Платон? — сходу спросил он.

— А что не так?

— Платон, ну какое «причинение смерти по неосторожности»! Убийство с особой жестокостью, потому что матери на глазах у дочери. И двойное умышленное убийство.

— Он не знал, что Полина — ее дочь.

— И почему ты так уверен? Он что ли сказал?

— Женя Соболев, Семен, врать не умеет совсем. Да и если б умел, я тридцать лет проработал следователем, и как-нибудь отличу, когда мне врут, а когда говорят правду.

— Платон, убери 109-ю!

— Хорошо, напишу «несчастный случай», это даже более адекватно, если на баллистическую экспертизу посмотреть.

— Ты что идиот? Или прикидываешься? Не делай вид, что не понял! Нужно умышленное убийство.

— Хорошо, если вы там недовольны моей работой, я могу написать «по собственному желанию», тем более, что мне поднадоело каждый вечер проверять, есть я уже в списке Лиги или еще нет. Думаю, найдется много желающих на это теплое место.

— Мы можем предоставить тебе государственную защиту.

— От чего она меня защитит? От снайпера на крыше? От яда на программке? От поломки тормозов?

— Платон, если ты как надо проведешь это дело, для тебя уже готова премия: новая квартира и бесплатная путевка в Дубай.

— Да, квартирой, конечно, дочка попользуется, — усмехнулся Зотов. — И жена. И даже в Дубай я, наверное, успею слетать. Не обязательно же они меня пристрелят до этого, могут и после, как судью Кабанова.

— Платон, не торопись. Что с расследованием других убийств?

— С Кивалиным дерьмово, исполнитель успел свалить, исполнителей убийства Маленького пока не нашли. Сдается мне, что это тот же исполнитель.

— Вы обосрались, а мне наверх докладывать?

Зотов вздохнул.

— А, что еще делать? Докладывай!

— Соболеву, почему не предъявили?

— Потому что он не при чем.

— Тоже сказал, что не при чем?

— Да, и главное, с каким выражением сказал! Кстати, у него алиби, его не было в России.

— Проверили?

— Можно не проверять. Но для порядка проверим.

— Выкиньте на помойку это его алиби и предъявите!

— Семен, дела такие. Либо я расследую все так, как считаю нужным, либо вы заменяете меня на кого-то другого, кто соблазнится квартирой и Дубаем в комплекте с пулей в лоб. Так мне писать «по собственному желанию»?

— Погоди, Платон, с начальством посоветуюсь.

«Ну, советуйся, советуйся, — подумал Зотов, когда положил трубку, — попробуй найти еще хоть кого-то на мое место!»

Платон с трудом поставил машину на парковке в Бирюлево. Пришлось сделать пару кругов по кварталу, прежде чем удалось запихнуть между двух «БМВ» свой старенький «Фольксваген». Он поднялся к себе на шестнадцатый этаж. Квартирка маленькая: две комнатки на троих. Жить можно, конечно, но он всю жизнь мечтал о кабинете.

Жена еще на работе, у нее дежурство в больнице. Дома Настенька. Даже не вышла навстречу, ну, занята, наверное. Он прошел к ней на кухню. Дочке-то кабинет устроили, выделив ей стол напротив плиты.

Сидит там за монитором. Платон подошел, встал у нее за спиной, взглянул на монитор и опешил. С экрана на него смотрел Женя Соболев. Портрет был до боли похож на тот, что они с Глебчиком получили с камер на месте убийства Кабанова и очистили от камуфляжного грима. Да, нет! Скорее скрин из его ролика, где он признается в убийствах.

— Поймал, да? — не оборачиваясь спросила Настя. — Теперь на смерть пошлешь?

— Насть, он убийца. У прокурора Бондарь была дочка шестнадцати лет, он ее застрелил. Ты могла быть на ее месте.

— Он не хотел, это был несчастный случай.

— Почему ты так думаешь?

— Альбицкий выступал.

— Когда?

— Полчаса назад.

— Что он там еще сказал?

— Что он знает, что Евгений Соболев признал факты и уважает его решение. Что Лига будет за него бороться. Что в убийстве Полины Бондарь он невиновен, и это установила какая-то их комиссия. Что «Женя» очень из-за этого переживает, и что он, Альбицкий, не удивится, если Соболев сочтет себя виновным и начнет что-то признавать.

— Переживает он! — хмыкнул Платон. — Этим девчонку не воскресишь.

— Он хотя бы переживает, а не расслабляется на теплом море. Тебе еще не подарили путевку в Дубай, пап?

— Навязывали. Но я их послал.

— А что так?

— Мзды не беру.

— И жить хочешь, да?

Она, наконец, обернулась.

Худенькое лицо с огромными темными глазами,

Платону хотелось им посочувствовать.

А теперь она закачала портрет убийцы на свой монитор.

— У вас, что мода такая его портрет на экран ставить?

— Можешь считать, что мода.

— Кинь мне ссылку на Альбицкого, ладно? Я с телефона посмотрю.

Платон разлегся на диване и стал смотреть Альбицкого. От Жени Лига действительно не отрекалась, и ее вождь обещал бороться. Интересно, как?

В конце был эпизод, о котором Настя не упомянула.

«Минимальные требования к нашим оппонентам — это исполнение хотя бы их законов, — сказал Альбицкий. — Следователь по делу Жени Зотов действует в рамках права, так что пока его нет в нашем списке».

Суд по мере пресечения ожидаемо закрыл Женю в СИЗО. Потом был процесс перевода, от которого хотелось поежиться: два обыска с раздеванием догола и заглядыванием в задний проход и между ними — холодный автозак.

И, наконец, сводчатая камеры старинного Лефортова — этакий гроб на двоих.

Соседом оказался старик лет, по крайней мере, семидесяти.

— Евгений Соболев, — представился Женя. — Лига Свободы и Справедливости.

И протянул руку.

Старик подошел и пожал ее без всякого страха.

— Профессор Виктор Сергеевич Волосов, — представился он. — Шпион.

— Настоящий? — удивился Женя.

Профессор был примерно одного роста с Женей, худ и лыс. Лысину обрамлял седой пух из остатков волос. На морщинистом лице усмехались живые светло-голубые глаза.

— Ну, как! Пару лекций китайцам прочитал, — сказал он. — А СБ почему-то думает, что все, что находится в моей голове, является их собственностью и защищено законом о гостайне.

Профессор оказался физиком, связанным с космической отраслью.

— Тут еще трое моих коллег по разным камерам, — заметил он.

— Тоже лекции в Китае?

— Ну, почему? Переписка с бельгийскими учеными, поездка на конференцию в США, подпись под петицией в защиту Дамира Рашитова.

— И в последнем случае шпионаж? — спросил Женя.

— Нет там не шпионаж, а сотрудничество с нежелательной организацией. Якобы платформу, на которой был сбор подписей, финансировал фонд Павла Дубова «Честная Россия». Вот и замели всех.

— Ну, может, отпустят. Он в СИЗО? Точно? Не в ИВС?

— Может быть. Не знаю подробностей.

Профессор поделился пряниками и сыром из своей передачки. Да и общаться с ним было любопытно, тем более, что он великодушно делал скидку Жене, как гуманитарию, и объяснял все на пальцах, без интегралов. С записью формул все равно была напряженка: ручку и несколько листов бумаги Волосов достал, и ему даже передали очки, полностью пластиковые, без металлических деталей, но при тусклой лампе под потолком профессор все равно видел плохо. Даже письма давались тяжело.

А писать надо было от руки. Потом их сканировали и посылали по электронной почте через портал «ФСИН-письмо».

Корреспонденция довалилась до Жени через пару дней.

Тюремщик приоткрыл «кормушку» и трудом просунул в нее толстую пачку распечаток. Потом — еще одну.

Женя водрузил обе пачки на стол.

— Похоже, вам нужен секретарь, Женя, — заметил профессор.

— Я бы вас нанял, Виктор Сергеевич, — сказал Женя. — Но как-то неудобно.

— Все равно делать нечего, — сказал профессор. — Научные журналы мне не дают читать. Письма от девушек буду складывать в отдельную стопку, не глядя. Если, конечно, позволите.

И они занялись разбором писем.

От девушек и правда было много, иногда с фотографиями.

Женя вынул очередное письмо, пробежал глазами обратный адрес и замер с письмом в руке. Такого он не ожидал.

— Что там? — спросил профессор.

Глава 13

— Письмо из Мосгордумы, от депутатов, — сказал Женя. — С логотипом. И пять подписей.

— А, независимые! — не удивился Волосов. — У них накануне съезд разогнали.

— Все-то вы знаете, Виктор Сергеевич!

— Так я тоже письма получаю, хотя и не столько.

— Я думал, они от Лиги, скажем так, дистанцируются.

— Шарахаются, — уточнил профессор. — Но это в политике, а помогать узникам сам Бог велел.

"Уважаемый Евгений Павлович! — писали депутаты. — Мы решили Вас поддержать, как только увидели Ваш адрес на сайте "Политического Красного Креста". Мы не разделяем методов Лиги Свободы и Справедливости (запрещена в России), однако сочувствуем всем гонимым и преследуемым. Если мы можем Вам чем-то помочь — пишите. Сделаем все, что в наших силах. Держитесь!"

— Можно посмотреть? — спросил профессор.

Женя протянул ему письмо.

Профессор пробежал глазами.

— Сплошная фронда, — сказал Виктор Сергеевич. — Вплоть до упоминания нежелательной организации "Политический Красный Крест".

— Дежурный реверанс про "не разделяем методы" присутствует, — заметил Женя.

— Еще парочку съездов у них разгонят, и научатся писать без реверансов. Думаю, недолго осталось.

— Вы как-то печально это говорите, Виктор Сергеевич.

— Потому что это печально, Женя. Россия мне напоминает поезд, который мчится по рельсам на всех порах. С рельсов не свернуть, а впереди — пропасть, и никаких тебе мостов. Кто машинист понятно, кто пассажиры — тоже. А вот место Лиги в этой метафоре мне ясно не до конца: то ли вы пытаетесь удержать состав, то ли подгоняете, то ли раскачиваете, то ли просто устраиваете потасовки в вагонах, которые не влияют вообще ни на что.

— Пытаемся остановить, — сказал Женя. — Рвем стоп-кран.

— Травмы среди пассажиров уже есть, — заметил профессор, — а тормоза пока не реагируют.

Письма от девушек были сложены в отдельный пакет из-под пряников, великодушно одолженный профессором. Корреспондентки были все как на подбор умненькие и несколько симпатичных. Глупые девушки политзаключенным не пишут, они телевизор смотрят.

Особенно в душу запала одна фотка, черно-белая естественно, зэкам не положены цветные распечатки, и цветного принтера тут нет. Худенькая девушка с огромными темными глазами и короткой стрижкой. Он приклеил ее на стену над шконкой размоченным в воде хлебным мякишем.

— Младший брат твой? — спросил профессор.

— Нет, это Настя, — хмыкнул Женя.

Профессор посмотрел внимательнее.

— Да, пожалуй… Настя.

— Ничего, что тут повисит?

— Убери лучше, Жень. Эти и на портрет твоей матери могут каблуком наступить и не поморщиться.

Женя полюбовался еще немного и послушался профессора. Насте ушел пакет из-под конфет.

Она писала, что учится на юридическом, там же, где учился Женя, только двумя курсами младше, даже вспомнили знакомых преподов.

Вскоре

Единственное, что немного смущало в Насте — это фамилия. Зотова А.П. Но «Зотова» — фамилия распространенная. Надо будет у Платона спросить, нет ли у него дочки по имени Настя. А может и не стоит спрашивать? Лучше спросить у нее, не работает ли ее папа в СБ. Но все как-то не получалось.

Зотов не вызывал уже недели две. Это было в общем нормально. Здесь люди и месяцами сидят без малейшего интереса к ним следователя.

Женя получил передачку, благо в СИЗО без ограничений, и был уже не так голоден. Правда холодильник в камере отсутствовал, так что сыр и колбасу надо было съедать побыстрее, а потом все равно переходить на печенье.

Гулять выводили на крышу, куда надо было подниматься по лестнице три этажа. Там так называемые прогулочные дворики, а точнее камеры для прогулок не многим больше обычных, с решеткой и сеткой вместо потолка.

Профессор гулять не ходил.

— Жень, мне не подняться, — в первый же день сказал он. — Иди один.

— Да я вам помогу, — возразил Женя.

— Ну, как ты поможешь? В наручниках?

И правда, на него каждый раз надевали наручники, потому как «особо опасен».

К концу второй недели и ему подниматься стало тяжеловато: калорий с передачки все равно не хватало, а после духоты камеры морозный воздух пьянил и валил с ног не хуже водки, а присесть было негде. Но Женя все равно заставлял себя гулять.

Зато старик становился все слабее, и это приводило Женю в отчаянье.

Он все чаще лежал на шконке и почти не разговаривал.

— Может быть, позвать врача? — спросил Женя. — Вам плохо?

— Ну, какой врач, Женя? — вздыхал профессор. — Мы в Лефортово.

Ни часов, ни телефона в камере не полагалось, зато на полную громкость включали радио. Для Жени был удивителен сам факт распространенности столь допотопного агрегата. Ровно в шесть утра агрегат взрывался гимном России.

Так было и в это утро.

Женя сел на кровати, по-татарски сложив ноги. Светила тусклая лампа под потолком, которую не выключали на ночь. Окно метрах в двух от пола была забрано двойной решеткой и закрашено краской, так что невозможно определить светло за ним или темно. Зима, светает поздно. Шесть утра. Темно, наверное.

Профессор слабо застонал.

Женя вскочил, подошел к нему.

— Что с вами, Виктор Сергеевич?

— Сердце, Жень, душно очень.

На лбу у него выступили крупные капли пота.

Женя сложил вдвое тонкую тюремную подушку, добавил свою и помог профессору сесть.

Волосов держался за сердце скрюченными пальцами так, словно хотел его вырвать.

— Очень больно, Жень, жжет.

Женя бросил к двери и постучал в нее.

Пять минут. Десять. Или, сколько там? Часов же нет.

Постучал еще, начал колотить, не переставая.

Отчаялся и опустил руки, когда кормяк, наконец открылся.

— Что стряслось? — спросил тюремщик.

— Срочно нужен врач, — сказал Женя. — По-моему, инфаркт.

Тюремщик зевнул.

— Ладно, сейчас узнаю.

И кормяк с лязгом захлопнулся.

Женя вернулся к профессору. Если инфаркт, надо, кажется, делать непрямой массаж сердца. Женя слышал об этом, но не более. В Чехии учили первой помощи, но дело касалось ранений и отравлений ядами. Он бы, например, смог вколоть атропин. Если бы был атропин.

Виктор Сергеевич тяжело и часто дышал, потом закашлялся.

— Я умираю, Жень, — тихо сказал он. — Ты зря стучишь. Они не придут. Они никогда не приходят.

И тут кормяк открылся.

— Берите, — сказал тюремщик и выложил на откидную дверцу единственную таблетку, вырезанную из блистера вместе с остатками упаковки.

— Что это?

— Валидол.

— Валидол при инфаркте? Вы что, спятили?

— Как хотите. Могу и эту забрать.

— Нитроглицерин, умоляю! Хотя бы нитроглицерин!

Кормяк захлопнулся, и таблетка упала на пол.

Женя поднял ее и положил на столик возле шконки.

— Валидол дали, да? — с трудом выговорил профессор. — Валидол — это валерьянка с ментолом.

— Да, я знаю.

— Все равно давай, может полегчает.

Женя протянул ему таблетку. Профессор положил ее под язык.

— Душно очень, — сказал он.

Женя посмотрел на окно. Оно вообще открывается? Не достать точно. Здесь стремянка нужна. Кровати не сдвинуть: прикручены к полу. И стол тоже.

И он вернулся колотить в дверь.

— Ну, что еще? — буркнул за дверью тюремщик.

— Окно хотя бы откройте!

— Не положено!

И Женя услышал приглушенные ковром удаляющиеся шаги.

— Брось! — сказал профессор. — Бесполезно.

Он был ужасно бледен, губы приобрели синеватый оттенок.

— Голова кружится, — еле слышно сказал он.

И закрыл глаза.

— Виктор Сергеевич, — позвал Женя.

Профессор не отвечал.

Женя взял его руку, нащупал пульс. Кажется, был, но очень слабый.

На прикосновение профессор не отреагировал никак.

Нужно массировать сердце? Как? Женя слишком боялся навредить.

И вернулся стучать в дверь. Кожа на руках была уже стерта и бешено болели кулаки.

Никто не отозвался.

Наконец, он сдался и вернулся на шконку.

Профессор часто и хрипло дышал, ноздри его расширились, щеки впали, рот приоткрылся. Кожа приобрела серый оттенок.

Вдруг он открыл глаза, посмотрел куда-то вдаль, кажется губы зашевелились.

Женя подскочил к нему, взял его руку.

И тогда взгляд профессора остановился, рот широко открылся, и голова запрокинулась назад.

Наверное, ему надо закрыть глаза, подумал Женя. Но он не умел, не знал, как. Да и точно ли это смерть, он не врач.

А, что же это!

Женя вернулся на свою койку, забрался на нее с ногами, привалился к стене. Рыдания душили его, по щеке потекла слеза. Ладно, похрен. Никто не видит. Когда еще эти соблаговолят сюда зайти!

Когда кормяк открылся, слезы его давно высохли, и он почти пришел в себя.

— Баланду бери! — рявкнул тюремщик.

— Не нужно! — сказал Женя. — Я не хочу есть.

Баландер ударил тарелкой по крышке кормяка так что каша расплескалась, испачкав подставку белыми каплями, похожими на клей.

— Бери, говорю! Я не буду ее обратно выливать!

Женя не двинулся с места.

— А сосед твой? —

— Он умер.

Баландер сунул нос в окошечко и осмотрел камеру.

— Когда?

— Часа полтора назад.

Прошло еще порядка часа, прежде, чем в приоткрытую дверь протиснулись двое зэков, видимо, из хозотряда, расстелили на полу старую простыню и опустили на нее тело профессора. Оно упало безвольно, как мешок.

Простыню завязали двумя узлами: в ногах и над головой, упаковали в черный полиэтиленовый мешок и вынесли также через полуоткрытую дверь.

Женя остался один.

Однако вспомнили о нем быстро.

— На "С" фамилия! — прокричал в кормяк тюремщик. — На выход!

По времени похоже на прогулку. Вдохнуть полной грудью морозный воздух, пусть и из каменного мешка с решеткой вместо крыши было бы очень кстати. И Женя потянулся за курткой.

— Ничего с собой не брать, — приказал тюремщик.

Женя удивился, но послушался.

Он был в трениках, футболке, носках и резиновых шлепанцах.

— Можно мне переодеться? — спросил он.

— Нет! На выход.

Его вели незнакомыми коридорами, периодически охранник останавливался и бил по вделанной в стену железной трубе: с дороги, ведут государственного преступника!

Завели в большой зал, где за длинным столом сидели какие-то люди. Человек десять, в основном, мужики.

Поставили перед ними в центр полуметрового красного квадрата, намалеванного на полу.

— Это дисциплинарная комиссия, — сказал здоровый мужик в центре. — Я председатель.

— Как к вам обращаться? — спросил Женя.

— Просто «председатель».

— А это, вообще законно?

Ему не ответили.

— Ну, если вы боитесь, пусть будет «председатель», — пожал плечами Женя.

— Вы обвиняетесь в мелком хулиганстве, — сказал председатель.

— Да? Что вы имеете в виду?

— Грохот, который вы устроили в камере сегодня утром.

— Сегодня утром у меня в камере умирал человек, — сказал Женя. — Его десять раз можно было спасти. Ему нужен был врач! А от меня отделались таблеткой валидола при инфаркте. И человек этот умер, и убили его вы.

— Вы раскаиваетесь?

— Я должен раскаиваться?

— Комиссия постановила водворить вас в штрафной изолятор сроком на 15 суток, — заключил «председатель».

Женя поморщился.

— Как скажете.

Его вели куда-то вниз.

— Могу я взять из камеры вещи? — спросил Женя.

— Нет.

— Хотя бы фото, пару писем, бумагу и ручку?

— Не положено.

— Понятно.

Становилось холоднее, к извечному отвратительному запаху тюрьмы примешивался запах сырости и плесени.

Перед ним полу-открыли дверь камеры где-то на самом нижнем ярусе. Он вошел.

Каменный гроб еще меньшего размера, чем тот, в котором они сидели с покойным профессором: примерно два метра на три. Шконки из крашеных досок, окантованных по периметру железом прикручены к стенам, ни стола, ни лавок, только узкие цилиндрические тумбы без спинок. Туалет — дыра в полу с подставками для ног, а над ним — ржавая железная раковина.

Окошечко, уж совсем маленькое, почти под потолком и от него отходят вниз белые языки инея. Температура по Цельсию градусов десять.

Ну, что ж, вот и настал момент вспомнить науку Кирилла Ивановича, подумал Женя. Интересно, сколько выдержу.

Он попытался сесть на цилиндр: тот был холоден, словно побывал на морозе. Открыл воду в кране: ледяная. Батареи в камере не наблюдалось.

Женя никогда не предполагал, что холод может быть так мучителен. Он закашлялся, из носа предательски потекло. К вечеру стало еще холоднее, его трясло. Он дул на руки, ходил по камере, пытался приседать, наклоняться, даже отжиматься от пола — помогало плохо. Только обостряло чувство голода. Ничего из передачки взять не позволили, а местную еду он так и не научился есть.

Ничего, без еды человек может жить месяцами, были прецеденты, а вода здесь есть, правда холодная и из-под крана, но жажда точно не грозит.

Пятнадцать суток? Ничего, он выдержит!

В десять вечера койку отстегнули от стены и скомандовали отбой. Мысль о том, что можно заснуть в таком холоде, казалась почти смешной.

Он и не заснул, иногда погружаясь в болезненную полудрему и дрожа всем телом.

В шесть утра его заставили встать и пристегнули шконку обратно к стене.

И тогда он понял, насколько не выспался. Попытался спать сидя на холодном цилиндрическом столбике, но, как только начинал клевать носом, заваливался набок, понимал, что упадет и снова просыпался.

Как там учил майор? Не принять боль, а забыть о ее источнике, замкнуться в себе. А, если не боль, а если холод? Есть ты и есть холод, который обнимается тебя со всех сторон и проникает до костей. Как ты от него отвлечешься?

Женя вспомнил заснеженную дорогу у Великих Лук, где он застрял в яме. Там было еще холоднее: настоящий мороз, который хватал за нос и за щеки. Но над дорогой сияла луна, и был такой простор и такая воля! Так что захватывало дух. И даже волчий вой он бы предпочел этому ледяному каменному склепу.

Это воспоминание, как ни странно удержало его на плаву, и он дотянул до обеда. Принесли баланду, дурно пахнущую гнилой капустой и рыбой. Есть он все равно не смог, но она была горячей, и он хотя бы погрел руки о тарелку.

Продержался еще несколько часов, до вечера. Ужин был почти холодным, зато он заставил себя съесть немного отвратительного на вкус тягучего картофельного пюре. Все равно лучше, чем ничего. И поклялся себе, что в эту ночь он заставит себя уснуть.

А, если не проснется, то, как говорил Кирилл Иванович, можно считать, что повезло: быстро и без бюрократической волокиты.

Получилось не вполне, но, кажется один-два часа сна он все-таки урвал.

На третий день к вечеру у него начался озноб. Потом бросило в жар. Тут бы и порадоваться — наконец-то тепло, но голова разламывалась, подташнивало и было трудно дышать, так что он думал только о том, чтобы не упасть с металлического круглого табурета.

Врача звать даже не пытался. Ну, какой врач! Он в Лефортово.

Был кажется день пятый в ШИЗО, когда кормяк открылся, и тюремщик произнес традиционное "на "С" фамилия.

Женя уже сбился со счета и начинал путать дни. Надо было, конечно, делать засечки на стене: палочка — день, семь перечеркнутых палочек — неделя. Только чем? Даже булавки нет! А ноготь не берет неровную твердую краску на стенах.

Он подошел к двери.

— Да?

— На выход.

Даже не прозвучало "с вещами". Конечно, ну, какие тут вещи? Нет у него вещей.

Ему приказали повернуться

Повели куда-то вверх. Он очень боялся споткнуться на лестнице: жар, головокружение и головная боль никуда не делить. Зато насморк почти прошел, сменившись глубоким кашлем.

Прошли по коридору мимо его бывшей камеры. Впрочем, он не был уверен. Свернули в очередной коридор. Кажется, это та же часть здания, где была дисциплинарная комиссия. Или не совсем?

Остановились перед дверью кабинета. Это был явно кабинет, а не камера, и не тот зал, откуда его отправили в карцер. Или он не помнит?

Тюремщик приоткрыл дверь и подтолкнул его внутрь.

Глава 14

Прямо напротив него сидел за столом Платон Савельевич.

— Ну, здравствуйте, Женя, присаживайтесь!

Женя сел, порадовался тому, что у стула есть спинка, откинулся на нее и закашлялся.

Платон протянул ему упаковку бумажных платочков.

— Берите!

— Спасибо! — сказал Женя и сплюнул мокроту в платок.

— Как на кичу-то загремели, Женя? — спросил Зотов.

— А они вам не сказали?

— Отказ от объяснений приложен к постановлению.

Женя хмыкнул.

— "Отказ от объяснений"?

— Не отказывались да?

— Даже не думал!

— Ну, рассказывайте тогда.

— Вам, правда, интересно?

Зотов кивнул.

— Если кратко они убивали на моих глазах одного человека, а я пытался им помешать, а это, знаете ли, Платон Савельевич, мелкое хулиганство и нарушение режима.

— Давайте подробно, ок?

Женя рассказал подробно.

— Убийцы, да? — спросил Платон.

— А, кто же?

— А вы, Женя?

— Мне кажется вы передергиваете, Платон Савельевич, — сказал Женя. — Есть между нами какая-то принципиальная разница. Я сейчас не совсем в форме, чтобы четко это сформулировать. А впрочем... Ну, да, я — гад, согласен, потому что сделал не все, что мог: надо было бежать останавливать кровь. Но я хоть в скорую позвонил, прекрасно зная, что по голосу меня вычислят. От них требовалось просто позвать врача, и им ничего не грозило, но они ничего не сделали.

— Женя, вы знаете, что у вас три красных полосы в личном деле?

— Впервые слышу. А что это?

— Профучет. Одна за склонность к нападениям на сотрудников СИЗО.

— Да? Вроде не подавал повода.

— Это из-за статьи. Покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов.

— Теперь знаю.

— Вторая за склонность к побегу.

— Точно не пытался.

— Да? А вблизи латышской границы?

— К сожалению, не сложилось.

— И теперь есть третья: за нарушение правил внутреннего распорядка.

— И что? Вы хотите меня этим напугать? Для меня УДО все равно только на тот свет, Платон Савельевич.

— Кроме невозможности УДО есть много других мелких неприятностей: наручники, например, усиленная охрана, непрерывное наблюдение.

— Я привык.

— Вообще-то с профучета можно снять…

Женя усмехнулся.

— Ваши предложения, Платон Савельевич? Жду с нетерпением.

— Женя, вы, думаю поняли, что я вас вызвал не для того, чтобы с кичи вытащить.

— Кто бы сомневался! И для чего?

— Жень, мы не поговорили о некоторых конкретных вещах: где было внутреннее расследование Лиги, кто передавал вам оружие и яды, кто еще работает на Альбицкого.

— А-а, что-то вы долго ждали с этим вопросом: три недели почти. Думали, стану сговорчивее? Карцер-то часом не с вашей подачи?

— Нет. Это администрация СИЗО.

— Понятно, значит, просто решили воспользоваться обстоятельствами.

— Жень, так как? С кичи можно выйти по состоянию здоровья. Все совершенно законно и официально. Вы же больны.

— Как! Вы заметили?

— Жень, я задал вопрос. Так как?

— А никак, Платон Савельевич. И не потому, что я такой железный. Просто мне стирали память.

— Лига?

— Конечно. Прямо накануне задержания через тот самый телефон, пустая память которого вас так удивила. Он сначала стер память мне, а потом себе.

— Вы многое помните.

— Конкретики не помню, хоть убейте: ни явок, ни имен, ни паролей.

— А как стирали? Моды же для этого должны быть.

— Так они есть. К-15, кажется. Какие-то очень долгоиграющие. Уже больше года. Психолог из Лиги закачивал. Или не из Лиги... все равно не помню имени. Сам факт помню и немного процедуру.

— КМ-15, — поправил Зотов.

— Ну, вы лучше знаете.

— А пароль от модов?

— Не помню.

— Кто может его знать?

— Очевидно Альбицкий.

— Жень, карту надо снимать.

— Да, я понял.

— И как теперь. Новые моды будем закачивать?

— Они конфликтуют, вроде. Я где-то слышал, что это смертельный номер.

— Жень, придется, если не узнаем пароль.

— Ну, и отлично: быстро и без лишней бюрократии.

— Есть еще вариант фильтровать кровь. Удовольствие ниже среднего и без гарантии.

— Я здесь не компетентен, Платон Савельевич, в СБ же есть психологи, у них спросите.

— Спросим. Еще есть вариант подписать согласие на коррекцию.

Женя усмехнулся.

— Не надейтесь, — сказал он. — Ни при каких обстоятельствах!

— Вас один человек очень хотел видеть, психолог из Лесногородского Центра. Насчет коррекции. Я ему сказал, что без шансов, вы очень убежденный человек и ни за что не согласитесь.

— Кто?

— Штерн Олег Николаевич. Главный психолог Лесногородского Центра.

— Он теперь возглавляет Центр? Эта информация как-то прошла мимо меня.

— Вы были очень заняты.

— Сам будет говорить?

— Да.

— Когда?

— Он здесь, в адвокатской комнате, уже ждет.

— Да, было бы невежливо его выгнать.

— Так вы поговорите?

— Да… конечно.

Платон открыл дверь в переговорную. Там, за столом, перед открытым ноутбуком, сидел Олег Николаевич. Он указал Жене на соседний стул.

Зотов оставил их одних.

— Женя, вы меня совсем не помните? — тихо спросил Штерн.

— Помню, конечно. Я следил за делом Дамира.

— А до этого?

Женя пожал плечами.

— Мы встречались раньше?

— Левиев предупредил меня, что вы можете меня не узнать. Даже наверняка не узнаете.

— Мне стирали память.

Штерн кивнул.

— Да, мы встречались. Я даже снимал вашу нейронную карту, а вы демонстрировали мне свой героизм, собственноручно сделав укол препарата с модами.

Женя побледнел.

— Лесной городок?..

— Да, там. Воспоминания невозможно стереть совсем, по крайнем мере, выборочно, всегда можно вытащить, если знать, что вытаскивать. Но карту придется снимать заново и, боюсь, что стало хуже.

— Я не помню пароль от модов. Он есть у Альбицкого.

— Та-ак, — протянул Женя и закашлялся.

— Женя, — Олег Николаевич перешел на шепот, — Андрей планирует ваш побег, и я обещал ему содействие, но вы должны подписать согласие на коррекцию и уехать со мной в Центр. Это ваш единственный шанс на спасение.

Женя посмотрел на Штерна широко отрытыми глазами и медленно кивнул.

— Хорошо.

Олег Николаевич повернул к нему ноут.

— Вот, читайте текст. Потом в право нижнем углу в рамочке: отпечаток большого пальца.

Женя пробежал глазами «согласие».

— Олег Николаевич, а Левиев в курсе?

— Конечно. Если сомневаетесь, можно прямо сейчас ему позвонить.

— Не нужно, я вам верю.

И он коснулся пальцем экрана.

— И бумажный вариант, — сказал Штерн и протянул Жене бумажный листок с тем же текстом.

Женя подписал.

— Надо Платону отдать, — пояснил Олег Николаевич.

Штерн убрал в папку подписанную бумагу, поставил на стол маленькую бутылку воды и положил блистер с синими таблетками.

Женя кивнул в сторону таблеток.

— Прямо сейчас?

— Это антибиотик, — сказал Олег Николаевич. — Выпейте. Достаточно одной. А то вы у меня до Лесного не доедете.

— Вы что всегда носите с собой аптечку?

— Ну, что я в первый раз забираю людей с лефортовской кичи?

Женя проглотил таблетку, запил водой.

— К Платону?

Штерн кивнул.

— Пойдемте.

И они вышли в кабинет.

Психолог протянул Зотову подписанную бумагу.

Зотов пробежал ее глазами.

— Электронный вариант я сейчас скину, — сказал Штерн.

— Как вам это удалось? — спросил Зотов.

— Ну, я же профессионал!

— Женя, это добровольно?

— Добровольно, конечно.

— Как?

— Он волшебные слова знает, — улыбнулся Женя.

— А, если серьезно?

— У Олега Николаевича очень хорошая репутация.

— Ладно, собирайте вещи. Сегодня уже не успеем, а завтра утром уедете.

— С кичи?

— С кичи сейчас. Там же нет ваших вещей.

Женю увели. Штерн попрощался и уехал в Лесной. Так что Платон остался наедине с Глебчиком.

— Глеб, шел бы ты домой, — сказал Зотов. — Я еще немного поработаю.

Помощник радостно собрался и испарился, словно его и не было.

Поворот в деле Жени выглядел очень странно. В то, что Соболев согласится на коррекцию Платон не верил ни на грош, предлагал-то больше для проформы.

Лефортовская кича, конечно, кого угодно сломает, но Женя не выглядел сломленным. Он выглядел человеком, решившим умереть, но не сдаться: смесь бунта и отчаянья в глазах.

А тут вдруг они со Штерном выходят из адвокатской чуть не под руку, улыбаются друг другу как старые друзья, и профессиональный революционер Соболев превращается в этакого шелкового мальчика.

Что ему сказал Штерн? Какое «волшебное слово»?

Сказал, несомненно.

И Платон набрал его номер.

— Олег Николаевич, можете разговаривать?

— Да, конечно. Я еще в пути, но на автопилоте.

— Как вам удалось? Только не рассказывайте мне сказки про волшебные слова.

— С Женей? Да это просто. Дал ему антибиотик после вашей «холодной» и поговорил по-человечески. Сказал, что то, что они творят в Лиге не есть хорошо.

— И он сразу поверил?

— Я профессионал, правда. А у Жени с совестью все в порядке, так что раскрутить на некоторую рефлексию совсем несложно.

— В порядке. Если это не связано с приказами Лиги.

— А мне рассказывали, что вы, Платон Савельевич, раскрутили его на признание за полчаса, пальцем не тронув. В присутствии адвоката!

— Это другое.

— Просто у нас разные профессии.

— Ладно, — вздохнул Зотов. — Женя сказал, что у него стоят моды КМ-15, но он не помнит пароля. Вы не сможете снять его карту.

— Сможем. Есть методы. Не беспокойтесь, Платон Савельевич, это в нашей компетенции.

Зотов положил трубку. Что-то было не так. Не сходились концы с концами.

До Зотова комната для встреч с адвокатами прослушивалась. Это было незаконно, и Платон этим не пользовался, но оборудование не убрал. На всякий случай.

Значит, запись где-то есть.

Ладно, сказал он себе. В крайнем случае, ее можно будет поднять, если случится что-то непредвиденное.

И отыскал контакт Альбицкого.

После поимки Жени он кинул Андрею победное послание: «Попался ваш Женя». Но Альбицкий не ответил.

На этот раз Платон написал другое: «Андрей Аркадьевич, ваш Женя сказал, что у него стоят моды КМ-15, а он не помнит пароль. Есть вариант ввести новые моды, но это может оказаться смертельным. Вы нам не подскажете пароль?»

Альбицкий ответил почти мгновенно: «Вам нет. Дайте мне контакт его психолога. Обсудим».

Контакт Штерна давать не хотелось. Захочет: сам найдет.

Так или иначе заброшенная удочка ничего не поймала.

После карцера камера показалась Жене уютным теплым домом. Он аккуратно сложил всю корреспонденцию и фотографии. Знал, что слишком тяжелую сумку лучше не собирать, но письма никак не мог оставить: и от депутатов, и от девушек, и от Насти. Ладно, за три недели скопилось не так много вещей.

Он собрал остатки передачи: пряники, печенье, мюсли. Говорят, в ПЦ с едой лучше, но неизвестно, насколько. И взял все теплые вещи. Интересно в ПЦ есть кича. Впрочем, Штерна, который отправляет его в каменный склеп с температурой в 10 градусов, Женя представить себе не мог.

От волшебной таблетки Штерна лучше стало уже к вечеру: жар прошел, головная боль утихла, и даже кашель стал меньше.

А ночью он, наконец, выспался. И плевать что гнилой матрас, толщиной в палец и желтое сомнительной чистоты белье — главное относительно тепло, к тому же можно спать в свитере и накрыться курткой.

Утром был автозак с узкой неудобной скамьей и без окон, но дорога заняла на удивление мало для этапа: всего часа два. А у входа в ПЦ удалось увидеть снег и подставить голову солнцу. Он был почти счастлив.

В камере в ПЦ было очень тесно, но чисто. Узкая кровать в нише, миниатюрный откидной столик, привинченный к стене, над ним шкафчик с парой полок и холодильником. Маленький телевизор на стене. Узкий пластиковый стул, прикрепленный к полу. Зато большое окно без решеток, выходящее во внутренний двор, даже с синей клетчатой занавеской.

За перегородкой имелся железный унитаз и малюсенькая раковина и там же слив в полу и душ. Последний поразил Женю до глубины души.

После Лефортово смотрелось, если и не раем, то уж Лимбом точно. Первый круг ада.

Он сел на кровать и

А потом он залез мыться. После пяти суток карцера с единственной сменой белья это было великолепно.

Как же мало надо человеку, чтобы почти летать!

Очередное Настино письмо пришло после обеда, который оказался не "вау", конечно, но вполне съедобным: рис с кусочками мяса. И Женя впервые наелся досыта за последний месяц.

"Привет, Женя! Я написала тебе сразу, как только стал известен твой новый адрес. Я увидела его во время пары в Универе и тут же, прямо на телефоне, начала набивать письмо.

Как тебе в ПЦ? Полегче, чем в Лефортово? Скинь нам список книг, которые хочешь прочитать. Не беспокойся, это не за мой счет: мы соберем деньги. И ПКК многое оплачивает, там общий сбор, для всех политзаключенных.

Знаешь, что я сегодня нарыла в интернете? Народовольческий гимн. Он, конечно, очень старомодный, но что-то в нем есть, что, может быть, тебя поддержит. Цензура пропустит, интересно? Но ему почти двести лет, и, говорят, в ПЦ посвободнее.

Смело, друзья! Не теряйте

Бодрость в неравном бою,

Родину-мать защищайте,

Честь и свободу свою!

Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают,

Пусть мы все казни пройдем!

Если погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых, —

Дело, друзья, отзовется

На поколеньях живых.

Знал бы профессор, о чем я с "младшим братом" переписываюсь, засмеял бы, подумал Женя. И сердце кольнуло. Виктора Сергеевича уже похоронили, наверное. Почти неделя прошла.

"За двести лет в России ничего не меняется, — писал Женя. — В очередной раз в этом убеждаюсь. Народовольческий гимн я знаю, конечно. Там и дальше неплохо:

Час обновленья настанет —

Воли добьется народ,

Добрым нас словом помянет,

К нам на могилу придет.

Но, честно говоря, мне больше "Варшавянка" нравится:

Нам ненавистны тиранов короны,

Цепи народа-страдальца мы чтим,

Кровью народов залитые троны,

Кровью мы наших врагов обагрим.

Жестковато, да. И кровь врагов обходится дорого. Но и "Народная воля" не состояла из ангелов с крылышками, как может показаться по их тексту. К крови врагов (и не только врагов) они относились, куда менее трепетно, чем мы. Лига старается, чтобы во время наших акций не гибли случайные люди. А когда не получается, мы очень себя за это корим.

Народовольцы не особенно рефлексировали по поводу случайных жертв. Взмах белого платочка Софьи Перовской означал смерть не только царя Александра Второго, но и ранения еще двух десятков простых людей, которые оказались не в то время, не в том месте. Для троих из них раны стали смертельными.

Мы другие. Хотя бы стараемся быть другими.

А вот "сырые шахты" никуда не делись. Я тут провел пять суток в карцере Лефортовской тюрьмы, до сих пор под впечатлением. Мне бы хотелось рассказать о том, как я туда попал и что это такое, но одного листочка не хватит — это повесть страниц на десять.

В ПЦ, конечно, на порядок лучше, чем в СИЗО. Кормят нормально, белье чистое, матрас нормальной толщины, даже есть холодильник. Из камеры меня пока не выпускают, но все равно грех жаловаться.

То, что я в ПЦ и подписал согласие на коррекцию, наверное, не очень красиво смотрится, тем более после лефортовского карцера. Но это не то, чем кажется. Нет, я не сдался. Я когда-нибудь расскажу тебе, если останусь жив».

Он исписал полную страницу мелким почерком и все равно текст едва влез, а на список книг места не хватило.

Письма заключенным оплачивает отправитель, и ответ тоже. Так что, сколько отправитель оплатил, столько у тебя и места для ответа.

Настя оплатила одну страницу. Он ей намекнул, что надо бы побольше. И было просто ужасно на это намекать. Можно успокаивать себя тем, что оплатит Политический Красный Крест (который ПКК), но вряд ли она будет у них пятьсот рублей просить на письмо. В общем, позавтракал за счет девушки, кофе выпил.

Женя всегда считал, что это он должен девушкам кофе оплачивать, как бы они к этому не относились.

Но отдать было нечем.

В кабинет к Олегу Николаевичу в Лесногородском Психологическом Центре Женю привели вечером. Вели все равно в наручниках, но атмосфера здесь была далеко не такая гнетущая, как в Лефортово. «Больница строгого режима», — иронизировал про себя Женя.

Даже сказали, что ведут к Штерну. Это уж совсем ласково! Никогда ведь не говорят, куда.

Кабинет был недалеко, на этом же этаже.

Женя вошел.

Олег Николаевич сидел за столом, накрытым к чаю, с чайными кружками, конфетами и выпечкой.

— Наручники с него снимите, — со вздохом сказал он охране.

— У него на карточке три красных полосы, — возразил тюремщик.

— И что? Он срочно на вас нападет, устроит побег и нарушит пвр?

— Он считается особо опасным, Олег Николаевич. Три убийства.

— Слава, ну я же знаю, кто здесь опасен, а кто нет. Снимите. Под мою личную ответственность.

Тюремщик нехотя подчинился. И Олег его отпустил.

— Женя, присаживайтесь, берите булочки, — сказал Штерн.

Женя улыбнулся и сел.

— Самовара не хватает, — заметил он.

— Берите чайный пакетик, в чайнике кипяток, сахар в коробке. Как устроились?

— По сравнению с Лефортово просто супер. Жаль только, что под замком.

— Это временное явление, после двух недель карантина мы всем, кроме особо выдающихся личностей, разрешаем самостоятельно ходить по всему блоку. Но раньше никак. Это общий порядок для всех. И если я к вам буду как-то особенно мягок, это вызовет подозрение.

— Значит, еще две недели точно.

— Женя, чтобы устранить между нами возможное недопонимание…

— Да? — Женя вопросительно посмотрел на психолога.

Глава 15

— Женя, коррекция будет, и без дураков, — сказал Штерн. — Это условие моего сотрудничества с Андреем в деле вашего освобождения. Я не хочу делить с вами ответственность за будущие жертвы, как уже делю за обеих Бондарь и судью Кабанова, поскольку отпустил вас в прошлый раз. Прежде, чем освободить вас теперь, я должен быть на сто процентов уверен, что вы больше никого не убьете. И это не две недели. Это минимум несколько месяцев.

— Олег Николаевич, это не совсем честно, вы меня не предупредили.

— Теперь предупреждаю. А вам еще не поздно подписать отказ и вернуться в Лефортово.

Женя молчал.

— Жень, Альбицкий в курсе и не возражает. Пароль от ваших модов у меня.

— Вводили уже?

— Да. Все работает. Жень, Андрей сказал, что все равно собирался вас «отправить Крису», как он выразился. Не было же приказа по Кабанову. Это даже с его точки зрения не есть хорошо.

— Я не отказываюсь от своего слова, — сказал Женя. — Даже, если мой собеседник был не совсем честен.

— Ну, вот и прекрасно. Вам надо будет принимать лекарства. Если что-то утром проигнорируете, вечером вернетесь в Лефортово.

— Жестко, — поморщился Женя. — А если я что-то забуду?

— Это не преступление, все мы люди. Забудете — напомним. Я имею в виду не забывчивость, а умышленный саботаж. Скрыть не сможете. У вас карта под мониторингом.

— Я ждал, что вы будете ее снимать.

— Уже сняли, пока вы обедали и переписывались с девушкой. Здесь везде ретрансляторы, так что ваше присутствие в кабинете психолога для этого не нужно. Пароль мне Андрей прислал еще вчера.

— И как?

— Ну как, Женя? Пять убийств. Откуда у вас быть хорошей карте?

— Что касается дочки прокурора, я не хотел. И если вы видели карту, вы это знаете.

— Конечно, знаю. Но, к сожалению, плюсуется к остальному, потому что вы пытаетесь себя оправдывать. И давайте не будем про внутреннее расследование Лиги и несчастный случай. Если бы вы туда не пошли, не было бы несчастного случая.

— Ее мать запросила смертный приговор для невиновного, заведомо зная, что он невиновен.

— Женя, все те приговоренные Лигой, которых вы считаете монстрами, и которых вы убили, просто дети по сравнению с некоторыми обитателями этих стен. Они просто грешные слабые люди под грузом обстоятельств. Да эгоистичные, бесчестные, подлые. И коррекция им бы очень не помешала, но не смертная казнь. Так же, как и вам, Женя. Поэтому я хочу, чтобы вы вышли на свободу. Не сейчас, но обязательно.

Утром Олег Николаевич сам пришел в камеру к Жене. Гораздо приличнее Лефортова, конечно. Даже есть телевизор, хотя Женя, конечно, не включал. Надо закачать для него на флешку книги и новости, пусть читает с экрана.

Бумажные книги — это для эстетов ради иллюстраций, мелованной бумаги и особого типографского запаха. И стоят они дай боже. Ему соберут, конечно, хоть на золотой обрез, но можно и сэкономить.

На столике у кровати — маленький электрический чайник и открытая книга, старая, видимо из библиотеки, или кто-то успел передать с воли.

— Доброе утро, Женя, — сказал Олег Николаевич, садясь на стул. — Как завтрак?

— Не шоколадки с булочками, кашка с чаем, но тоже вполне съедобно.

— Булочки будут вечером, а сейчас надо принять лекарства.

И Штерн поставил на стол пластиковую баночку с таблетками.

— Понятно, — кивнул Женя. — Олег Николаевич, у меня к вам одна просьба.

— Да?

— Я хочу прилично выглядеть на суде. Без истерик и слез покаяния.

— Ок, без истерик. Глубоко лезть не буду, но я хочу, чтобы вы мне обещали две вещи. Первая: вы больше никогда не будете принимать участие в деятельности Лиги. И вторая: вы пройдете полный курс коррекции у того психолога, которого рекомендую вам я, Женя, а не Альбицкий. Вы сможете мне это обещать?

— Да.

— Вот и хорошо. За месяц можно пройти курс интенсивной коррекции, и я буду на этом настаивать, чтобы я мог вас спокойно отпустить хотя бы из пункта А в пункт В и быть уверенным, что по дороге не случится ничего плохого.

— Олег Николаевич! Ну, что может случиться! Неужели вы думаете, что я убью кого-нибудь во время побега?

— Очень может быть. Ситуация стрессовая. Карта у вас плохая. Если бы я хоть был уверен, что вы никого не убьете без приказа Лиги! Но это не так. Случай с прокурором — это очень плохо. Просто совсем. Ну, еще и планка падает. Так что даже до иностранного психолога только после интенсивного курса и мне отзвониться и трубочку ему передать, чтобы подтвердил, что вы рядом.

— Хорошо, обещаю, — кивнул Женя.

Достал из шкафа желтую пластмассовую кружку, поставил на стол и налил воды из чайника. Для этого ему пришлось закрыть и положить на кровать книгу.

Старомодно: «Диалоги Платона».

— Женя, читаете «Апологию Сократа»?

— Как вы догадались?

— Ну, чего тут догадываться! Только у вас немного другая ситуация.

— Немного! Относительно будущего приговора у меня иллюзий нет.

— Будем надеяться, что не дойдет до приговора.

Женя вздохнул и взял коробочку с таблетками.

— Я что-нибудь почувствую?

— Нет. Считайте, что витамины. Да так оно и есть почти.

— Неужели?

— Пока да. Женя, да нет в этом ничего страшного. Принимаете, как яд, ей богу!

— Немного не по себе, когда знаешь, что тебя будут радикально переделывать.

— Вас не радикально, Женя. Так, небольшая уборка на слегка замусоренном чердаке.

Женя усмехнулся и выпил таблетки.

— А теперь, Олег Николаевич, объясните мне, что у меня мусор? Вы честный, умный, добрый, образованный человек, скажите мне, в чем я не прав?

Штерн вздохнул.

— Я очень наглый вопрос задал? — спросил Женя.

— Вы очень правильный вопрос задали. И, видимо, мне еще много раз придется вам объяснять одно и то же. Женя, вы убили пять человек. Кого умышленно, кого нет, уже детали. Четверых точно умышленно. Да, не самых лучших из людей. Да, их вина не меньше, а, может быть, и больше вашей. Да, девяносто процентов населения России считают, что убить можно и за меньшее. И мне вас будет очень тяжело вытягивать на фоне этих девяносто процентов. Но преступления ваших жертв не отменяют вашего, понимаете?

— Олег Николаевич, если наши планы сорвутся, меня ведь тоже убьют. Чем они лучше меня?

— Ничем. Вы же знаете, что я противник смертной казни. Это к слову о девяноста процентах населения. Закон идет на поводу у народа. Да и власть, конечно, всегда рада расправиться с инакомыслящими под шумок.

— Разве преступление не должно быть наказано?

— Женя, ну не так! Большинство людей, даже преступников, не безнадежны.

— А были случаи, когда вы поддержали бы смертную казнь?

— Да, пару раз. В обоих случаях я не был уверен в том, что поможет коррекция. Но, слава богу, мне никого посылать

— Им дали пожизненное, этим людям?

— Одному да. Но он убил сокамерника, и его казнили. Второму дали семнадцать лет, и он должен скоро выйти. К сожалению. Там было только одно убийство, поэтому пожизненное дать не могли. Одно, но такое, что здесь можно только поздравить сограждан с тем, что он сразу попался. Парень захватил девушку, которая ему отказала, и сутки медленно убивал ее, буквально живьем разрезая на части ножом.

— Жаль, что не было смертной казни, — сказал Женя.

Олег Николаевич вздохнул.

Когда Женя вернулся в камеру, его ждало письмо от Насти, к которому прилагалось целых пятнадцать страниц для ответа. И Женя сел описывать смерть профессора и лефортовский карцер. Это помогло отвлечься от утреннего разговора со Штерном и начала коррекции.

Пятнадцати страниц хватило с лихвой, даже со списком книг.

После обеда снова пришел Штерн.

— Жень, у меня еще один серьезный разговор. Готово психологическое заключение.

— Там что-то новое?

— Там хорошо забытое старое. Зотов не написал в обвинении про убийства Беленького и Синепал. Это значит, что он не будет на них настаивать. На карте они естественно есть. Мне про них писать?

— Вы собираетесь подделать заключение?

— Только в вашем случае.

— Олег Николаевич, вам про них писать. Я здесь только потому, что снять обвинения с невиновного было для меня слишком важно, меня бы не поймали никогда, если бы не этот ролик. А теперь вы хотите обвинить меня во лжи и снова повесить все на Дамира?

— Жень, эти два убийства очень утяжеляют обвинение.

— Не обманывайте себя. Для меня есть только два исхода: либо вы с Андреем делаете то, что обещали, либо меня расстреливают. Все! Остальное: словоблудие.

— Ну, не только два… могут быть разные сроки.

— Еще раз: не обманывайте себя. Пишите, как есть.

— Хорошо, договорились. Есть еще один момент: чешский лагерь. Это террористическая статья: прохождение обучения терроризму. Ее тоже нет в обвинении от Зотова. Я могу это не писать? Или вы будете пытаться доказать, что никакой это не терроризм.

— Как хотите. Для меня это не принципиально. Для того, чтобы доказать, что никакой это не терроризм есть статья о членстве в террористической организации. В обвинении есть и никто ее не снимал. Мне хватит.

— Ладно, как скажете.

— Олег Николаевич, может мне самому себе ПЗ написать?

— Вы не психолог, Женя. Остальное бы меня вполне устроило.

В тот же день Штерну позвонил Зотов.

— Олег Николаевич, ПЗ по Соболеву готово?

— Да, сегодня подпишу и вам отправлю.

— Сколько убийств?

— Пять.

— Олег Николаевич, а вы можете о тех двух первых не писать? Там же человек осужден уже.

— Платон Савельевич, я не подделываю ПЗ.

— Понимаете, парень-то неплохой. А пять — это гарантированная вышка. С тремя еще как-то можно надеяться на что-то еще. А мы представим как самооговор.

— Платон Савельевич, вы Женю жалеете или своих коллег прикрываете, которые послали на смерть невиновного?

— И то, и другое, наверное…

— Еще раз. Я не подделываю ПЗ.

— Понятно, — вздохнул следователь. — Мне Соболев нужен. У меня к нему несколько вопросов.

— Так… Платон Савельевич, мы уже начали коррекцию, и нам очень желательно не прерывать процесс. Сейчас все отлично, Женя не сопротивляется, делает все, что я ему говорю. Я не знаю, что будет, если вы его сейчас дернете. Не сбивайте его с панталыку. Если у вас есть вопросы, присылайте, Женя вам письменно ответит.

— Какой смысл в вашей коррекции, если его расстреляют?

— Смысл очень простой. Я хочу, чтобы к суду у него была чистая карта. И любой независимый психолог это подтвердил. Конечно, ваши коллеги прекрасно умеют приговаривать к смерти и с чистой картой, но все же это некоторый шанс. Вдруг попадется нормальный судья.

— Судьи не мои коллеги.

— Ну, отдавать под суд с чистой картой.

— У него может быть чистая карта после пяти убийств?

— Воспоминания останутся. Но я имею в виду состояние, когда человека можно отпустить совершенно спокойно, без мониторинга карты, и быть уверенным, что он больше ничего не натворит.

— Это возможно?

— Я в этом уверен. В случае альтруистических преступлений всегда прогноз хороший.

— Только никто его не отпустит.

— Как знать! Законодательство может измениться. Пока наша задача, чтобы его не расстреляли. Хотя, если они решат его убить, не поможет ни ваша ложь, ни моя честная работа. Даже нормальный приговор не поможет: могут просто убить в тюрьме.

— Сделаем все, что сможем. Хорошо, я пришлю вопросы.

Ответ на Женино пятнадцатистраничное письмо пришел на следующий день. Все-таки связь с внешним миром тормозила даже в ПЦ. Настя тоже разогналась страниц на пятнадцать историко-литературного текста про историю политзаключенных от декабристов до наших дней, и заказала 20 страниц на ответ.

Но главное в ее послании было в конце.

«А можно мне твое письмо опубликовать?» — спрашивала она.

«Конечно», — ответил Женя.

Потом выяснилось, что за его текст чуть не передрались «Новый портал» с «После дождя», и ему пришли сканы статей в двух письмах в двух вариантов, которые, впрочем, отличались мало.

Коррекции Женя пока не чувствовал. Штерн принес ему на подпись «План коррекции», расписанный на полгода, но это был больше документ для специалистов. Женя пожал плечами и подписал.

— Пока без тяжелых препаратов, как договорились, — прокомментировал Олег Николаевич.

— Когда планируется то, что вы обещали? — спросил Женя.

— У Андрея еще ничего не готово. Не раньше, чем через месяц. И все не так просто. Я здесь вовсе не полновластный хозяин, Жень. Мне позволили возглавить Центр, потому что больше никто не решился, но у меня есть куратор от СБ, который обосновался на одном этаже со мной в отдельном кабинете и следит за каждым моим шагом.

На опус Жени на сайте "После дождя" Платон наткнулся почти сразу, он у них в избранном стоял. Назывался без прикрас "Ледяная кича Лефортова".

Перед опусом была преамбула: "Студентка МГУ Анастасия Зотова переслала нам письмо, которое ей написал фигурант дела Лиги Свободы и Справедливости (запрещена

В то, что в МГУ есть еще одна студентка Анастасия Зотова, верилось слабо.

Вернувшись домой, он тут же прошел на кухню к дочери, Настя как всегда вернулась раньше него. Тот самый текст был открыт у нее на мониторе.

— По которому разу читаешь? — спросил Платон.

Она повернулась к нему, посмотрела полными слез глазами.

— Это ты его туда запихнул?

— Нет. И профессора убил не я. Я в «СИЗО-2» не работаю. Я его оттуда вытащил и сдал Штерну. Если бы не это, его бы уже вывезли вперед ногами, после пятнадцати-то суток. Он кашлял как туберкулезник после пяти.

— И давно там такой карцер?

— Лет сто. Все привыкли.

— И ты об этом знаешь и молчишь?

— Я не возглавляю Лефортовскую тюрьму. И не он первый об этом пишет. Такие статейки появляются примерно раз в пять лет, как попадает туда какой-нибудь интеллигент, так обязательно описывает впечатления. А потом об этом все забывают, через пару дней.

— Это ужасно.

— Всегда так было. Ты бы хоть не писала, что из МГУ! Выгонят же!

— Из-за одного письма? Не выгонят.

— Что только одно?

— Я другие не публиковала.

— Он тебе каждый раз пишет по пятнадцать страниц?

— Нет. К сожалению. Очень надеюсь, что не последний.

Платон вздохнул.

— А ты ему по сколько страниц строчишь?

— Когда как. Иногда не меньше.

— Насть, тебе не страшно? Он убил пять человек.

— С ним? Абсолютно не страшно. Поспокойнее, чем с некоторыми однокурсниками.

— Ну, что? Готовить свинцовые кольца для ссыльно-каторжной свадьбы?

— Мы даже близко об этом не говорили.

— Знаешь, мы с твоей мамой двадцать лет назад тоже говорили по телефону ночами по восемь-девять часов, и все совершенно не об этом, даже не помню, о чем.

— Жаль, что с ним нельзя поговорить по телефону.

— Насть, у него пожизненное-то будет, если только очень повезет. Он девяносто процентов мертвец.

Она закусила губу, как от боли, и отвела глаза.

— Понимаешь, пап, ему в подметки не годится никто. У нас так высоко не летают.

— Лефортовская кича — это не высоко.

— Ты понял, о чем я.

— Знаешь, я с ним поговорю.

— Только посмей!

Письменно отвечать на вопросы Зотова Женя отказался.

— Жень, ну вывезут в Лефортово, — предупредил Штерн.

— Он спрашивает о том, как устроена Лига и кого я знаю лично. Кто был с Альбицким в Праге, Вене и Лондоне. Куда ездили, с кем встречались. И ждет ответа? Структуру пусть смотрит на сайте, а конкретики я не помню. В любом случае я не собираюсь им помогать.

— Мне придется сделать выжимку из расшифровки нейронной карты, — сказал Штерн.

Женя пожал плечами.

— Это ваше право.

— Гораздо хуже: это моя обязанность.

Из хорошего было то, что Штерн закачал книги на флешку. Телевизор сняли со стены, поставили на стол, и Женя смог читать с экрана. Выхода в интернет сей старинный прибор не имел.

— Передали Зотову ответы на вопросы? — спросил Женя.

— Да, — кивнул Штерн. — Но он хочет поговорить лично.

— Значит, все-таки Лефортово?

— Нет. Здесь есть следственные кабинеты. Я уговорил Платона приехать сюда.

Допрос состоялся два дня спустя около десяти утра.

По коридорам Центра вели по-прежнему в наручниках.

Зотов уже ждал в кабинете.

Февраль близился к концу, и из окна било почти весеннее солнце. Женя зажмурился, ловя его лучи, и улыбнулся.

Наручники сняли сзади и застегнули впереди. Зотов смотрел равнодушно, словно так и надо. Пригласил сесть к столу.

— Ну, привет, Женя!

Его тон не обещал ничего хорошего.

Глава 16

Зотов смотрел на Женю и молчал.

Правильные черты лица, прямой нос. Русые волосы чуть длиннее, чем это кажется приличным военному, но короче богемной моды. Он убирает их назад, за уши, так что получается аккуратная прическа. Глаза голубые, очень яркие, синие почти, и в них спокойная сила и решимость.

Стал гораздо взрослее, чем в ролике. Сейчас ему двадцать два. Раздался в плечах, и черты сделались жестче, появилась скорбная складка возле рта. Такая вечная полу-усмешка. Портит она его с бабской точки зрения или украшает, как старый шрам?

Платон пытался увидеть его глазами дочери. Насколько внешность вообще важна? Или, как жена говорит: «Мужчина должен быть немного получше обезьяны».

Насколько это входит в формулировку «в подметки не годится никто»?

На Жене приличная футболка защитного цвета без всяких надписей и джинсы. Значит, дали переодеться — гуманисты!

— Платон Савельевич, — проговорил Женя, — если вы меня собираетесь допрашивать, я бы хотел, чтобы присутствовал мой адвокат.

— Будет Левиев, будет, — сказал Платон. — Немного позже.

И кивнул охраннику.

— Подождите за дверью. Я хочу наедине с Евгением Павловичем поговорить.

Расхлябанная здесь все-таки охрана, испарилась вообще без возражений.

И они остались вдвоем.

— Жень, можно на «ты»? Вопрос очень личный.

— Да, конечно.

— Ты давно с Настей переписываешься?

— У меня были подозрения, что она ваша дочь. Недели две. Ну, минус карцер.

— Жень, у меня к тебе просьба: будь человеком, не морочь ей голову.

— Переписка совершенно невинная, Платон Савельевич. Она, наверное, сохраняется у цензоров, вы можете ее посмотреть, если конечно для вас приемлемо читать переписку вашей дочери.

— Невинная да…

— Честь вашей дочери не пострадает, — усмехнулся Женя. — При всем желании. Хотя у вас очень красивая дочь.

Платон слабо понимал, что очень красивого Соболев нашел в этом пацаненке. Но слышать было приятно.

— Да при чем тут честь, Женя! А ты подумал, что она делать будет, когда тебя расстреляют? В пруду пойдет топиться?

— «Когда»! — процитировал Женя. — Чувство такта не является вашей сильной стороной, Платон Савельевич.

— Ты не ответил.

— Мне кажется вы переоцениваете эмоциональность современных девушек.

«Да, что ты знаешь о современных девушках!» — подумал Платон, но не произнес этого вслух. Перед ним так и стояли ее заплаканные глаза, когда она в очередной раз перечитывала с монитора его письмо.

— Угу! Есть еще вариант, что тебе повезет и дадут пожизненное. Что тогда? Одно трехдневное свидание

— Платон Савельевич, вы очень забегаете вперед. Мне кажется она начала писать мне для того, чтобы извиниться за вас, не более.

«Ну, начала, может быть», — подумал Платон.

— Я ей даже ответить не могу, если она не оплатила ответ, — добавил Женя.

— Да, знаю я, — сказал Зотов.

— Платон Савельевич, девушки пишут политзаключенным не за этим. Вы думаете, у меня в каждом письме «Я люблю вас»? Нет, у меня в каждом письме: «Держитесь!»

Платон встал подошел к нему, дотронулся до его плеча.

— Ну, какой ты политзаключенный, Жень? Ты — убийца!

— Мой адрес есть на сайте ПКК.

— Да, есть там твой адрес, в отдельном загончике. Вот тут у нас узники совести, вопросов нет, только языком трепали. А вот тут Женя и еще человек десять с насильственными статьями, но тоже, вроде, по политике.

— Для «политзэков» есть разные определения.

— Посрать мне на их определения. А ты, Жень, подумай еще вот о чем. Я все жду со дня на день, когда меня выгонят с этой должности взашей, потому что у меня дочь переписывается с человеком, против которого я веду следствие. Как бы, конфликт интересов. И поставят на мое место какого-нибудь нового «Маленького». Как вам это понравится?

— Знаете, что Альбицкий о вас говорил, Платон Савельевич?

— И что?

— Что вы нас понимаете, и это очень дерьмово для Лиги. И, похоже, был прав, судя по тому, что я сижу здесь в наручниках, и вы меня допрашиваете. Так что, может быть, лучше Маленький.

— Не факт, что лучше Маленький. Есть такой психологический эффект: когда ты кого-то понимаешь, ты начинаешь ему сочувствовать. Не в плане того, что вы творите, конечно, а в том, как вы за это расплачиваетесь. Жень, у меня лежит заявление от твоей мамы: она просит о свидании. Я, как следователь, могу разрешить.

Женя побледнел.

— Если я прекращу переписку с Настей? — спросил он.

— Да.

— Платон Савельевич, я девушками не торгую, даже если они только мои корреспондентки.

— Понятно. Ну, тогда я просто прошу тебя: давай ты ей больше не будешь отвечать.

— Платон Савельевич, мне кажется Настя — взрослый человек, и сама может решить, с кем ей переписываться.

— Речь не о ней. А о тебе и твоей знаменитой совести, которая якобы есть. Ты у нее и спроси, у совести, стоит ли тебе отвечать или нет.

У Платона зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку. — Заходите, Петр Михайлович.

И кивнул Жене.

— Левиев твой пришел.

— Можно мне с моим подзащитным наедине поговорить? — спросил адвокат, войдя.

Зотов кивнул в сторону переговорной.

— Общайтесь.

— Я не буду говорить с клиентом, пока он в наручниках, — сказал Петр Михайлович.

— Сейчас.

Платон позвал охрану, и наручники, наконец, сняли.

— Женя, я в курсе планов Андрея относительно твоего освобождения, — очень тихо сказал Левиев, когда они остались вдвоем. — И знаю, что Штерн в деле. Связь будет в том числе через меня.

Женя кивнул.

— Мы приурочим это к какому-нибудь празднику, — сказал адвокат. — Чтобы охрана порядком напилась. Штерн тебя выведет. К двадцать третьему февраля уже не успеем. Может быть к восьмому марта, если только Олег не упрется рогом. Он горит желанием хотя бы по минимуму вправить тебе мозги.

— Я знаю.

— Если не пройдет восьмое марта, есть пасха. Она в этом году девятого апреля. В крайнем случае, на пасху.

— Да, кто сейчас пасху отмечает!

— Этим неважно, что отмечать, главное, чтобы был повод напиться.

— Будем надеяться.

— Пока делай все, что говорит Штерн, и принимай всю дрянь, которую он в тебя пихает. Сейчас для тебя главное вырваться. Отстреливаться все равно не придется. Нам чем тише, тем лучше, а то мы тебя до границы не довезем. Да и стрелять в тех, кто не приговорен — сам знаешь — чистая уголовщина, до сих пор мы до этого не опускались.

— Петь, а почему меня вообще решили вытаскивать? Всегда же считали, что если исполнитель попался — то он мертвец.

— Потому что ты очень много сделал для Лиги. Потому что Альбицкий считает, что у тебя отличные мозги, и ты еще пригодишься. И, наконец, потому, Женя, что ты уже стал лицом организации. Ты, а не Альбицкий. Ты же не знаешь, что на воле творится! Студенты ставят твой портрет в качестве заставки на компы, распечатывают в формате А3 и вешают в общагах. Распечатывают в формате А6 и клеят на телефоны, а кто повзрослее и побогаче — в формате А5 — на авто.

— А как же 205.2?

— Им нельзя предъявить «Оправдание терроризма», они же не пишут ничего. Просто портрет может означать, что угодно: может, за красивые глаза, может за попытку спасения Волосова, может, за мучения в лефортовском карцере.

— У нас что-то кому-то нельзя предъявить?

— Жень, это слишком массово.

— Несмотря на Полину?

— Из-за Полины, ты, похоже, мучаешься больше всех, и это очень импонирует. Герой не идеальный и умеет признавать ошибки.

— Мне кажется, наше общество больно.

— Еще бы ему не быть больным! Если бы оно было здоровым, мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали, потому что ты бы скучно учился в Универе на своем юрфаке и входил бы в какой-нибудь студсовет, а я бы защищал бытовых убийц, за неимением политических, и, куда с меньшим энтузиазмом, чем тебя.

Женя печально улыбнулся.

— Что тебя так расстроило? — спросил Левиев. — Какой-то ты, как в воду опущенный после разговора с Платоном, несмотря ни на что.

— Ты видел мою статью про Лефортово?

— Конечно. Потрясающая статья, хотя я давно знаю про их ледяной склеп.

— Спасибо, конечно, но дело не в статье. Знаешь, кто такая Зотова А.П.?

— Дочка?

— Да. И Платон просит меня не отвечать на ее письма.

— Плюнь, он не может тебе запретить.

— Он не может… Ладно сам разберусь.

— Про Беленького и Синепал в ПЗ ты настоял, или это Штерн такой честный?

— Я. Зотов ПЗ приобщил?

— Приобщил, куда он денется. Но отсюда еще не следует, что это перекочует в обвинительное заключение.

— Понятно. А очную ставку

— Могу ходатайствовать, если ты хочешь.

— Хочу.

— Но не факт, что Платон на это пойдет.

— Попробуем.

— Ну, что, Жень, настроены беседовать? — спросил Зотов, в присутствии адвоката тут же перейдя на «вы».

— Более чем, — улыбнулся Женя.

— Ну, вы меня прямо радуете.

— Запись включите?

— Да.

И Зотов включил запись на ноуте.

— Просто мои ответы не подходили к вашим вопросам, — сказал Женя. — Но, если вы готовы слушать, думаю, мы найдем пересечения.

— Хорошо, говорите, но я буду задавать вопросы.

— Ок, я хотел бы начать с казни судьи Беленького, — сказал Женя.

— Это не то, что я хотел услышать.

— Закончим разговор?

— Ладно, слушаю, если вам так хочется утопить себя окончательно.

Женя начал рассказывать очень подробно, как когда-то Штерну. Дошел до приказа Лиги.

— Приказы приходили на телефон? — спросил Платон.

— Да, но у меня естественно давно нет того телефона.

— С какого номера?

— Разумеется я его не помню.

Платон усмехнулся.

— Ну, продолжайте.

Женя рассказал о пластической операции, об изменении папиллярных узоров, о том, как нанимался в «Уварова».

— Адрес пластического хирурга не помните? — спросил Платон.

— Нет, конечно, — сказал Женя. — А вот адресом борделя могу поделиться.

— Ок. Пригодится, — кивнул Платон. — Давайте!

Женя продиктовал адрес.

— За точность не ручаюсь, но вообще у меня довольно приличная память, если ее не стирать.

— Адрес проверим, — кивнул Платон.

— Думаю, я там на камерах остался, — предположил Женя.

— Спустя полтора года? — спросил Зотов. — Вообще без шансов.

— Тогда можно хозяина допросить. Аполлон Осипович. Он меня наверняка помнит.

— У нас есть ходатайство, — вмешался Левиев. — Я вам сейчас перешлю.

— А вас, Петр Михайлович, вообще могут лишить статуса, вы явно вредите своему клиенту, — сказал Платон.

— Ходатайство составлено по просьбе моего подзащитного, — пояснил адвокат.

— Жень, это так?

— Конечно, Платон Савельевич.

— Женя, оружие и яды вас всегда ждали на конспиративных квартирах? — спросил следователь.

— Нет, в случае казни Синепал было немного по-другому организовано. Я расскажу. Но уж точно никакой Рекин закладки под деревьями не делал и никакой Грановский ничего никому не передавал.

— В показаниях Дамира вообще ничего не соответствует действительности? — спросил Платон.

— А были показания Дамира? За него их следователи писали. И после пыток заставляли подписывать.

— Ладно, дальше, — сказал Платон.

Женя с усмешкой рассказал о способе убийства судьи, своем гонораре и увольнении.

— Брать деньги у приговоренного за казнь было прикольно, прямо скажем, — заметил Женя.

— Совсем не раскаиваетесь? — спросил Зотов.

— Совсем.

Платон вздохнул.

— Кстати, какой там способ убийства судьи в приговоре у Дамира? — поинтересовался Женя. — Что-то я не помню.

— Я тоже, — отрезал Зотов.

— Я помню, — сказал Левиев. — В неустановленное время в неустановленном месте Ян Грановский передал яд для судьи Беленького Дамиру Рашитову, который дал этот яд судье в неустановленное время в неустановленном месте.

— Да, — вздохнул Платон. — Уровень следствия там, конечно…

— Надеюсь, с Яна после моих показаний снимут обвинения в соучастии в убийстве? — спросил Женя. — И с Рекина? Хотя он этого и не заслуживает.

— Это новое обстоятельство, — сказал Левиев. — Обязаны возобновить следствие.

— Обязаны, — кивнул Платон.

— Не устали, Платон Савельевич? — поинтересовался Женя. — Могу я еще о казни Синепал рассказать?

— Нет, что вы! — сказал Платон. — Говорите.

Женя рассказал. Тоже весьма подробно, начиная с заброшенной стройки, где нашел «реквизит».

— Значит вы были в гриме? — спросил Платон.

— Конечно, я, по-моему, об этом уже говорил в ролике.

— Да, — кивнул Платон, — говорили. Специально такой грим подобрали?

— Для чего специально? Не думаю, что аналитическому отделу было что-то известно о Дамире. Просто подобрали грим, который делал меня максимально непохожим на оригинал. Но если сохранились записи с камер, думаю, программа идентификации способна меня опознать.

— Больше года прошло, — сказал Зотов. — Ничего там не сохранилось.

— Ну, билетерши опознают.

— Тоже вряд ли, — вздохнул Платон.

— Ну, как мне вам еще помочь? — усмехнулся Женя.

— Очень просто. Жень, вы работали в аналитическом отделе?

Вопрос был как снег на голову.

— А Штерн не написал? — медленно проговорил Женя.

— Я у него не спрашивал. Теперь спрашиваю.

Женя молчал.

— Ладно, — сказал Платон. — Можете не отвечать. Давайте сразу, когда вы там работали и кого из ваших аналитиков знаете лично?

— Никого. Все через Альбицкого.

— Понятно. В России было?

— Нет, конечно. Исполнитель не может работать аналитиком.

— В Праге? В Вене? В Лондоне?

— Неважно! — сказал Женя.

— Значит, в основном, в Лондоне, — кивнул Платон. — Какие акции готовили?

— Я не помню конкретики.

— Наверняка что-то помните. Ладно, теперь я понимаю, как ставить вопросы перед Штерном.

Женя пожал плечами.

— А как так получилось, Женя, что исполнитель не может работать аналитиком, а аналитик исполнителем может? — спросил Зотов.

— Я сам уехал в Россию, — сказал Женя. — Без приказа.

— Надоела кабинетная работа?

— Надоело быть в стороне.

Платон был в общем доволен допросом. Рассказал Женя много и явно больше, чем собирался. Прямо бесценный свод знаний о работе Лиги. Без конкретики конечно, но и общие сведения можно использовать на полную катушку. Как поддерживают связь друг с другом, как передают орудия убийств, деньги, карточки и поддельные документы.

Лига, правда, не любила повторяться. И, например, заброшенная стройка, вряд ли появится где-то еще. С другой стороны конспиративных квартир Платон насчитал уже три: та, где Женя жил, когда готовили убийство Беленького, та, в которой остановился после возвращения в Москву и та, откуда стреляли в прокурора Бондарь.

Интересно, насколько этот поток сознания согласован с Лигой. В общем-то совершенно понятно, кто такой Левиев. Женя — не первый член Лиги, которого он защищает. Так что наверняка в контакте с Альбицким. Связной на зарплате и под прикрытием. Как бы адвокат.

Совершенно понятно, зачем Соболев так упорно берет на себя убийства Беленького и Синепал. Одна из тактик политической борьбы, если легальных

Действительно фальсификаторов, кстати.

Как он сказал? Альбицкий говорит, что вы, Платон Савельевич, нас понимаете, и это очень плохо для нас.

Платон понимал не все. И самым темным местом оставались причины, заставившие Женю согласиться на коррекцию. Ключ был понятно в разговоре Жени со Штерном после лефортовского карцера. Запись Платон нашел и сохранил в отдельной папочке, но все пока не собрался послушать.

Штерн ему не нравился последнее время. На запросы следствия он, конечно, отвечал и оставлял справки по психологическому заключению, но они не всегда отличались достаточной конкретикой и были сделаны на отъебись, формально и только по вопросам. Что было странно для психолога с таким опытом и репутацией.

При этом два первых эпизода, по которым уже был осужден Дамир, Олег в ПЗ включил, что тоже было странновато для доброго Штерна. Очевидно же, что можно было не включать.

Прямо из машины, Платон зашел с паролем на служебный компьютер и скачал ту самую запись себе на телефон.

И включил проигрывание.

Глава 17

Запись была очень тихой. Что-то говорил Штерн, но из-за гула двигателя совсем разобрать невозможно. Надо дома послушать.

«Помню, конечно, — ответил Женя. — Я следил за делом Дамира».

Тоже тихо, но понять можно.

Снова не дешифруемый шепот Олега.

И реплика Жени: «Мы встречались раньше?»

Потом едва слышно и неразборчиво Штерн.

И снова Женя: «Мне стирали память».

Опять очень тихий участок.

И Женя: «Лесной городок?..»

Интересно, что он делал в Лесном городке?

Не в первый раз попадается? Косяки были?

Да не может быть! Платон бы знал. Женя ни в каких уголовных базах не фигурировал и до Лиги, видимо, был чист, как стеклышко.

«Да, там», — очень тихо ответил Штерн, но понять было можно.

И снова невозможно разобрать. И дальше, Олег: «Но карту придется снимать заново и, боюсь, что стало хуже».

Женя: «Я не помню пароль от модов. Он есть у Альбицкого».

Большой кусок чуть слышно. Наконец, Женя: «Хорошо».

И дальше почти громко Штерн:

«Вот, читайте текст. Потом в право нижнем углу в рамочке: отпечаток большого пальца».

И до конца совершенно нормальная запись. Но не интересная. Женя спрашивает в курсе ли адвокат и подписывает согласие.

Потом Штерн дает Жене антибиотик. После, а не до! И не было о нем речи, иначе зачем бы Штерну переходить на шепот. Соврал Олег Николаевич, его доброе отношение и волшебная таблетка здесь совсем не при чем.

Дома Платон послушал запись еще раз. Ничего нового разобрать не смог, но, как говорится, «мудрому достаточно».

Итак, что мы имеем. Первое: Женя и Штерн давно знакомы, причем именно как пациент и психолог. Второе: это настолько значимая информация для Лиги, что ее стирали, хотя и не очень тщательно. Третье: Штерн снимал Жене нейронную карту.

И все три пункта вели к одному единственному выводу: Штерн связан с Лигой.

Его можно было вызывать на допрос, минимум, как свидетеля.

Или на разговор? Допрос — слишком официально.

Если сдать запись программистам, они наверняка смогут расшифровать тихие участки, но остро не хотелось никого вмешивать. Прослушивание было незаконным, все-таки адвокатская. И официально файл использовать нельзя. Но оперативная информация есть, и начальство в курсе, конечно, что адвокатов слушают.

Стоит ли пугать Штерна раньше времени? Лучше за ним пока понаблюдать. К нему подсадили куратора из СБ. Не доверяют? Очевидно. Связаться с куратором и действовать вместе?

И неизвестно, каких дров он наломает.

Нет! Этот козырь хотелось сохранить для себя. И на потом.

«Ладно, — сказал себе Зотов. — Пока буду иметь в виду, Олег Николаевич».

Женя сидел в своей камере и читал очередное письмо от Насти. На два предыдущие он заставил себя не отвечать.

Платон был кругом прав. Да, он смертник. А ее письма слишком радикально отличались от обычных писем поддержки, которые он получал сотнями. Не только длиной. Ему и длинно писали. Не только теплотой. Писали и тепло. И рассказывали биографии, и подбадривали, и присылали стихи, статьи, рассказы, рассуждения о политике, истории, литературе.

Он хранил все, и был уверен, что при любом переезде, на любой этап, он ни одно письмо не бросит. Но ее письма лежали в отдельном пакете — все в том же, одолженном профессором, из-под конфет. И уже плохо там помещались.

А с письмами лежал ее портрет.

Ее письма были, как от близкого друга. Так бывает: никогда не знал человека, а тут вдруг общаешься так, словно знакомы сто лет.

Женя не знал, насколько она увлечена, боялся гадать. И боялся увлечься сам и увлечь ее. Да, ничем хорошим это кончиться не могло.

Оставался, правда, один маленький шанс: побег. Женя прекрасно понимал, насколько он маленький. Это же не из сибирской ссылки сбежать, как революционеры позапрошлого века. Это из Московской тюрьмы.

Здесь за последние сто лет успешные побеги можно по пальцам пересчитать.

Психологический Центр выглядел, куда менее брутально, чем Лефортовский замок, но не факт, что сбежать отсюда легче, даже при помощи Штерна — слишком все напичкано электроникой и автоматическими системами защиты. Про успешные побеги из ПЦ Женя не слышал ни разу.

«Как же вы любите решать за нас! — писала Настя. — Мужчины за женщин, я имею в виду. Мой папа поговорил, да? Поэтому ты мне не отвечаешь? Да, я тоже хороша: не сказала тебе, кто мой отец. Боялась, что писать перестанешь.

Никогда, Женя, не решай за меня! Я сама разберусь с моим сердцем. Так ты делаешь мне больнее во сто крат, чем даже если умрешь».

Дверь камеры открылась и вошел Штерн. Женя все никак не мог привыкнуть к местным электронным замкам. После Лефортовского лязга они казались совсем бесшумными. Там в СИЗО-2 тюремщики ходят по коврам, так что тоже не слышно, зато уж старинные замки гремят, когда в них дважды, по правилам, поворачивается ключ.

Женя мгновенно перевернул письмо текстом вниз, хотя прятать его от Штерна, который мониторил нейронную карту, казалось смешным.

Дверь камеры закрылась с еле слышным щелчком, Олег сел на стул у стола, покосился на перевернутый лист.

— Жень, что с тобой творится? — спросил он.

Женя пожал плечами.

— Ничего.

— А почему у тебя уровень

Женя молчал.

— Жень, давай рассказывай. Я могу, конечно, сделать дешифровку карты, но, мне кажется, мы должны друг другу доверять.

Женя вздохнул и рассказал.

— Платона можно понять, — проговорил Штерн. — У меня тоже дочь, и мне бы было тяжело на его месте, но решать только тебе и ей. Может быть, все еще сложится.

— Восьмое марта?

— Нет, Жень, никак. До восьмого марта не успеем.

— Подготовку или коррекцию?

— Коррекцию, Жень. Я уже сказал об этом и Левиеву и Альбицкому. Осталось чуть больше двух недель, а у тебя все очень плохо.

— А с тяжелыми препаратами?

— Ты уже согласен на тяжелые препараты?

— Да, если иначе никак.

— Нет, Женя. С тяжелыми препаратами восьмого будет как-раз самый пик, ты будешь не в форме для побега. Если сейчас начнем серьезный курс — к пасхе, может быть.

— Я смогу после этого нормально держаться на суде?

— Да, не беспокойся. Просто убить человека будет, куда сложнее.

— Я смогу осудить убийц Дамира на суде и говорить о фальсификациях?

— Ну, конечно. Мы же тебе моральные нормы не будем переписывать.

— Тогда ок, давайте начнем.

— Хорошо.

Когда он ушел, Женя перечитал письмо и понял, что не может не ответить. Да и как он будет писать на тяжелых препаратах? Для ответа Насте накопилось бланков штук пятьдесят, и он понял, что испишет все.

"Настя, привет! — начал Женя. — Прости меня! Ты очень точно все угадала. Твой отец тебя любит и боится за тебя. В какой-то момент я ему поверил.

Но теперь мне кажется, что он говорил ерунду. Ты ведь ничего не сделаешь с собой, если меня расстреляют? Кто же тогда будет помнить обо мне?

Сейчас много говорят о том, что народовольцы любили смерть и стремились к ней, что у них был некий культ смерти, судя по количеству самоубийств в их среде. Даже профессор Бутицкий, с которым мы встречались в Оксфорде, так считает. Но мне кажется, что совсем не в этом была их цель.

Они бы отказались от насилия, если бы была возможность мирной борьбы, мирной пропаганды своих идей и мирной организации сторонников.

И само убийство царя было нужно не для того, чтобы вызвать революцию. «Мы затеяли большое дело, — писала Софья Перовская. — Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо».

Затеяли! Это было только начало.

Когда революции начинались с убийства монархов? Они всегда ими заканчивались. Народовольцам нужна была трибуна, они хотели быть услышанными. Химик Кибальчич, который делал бомбы для акции первого марта, уже после приговора писал царю и убеждал его разрешить свободную агитацию. Но его, конечно, никто не услышал, как теперь никто не слышит нас.

Сорок пять лет, год за годом на нашей шее сжимается эта петля. Год за годом медленно, но неотступно принимают новые законы, ограничивающие гражданские права, добавляют новые статьи в УК, меняют Конституцию.

С каждым годом все уже пространство нашей свободы.

Но если бы он был возможен, я бы тоже предпочел ненасильственный путь.

Знаешь, Альбицкий предлагал мне учиться в Оксфорде. Там такой средневековый сказочный город, магическая Академия. Очень классно.

Лондон, конечно, не самый теплый город, а Оксфорд от него в ста километрах, и пальмы растут в открытом грунте. Там, наверное, все цветет.

Но моя Родина здесь. Я не мог на нее наплевать, не мог закрыть глаза на произвол и несправедливость, не мог быть равнодушным. Я не мог не вернуться».

И Жене показалось, что все не так уж непоправимо. Он сбежит, его переправят куда-нибудь в Литву, потом в Англию, на этот зеленый остров эльфов. И Дубов оплатит ему Оксфорд, наверное, юрфак.

И он выпишет к себе Настю.

От тяжелых препаратов кружилась голова и подташнивало. Таблетками не ограничивались, начали колоть в вену. Штерн сказал, что все норм и хорошо переносится, но о побеге в таком состоянии не могло быть и речи. Так что восьмое марта накрылось.

Писалось тяжело и медленно, и он периодически извинялся перед Настей за перерывы. Но переписка продолжалась.

Платон больше не беспокоил весь февраль и предпраздничную часть марта. Вспомнили о Жене после праздников.

Восьмое марта приходилось на среду, в четверг и пятницу Зотов не проявился, так что все началось в понедельник тринадцатого.

Штерн милосердно предупредил еще в пятницу.

— Жень, тебя в понедельник повезут в Москву, на какие-то следственные действия, — сказал он. — Зотов просил тебе в выходные лекарств не давать.

— Оставят в Лефортово? — спросил Женя.

— Я пытался уговорить Зотова, чтобы тебя вернули обратно в тот же день, но он в общем не обещал. Сказал: как получится.

Возможность отдохнуть от препаратов радовала, но перспектива задержаться в Лефортово вызывала оторопь. СИЗО-2 — это место, откуда можно запросто не вернуться.

К понедельнику голова вернулась практически в нормальное состояние: без боли и головокружения. Никаких радикальных перемен он в себе не замечал. И вообще после трех недель в Центре чувствовал себя гораздо лучше, чем в СИЗО, даже несмотря на препараты.

Светило яркое мартовское солнце. Сначала он поймал его на пару минут, пока его вели от выхода из ПЦ до автозака. Потом в стене автозака обнаружилась маленькая щелочка, через которую проникал лучик, и можно было наслаждаться им всю дорогу, любуясь на ладони или ловя щекой. Наручники в дороге не сняли, и их тоже зажигало солнце, отражаясь в браслетах, как в зеркале.

Привезли всё-таки в Лефортово, а не на Лубянку, что было совсем нехорошо. В тот самый кабинет, где Зотов допрашивал его в прошлый раз, сразу после Лефортовской кичи.

Усадили на тот же стул и оставили в наручниках. Левиева пока не было.

Опять преамбула наедине?

— Не торгуешь, значит, девушками, Жень? — спросил Зотов.

— Платон Савельевич, я не буду перед вами оправдываться. Вы не вправе запрещать нашу переписку.

— Три письма все-таки продержался, — заметил Платон.

— Как она?

— Ну, как? Ревела, пока ты не отвечал, если тебе приятно об этом услышать.

— Мне сложно сказать, каково мне об этом услышать, я боюсь за нее.

— Я тоже, — сказал Платон.

— Я понял, — кивнул Женя. — Платон Савельевич, я постараюсь ее отговорить от непоправимых вещей, если

— Уже ясно, что тебя расстреляют, — беспощадно сказал Зотов.

— Я еще не в камере смертников, — заметил Женя.

— И полон надежд, — усмехнулся Платон. — Судя по письму про Оксфорд.

— Вы все-таки читаете переписку вашей дочери?

— Нет, Женя, только твою часть.

— Оксфорд — это просто мечта.

— Угу! Жень, Лига собирается побег организовывать?

Женя почувствовал, как кровь отливает у него от лица, холодеют руки, и сердце падает куда-то вниз. Попытался дышать глубже и облизал губы.

— Ну, можешь не отвечать, — усмехнулся Платон. — Все на физиономии.

Женя молчал.

— И какого числа? — спросил Зотов.

Женя опустил глаза и стал рассматривать наручники.

— Не сбежишь, Жень, — сказал Платон. — В лучшем случае до периметра: там тебя и пристрелят. Даже жаль. Такие письма начал писать про ненасильственный путь — читать приятно. Видно, коррекция действует.

— Это было до тяжелых препаратов. Я никогда и не считал насилие чем-то хорошим, это вынужденная мера.

— Кстати, Жень, а совесть-то как поживает? Пять человек убил и будешь после этого валяться на лужайках в Оксфорде?

— Вы прекрасно знаете, кого я убил и почему!

Дверь слегка приоткрылась. В кабинет заглянул охранник.

— Врач здесь, — сказал он.

— Пусть заходит, — бросил Зотов.

И кивнул в сторону Жени.

— Снимите с него наручники.

Тюремщик подчинился и освободил Жене руки.

В кабинет ввалилась толстая тетка с чемоданчиком явно медицинского назначения.

— Вот это да! — усмехнулся Женя. — Оказывается, здесь есть врач.

— Это к вам, Женя, — сказал Платон.

— С чего бы?

— Сейчас узнаете.

Женя вспомнил, что по закону перед заключением в карцер должен быть осмотр врача. Никакого осмотра перед прошлым ШИЗО естественно не было, но от Зотова можно было ожидать соблюдения процедуры.

— Женя, без повода бледнеете, — заметил Зотов.

— Руку на стол, — скомандовала врачиха.

— Зачем? — спросил Женя.

— Жить будете, — хмыкнул Платон. — Пока.

— Платон Савельевич, вы можете мне объяснить, в чем дело? — спросил Женя.

Тетка тем временем достала шприц и жгут.

— Сыворотка правды, — сказал Зотов. — Для выяснения плана побега.

— А нейронную карту нельзя посмотреть?

— Спасибо за совет, Жень, посмотрим.

Женя прикусил язык.

— Жень, ну, что мне охрану звать, связывать? — спросил Зотов.

— Нет, что вы, — сказал Женя.

И положил руку на стол.

Врачиха затянула жгут выше локтя и стала искать вену, надавливая на кожу грубо и бесцеремонно, словно он был манекеном.

Игла проколола кожу, в шприце заклубилась кровь.

— И что вы там проверять собираетесь? — спросил Женя. — Я наркотики не употребляю.

— Результат будет в медицинской карте, — сказала врачиха.

То, что здесь есть его медицинская карта, стало для Жени некоторой неожиданностью.

— Узнаете результат, Женя, — сказал Платон. — Особенно, если будет интересным.

Телефон Зотова завибрировал.

Он посмотрел сообщение, кивнул.

Врачиха удалилась вместе с ампулой Жениной крови.

— Будете с Левиевым наедине беседовать? — спросил Зотов.

— Да.

Беседа заняла минут десять.

— Петь, у меня зачем-то взяли анализ крови, — сказал Женя.

— Скорее всего, на коррекционные препараты.

Женя посмотрел вопросительно.

— Контроль коррекции, — пояснил Левиев. — Это штатная процедура.

— А чего бы мне не сказать?

— А, когда они говорят? Еще динамику нейронной карты будут смотреть, какой прогресс, что у тебя там изменилось.

— А ничего лишнего не увидят?

— Обычно формально смотрят: есть изменения, нет изменений. У Дамира вообще не смотрели, но там было всем ясно, что лажа, а у тебя все серьезно.

— Что сегодня от меня хочет Зотов?

— Какое-то опознание и очная ставка.

После того, как они вернулись в кабинет Зотова, на Женю снова надели наручники, увели в другую комнату и посадили между еще тремя молодыми людьми перед прямоугольным затемненным стеклом, отражающим обстановку комнаты и присутствующих. Окно с односторонней видимостью, вероятно. Двоих своих соседей Женя видел раньше — это были помощники Зотова — Глеб и еще один, имени которого он не помнил. И был незнакомый человек, видимо, охранник или оперативник.

Наручники сняли, и Зотов ушел из комнаты.

За стеклом послышались приглушенные голоса.

Наконец, дверь приоткрылась.

Глава 18

Вошел Зотов и с ним Аполлон Осипович — хозяин «Уварова», Женя сразу узнал его и улыбнулся.

— А так? — спросил Платон своего спутника. — Узнаете?

Он покачал головой.

— Нет.

— Аполлон Осипович, — сказал Женя. — А я вас прекрасно помню.

И Аполлон резко повернулся к нему.

— Я, возможно, выглядел чуть иначе, мне делали пластическую операцию, — добавил Женя.

— Жень, ты сейчас все испортишь, — сказал Зотов. — И нам придется все выкидывать на помойку.

— Почему? Очевидно, что меня гораздо легче узнать по голосу, чем по лицу, мне изменяли внешность.

— Голос вам знаком, Аполлон Осипович? — спросил Зотов.

— Нет, — очень быстро ответил тот.

— Ну, я же вижу, что знаком, — вздохнул следователь.

— Аполлон Осипович, вы мне не повредите, — сказал Женя. — Мне уже ничего не повредит.

— Ваня…?

— Иван Петров, — улыбнулся Женя. — Лига Свободы и Справедливости.

— Спасибо, — тихо проговорил Аполлон.

На этом опознание и закончилось, и они вернулись в кабинет следователя.

— Билетерша, которая опознала Рашитова, на вас, Женя, даже взглянуть отказалась, — сказал Зотов.

— Я был в гриме, — пожал плечами Женя. — Наверное, сложно опознать.

— Не в этом дело, просто после того, как она указала Дамира, ее внучка подсунула ей ваше видео, Женя, и она поняла, что оговорила невиновного. Так что теперь утверждает, что ничего не помнит, никого опознавать не будет, грех на душу брать не хочет, и чтобы мы отвязались. Ну, мы, Женя и отвязались, не приводить же ее насильно.

— Ну, что поделаешь, — хмыкнул Женя.

— Так что расклады такие, — продолжил Зотов. — Убийство Беленького я еще могу вам предъявить, если вы так этого хотите, хотя опознание, скажем так, под вопросом. Ну, ладно, очная ставка. А вот с Синепал все совсем плохо. Кроме вашего признания на вас больше вообще ничего нет.

— Ну, и что? — поинтересовался Женя.

— Я — не мои предшественники. "Царица доказательств", да? Ни в одной стране ни один нормальный судья не сочтет это достаточным.

— Мы, вроде, о России говорим, — усмехнулся Женя.

Зотов вздохнул.

— Где вы здесь видели нормальных судей? — поинтересовался Левиев.

— Бывают, — сказал Зотов.

— Не в нашем деле, — заметил Левиев.

— Тем более, — сказал Зотов. — Зачем вам 277-я?

— 105-я, — возразил Левиев. — Чистое убийство за профессиональную деятельность. Официального статуса общественного и политического деятеля у Синепал не было. Так что никакой террористической 277-й тут нет даже близко.

— Ну, это вы так считаете, а ненормальный судья может решить иначе. Тем более, что 105-я с отягчающими обстоятельствами — тоже не сахар. А у вас получится полный набор: и в связи со служебной деятельностью, и организованной группой, и по мотивам политической ненависти. Все равно вплоть до смертной казни.

— Это наша принципиальная позиция, — сказал Женя. — 277-ю признавать не буду.

— А, ну, да! Вы же не террористы.

— Именно так, — кивнул Женя.

— Вам суд присяжных все равно не светит, Жень, — сказал Зотов. — Одна террористическая статья есть, и я ее никуда не дену.

— Она не самая тяжелая, — сказал Левиев. — Участие в деятельности террористической организации: до 20 лет.

— Все равно без права на суд присяжных.

— Зато попробуем претендовать на разбор дела гражданским судом, — сказал Левиев. — Тем более, что военные перегружены.

— Ну, попробуйте, — сказал Зотов. — Что-то мне не верится. Сейчас нужно будет еще один документ подписать.

И он выложил на стол бумагу под названием «Протокол уведомления об окончании следственных действий».

— Уже? — спросил Женя. — А когда суд?

— Еще ознакомление с делом, — сказал Левиев. — По крайней мере, месяц.

— За две недели управитесь, — сказал Зотов. — Нечего кота за хвост тянуть! Там не так много.

Женя прикинул, что две недели закончатся в самом конце марта. То есть где-то за неделю до пасхи, которая девятого апреля и на которую назначен побег.

И тут он совершенно четко понял, как сглупил. Зачем-то испугался безобидного анализа крови и забыл сказать Левиеву, что Зотов знает про планы побега.

— Я хотел бы поговорить с моим адвокатом, — сказал Женя.

Зотов посмотрел на него как-то очень внимательно.

— Хорошо, — сказал он.

И они закрылись с Левиевым в адвокатской.

— Зотов все знает, — очень тихо сказал Женя.

Левиев отрыл «Заметки» на смартфоне и написал: «Про побег?»

Женя кивнул.

«Число знает?» — написал адвокат.

Женя пожал плечами.

«Тогда все норм, — написал Левиев. — Не беспокойся. Просто, будем осторожнее».

— Надо выбить побольше времени на ознакомление с делом? — вслух спросил Женя.

— Да, хотя бы недели три, — сказал адвокат.

— А потом?

— Потом обвинительное заключение, и дело передадут в суд. Но он будет не раньше, чем через неделю. Обычно, позже.

— Какие у нас шансы на гражданский суд и чем он лучше военного?

— Давай я немного издалека начну? Хочешь историю вопроса?

— Ну, если нас Зотов отсюда не выгонит, тогда давай.

— Ну, выгонит, потом договорю. Началось это в 2015 году, когда все дела по террористическим статьям передали в военные суды. Сначала их могли рассматривать только два окружных военных суда: Московский и Северо-Кавказский. Но они быстро захлебнулись, тем более, что каждое дело должны были рассматривать трое профессиональных судей. Так что категорически не хватало людей в мантиях и погонах под ними.

Не прошло и полутора лет, как к ним добавили Приволжский окружной военный суд. А еще через год: Дальневосточный военный суд. Но и это не спасло ситуацию: несчастным военным судьям приходилось летать через Москву в другие регионы, поскольку дела о терроризме уже рассматривались по всей России, а вот прямого сообщения с регионами не было. И на командировочные судьям государству приходилось тратить серьезные деньги. А ведь злобные террористы дошли уже до городов с населением меньше пятнадцати тысяч человек, вроде Медвежьегорска. Где тут для Медвежьегорска окружных военных судов напастись?

Так что вскоре право рассматривать дела о терроризме передали всем двенадцати окружным военным судам.

Здесь я немного отступлю от темы и расскажу о том, что же это были за террористы такие и почему их оказалось так много, несмотря на исключительную редкость терактов в России второй половины десятых годов двадцать первого века.

Нет, настоящие террористы, связанные с исламскими группами, еще попадались, но крайне мало. С ними вполне могли справиться два окружных военных суда, даже, если учесть дела о выкладывании в интернет роликов запрещенных мусульманских движений.

Но не они были в тренде. Появились новые террористы, отличительными особенностями которых было, во-первых, индифферентное, а то и негативное отношение к исламу, и, во-вторых, общее количество их жертв было строго равно нулю. Не считая конечно самих террористов. В те времена, насколько я помню, случился один самоподрыв, от которого никто не погиб, кроме самого террориста, и несколько самоубийств в СИЗО и колониях.

Основным орудием преступления новых террористов был интернет. Их судили за видеоролики, посты и комменты по статье об оправдании терроризма. Романтических девочек, увлекшихся революционными идеями, подростков, писавших о революции, и строивших здание СБ в «Майнкрафте» с целью подрыва оного или, не дай бог, мастеривших петарды у себя на кухне, и журналистов, рискнувших разобраться в проблеме.

Но вначале все было нежно и ласково: за треп в интернете уезжали в колонию максимум года на три, а то и отделывались штрафом.

Но закон быстренько изменили, и за оправдание терроризма в интернете стали давать от пяти до семи лет. А если уж взрывалась петарда — тянуло на десятку.

К концу десятилетия появился новый универсальный метод производства террористов, который кратно увеличил их количество. Собственно, схема проста. Берется какой-нибудь радикальный эко-активист, протестующий, скажем, против вырубки леса. Или просто оппозиционер, рискнувший где-нибудь в Телеграме или ВК запостить какую-нибудь глупость, например, что он анархист, антифа, ну, или сторонник майдана. Активист арестовывается, и в его отсутствие ему подбрасывают оружие.

— Ну, как Дамиру, — вздохнул Женя. — Это так давно началось?

— Да, это давно началось. Но сейчас другая стадия того же процесса. Вначале господа из СБ касались рукоятками пистолетов и оболочками взрывных устройств рук активистов, скованных наручниками за спиной,

Вскоре постить глупости уже не являлось необходимым, достаточно было выйти с плакатиком в защиту кого-нибудь и уже ждать, когда у тебя найдут пару калашей, которых ты в глаза не видел.

А оправдывать таких липовых террористов нельзя, потому что пять-семь лет. А критиковать СБ — тем более. И несчастные военные суды не справляются с потоком обвиняемых в терроризме.

Но история не стояла на месте, точнее с крейсерской скоростью откатывалась назад куда-то на рельсы советского бронепоезда. Не прошло и десяти лет, как военным судам вернули историческое советское название: военные трибуналы. Казалось бы, мелочь, но слова много значат.

Если оппозиционного активиста назвать террористом, он тоже так и поплывет. Наиболее радикальные противники власти быстро смекнули, что чем ждать, когда им подбросят оружие и упекут на двадцать лет, лучше самостоятельно этим оружием закупиться и использовать по назначению с тем же результатом.

И появились неисламские теракты с жертвами.

Это, на самом деле, очень плохо, Жень. Это очень плохой путь. И на этот путь даже не то, что толкнули, а просто всеми силами выперли вполне мирных оппозиционеров, перекрыв им все пути для цивилизованного протеста.

Это было еще до Лиги. Лига — другое.

— А что они не понимали, что они делают? — спросил Женя. — Что сами готовят террористов?

— Знаешь, не факт. Интеллектуальные уровень людей во власти уже тогда, по понятным причинам, был не лучше, чем сейчас. Ну, или личная карьера и деньги были для них много важнее судьбы страны. Или очень хотелось зачистить все до состояния выжженной земли.

Лет пятнадцать назад от рассмотрения дел о терроризме только военными окружными судами пришлось окончательно отказаться из-за распространенности явления и специфического понимания террористических преступлений, которое и не думали смягчить.

Сначала размышляли, а не передать ли террористов гарнизонным судам, но передумали. Во-первых, гарнизонные суды все-таки на земле, в гарнизонах, а основная мысль передачи дел военным судам была в том, чтобы увести дела против исламистов из исламских регионов. И, во-вторых, многие гарнизонные суды в закрытых военных городках и военных частях, куда не очень-то разумно и беспроблемно ввозить террористов, даже мнимых.

Сейчас ситуация такова. По факту военные трибуналы рассматривают только террористические преступления с реальными жертвами. Все остальные, по ходатайству обвиняемого, могут быть рассмотрены обычными районными судами. В случае трепа в интернете обычно так и происходит.

— Но у нас реальные жертвы.

— Жертвы-то реальные, но статьи не террористические. У Дамира, как это не смешно, все было гораздо хуже. Дело было сшито на живую, не то, что белыми, а прямо-таки фосфоресцирующими нитками, зато несколько террористических статей. А у тебя одна без реальных жертв.

— Членство в организации? — спросил Женя.

— Угу! Организация якобы террористическая и ни одной террористической статьи. Убийство прокурора 317-я: «Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа», убийство судей — 295-я, она тоже не террористическая, а о 109-й и говорить нечего: «Причинение смерти по неосторожности». Теперь, если только Платон с 277-й не удружит: «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля». По поводу Синепал. Но не похоже.

— По-моему, он вообще не настроен это предъявлять.

— Похоже на то.

— И?

— Ходатайство о рассмотрении дела районным судом подается в окружной суд, который всегда рад избавиться от лишнего геморроя, да и сбросить лишнюю нагрузку, конечно. Так что шанс есть.

— Подаем ходатайство о гражданском суде?

— Подаем, конечно. Потому что военный суд, честно говоря, Жень, — это пиздец.

— Наблюдал. В случае с Дамиром.

Анализы Жени Зотов скинул штатному психологу СБ Алексею Фотиеву, но неофициально, по дружбе.

— Ну, что, делают твоему подопечному коррекцию, — сказал психолог. — Прям когти рвут. Весь техасский коктейль в крови. Полный набор.

— Я просил ему перед допросом препараты не давать.

— Угу! Послушались. Только от них следы остаются в течение месяца.

— Карту смотрел?

— Да. Ну, что хорошо идет. Причем клиент не сопротивляется от слова "совсем", даже на подсознательном уровне. Кто у него психолог?

— Штерн.

— А! Знаменитый Штерн, — усмехнулся Фотиев. — Ну, он умеет убедить!

— Они торопятся с коррекцией, я правильно понял?

— Очень торопятся. Даже парня жалко. Пичкают по максимуму.

— С чего пожар?

— К суду очевидно, хотят показать результат. Когда у него суд?

— Где-то в конце апреля, — сказал Зотов.

— Раньше успеют. Числу к десятому.

— За полтора месяца вся коррекция?

— Это предварительная, Платон. Только чтобы отчитаться, что человек больше не опасен. Тараканов в голове после этого еще морить и морить.

— Действительно не опасен?

— В человека не выстрелит. Не сможет.

— У нас суды не очень на это смотрят.

— Да, но преступники всегда стараются использовать этот шанс, особенно, если светит "вышка". На Западе-то смотрят, надеются, что у нас начнут смотреть.

— То есть ситуация штатная? — спросил Платон.

— Почти.

— Что не так?

— Есть два момента. Во-первых, слишком торопятся. А, во-вторых, твой подопечный очень мечтает о побеге. Прям только об этом и думает.

— Неудивительно, если учесть обвинение.

— Но странно в сочетании с положительным отношением к коррекции. И это у него как-то очень конкретно. Такое впечатление, что ему обещали все организовать.

— Лига, естественно, — сказал Платон. — Дата известна?

— Я так глубоко не лез в эту тему. Могу посмотреть.

— Не надо пока. И так ясно, что до суда.

Служебный долг велел Платону предупредить охрану Центра о готовящемся побеге. И, если бы Жене не грозила смертная казнь, он бы сделал это не задумываясь. Чего уж! Посидеть Соболеву надо. И хорошо так, далеко не пару лет.

Но Женя произвел на Платона впечатление, в чем-то даже восхитил, и Зотов не хотел его смерти.

Ознакомление с делом проходило в ПЦ. Платон вел себя более чем прилично, переслал Левиеву все материалы одним архивом, а, если тот хотел полистать папки живьем и что-то сфотографировать, не мешал.

Дал лишнюю неделю, до пасхи.

Некоторым косяком со стороны Зотова был тот факт, что он не познакомил сразу с результатом экспертиз по оружию, из которого был убит судья Кабанов, и с экспертизой

Винтовку, из которой была убита прокурорша Бондарь и ее дочь, не нашли, так что обвинение было обосновано слабее, но Женя не собирался ни от чего отказываться.

Наступил апрель.

Вечером в пятницу 7-го Штерн пришел к Соболеву в камеру.

— Мне собираться? — спросил Женя.

— Жень, по минимуму. Как я понял, сумку взять не получится, будет очень мешать.

— Значит, придется оставить письма?

— В основном, да.

Женя подумал, что тот самый пакет из-под конфет возьмет все равно, хотя пихнет в карман куртки.

— И никаких книг, — добавил Штерн. — Книги тяжелые. Только то, что можно унести на себе. Обязательно надень теплую одежду. На выходные я останусь в Центре.

Женя кивнул.

Глава 19

Вечером восьмого Штерн пришел к Жене в камеру.

— Жень, мы планировали на час ночи, — со вздохом сказал он.

Женя понял все по тону.

— Сорвалось, да? — спросил он.

— Не то, чтобы сорвалось. Решили отложить. Сейчас это очень опасно. Во-первых, ты был прав насчет Пасхи. Все трезвые, как стеклышки, думаю, просто не помнят про такой праздник. Во-вторых, на выходные в Центре остался не только я, но и куратор от СБ Станислав Юдин, прямо сейчас торчит в своем кабинете и не думает пьянствовать.

— Их предупредили, — вздохнул Женя. — Видимо, Платон.

— Возможно. Они еще включили над Центром дополнительный контур защиты из лазерной сетки. Знаешь, который включает сигнализацию при пересечении луча. В Лиге пока не понимают, как его отключить. Поэтому тормознули.

— А почему "над"?

— Вокруг он всегда был. Оставался единственный вариант подлететь с воздуха.

Женя откинулся на кровати, коснулся затылком холодной стены, закусил губу. Ему хотелось орать от отчаянья.

Штерн взял его руку, слегка пожал.

— Ничего, я в порядке, Олег Николаевич, — сказал Женя. — Это даже хорошо, что будет суд. Иначе зачем надо было признаваться, записывать ролик, продавливать очную ставку с Аполлоном, брать на себя убийство Синепал. Чтобы сбежать до суда? Пусть будет суд, Олег Николаевич, но он их не обрадует.

— Жень, это не последний шанс, — сказал Штерн. — В Лиге что-нибудь придумают

На оформление "Протокола ознакомления с материалами уголовного дела" Зотов приехал в Центр, так что Женю вызвали в кабинет следователя в ПЦ.

Он был здесь раньше, когда Зотов просил прекратить переписку со своей дочерью.

Левиев уже ждал его.

— Дальше обвинительное заключение? — спросил Женя, подписывая протокол.

— Да, дней через десять, — сказал Левиев. — Прокурор должен утвердить.

— Но вручать будет администрация Центра, то есть Штерн, — уточнил Зотов. — Может, вместе с Юдиным.

— Значит, мы с вами больше не увидимся, Платон Савельевич? — предположил Женя.

— Скорее всего.

— Тогда можно вам задать один вопрос?

— Да?

— Платон Савельевич, это вы предупредили охрану Центра о побеге?

— Я предупредил куратора, Жень, и это решение мне не так просто далось. Вы — не самый плохой человек. И Настя… сами понимаете. Но я не могу позволить убийце разгуливать на свободе.

— У него предварительная коррекция закончена, — заметил Левиев.

— Не опасен, да? Жень, не в этом дело. Того что вы натворили, это не отменяет. Надо ответить.

— Отвечу, не беспокойтесь, — сказал Женя.

— Ну, это вообще ни в какие ворота, Платон! — кричал прокурор в трубку. — Я не буду такое ОЗ утверждать!

— А что конкретно не так? — поинтересовался Зотов.

— На хрена ты написал про убийство Беленького? По нему уже осужден человек.

— Дело сфальсифицировано, человек невиновен… был.

— Это дискредитация следствия и суда! Ты это понимаешь?

— Его можно чем-то дискредитировать?

— Платон! Убери убийство Беленького!

— Как? Там опознание и очная ставка.

— А нахуя ты ее проводил, эту очную ставку?

— Было ходатайство.

— Ну, и послал бы ты их вместе с ходатайством!

— Ладно, Семен, не вопрос, уберу убийство Беленького, если ты меня прикроешь. А, что написать: самооговор?

— Пиши: самооговор.

— А про очную ставку?

— Да вообще не пиши!

— Понятно.

— Ну, написал же с Синепал про самооговор, и здесь напиши.

— Семен, честно говоря, Синепал — это Соболев. Сто процентов.

— Ну, кого это волнует? Осужден человек.

— Ладно, как скажешь. Я тогда отредактирую?

— Давай! И мне на подпись.

Платон положил трубку.

Он в общем-то и не надеялся, что хоть одно из двух первых убийств утвердят. Зато, кажется, Семен благополучно забыл про 109-ю. «Операция прикрытия», — хмыкнул Зотов.

Дальше события развивались с бешеной для российской бюрократии скоростью. 12 апреля Штерн в присутствии куратора от СБ Юдина и Левиева вручили Жене Обвинительное заключение. Станислав Юдин оказался прямой противоположностью Зотову — высоким и сухощавым мужиком лет сорока. Моложе Зотова: в черных волосах только начинает проглядывать седина. Но взгляд такой же пронзительный.

Женя внимательно разглядывал человека, который сыграл не последнюю роль в том, что он здесь, а не где-нибудь на Рижском взморье.

В ОЗ ни обвинения в убийстве судьи Беленького, ни Анжелики Синепал не было. Вместо них был пассаж о его признании, которое предлагалось считать самооговором, поскольку никаких других доказательств причастности Жени к этим преступлениям нет, а истинный виновник Дамир Рашитов уже приговорен военным судом на основе многочисленных и всесторонне исследованных доказательств.

Очная ставка с Аполлоном Осиповичем не упоминалась вообще. Тот факт, что оба убийства благополучно упоминаются в ПЗ — тоже.

Женя горько усмехнулся.

— Я думал о Зотове лучше, — сказал он.

— Да? А в чем дело? — спросил Юдин.

— С меня сняли два убийства, — сказал Женя. — Причем совершенно без оснований.

— Вы что там блаженные все? — поинтересовался СБшник. — «Спасибо», надо сказать.

— На него конечно надавили, — сказал Штерн. — Но, мне кажется, он рад был прогнуться.

Зато по дочке Бондарь была 109-я, что откровенно радовало. По самой прокурорше 317-я, по судье Кабанову — 295-я. И обвинение в участии в деятельности террористической организации никуда не делось. В общем, ничего нового. Вышка светила по-прежнему, хотя и с несколько меньшей вероятностью.

14 апреля, в пятницу, Жене дали встретиться с Левиевым наедине, в комнате

Отсутствие решеток, впрочем, Женю давно не обманывало. Нет решеток — значит бронированное и с невидимой днем лазерной сеткой по ту сторону стекла.

Зато в комнату проникает солнце и ложится теплым квадратом на пол и на краешек стола.

— Все прям супер! — сказал адвокат. — Нам одобрили гражданский суд.

— С чего бы это? — спросил Женя.

— В общем, вероятность была не нулевой. Только две особо тяжких статьи, и обе не террористические.

— Присяжных не будет?

— Нет, конечно, — сказал Левиев. — Но у нас совершенно уникальный судья.

Женя посмотрел вопросительно.

— Марков Александр Яковлевич, — сказал Левиев. — Известная личность. Очень интеллигентный, вдумчивый, грамотный. Попал в судьи в период оттепели лет десять назад, когда стали зазывать университетских профессоров. Потом его дважды отправляли в отставку.

— За что? — спросил Женя.

— О! Это стоит того, чтобы рассказать. В первую отставку его отправили после разбора дела одной путаны, которая убила своего сутенера. Обвинение было: убийство с особой жестокостью. Сорок ножевых ранений, так что не так чтобы фальсификация. Фигурантка призналась. Знаешь, какой был приговор?

— Деталей не хватает, — заметил Женя.

— Смотришь в корень. Сутенер над ней издевался и избивал ее в течение трех лет.

— И какой?

— Уникальный: десять лет условно. Причем приговор устоял в Мосгорштампе. Даже не знаю, почему не стали отменять. Может, плюнули. Потом Александр Яковлевич очень любил упоминать, что его подопечная вышла замуж за полицейского, родила ему двоих детей, и живут они долго и счастливо. И что лучше бы было, если бы она платки шила в колонии?

— Феминист, — сказал Женя. — Но я не дама.

— Либерал, — уточнил Левиев. — Так что после этого роскошного приговора Марков пошел дальше преподавать в Вышку. Но что-то ему стало скучно на университетской кафедре, и он восстановил статус судьи через Верховный суд. И ведь восстановили!

— А за что его поперли во второй раз?

— Совсем за ерунду. Он дал интервью каналу «После дождя», где раскритиковал российскую судебную систему за низкий уровень судебного следствия и недостаточную объективность. Так что после этого Александр Яковлевич поехал преподавать историю европейского права в Венский университет. Но, конечно, заодно подал иск в Верховный суд о восстановлении статуса. Положительное решение было пару недель назад, и застало его сидящим на чемоданах, ибо он уже плюнул и собирался лететь читать очередные лекции, кажется, в Принстон.

— Петь, откуда ты все это знаешь?

— Они со Штерном знакомы. Причем лично, причем давно. От Олега Николаевича инфа.

— Маркову что сразу всучили мое дело?

— Видимо, да. И это единственное, что заставило его согласиться. Он о тебе наслышан, естественно. Кстати, до мантии судьи и профессорской кафедры он несколько лет работал следователем, потом адвокатом, что совсем хорошо. У него восемь процентов оправдательных приговоров, что вообще запредельно. И ни одного ни к смертной казни, ни к пожизненному.

— Как он попал в мое дело тогда?

— А хрен его знает! Может задумали таким образом легитимировать приговор: если уж Марков осудил, значит все правильно. Может системным либералам решили бросить кость. Кто ж их разберет!

— Он все равно работает на этих гадов. Так что «Ваша честь» от меня не услышит.

— Ну, от Александра Яковлевича можно ожидать, что не обратит внимания. Имя и отчество запомнил?

— Да.

— Тогда по имени-отчеству.

Первое заседание суда было назначено на понедельник 17 апреля.

Вечером в первый день суда Зотову позвонил прокурор.

— Платон, знаешь, давай-ка всё-таки пиши по собственному желанию, слишком много геморроя с тобой.

— Замену нашли?

— Найдем, не беспокойся.

— Ладно Семен, напишу. Честно говоря, я и сам устал.

"Сражаться с ветряными мельницами, — добавил он про себя. — В полтинник. Возраст не тот!"

Ничего, найдет работу. Можно уйти в угрозыск, ловить обычных бытовых убийц, можно к коммерсам в какую-нибудь внутреннюю безопасность, на худой конец — наняться в охранное агентство. Руки, ноги есть, голова на плечах — не пропадет.

Вечером он получил послание от Альбицкого. Давненько Андрей не выходил на связь.

"Ну, что, выперла вас система, Платон Савельевич? — писал Альбицкий. — А то я уж хотел Лигу распускать. Не дали сбежать хорошему парню и чего добились? Как вам спится после этого?"

"Нормально спится. У него будет хороший судья", — написал Зотов.

"Марков. Премного наслышан. Вот так вы и перекладываете ответственность. Над вами распрекрасный Марков, только над Марковым ужасный Мосгорштамп".

"Решение Маркова, может быть, и стоит просто проштамповать", — заметил Зотов.

"Поглядим что будет за решение".

"Это что последний разговор перед внесением в список?"

"Да нет вас в списке, Платон Савельевич, и не будет никогда. Формально придраться не к чему. Все же по закону. К ОЗ, конечно есть вопросы, но это не то, за что можно загреметь в наш список. Так что вопрос только к вашей совести, которая, судя по всему, есть. Вы ее спросите про Женю".

"А ваша совесть, как, Андрей Аркадьевич? Вы же его на смерть послали. Спите спокойно?"

"Его не посылал. Женя сам все решил. Не перекладывайте ответственность".

"Так других посылали!".

"Это их выбор, и я его, как минимум, уважаю".

"А вы не перекладываете ответственность?"

"Нет. Каждый вправе распоряжаться своей жизнью, своей свободой и своей судьбой. Своей! Не чужой!".

"А те, кого вы убили?"

"Они сначала не лучшим образом распорядились жизнями других".

"А вы — их жизнями".

"Ладно, Платон Савельевич, мы все равно не переубедим друг друга".

17-го в суде было закрытое предварительное слушание, куда Женю даже не повезли. Он участвовал по видеосвязи. Да и стадия эта скучная и чисто организационная: исключить доказательства, вернуть дело прокурору, объединить и разделить дела.

Здесь Женя впервые увидел Маркова, который произвел на него то впечатление, которое и складывалось из характеристики Левиева: вдумчивый, спокойный, внимательный. Действительно похож на университетского профессора, но не по внешности, а по поведению. Лицо простое: прямой нос, серые глаза, пара горизонтальных морщин поперек лба.

Настоящий суд начался на следующий день 18-го.

Женю завели в такой же душный стеклянный аквариум, в котором судили Дамира. Лучше уж клетка, там хоть воздух есть.

Наручники

Всех попросили встать. Женя не отреагировал.

Вошел Марков, расположился на судейском месте, взглянул на Женю.

Бросил приставам:

— Наручники с него снимите!

— Три красных полосы, — возразил пристав. — И особо опасен.

— Он у вас что буянил, нападал на охрану, пытался бежать, покушался на свою жизнь?

— Есть сведения, что планировал побег.

— Евгений Павлович, вы собираетесь сегодня бежать из зала суда? — поинтересовался Марков.

Женя улыбнулся.

— Ответьте, пожалуйста, — попросил судья.

Женя вынужден был встать, чтобы подойти к микрофону.

— Спасибо за идею, Александр Яковлевич, — сказал он. — Но конкретно сегодня нет.

— Снимайте, — повторил судья для пристава. — Здесь я решаю.

И Женю, наконец, избавили от наручников.

— Спасибо, Александр Яковлевич, — сказал он. — Я бы хотел попросить слова.

— Говорите, — кивнул судья.

— Я заявляю отвод судье и всем будущим судьям, — начал он. — Потому что их назначил узурпатор, который, вопреки конституции, правит страной почти полвека, каждый раз меняя законы под себя. Я не признаю его власть, а значит не признаю и право его судей судить меня. Вы мне лично симпатичны, Александр Яковлевич, равно как и то, что я о вас знаю, но вас назначил тот же человек.

— Отвод отклонен, — сказал Марков и стукнул судейским молотком. — К сожалению, других судей в нашей стране нет, Евгений Павлович, а ответственность за убийства никто не отменял.

Женя усмехнулся.

— Так вы будете отвечать на вопросы? — спросил Марков.

— Да, потому что есть юрисдикция, которую я признаю. Это юрисдикция народа. Надеюсь, что мои слова до него дойдут. Рано или поздно.

— Дойдут, — сказал Марков. — Я разрешил видеозапись.

— Ок. Я бы хотел суда присяжных, но мне было отказано, поскольку в обвинении есть террористическая статья: участие в деятельности террористической организации. С этим обвинением я не согласен. Лига Свободы и Справедливости не является террористической организацией. Особенно смешно, что в моем обвинении это единственная террористическая статья. То есть организация террористическая, я как-то участвовал в ее деятельности, чего, кстати, не отрицаю, а террористических статей нет.

Лига, Александр Яковлевич, — это альтернативная система правосудия в стране, где правосудия нет. Мы не совершаем терактов, мы наказываем за преступления. То, что мы делаем, нельзя считать убийствами, потому что они не нарушают право, они восстанавливают его. Это не убийства, это казни.

Вообще в Обвинительное Заключение пара моментов к моему великому сожалению не вошла.

Например, уважаемый Платон Савельевич Зотов почему-то забыл написать, что именно я убил кремлевскую пропагандистку Анжелику Синепал, хотя я ему неоднократно об этом рассказывал, и Психологическое заключение это подтверждает. Дамиру Рашитову, который был осужден за это убийство, не имея к нему ни малейшего отношения, предъявляли 277-ю статью: «Посягательство на жизнь государственного и общественного деятеля», но эту насквозь лживую мразь никак нельзя считать ни политическим, ни общественным деятелем. Она — преступница, виновная в разжигании социальной розни, клевете, оскорблениях, призывах к убийствам инакомыслящих и пропаганде войны.

Ее преступления очень подробно изложены и описаны на нашем сайте — сайте Лиги Свободы и Справедливости, в которой я безусловно состою и отрицать этого не собираюсь. Платон Савельевич также забыл написать в ОЗ о казни судьи Беленького, а ведь даже очная ставка со свидетелем была, не говоря о психологическом заключении.

Исполнителем был я. Дамир Рашитов, которого за это осудили, был абсолютно непричастен.

Вместе с Дамиром по этим эпизодам были осуждены еще несколько невиновных: Ян Грановский, Валерий Рекин и Геннадий Дудко. Последний, правда, за убийство прокурора Земельченко, но, я знаю, что он такой же случайный человек, как двое предыдущих.

— Откуда знаете, Евгений Павлович?

— Со слов Альбицкого.

Марков смотрел на Женю, подперев голову рукой, очень внимательно и печально.

— Я надеюсь, что одним из результатов этого процесса будет освобождение невиновных, — продолжил Женя. — Дамира Рашитова уже не вернуть, власть успела его убить, но я надеюсь хотя бы на его посмертную реабилитацию.

— Вы сейчас говорили под запись, — заметил судья.

— Очень хорошо! — сказал Женя. — Вы готовы учитывать эту часть моих показаний, Александр Яковлевич, или все опять уйдет в песок, как с Зотовым?

Глава 20

— Я готов учитывать все показания, — сказал Марков. — Продолжайте, Евгений Павлович.

— Я знаю, что многие люди, которых я очень уважаю, меня осуждают. Я хорошо их понимаю, но хочу объяснить свою позицию. Мы убивали не просто так, не по моему желанию и не по желанию Лиги, по приговору и после тщательного разбирательства. И очень малую часть из тех, кто этого заслуживал. И только тех, кто никак не хотел идти с нами на контакт.

А как бы еще мы могли их остановить? Ни полиции, ни тюрем, ни психологических центров у нас нет. Есть только суд, зато честный и справедливый — настоящий. Не тот балаган, который судил Дамира Рашитова.

А как бы мы еще остановили прокурора Елену Бондарь, которая поддержала заведомо ложное обвинение против Дамира Рашитова и требовала смертной казни для заведомо невиновного? Как? Если нашелся один невиновный, которого она отправила на смерть, нашлись бы еще.

Как бы мы остановили судью, который вынес неправосудный приговор заведомо невиновному? Если бы это была тюрьма, была бы надежда все исправить. Но это был смертный приговор! Как бы мы его остановили?

— А дочку прокурора вы зачем останавливали? Она-то что натворила? — спросил судья.

— Ничего. Это был несчастный случай. И если вы видели Психологическое Заключение, вы об этом прекрасно знаете. Было внутреннее расследование Лиги, которое доказало, что это так. Но это не значит, что мне от этого хорошо. Это моя большая боль. Огромная. И мне с этим жить, хотя, видимо, недолго.

— Евгений Павлович, как же приятно, когда вы говорите искренне, а не произносите речи.

— Александр Яковлевич, я всегда говорю искренне, в том числе, когда произношу речи.

Марков вздохнул.

— Вы раскаиваетесь в том, что совершили?

— Нет. В первых четырех случаях я действовал на благо общества, в случае дочки Бондарь от меня просто ничего не зависело.

Свидетелей обвинения было не так много: в основном люди, случайно оказавшиеся недалеко от мест событий. Ну, и диспетчер из скорой. Так что с этой стадией процесса управились за два дня.

Потом были результаты экспертиз: оружия, голоса,

В четверг 20-го в числе экспертов выступал Штерн.

— Олег Николаевич, что вы можете сказать о вашей работе с подсудимым, — спросил Марков.

— Женя… Евгений Павлович подписал добровольное согласие на коррекцию. Очень быстро подписал, буквально через две недели после ареста.

— Хотел улучшения условий содержания?

— Не в этом дело! Он же революционер, он фанатик, он аскет. Если для него это что-то и значило, то только где-то внизу списка мотиваций.

— Тогда почему?

— Понимаете то, что сейчас говорит, это во многом для того, чтобы достойно выглядеть. На самом деле все сложнее. Он не то, чтобы раскаивается, это было бы слишком радикальным утверждением, но он далеко не так уверен в своей правоте, как хочет показать. Мне кажется, ему нужен был человек, которого он уважает, но при этом не совсем единомышленник, скорее, оппонент, с которым бы можно было честно обсудить ситуацию. То есть ему нужен был судья, которого бы он признавал. Это довольно близко к раскаянию. Там два шага осталось, и я не сомневаюсь, что он пройдет этот путь. Прогноз по коррекции очень хороший. Динамика отличная.

— То есть не безнадежен?

— Вообще речи об этом нет! Совсем не безнадежен!

— Вы бы его отпустили?

— Сейчас нет, Ваша честь. Но как только закончим работу — да, безусловно.

— Без мониторинга карты?

— С мониторингом. Хотя это перестраховка. Думаю, через некоторое время можно было бы снять. Жаль, что закон такого пути не предусматривает в его случае.

Во время перерыва Марков со Штерном по старой дружбе пошли обедать в «Теремок» недалеко от Басманного суда.

Штерн взял на вынос борщ для Жени.

— А то ведь весь день на сухомятке, — сказал он.

— Сухпай-то выдаете? — спросил Марков.

— Обижаешь? У нас же ПЦ, а не СИЗО. Все как в Европе. Почти. Выдаем, конечно.

Сели за столик.

— Саш, парень очень хороший, — сказал Штерн. — Просто запутался. Считал, что творит благо.

— «Очень» здесь явно лишнее слово.

— Саш, не лишнее, я карту снимал.

— Оправдать его я не могу.

— Ну, какое оправдание! Вышки бы не было.

— Я его с ПЖ пытаюсь стащить. Правда, непонятно, как это совместить с реабилитацией невиновных. Можно попробовать с 295-й и 317-й на 105-ю перевести. Потому что тогда убийство Бондарь и Кабанова можно трактовать не как убийства за законную деятельность, а как за незаконную. И, уж, конечно никакой 277-й по Синепал. 105-я.

— Небольшая разница…

— Разница есть. Сто пятая — не террористическая. И минимальная санкция по двести семьдесят седьмой двенадцать, а по сто пятой — восемь. Перевести можно. Журналистку можно считать государственным деятелем только с большой натяжкой. Хотя в разных комментариях по-разному. Ну, как у нас всегда. Все размыто. Олег, у него два первых эпизода на карте есть?

— Есть, конечно. Я ПЗ не подделываю.

— Значит все-таки осудили невиновного. Гореть им в аду! До последнего сомневался. Я же не влезал глубоко в дело Рашитова, мне бы со своими делами разобраться.

— Адвокат видео заявит, где Женя признается в этих убийствах и просит об обмене. Посмотрим?

— Я его видел. Но посмотрим еще раз. Можно еще попробовать сменить категорию тяжести, учитывая личность подсудимого и это видео.

— На тяжкое? Ну, ты супер!

— Олег, я подумаю. Не гарантирую. Может не пройти. У нас же вторая часть 105-й. Фактические обстоятельства, к сожалению, не самые приятные. Так что от восьми. Или надо ниже низшего давать. Но оснований нет.

— А на первую часть перевести?

— В составе организованной группы, по предварительному сговору, общеопасным способом? Ну, я же не волшебник.

— Общеопасный способ не очевиден.

— И без этого никак первая часть не пройдет. А вот последний эпизод по судье Кабанову… Можно там об аффекте говорить?

— Да, однозначно. В общем-то даже в убийстве Елены Бондарь. Хотя с меньшей уверенностью.

— Там не получится. Группа. Ну. Какой аффект!

— Юридически да, но состояние было близкое.

— Заключение сделаешь?

— По обоим эпизодам?

— Да.

— Конечно.

— Преступная самонадеянность явная в предпоследнем эпизоде.

— Ну, да! А если он ее признает?

— Как смягчающее обстоятельство.

— Я с ним поговорю.

— Хорошо. Надеюсь, что искренне признает. «Ваша честь» он меня принципиально не называет, похоже.

— Дай ему время. Он не может сказать то, во что не верит. Он вежлив, в конце концов, не придирайся.

— Я и не придираюсь.

— Саш, ты не перестарайся. Нам же надо, чтобы приговор устоял в Мосгорсуде. Если не вышка — уже хорошо, не ПЖ — вообще замечательно. А там уже работа психологов. В ПЦ постараемся подольше продержать, тем более, что оно ему не лишне. А там и УДО.

— Через две трети срока, как минимум. А я меньше пятнашки дать не смогу. Ну, увы! У него еще террористическая статья, с которой ничего не сделаешь. Организация признана террористической по суду, я же не могу отменить это решение.

— Пятнашка не устоит.

— Не устоит, конечно. Но, чем меньше я дам, тем меньше вероятность того, что они влепят вышку.

— Они тебя снимут за это.

— Ну, уйду на пенсию с чистой совестью. Устал я, Олег, с ними бодаться.

— Лучше бы они вообще апелляцию не подавали.

— Олег, тогда минимум двадцать. И то может не пройти.

— Ну и ладно. Сам Знаешь Кто столько не проживет.

— Не забудь передать Евгению Павловичу, что убивать нехорошо.

— Он в курсе.

— Что-то не похоже.

— Он не считает свои действия противоправными. Казни же. По приговорам. А право у них свое, правильное. В отличие от нашего.

— Я понял. Надо нам что-то с этим делать.

— Саш, ну, нужно время. Он к этому придет.

— Точнее вы его к этому приведете.

— Да, надеюсь. С дочкой прокурора Бондарь все иначе — и масса переживаний по этому поводу.

— Чистая 109-я. Причинение смерти по неосторожности. С юридической точки зрения это вообще не убийство. Не было там умысла?

— Нет, конечно.

— С тебя экспертное заключение по этому эпизоду.

— Сделаю.

— И хотелось бы видеть хоть малейшее раскаяние. А не разговоры о том, что внутреннее расследование Лиги его оправдало, и от него ничего не зависело.

— Оно есть. По

— Мне тоже с ней трудно.

Во второй половине дня допрашивали свидетелей защиты. Марков никому не отказал. Так что Женя с удовольствием слушал рассказы своих бывших профессоров, одногруппников и старых школьных друзей про то, какой он отличный парень, а Александр Яковлевич складывал у себя на столе подписанные поручительства.

Зал был переполнен. Собственно, он каждый день был переполнен, начиная с 18-го, первого открытого заседания. По словам Штерна, каждый день половина народу все равно остается на улице, потому что в суде не хватает мест.

Но сегодня в зале сидела Настя. Женя сразу узнал ее: темные глаза, задорный взгляд, короткая стрижка и белая роза в руках.

Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

Вечером допрашивали его мать. Он не видел ее больше года, с тех пор, как сбежал в Чехию. Зотов так и не разрешил свидание, и Женя был ему чуть ли не благодарен. Он слишком боялся этой встречи. Мама никогда не умела облегчать ношу, она ее удваивала. И сейчас он ждал упреков на тему: «Я тебя растила одна, ночей не спала, устроила в престижную школу, пихнула в лучший вуз страны — а ты что натворил?»

И он опустил глаза и уставился в пол.

— Софья Георгиевна, как вы можете охарактеризовать своего сына? — спросил Марков.

— Он всегда был очень умным и талантливым, — сказала мама. — И очень честным. Я никогда не проверяла его дневники, потому что бесполезно было проверять, он всегда говорил, как есть. Да там редко было что-то, кроме пятерок. Я никогда не думала, что мой сын станет террористом, это невозможно. Он всегда был очень добрым и всем помогал.

Голос ее дрожал.

— Вы глаза-то поднимите, Евгений Павлович, — сказал судья. — Стыдно, да?

Женя поднял взгляд. Вот ее светлые волосы, ее полные слез глаза. Он всегда знал, что похож на мать. Но только внешне, не внутренне.

Он встал, подошел к микрофону.

— Это не стыд, Александр Яковлевич, — сказал он. — Это другое. Это боль. Больно делать больно любимым людям. Но есть, что-то выше этого, понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул Марков. — Хотите что-то маме сказать?

— Да, — кивнул Женя.

И повернулся к ней.

— Прости меня.

И увидел, как слеза сорвалась у нее из уголка глаза и потекла по щеке.

— Ваша честь, — сказала она судье, — я не прошу о справедливости. Но будьте к нему милосердны. Он хороший добрый мальчик, и со временем все поймет.

Маме позволили остаться в зале, и для нее освободили место в первом ряду, недалеко от Насти.

Женя вернулся на скамью, сжал руки в кулаки, откинулся к стене. Ему надо было прийти в себя.

— Пригласите свидетельницу, — сказал Марков.

И в зал вошла еще одна женщина, сыгравшая в жизни Жени чуть не большую роль, чем мать.

Это была грузная старуха с короткой стрижкой, седыми волосами, черными усиками над верхней губой и пронзительным взглядом черных глаз.

Женя вдруг понял, что Настя немного похожа на нее в молодости. Он видел бабушкино фото из конца восьмидесятых. Она там стоит рядом с каким-то парнем, который в вытянутой вверх руке держит трехцветный российский флаг, не доходит соратнику до плеча, но задорно смотрит в камеру.

— Что вы можете сказать о своем внуке, Татьяна Леонидовна, — спросил Марков.

— Если позволите, я начну издалека, — сказала она низким с хрипотцой голосом. — Я же человек девяностых. Еще баррикады застала, и успела на них сходить. За последние лет сорок пять, как только не оболгали, как только не облили грязью это время! Но для меня девяностые святые, без всякого сарказма, без скепсиса и без кавычек. Время было трудное, но свободное и полное надежд. И мы были сильными и свободными и чувствовали ответственность за судьбу страны. Мы уважали своих врагов, тех, кто оказался по другую сторону баррикад в 1993-м, мы презирали только тех, кто оставался дома.

И для нас было совершенно естественно бороться за то, что нам казалось правильным, и никто не смеялся над нами, бросая: «политота».

Для нас величайшей геополитической катастрофой двадцатого века был не распад СССР, а большевистский октябрьский переворот. Знаете, как мы относились ко всем этим террористам-революционерам? Да мы их ненавидели! И думали, что тогда в 19-м веке Россию стоило подморозить.

А потом Россию подморозили. И мы их поняли.

Спрашиваете, что я хочу сказать о моем внуке? Я горжусь им. Он такой же, как мы. И можете влепить мне за это «Оправдание терроризма». Бабушка старая, знаете ли, ей все равно.

Тут дочка моя, говорят, просила о милосердии. Я не буду о милосердии просить. Потому что по тому, что я про вас читала, Александр Яковлевич, вы понимаете, что такое справедливость. Справедливость меня вполне устроит.

В камере ПЦ Женю ждал борщ, еще довольно теплый. Это было очень кстати, потому что ужин давно кончился.

На следующий день, в пятницу, заседание началось, как обычно, в десять.

Настя в зале была. И до того, как вошел Марков они успели улыбнуться друг другу.

— Евгений Павлович, давайте начнем с убийства Полины Бондарь, расскажите, пожалуйста, как все случилось, — начал судья.

— Причинение смерти по неосторожности, — поправил Женя.

— Я рад, что о несчастном случае речь уже не идет, — заметил судья.

— Я просто цитирую Обвинительное Заключение.

— Тем не менее.

— У меня был приказ на приведение в исполнение приговора прокурору Бондарь Елене Сергеевне. К сожалению, она была не одна. С ней была девочка-подросток. Я не знал тогда ни того, что это ее дочь, ни сколько ей точно лет, ни как ее зовут. И она держалась очень близко от матери и буквально крутилась вокруг нее. Я боялся ее задеть. А там всего метров тридцать идти до подъезда. Мне надо было быстро принять решение.

— Евгений Павлович, вы боялись промахнуться?

— Нет. Александр Яковлевич, я КМС. А в Праге, когда мы с Альбицким тренировались, я под конец выбивал 95 из 100 с пятидесяти метров. И с левой и с правой руки. С двух: сто.

Выстрелил в последний момент, когда девочка уже взялась за ручку двери, а прокурор слегка отстала. Решил, что не задену. Ну, никак я не мог ее задеть.

И в этот момент увидел, что Елена Бондарь резко покачнулась. Поскользнулась, наверное. В тот день было очень скользко. Девочка обернулась, и я увидел, что она падает. Я не сразу понял, почему.

— И что вы сделали дальше?

— Выстрелил еще раз. Не в нее естественно. Прокурорше в голову.

— Контрольный выстрел, — вздохнул судья.

— Ну, что вы, Александр Яковлевич! Какой контрольный выстрел? Я в нее не попал сначала. После того, как девочка упала у меня первая мысль была: ну, все, теперь совсем безопасно, точно не задену. Только после второго выстрела я понял, что она ранена.

— Увидели?

— Я не мог ее сначала видеть за телом прокурорши. Потом услышал стон. Она, наверное, начала приходить в себя.

— И что вы сделали?

— Вызвал скорую. Меня потом по этой записи и нашли. Сравнили голос с моим роликом, который я записывал в Чехии.

— Вы понимали, что можно идентифицировать голос?

— Предполагал.

Марков посмотрел на него в упор.

— И тем не менее позвонили? — переспросил он.

— Ну, конечно. А, что еще делают в таких случаях?

— Бегут, куда глаза глядят.

— Не все, — заметил Женя.

— Евгений Павлович, садитесь пока. Я бы сейчас хотел с Олегом Николаевичем поговорить, а то он там у нас засиделся за дверью, на лавочке. Не возражаете?

Глава 21

Штерна пригласили в зал, и он встал у кафедры свидетеля.

— Олег Николаевич, вы обсуждали с подсудимым убийство дочери прокурора Полины Бондарь? — спросил судья.

— Да, конечно. И по нейронной карте, разумеется, изучал этот эпизод.

— Что вы можете об этом рассказать?

— Его это очень тяготит.

— Это было неумышленное убийство?

— Разумеется! Никакого умысла там не было даже близко. Для него был шок, когда это произошло. Более того, он хотел бежать помогать. У него есть навыки первой помощи. Остановило только то, что он услышал сирену скорой.

— Это все картой подтверждается?

— Конечно.

— Хорошо. Олег Николаевич, вас не затруднит еще подождать в коридоре? Мы с Евгением Павловичем продолжим разговор.

— Да, конечно.

Штерн вышел, и судья снова обратился к Жене.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста.

Женя подчинился. На что Марков мысленно поставил ему «плюс». Бунт отменен или временно приостановлен?

— Евгений Павлович, это правда, насчет первой помощи?

— Да, меня учили этому в Чехии. В том числе в случае огнестрельных ранений. Хотя я, конечно, не врач.

— И вы собирались ее оказать Полине Бондарь?

— Александр Яковлевич, ну я же этого не сделал. Не думаю, что этот порыв меня как-то оправдывает. Я мог помочь и не помог.

— Почему?

— Ну, потому что я бы тогда оказался под камерами со своей замечательной физиономией, с которой рассказывал по ютубчику про то, как убил судью Беленького и Анжелику Синепал. И это бы была моя последняя акция.

— То есть вы спасали себя?

— Да, я спасал себя.

— Раскаиваетесь?

— Да, Александр Яковлевич.

— Наконец-то я это от вас услышал!

— Здесь, да.

— А что насчет скорой, которую вы услышали?

— Да, услышал и успокоил себя. Хотя это могла быть не скорая, а полиция. Мне приказали немедленно уходить. И я ушел, хотя надо было дождаться.

— Евгений Павлович, как вы сами оцениваете свой поступок? Смерть Полины Бондарь, это что: умышленное убийство, причинение смерти по неосторожности или несчастный случай?

— Причинение смерти по неосторожности плюс оставление в опасности.

— Так, понятно. Объясните, почему вы так считаете?

— Я должен был остановить операцию, как только понял, что могут пострадать невиновные. Я не остановил. Ну, преступная самонадеянность.

— Приятно говорить с юристом. Вы, сколько курсов окончили?

— Три. Немного недоучился до бакалавра.

— Ладно, вернемся к нашим печальным делам. Почему вы не остановили операцию? Что вам помешало?

— Ненависть. Я ее слишком ненавидел, эту так называемую «прокуроршу», которая послала на смерь невиновного. Вы ведь очень хотите услышать от меня, что я раскаиваюсь в том, что из-за меня погиб случайный человек. Конечно, раскаиваюсь. Мне надо было остановить операцию и прийти снова, когда прокурор будет одна. И исполнить приговор. Но если вы хотите знать, раскаиваюсь ли я в том, что я его исполнил: нет! Ни в малейшей степени!

— Я вас услышал. Евгений Павлович, а не было ли у вас мысли остановить операцию потому, что вы должны были убить мать на глазах дочери?

— Нет. Я не знал, что она ее дочь. Хотя, конечно, предполагал, что какая-то родственница. И был слишком озабочен тем, чтобы она в живых осталась. Было не до эмоций.

— Тогда еще один вопрос. Может быть, стоило на этом закончить?

— Нет. Не факт, что я бы смог спасти девочку, а позволить ходить по земле судье, который приговорил заведомо невиновного я не мог. Его вина была не меньше, чем у прокурора.

— Ладно, вернемся немного назад от судьи. Расскажите, что произошло после того, как вы покинули место преступления.

— Место казни.

— Евгений Павлович, вы прекрасно поняли, о чем я.

— Как только я оказался в безопасном месте, я отчитался перед Альбицким. Он мне сказал, что будет следствие, разберутся, насколько я виноват, и чтобы я сидел и ждал, пока мне не скажут, куда ехать.

— Следствие Лиги?

— Ну, да, конечно.

— И как вы отчитались?

— Я сказал, что приговор исполнен, но я жутко накосячил, ранив спутницу прокурорши, что вызвал скорую, но не знаю, жива ли она.

— Он не удивился?

— Чему?

— Тому, что вы вызвали скорою.

— Александр Яковлевич, вы какие-то странные вопросы задаете. Он сказал, что это было крайне рискованно, но упрекнуть меня не в чем. И я на сто процентов уверен, что он поступил бы также.

— Ладно, а потом?

— Потом стало известно, что дочка прокурорши жива и в больнице. Значит, скорая все-таки доехала. Я, было, выдохнул, но упоминали тяжелое состояние и что она потеряла много крови. Я корил

Буквально через час мне скинули адрес, куда ехать к следователю Лиги. Я его, естественно, не помню, у меня стирали значимую информацию. Но кажется я долго ехал куда-то на электричке и сошел на какой-то платформе. Там меня встретил человек, ни имени, ни лица которого я тоже не помню и проводил на одну из дач. Там мне выделили маленькую комнатку на втором этаже и запретили уходить.

Приходил следователь, просил меня все рассказать, у меня снимали карту через телефон с помощью нейросканнера. Дня через три позвонил Альбицкий, сказал, что Полина умерла, но меня признали невиновным. Что это была трагическая случайность.

— Но вы ему не поверили?

— Ну, в какой-то степени меня это успокоило, конечно. Но от операций меня отстранили. Альбицкий сказал: «Не воспринимай как наказание, это рекомендация психологов. У тебя комплекс вины, так что на следующей акции может рука дрогнуть». Но рука у меня не дрогнула.

— Евгений Павлович, давайте не будем забегать вперед. Что было потом?

— Мне объявили, что я должен покинуть Россию. Предоставили машину, выдали деньги, документы…

— Но вы не послушались?

— Да, я остался.

— Ради убийства судьи?

— Да, чтобы казнить этого выродка.

— Евгений Павлович, давайте вы немного последите за словами. Это несложно. Вот, например, сейчас стоит передо мной человек, совершивший пять убийств. Ладно, одно из них по неосторожности. И я не называю его ни выродок, ни тварь, ни мразь. Я называю его «Евгений Павлович». И ни разу в этом аквариуме, будь он неладен, в котором вы сейчас стоите, не было ни одного выродка, твари или недочеловека. А были исключительно люди, которые поступили не очень хорошо, ну, или совсем не хорошо или даже совершенно ужасно. Но люди, не твари, не недочеловеки и не выродки.

— Вы предлагаете мне ненавидеть грех и любить грешников? — усмехнулся Женя.

— Да, именно это. Понимаю, что трудно. Но вы попробуйте. Это и есть правильный путь.

— Хорошо, я попробую, Ваша честь.

— Ну, время уже позднее, — вздохнул судья, словно не заметив обращения. — Заседание откладывается. Следующее в понедельник, в десять утра.

И стукнул судейским молотком.

После заедания Штерну удалось перекинуться с Марковым парой слов.

— Саш, спасибо, ты нам очень помогаешь, — сказал Олег Николаевич.

— А чем еще должен заниматься судья, помимо судебного разбирательства? Я вам его наставлю на правильную дорогу, а дальше уж вы его за ручку поведете. Да, действительно не безнадежен. Но я совсем безнадежных и не видел почти. Но мы начали с эпизода, где у него уязвимая моральная позиция. Дальше будет сложнее.

— С Кабановым тоже не все гладко. Женя действовал без приказа.

— Ну, пообщаемся в понедельник.

— Да, я сейчас в Лесной. Мне надо его морально поддержать после такой головомойки.

— Только не сведи на нет мою работу.

— Ну, нет, что ты.

В Лесном городке Штерн приказал привести Женю к себе в кабинет, как только его привезут.

Было около девяти вечера. Олег Николаевич успел вскипятить чайник и подогреть в микроволновке очередной борщ из «Теремка».

— Булочки с чаем? — улыбнулся Женя, когда с него сняли наручники и заперли за ним дверь.

— Да. И борщ. Берите в микроволновке. Только осторожно, горячий. Сметана на столе. Присаживайтесь.

— Даже со сметаной? Супер!

Женя сел. Штерн подождал, пока он расправится с борщом.

— Спасибо, Олег Николаевич! Борщ не местный, второй раз уже, — наконец, сказал он, положил ложку и принялся за чай.

— Борщ из «Теремка» рядом с судом.

— Вы что его на свои деньги купили?

— Жень, ну и что! Он недорогой. Как вам сегодняшнее заседание?

— Круто! Я не ожидал такого. Он дает мне сказать, и он меня слышит. С Дамиром было совсем не так. И мы с Марковым вполне друг друга понимаем, хотя он и осуждает меня на полную катушку.

Женя отпил чая, взял еще одну булочку.

— И по совокупности, похоже, влепит мне «вышку», — заметил он.

— В таком случае это будет первая «вышка» в его жизни.

— Да, мне Левиев говорил, что у него нет смертных приговоров. Но такие, как я, тоже, наверное, не каждый день попадаются.

— Марков всю жизнь судил только за тяжкие и особо тяжкие преступления. Думаю, бывало и похуже.

Они проговорили около часа. Потом Штерн вызвал конвой.

— Все, два дня отсыпайтесь, — напутствовал он Женю. — В понедельник еще один трудный день.

В субботу Жене принесли очередную порцию писем, было там и письмо от Насти.

"Мне, наконец, удалось к тебе пробиться. Толпа огромная, Люди стоят у входа, время от времени начинают скандировать «Свободу!», и тогда полиция прорывается к тем, кто кричит, и задерживает инициаторов.

Внутрь пускают только родственников и самых наглых. Меня один такой пронырливый знакомый провел, он выступал свидетелем.

У меня была в руках белая роза. Ты ведь узнал меня?

Во время гражданской казни Чернышевского девушки бросали ему цветы на эшафот.

Но стекло аквариума непрозрачно для роз. Так что попыталась передать через Левиева. Он улыбнулся, но отказался: все равно не разрешат.

И я сама не знала, как ты к этому отнесешься. У нас общество стереотипов. Это парень должен дарить девушке цветы, а не наоборот.

И тогда я подарила ее твоей бабушке. Я в нее просто влюбилась. У тебя суперская бабушка, Женя!"

«Конечно, я узнал тебя, — писал Женя. — Спасибо тебе, что пришла. Если соберешься еще, звони Левиеву, он тебя проведет», — и он вписал телефон адвоката.

В суд его привозили с заднего хода, так что он не мог видеть собравшейся в его поддержку толпы. Да и «Свободу» было почти не слышно. Впрочем, стоит прислушаться.

В понедельник судебное заседание начиналось в десять. В гуманном ПЦ подняли в половине восьмого и выдали сухпай. В СИЗО обычно поднимали в шесть, хотя от Лефортова до суда значительно ближе, и про сухпай вполне могли забыть.

В девять его уже привезли в суд, и заседание действительно началось ровно в десять, что было совершенно не характерно для Басманного суда, зато типично для судьи Маркова. Женя поискал глазами Настю. На этот раз ей не удалось попасть в первый ряд, и она села на третий.

— Евгений Павлович, вы не возражаете против видеосъемки заседания журналистами?

— Смотря какими, Александр Яковлевич. Шлюхами из кремлевских помоек возражаю. Нормальными — нет.

— Ок, — кивнул Марков. — Пустите всех журналистов, кроме сотрудников госканалов.

Так что спустя минуту Женя уже любовался камерами и микрофонами с разноцветными логотипами «После дождя», «Нового портала» и «ПДМ», то есть «Павел Дубов — медиа».

— Все, думаю, достаточно, — сказал Марков минут через пять. — Остаются только пишущие журналисты. Если, кто хочет телефоном снимать — снимайте.

И операторы с грохотом и шумом покинули зал вместе со своей техникой.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — начал Александр Яковлевич. — Вы признаете свою вину в убийстве судьи Георгия Ивановича Кабанова?

Женя встал.

— Я признаю, что я в него стрелял.

— Сколько было выстрелов?

— Обычно я попадаю с одного раза. За редким исключением. Так что один.

— Так как насчет вины? Вы не ответили.

— Вина предполагает преступление. Преступление — общественно опасное деяние. Казнь судьи, который приговорил невиновного, общественно опасной быть не может, поскольку общественно полезна. А общественно опасен такой судья. Так что понятие вины тут вообще ни при чем. Ее нет и быть не может.

— Хорошо. Мне понятна ваша позиция. Тогда давайте начнем немного издалека. Что произошло после того, как вы решили нарушить приказ Альбицкого? Он ведь запретил вам участие в акциях? Так?

— Да. И рекомендовал как можно скорее покинуть Россию, поскольку оставаться было уже крайне рискованно. Но я не мог оставить в живых подлеца Кабанова и не хотел уступать его никому другому. Я считал, что мой нравственный долг исполнить приговор Лиги в его отношении. Поскольку он был причастен к смерти невиновного человека, которого замучили в тюрьме за то, что сделал я. И судья об этом знал прекрасно, и отказался приобщать к делу видео с моим признанием, даже смотреть отказался, поскольку прокурор возражал. Сказал, что оно не имеет отношения к делу. Вы тоже так считаете, Александр Яковлевич?

— Нет я так не считаю. Посмотрим обязательно. Евгений Павлович, вы не возражаете против просмотра видео, где вы признаетесь в убийстве судьи Беленького и Анжелики Синепал?

— Казни. Не возражаю. Я и сейчас готов подписаться там под каждым словом.

— Защита не возражает? — Марков посмотрел на Левиева.

— Нет, мы не возражаем, — сказал Петр Михайлович.

— Сторона обвинения не возражает? — спросил судья.

— Нет, — вздохнул прокурор.

— Хорошо, пока нам готовят запись, Евгений Павлович, еще один вопрос. Какое впечатление на вас произвел суд над Рашитовым?

— Ужасное! Ничего общего с тем, что происходит сейчас. Все ходатайства адвокатов отклонялись, из всех свидетелей защиты суд согласился слушать только его отца. Когда обвиняемые пытались говорить о пытках, им затыкали рты. И все равно дело разваливалось. Даже свидетели обвинения выступали в пользу Дамира. А потом они просто все проигнорировали и вынесли смертный приговор.

— Вы тяжело это переживали?

— А какой нормальный человек может легко это переживать?

— Евгений Павлович, Дамир Рашитов вам не родственник, не друг, даже не знакомый. Вы никогда о нем не слышали до его ареста. Так ведь?

— Да, именно так.

— Почему тогда такая истерика?

— Потому что все это было слишком мерзко, цинично, подло и несправедливо. Неважно в отношении кого.

— Евгений Павлович, а ведь вам был выгоден тот процесс. Ваши преступления приписывали другому человеку, вас бы после этого никто не обвинил.

— Александр Яковлевич, ну, как вы можете так говорить! Я, наверное, затем записывал видео, с моим признанием, чтобы отвести обвинения? Я хотел спасти невиновного! Мне тогда казалось, что это возможно. Разве они посмеют его судить, думал я, если другой человек на весь мир признается в том, в чем его обвиняют.

Но ничего, посмели. Слышали бы вы как Альбицкий меня отговаривал от этого выступления! Как он твердил, что Дамира это не спасет! Прав оказался, к сожалению.

Как Зотов не хотел это приобщать! Ну, конечно, его же коллеги обрекли на смерть человека, который был ни при чем от слова «совсем».

Я ему сказал: «Платон Савельевич, пока не приобщите мои показания о казнях Беленького и Синепал, больше ни слова от меня не услышите. Хотите пытать — пытайте. Я выдержу. Мне даже интересно, сколько, меня же этому учили». Он говорил: «Зачем вы навешиваете на себя лишнее?» Я не навешиваю лишнее, говорю, я снимаю лишнее с невиновного. Усмехнулся и приобщил. Все-таки у него было немножко поприличнее с совестью, чем у следователей Дамира. Мне, прям, везет. Но в ОЗ он все равно это не написал.

— Вы тогда задумали убить судью и прокурора, когда следили за процессом?

— Нет, только когда услышал смертный приговор Дамиру. Это было за пределами моего понимания. Ну, как так можно! Я хотел убить их всех: и судью, и прокурора, и следователей. Лига внесла их в списки. Приговор Кабанову был, так же, как и Бондарь.

— Приговор был, а приказ?

— Приказа не было, Александр Яковлевич. Да, моя самодеятельность. Да, Альбицкий мне сказал все, что об этом думает.

— И что сказал Альбицкий?

— Что казнь без приказа — это убийство. И что я иду под суд. И чтобы я вещички собирал. Что меня эвакуируют и судить будут не в России.

— Страшно было?

— Нет, почти. Справедливость не то, чего следует бояться, Ваша честь. Страшен произвол, ложь и жестокость. Думаю, Альбицкий бы понял, он всю эту мерзость ненавидит не меньше меня.

— Ну, что ж, — вздохнул судья. — Давайте смотреть видео.

Жене было странно смотреть на себя со стороны и казалось, что сейчас он мог бы сказать гораздо лучше.

— Заключение готово? — спросил Марков Штерна, когда ролик закончился.

Глава 22

Речь шла о психологическом заключении.

Точнее о заключениях о душевом состоянии Жени во время двух последних убийств: Бондарь и Кабанова. Штерн переслал свои выводы судье, а Александр Яковлевич приобщил к делу и объявил перерыв до среды.

После заседания они со Штерном как обычно пошли в теремок. Олег взял для Жени уже ставший традиционным борщ. Судья опустил в тот же пакет пару штруделей.

— Скажи, что от меня.

Сели за столик.

— Знаешь, Олежь, я все больше убеждаюсь, что эту страну погубят не дураки и дороги, а глупость и жестокость, — сказал Марков.

— Ну, глупость

— Глупость глобальнее. Вот скажи мне, зачем надо было убивать заведомо невиновного парня? Я уж не говорю о том, зачем нужно было его вообще сажать! В результате три трупа на их стороне и не факт, что это все. И большие проблемы у нашего Жени Соболева, который никогда бы на это не пошел, если бы не их непроходимая злобная тупость.

— Ну, кто-то хотел выслужиться, кто-то сохранить власть, — вздохнул Штерн.

— В том-то и дело, что не нужно им это для сохранения власти. Они могут царствовать, лежа на боку. Все эти эксцессы, вроде Лиги, возникают потому, что они давят там, где лучше ничего не делать. Ну пошел бы Женя учиться убивать, если бы не окружающая мерзость? Да никогда! И для этого было достаточно не творить мерзостей.

— Саш, они без этого не могут. Плоть от плоти.

— Да, не думаю. Я тоже в системе и как-то обхожусь. Значит, можно.

— И легко тебе быть в системе?

— Трудно. Особенно в этом деле. Понимаешь, оправдать его я не могу.

— Я это уже слышал, — заметил Штерн.

— Ну, не могу! Пять убийств! Коррекция необходима, как минимум. Но наказать по справедливости я тоже не могу, потому что, учитывая всю его веру, самоотверженность, честность и альтруизм, это будет слишком мягко, и не устоит ни черта. Вышестоящий суд отменит, и как бы не было хуже.

Половина седьмого вечера. Женя пришел в кабинет Штерна без сопровождения, поскольку камеры закрываются в восемь.

Олег выбил для него это право с некоторым трудом. Куратор от СБ Станислав Юдин был категорически против.

— Олег Николаевич, ну, был же уже прецедент! — возражал куратор.

— Никаких прецедентов не было, — говорил Штерн.

— Была оперативная информация о подготовке побега.

— Попытки не было.

— Ну, потому что сорвали!

— Парень во всем сознался, ведет себя прекрасно, никаких нареканий — а мы его будем круглые сутки взаперти держать? Или он среди бела дня побежит? На ночь все равно под замок.

— Ладно, — под вашу ответственность, — сдался Станислав.

— Конечно, под мою ответственность, — повторил Штерн уже набившую оскомину фразу.

Так что Женя явился сам.

— Можно, Олег Николаевич? Вы меня просили зайти.

— Да. Присаживайся. У нас борщ и штрудели от Маркова.

— Александр Яковлевич решил взять на себя часть расходов, — улыбнулся Женя. — Поблагодарите его от меня.

— Хорошо.

— Олег Николаевич, у меня такое впечатление, что я увязаю в болоте, причем чем дальше, тем глубже. И оно такое теплое это болото, что даже не хочется бороться, и при этом я прекрасно понимаю, чем все кончится: все равно захлебнусь.

— Марков протягивает руку, не отворачивайтесь.

— Я понял, но, когда человек внутри системы, всегда ждешь какого-то подвоха.

— Я тоже в системе.

— Вы не только в системе, — улыбнулся Женя.

Доел борщ, принялся за чай со штруделями.

— Женя, я вас должен ознакомить со своей экспертизой по поводу убийства прокурора. Завтра Левиев ознакомит под подпись, но я хочу кое-что объяснить.

И он дал Жене распечатку на двух листах.

Женя пробежал глазами.

— Состояние, близкое к состоянию аффекта, — прочитал он вслух. — Это не аффект?

— Ну, сразу видите главное, — вздохнул Штерн. — Я не могу написать «аффект», Женя, потому что аффекта не было. Даже то, что я написал, некоторая натяжка. Понимаете, там есть два момента, которые вообще исключают аффект. И еще два, которые свидетельствуют о том, что, скорее аффекта не было. Аффект, это когда над человеком долго систематически издевались, в один ужасный момент терпение у него кончилось, он взял первое, что попалось под руку, кухонный нож, сковородку, булыжник, и убил обидчика. А вы же, Женя оружием заранее запаслись, как я помню, да?

— Не очень заранее, в том же день утром. Попросил в Лиге для самообороны.

— Все равно не за минуту до выстрела.

— Да. Олег Николаевич, я не отпираюсь. И об аффекте никогда не говорил. Не знаю даже, откуда это взяли.

— Марков предположил. Но аффект — это кратковременное состояние. Копиться напряжение может долго, но взрывается за минуты. А вы, милый мой, еще в Лондоне собрали информацию. И время прошло с момента смерти Дамира. Недели три, да?

— Да.

— Это не исключает аффект, но говорит, скорее, против него. И пистолет выбросили в ближайший мусорный бак. Сокрытие доказательств. Это тоже против аффекта.

— Я брал его голыми руками, когда мне его выдали в Лиге, а потом голыми руками клал в бардачок машины. Потом я был в перчатках, но отпечатки стереть забыл. Они и остались.

— Это конечно за аффект. Но потом вы очень резво мчались к границе в полном соответствии с указаниями Лиги. В здравом уме и твердой памяти. Это против аффекта. Я конечно не акцентировал на этом внимание, но Марков, боюсь, и сам разберется. Он хороший человек, но не любит выносить решений, сомнительных с точки зрения закона.

— Олег Николаевич, вы словно оправдываетесь. Не стоит ради меня идти на сделку с совестью.

— В вашем деле, Женя, для меня везде сделка с совестью: шаг влево или шаг вправо. Либо я помогаю вас посадить очень надолго, либо я лгу и занимаюсь попустительством, что тоже не есть хорошо. Про побег уж вообще молчу, явное должностное преступление.

— Как я понимаю, сесть очень надолго — это для меня неплохой вариант. Все же лучше, чем встать на колени под дулом пистолета, направленным в затылок.

— Очень хорошо, что вы это понимаете.

В комнате для встреч с адвокатом Левиев сел за стол и открыл ноутбук. Женя расположился рядом.

— Перевести убийство прокурора на сто седьмую даже у меня наглости не хватило, — сказал Петр Михайлович.

— Штерн меня уже обломал, — заметил Женя.

— Ну, у него такое заключение… Он не то, чтобы отрицает аффект совсем, скорее, перекладывает решение на судью. Но там, конечно, с точки зрения юридической науки все не очень хорошо.

— Я понял, — сказал Женя, подписывая под заключением «ознакомлен».

«Я нужен завтра в суде? — написал Олег Маркову во вторник вечером. — А то у меня дел в ПЦ накопилось. Я всегда рад Женю поддержать, но

«Олежь, нужен, у меня как раз к тебе несколько вопросов по твоей экспертизе».

«Какого плана, примерно?»

«Олежь, я понимаю твое желание помочь Евгению Павловичу, честный парень, интеллигентный, вляпался из-за своих убеждений, но надо же в рамках закона».

«Насчет аффекта твоя идея».

«Я спросил, был ли аффект. И надо было ответить, как есть, а не пытаться натянуть сову на глобус. Понимаешь, вранье обесценивает другие твои экспертизы, а они для нас важны».

«Мне переписать?»

«Да, нет. Просто пояснишь в заседании, как было на самом деле. Объяснишься потом с Женей, ты же психолог».

«Я уже объяснился. Он сказал, что я не должен идти ради него на сделку с совестью».

«Ты знаешь, я нисколько не удивлен».

В среду суд, как обычно начался в десять. Женя заметил Олега Николаевича. Психолог сидел на лавочке напротив двери в зал. Он соединил руки, в рукопожатии и поднял к груди: «Держись!»

Женя улыбнулся.

— Евгений Павлович, расскажите нам, как вы достали оружие для убийства судьи Кабанова? — спросил судья после традиционного вступления. — Пистолет Макарова, ведь да?

— Да, Ваша Честь. Попросил в Лиге для самообороны.

— А оружие, из которого убили судью и ее дочь?

— Винтовка с оптическим прицелом, она ждала меня на съемной квартире, из которой я стрелял. Дочь неумышленно, — упрямо повторил Женя. — Я ее естественно выбросил. Оружие для казни — штука одноразовая. По-моему, даже не нашли.

— И стерли отпечатки пальцев?

— Я был в перчатках. В обоих случаях. И в случае судьи, и в случае прокурора. Александр Яковлевич, я понимаю, куда вы клоните. Давайте я сразу отвечу на тот вопрос, к которому вы меня так постепенно подводите. Аффекта не было. Я все-таки три курса отучился и примерно помню, что такое аффект. И Олег Николаевич мне вчера напомнил. Во время аффекта человек себя не контролирует. Да, ненависть переполняла меня, не оставляя места в душе ни для чего другого, но я прекрасно себя контролировал.

Да, пытался уйти, гнал к границе, надеялся воспользовался коридором Альбицкого. Да, после этого практически сдался, но не потому, что мне очень хотелось в расстрельный подвал, а потому что не было другого выхода.

— У вас уже не было оружия?

— Конечно, нет. Давно выбросил. Да и что бы я с ним сделал?

— Отстреливался.

— То есть стрелял в невиновных людей, которых нет ни в каких списках и которым не вынесены никакие приговоры? Очень жаль, если вы считаете меня на это способным.

— Хорошо, теперь послушаем господина Штерна, — сказал судья. — Пригласите, пожалуйста в зал Олега Николаевича.

Штерн встал к кафедре свидетеля.

— Олег Николаевич, опишите пожалуйста психологическое состояние Евгения Павловича в момент убийства прокурора.

— Ужасное состояние. Ваша Честь, Дамир Рашитов был моим пациентом, я видел его карту и прекрасно знал, что он невиновен. Я был готов выступить свидетелем защиты, но мне не дали слова. Я наблюдал за процессом и каждый день беседовал с Дамиром, пока был суд. И я видел, что дело разваливается.

Даже мой бывший коллега Медынцев нашел в себе силы выступить и сказать правду: подтвердить, что Дамир не виновен, а его психологическое заключение фальсифицировано под давлением следствия. Мы до последнего надеялись, что Дамира оправдают хотя бы по убийствам. Но не оправдали все равно. И мы не смогли спасти его, несмотря на все наши усилия. Я переживал это ужасно.

Я рассказываю о моих чувствах, но у Жени на карте почти тоже самое. Почти потому, что у меня была большая вовлеченность, ведь мы с Дамиром лично общались. До последнего, пока это было возможно, хотя бы в письмах.

Но мне за пятьдесят, а Евгению Павловичу — чуть больше двадцати, и у него все гораздо острее. Это было очень больно. Для нас обоих. Но для меня убийство слишком далеко за гранью допустимого, для Жени, к сожалению, нет. Это плохо, это нельзя оправдывать, но понять его мне очень легко. И это, конечно, во многом его извиняет.

— Олег Николаевич, был аффект?

— В строгом юридическом смысле нет. Женя, конечно, контролировал ситуацию. Но, если бы он попытался сопротивляться той ненависти, что вела его на место убийства прокурора, ему бы было очень трудно.

— Он пытался сопротивляться?

— Нет.

— Понятно. У сторон есть вопросы к свидетелю?

Прокурор с адвокатом промолчали. Женя энергично помотал головой.

— Вы свободны, Олег Николаевич, — сказал судья. — Спасибо, к вам пока больше нет вопросов.

— Я могу остаться?

— Нет, пока. Они могут еще появиться.

И Штерн вышел из зала.

— Евгений Павлович, вам есть, что добавить? — спросил судья.

— Почти нет. Все так. Только, Александр Яковлевич, зачем это было надо? Я же все уже сказал. Зачем ставить людей перед таким выбором? Олег Николаевич прекрасно понимает, что он либо лжет, либо меня топит.

— Евгений Павлович, прежде всего, не надо поступать так, чтобы люди, которые к вам хорошо относятся, оказывались перед таким выбором.

«Теремок» в этот день не сложился. Заседание было перенесено на завтра, и Штерн сразу поехал в Центр.

Было около шести вечера, когда в дверь его кабинета постучали.

Это был Женя.

— Извините, я только хотел сказать, что все нормально. Вы не могли поступить иначе.

— Женя, заходите. Я сегодня без борща, но есть чай с конфетами.

— Я, честно говоря, очень устал. Хотел лечь спать.

— Заходите, заходите. Очень хорошо, что пришли. Успеете отдохнуть.

Женя подчинился, сел за стол, налил чаю.

— Это не катастрофа, — сказал Штерн. — Марков очень доброжелательно настроен, он что-нибудь придумает.

По сравнению с судом над Дамиром все было очень лайтово. Ни разу Женю не привозили в Центр позже полуночи, и в автозаке он был один, а значит, никуда не заезжали и дорога занимала максимум полтора часа. Спецдоставка. Хотя и в наручниках, но только полтора часа, а не двадцать четыре.

Так что Женя высыпался и не оставался голодным. Там более, что вечером имели место булочки, а то и борщ от Штерна.

Судебное заседание было назначено на четверг. И Штерна в суде не было. Видимо, его не собирались допрашивать. Женя поискал его глазами у двери и не нашел.

После того, как заперли в аквариуме, наручники, правда, сняли, как обычно.

— Сегодня мы поговорим

— Конечно, — кивнул Женя. — Здесь мне точно нечего стыдиться. Разве что кроме способа, но, надеюсь, мы не будем вдаваться в подробности.

— Здесь ваши показания полностью расходятся с показаниями Дамира Рашитова.

— Ну, естественно. Он никакого отношения к этому не имел, все выдумали господа так называемые следователи Маленький и Кивалин. А у них были не в курсе относительно мужского борделя и особых сексуальных предпочтений Эдуарда Васильевича, так что написали традиционное был отравлен «в неустановленном месте в неустановленное время», разве что не добавили «неустановленным способом».

— И как все было на самом деле?

— Что ж, извольте. Думаю, Лига заранее навела справки и изучила вопрос, так что мне сделали пластическую операцию, чтобы подогнать мою внешность под идеал Беленького, чтобы я ему точно понравился. После этого я устроился официантом в элитный мужской бордель «Уваров», коего Эдуард Васильевич был постоянным посетителем. Да, я ему понравился. К моей радости в однополом сексе господин судья предпочитал женскую роль. Перед визитом на работу я пил яд, а по возвращении — противоядие. Операция заняла несколько дней, пока Беленький не почувствовал себя неважно и не пропустил свидание. Собственно, после этого мне можно было увольняться.

Мне вернули изначальную внешность, и все пошло, как обычно. Даже не стали эвакуировать, потому что меня не искали. Лига отслеживала ситуацию, но наши оппоненты не заглянули в «Уварова». Может, не знали, может им запретили исследовать эту часть личности судьи, может хозяин борделя дал взятку.

— В чем обвинялся судья?

— Приговор есть на сайте Лиги с пометкой «исполнен». Там пробы было негде ставить. И бордель в список грехов не входил, хотя господин Беленький использовал там служебное положение на полную катушку и почти ни за что не платил. Ну, кроме меня.

Зотов не поленился допросить хозяина Аполлона Осиповича. У нас даже была очная ставка. Аполлон Осипович сначала не узнал меня по внешности, а потом узнал по голосу. Не хотел признаваться, что узнал, но мы с Зотовым прекрасно это поняли по его реакции. И я попросил его сказать правду. Уломал. На что он мне сказал большое человеческое спасибо за то, что я избавил мир от такой сволочи, как судья Беленький.

— Вам заплатил?

— О, да! Пятьсот евро. Прикольно получать плату от жертвы. Он, впрочем, думал, что платит не за это.

— Евгений Павлович, ваше отношение к этому эпизоду мне совершенно не нравится. Как бы ни был отвратителен Эдуард Васильевич — он человек и заслуживал человеческого отношения.

— Человек, говорите? Ну, что ж, тогда давайте вспомним приговор Лиги. Хотя бы часть. Набор полный. У Беленького было шестьсот с лишним обвинительных вердиктов и ни одного оправдательного. Приговоры с чистыми картами, приговоры политическим активистам на полную катушку с признаками явных фальсификаций, приговоры за так называемый «экстремизм» верующим не тех конфессий, гибель больных обвиняемых в СИЗО, хотя их вполне можно было выпустить хотя бы под домашний арест, заказные приговоры с целью отъема бизнеса или недвижимости. В общем, спецсудья по вызову. Там большой список, почитайте, все очень подробно с именами, фамилиями и датами смерти.

— Спецсудья по вызову? То есть все эти мерзости не по его инициативе?

— Возможно, часть не по его. Даже большая часть. Но это не оправдывает его ни в малейшей степени. Он всегда мог уйти в отставку и остаться с чистой совестью.

— Понимаете, Евгений Павлович, бывают случаи, когда уходом в отставку можно только навредить.

— Понимаю. Это видимо ваш случай. Но не его!

— И вы не испытываете к нему никакой жалости?

— Совершенно верно, никакой. Да и Лигу не в чем упрекнуть. По сравнению с тем, что делал он, в его отношении все было исключительно гуманно. Просто остановилось сердце. Как смертельная инъекция.

— То есть вы не раскаиваетесь?

— Нет, — улыбнулся Женя.

— Евгений Павлович, вы сделали за следователя практически всю работу, вы называли свидетелей, рассказывали, где их искать, и настаивали на их допросах. Зачем, если не раскаиваетесь?

— Это никак не связано с раскаянием. Затем, чтобы они не отвертелись. Те, кто сфабриковал дело против Дамира. Чтобы все было доказано как дважды два.

— Но это ухудшает ваше положение.

— Не радикально, Александр Яковлевич. У нас могут и за одно убийство расстрелять, тем более политического. У меня нет иллюзий относительно приговора. Никаких.

— Я не люблю создавать ситуацию безысходности.

— К сожалению, решаете не вы. Хотя меня бы очень порадовало, если бы решали вы.

— Из ваших уст это дорогого стоит. Но попустительства от меня не ждите.

— И не жду. Жду справедливости. И некоторые иллюзии относительно вас у меня есть. Жду частного определения в сторону фальсификаторов дела Дамира Рашитова и его посмертной реабилитации.

— Частное определение тоже посмертно.

— Именно так. Если бы это случилось раньше, возможно, и невиновный был бы жив.

— Хорошо. Перейдем к Анжелике Синепал. Признаете себя виновным в ее убийстве?

Глава 23

— Признаю, что именно я исполнил приговор в ее отношении. Это не вина, это доброе дело и похвальный поступок. У нас тут возникла дискуссия с Олегом Николаевичем. Он, к сожалению, не присутствует, но, думаю, не будет некорректным, если я изложу его позицию, как я ее понял. Вот, говорил он, вы считаете, что за слова наказывать нельзя. Вы считаете безумием сажать людей в тюрьму за посты и тем более комментарии в интернете. А сами отравили журналистку, чьи высказывания вам не нравились.

Я обдумал тезисы уважаемого доктора Штерна, и вот в чем он не прав. Во-первых, нельзя ставить на одну доску комментарий, который прочитали два с половиной человека, и ни один не пошел ни на какое насилие, и «Свободное радио тысячи холмов» в Руанде, которое регулярно и весьма успешно призывало к убийствам тутси несколько лет подряд. И погибло более пятидесяти тысяч человек.

Нельзя даже сравнивать одну агрессивную фразу, пусть даже самую злобную, и многолетнюю деятельность замечательной газеты «Дюр Штурмер», в результате которой погибло несколько миллионов.

Так вот «Россия вперед!» госпожи Синепал была гибридом «Свободного радио тысячи холмов» и «Дюр Штурмера», а никак не одним призывом к насилию где-то на задворках информационного пространства. Клевета, пропаганда агрессивной войны, прямые призывы к убийствам оппозиционеров. Чистый экстремизм и оправдание терроризма. Иногда уголовные дела

— Евгений Павлович, позвольте я вас прерву на минуту? — спросил Марков. — Вы потом продолжите. То, что вы не считаете Лигу террористической организацией, я запомнил. А экстремисткой вы ее тоже не считаете?

— Разумеется не считаю. И намерен это доказать, как дважды два. Ни террористической, ни экстремистской организацией Лига не является даже близко. Вигилантской — да! Этого я не буду отрицать. Дело в том, что по европейскому определению экстремизма, которым мы пользуемся в Лиге, экстремизм — это форма политической деятельности, отрицающая принципы парламентской демократии и основанная на нетерпимости, ксенофобии, антисемитизме и ультра-национализме. Где? Александр Яковлевич, где мы ее нарушили? Хоть в одном пункте!

— В России другое определение.

— Совершенно верно. Дайте мне закончить, и мы к нему перейдем. Согласно европейскому определению, нетерпимость и вражда должна быть направлена против слабых, социально незащищенных групп населения, и никакая группа, связанная с властью, не может считаться социально незащищенной.

Следовательно, в этом случае понятие экстремизма неприменимо вообще. Кто у нас незащищенные социальные группы? Полицейские и сотрудники СБ, применявшие пытки к задержанным? Неправедные судьи? Лживые прокуроры? Бесстыдные провластные пропагандисты?

Зато призывы к насилию над оппозиционерами со стороны связанных с властью СМИ — чистый экстремизм по отношению к незащищенной социальной группе. Так что и здесь телеканал Синепал в одном ряду со «Свободным радио тысячи холмов» и «Дюр Штурмером», по признаку аффилированности с властью.

— Евгений Павлович, все-таки, относительно другого определения.

— Да, так называемое «Шанхайское», подписанное интернационалом азиатских деспотий. Не знаю, почему наш солнцеликий национальный лидер счел меня китайцем. Россия — это Европа. Или Пушкин Александр Сергеевич не из «Тристана и Изольды» сюжеты заимствовал, а из Лао-цзы?

Я его помню, это определение. И намерен доказать, что даже его мы не нарушаем.

Итак, по шанхайскому определению, экстремизм, если кратко, направлен на насильственный захват или насильственное удержание власти, насильственное изменение конституционного строя или насильственное посягательство на общественную безопасность.

Ну, начнем с того, что Лига не собирается изменять конституционный строй, Лига пытается его восстановить. В частности, вернуться к конституции, растоптанной так называемым «национальным лидером», а на самом деле авторитарным диктатором, много лет назад.

Вернуться к сменяемости власти, настоящим конкурентным выборам, свободе СМИ, собраний и ассоциаций, и независимости судов. Именно «президент», который находится у власти пятое десятилетие, насильственно ее захватил и насильственно удерживает, подавляя свободу и направляя войска против любых народных выступлений.

Возможно, вы удивитесь, Александр Маркович, но и на общественную безопасность Лига не посягает. Напротив, мы защищаем общественную безопасность, казня преступников. В частности, таких опасных, как Анжелика Синепал.

Вечером речь Жени уже была во всех оппозиционных СМИ, которые еще остались.

После некоторых колебаний Штерн принес ему распечатку вместе с борщом. Все-таки моральная поддержка.

А когда Олег вернулся домой, ему написал Марков:

— Олеж, ты нам завтра будешь нужен. Обсудим необходимость и перспективы лечения Евгения Павловича.

— Да, конечно. Тебе уже все ясно с приговором?

— Там оптимистично все с коррекцией, как я понял?

— Да. Приговор обвинительный?

— Олег! Ну, не могу я его оправдать. То, что он делал, недопустимо. Это что? Кулачные бои? Вендетта? Кровная месть? Борьба всех против всех? Наказывать за преступления — функция государства. Иначе будет такой бардак, что нынешний покажется раем!

— Саш, ты третий раз говоришь, что не можешь его оправдать.

— Да, хочется на уровне эмоций. Неплохой парень, убивал полных ублюдков, пока не промахнулся. Все очень понятно. Но от этого не становится более допустимым. Эмоции — не основа справедливости. Надо анализировать ситуацию и думать о последствиях. И если бы надо мной никого не было, я не бы беспокоился. Я бы дал ему его пятнашку, которую он честно заработал, а потом обстановка бы десять раз изменилась, и, думаю, он бы и пятнашку не отсидел. Но придется дать несколько больше, чем требует справедливость. Это будет компромисс между тем, что устоит в Мосгорсуде, и моим спокойным сном по ночам. Надеюсь, за это время он усвоит, что менять мир надо цивилизованными методами.

— Он уже все понял.

— Олеж, я этого не вижу. Я вижу уверенность в своей правоте. Да, за некоторыми небольшими исключениями. Но, в основном, твердокаменную уверенность.

— В этой стране сейчас сложно с цивилизованными методами.

— Сложно не значит невозможно. Да, муторно, да долго, да трудно, да скучно. Не то, что от полиции бегать. Да, все равно могут посадить, несмотря на всю цивилизованность. Но не настолько же! Олеж, у них просто нет терпения. Они хотят быстро и сразу. А не получается.

— Саш, ну где же быстро? Скоро пятьдесят лет.

— Значит, не так долго осталось.

В пятницу утром выступал Штерн.

— Олег Николаевич, что вы можете сказать о перспективе коррекции Соболева? — спросил Марков.

— Очень хорошая перспектива. Я уже говорил об этом следователю. Все убийства альтруистические. Моральные нормы общепринятые. Высокий уровень ответственности. Очень жесткое отношение к тому, что он считает злом. И готовность с этим злом бороться, в отличие от большинства населения.

— Вы преступника характеризуете или рыцаря-крестоносца, Олег Николаевич? — спросил Марков.

— Рыцарь-крестоносец — это очень адекватно, Ваша Честь, — согласился Штерн. — У Евгения Павловича очень четкие представления о справедливости, ему не хватает только милосердия. Но это лечится. Тут говорилось о том, какой он добрый мальчик. Вообще, это правда. Но у доброты есть обратная сторона — ненависть к мучителям. И тогда доброта превращается в свою противоположность. Сочувствовать мучителям сложнее, чем жертвам. Но и в них можно видеть людей.

— Так коррекция необходима?

— Да, конечно. Но предварительная коррекция закончена, так что никакой опасности для общества он не представляет уже сейчас. И, если бы закон это позволял, я бы его отпустил под обязательство закончить курс и с мониторингом карты. К сожалению, слишком тяжкие обвинения не дают нам такой возможности. Но ни о какой смертной казни или даже пожизненном заключении здесь вообще речи быть не может.

— То есть вы категорически против?

— Да, конечно.

— Сколько времени займет коррекция?

— Три года. По максимуму.

В тот же день начались прения сторон.

Первым выступал прокурор Семен Чекмарев.

Его трактовка отличалась от ОЗ: он предлагал считать убийство Полины не причинением смерти по неосторожности, а убийством с особой жестокостью, поскольку дочери на глазах у матери. Но при этом соглашался с ОЗ,

Женя, скажем так, удивился, как это можно добиться смягчения наказания, взяв на себя два дополнительных убийства.

При этом прокурор потребовал смертной казни за три убийства, вместо пяти.

Это неожиданным не было, Женя был внутренне готов.

Левиев попросил суд оправдать его по всем пунктам обвинения, поскольку Женя во всех эпизодах, которые прокуратура считает умышленными убийствами, действовал на благо общества, а смерть Полины Бондарь была следствием несчастного случая.

Потом Жене дали последнее слово.

— Я в общем согласен с моим адвокатом, — сказал он. — Свою позицию я уже излагал, и мне нечего добавить. Но по поводу Полины Бондарь я готов признать преступную самонадеянность, как уже говорил.

— То есть вы признаете вину в убийстве Полины Бондарь? — спросил судья.

— В причинении смерти по неосторожности, — уточнил Женя.

На этом заседание закончилось. После праздников 4 мая, Марков обещал приговор.

4 мая Марков попросил Женю встать, и он подчинился.

С первых строк стало понятно, что приговор обвинительный. В общем-то Женя и не надеялся на другой исход. Он нашел в зале Настю и улыбнулся ей.

Но приговор послушать стоило, сюрпризов было много.

— Соболев Евгений Павлович совершил убийство судьи Беленького Эдуарда Васильевича, что подтверждается его показаниями, видеороликом, приобщенным к делу и показаниями свидетеля Аполлона Осиповича Цветова.

Однако суд считает, что это деяние не может быть квалифицировано по статье 295 «Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие», поскольку статья предполагает месть за законную деятельность судьи, а подсудимый мстил за деятельность, которую считал заведомо незаконной.

Поэтому суд постановляет квалифицировать это преступление по статье 105 ч.2, убийство по предварительному сговору организованной группой. За это убийство был осужден Рашитов Дамир Ринатович, так что суд направит прокурору частное определение с просьбой о пересмотре приговора, — зачитал судья. — А также частные определения с просьбами о пересмотре приговоров лицам, признанным его соучастниками: Яну Грановскому и Валерию Рекину.

Женя заулыбался. Все! Он добился, чего хотел.

— Учитывая личность подсудимого, — продолжил Марков, — исключительно положительные характеристики, сотрудничество со следствием, заключение психолога о хорошей перспективе коррекции, 152 поданных за него поручительства и тот факт, что преступление совершено впервые, суд приговаривает Соболева Евгения Павловича к 10 годам лишения свободы по этому эпизоду.

«Получилось! — подумал Женя. — И, кажется не такой уж запредельной ценой».

— Соболев Евгений Павлович совершил убийство журналистки и директора информационного канала «Россия вперед!» Синепал Анжелики Геннадиевны, — продолжил судья, — что подтверждается показаниями подсудимого и видеороликом, приобщенным к делу. За это убийство был осужден Рашитов Дамир Ринатович, так что суд направит прокурору частное определение с просьбой о пересмотре приговора. А также частные определения с просьбами о пересмотре приговоров лицам, признанным его соучастниками: Яну Грановскому и Валерию Рекину.

Суд считает квалификацию этого преступления по статье 277 (Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля) не соответствующей закону, поскольку Анжелика Геннадиевна не входила в перечень лиц, которых закон признает государственными и общественными деятелями. Поэтому суд переквалифицирует это деяние на статью 105 ч.2 пункт б) (убийство в связи с осуществлением потерпевшим служебной деятельности) и учитывая личность подсудимого и его сотрудничество со следствием приговаривает его к 8 годам лишения свободы по этому эпизоду.

Женя посмотрел на Маркова чуть не с благодарностью, по 105-й это был нижний предел.

— Соболев Евгений Павлович совершил убийство прокурора Бондарь Елены Сергеевны. Однако суд считает, что это преступление должно быть квалифицировано по статье 105 ч.2 (убийство по предварительному сговору организованной группой), а не по статье 317 (Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа), поскольку подсудимый мстил прокурору не за законную деятельность, а за запрос смертной казни для заведомо невиновного.

Учитывая личность подсудимого и положительные характеристики, суд приговаривает Соболева Евгения Павловича к 8 годам лишения свободы.

— Соболев Евгений Павлович причинил смерть по неосторожности Бондарь Полине Александровне. Это деяние суд квалифицирует по статье 109 УК РФ и приговаривает подсудимого к двум годам лишения свободы.

— Соболев Евгений Павлович совершил убийство судьи Кабанова Георгия Ивановича, однако суд считает, что это деяние должно быть квалифицировано не по статье 295 (Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие), а по статье 105 ч.1 (Простое убийство без отягчающих обстоятельств) и, учитывая личность подсудимого, положительные характеристики и сотрудничество со следствием приговаривает Соболева Евгения Павловича к 6 годам лишения свободы по этому эпизоду.

Соболев Евгений Павлович принимал участие в деятельности террористической организации «Лига Свободы и Справедливости», признанной таковой в законном порядке. Суд квалифицирует это деяние по статье 205.5 часть 2 и приговаривает Соболева Евгения Павловича к 10 годам лишения свободы по этому эпизоду, — заключил судья.

И объявил перерыв до 6 мая.

Левиев подошел к аквариуму и тихо сказал в щель:

— Женя, все хорошо. Он тебе дал по минимуму по всем тяжелым эпизодам. Он тебе радикально смягчил статью по Кабанову. Он лепит максимумы по легким эпизодам, но это хрень, они поглотятся.

— Значит, окончательный срок я узнаю послезавтра?

— Скорее всего, да. Там перенос, суббота 6 мая рабочая.

— Жестко.

— Жестко было бы, если он тебе вышку влепил. Это мягко. Он тебя воспитывает, значит, не собирается убивать. Для ПЖ, в общем, тоже бессмысленно воспитывать. Так что успокойся. Все норм.

— Десять плюс восемь, плюс восемь, плюс шесть, плюс еще десять. Сорок два года?

— Будет частичное сложение сроков. Больше двадцати пяти не могут дать, если не ПЖ.

— Это больше, чем мне сейчас.

— Даже если двадцать пять, этот гад сдохнет раньше, ему больше девяноста, — сказал Левиев и поднял глаза к потолку. — Гарантированно. Так что не беспокойся.

Весь день 5 мая Женя места себе не находил. Ему разрешили ходить по блоку, но знакомств он завести не успел, потому что его почти каждый день возили в суд, а в редкие выходные он старался отоспаться.

Маркову, конечно, стоило сказать: "Спасибо", он перевел на 105-ю, все, что только возможно, демонстрируя чудеса юридической эквилибристики и подтверждая известный принцип "закон, что дышло". Впрочем, повернуто все было в совершенно правильном направлении. Если только не мечтать об оправдании, явно невозможном без присяжных, поспорить было не с чем. На перевод убийства Кабанова на первую, легкую, часть 105-й, Женя вообще не рассчитывал. Но ведь и правда все правильно, он же один действовал, без Лиги.

Это было

Даже, если максимум 25, учитывая, что ему сейчас 22, получается 47. Если только ничего не изменится в России.

Ничего экзотического в этом не было, в российских колониях сидело несколько политзаключенных примерно с такими сроками, один — на пожизненном. Экзотикой были реальные убийства: как правила, дела фабриковали.

Был яркий майский день, в прогулочном дворике на единственном кустике появились первые клейкие листочки.

Женя потрогал их рукой. Высоко над корпусами Центра раскинулось синее небо. Решеток над местом прогулки не было, лазерная сетка не была видна, так что можно себе представить, как летишь туда ввысь, в эту невообразимую голубизну, и почти свободен.

Вечером пришел морально поддерживать Штерн. Но поддержка вышла с червоточенкой.

— Юдин настаивал на том, чтобы вас запереть, — сказал Штерн. — Что у вас приговор, что вы можете повести себя неадекватно: что-то с собой сделать или попытаться бежать, что уже были агентурные сведения. Еле отстоял. Сказал, что вы ничем этого не заслужили и что приговор ожидается относительно мягкий, точно не смертная казнь. Но, боюсь, после приговора я могу его не переспорить. Последнее слово не за мной.

— Идею побега совсем оставили? — спросил Женя.

— Это очень рискованно. И Юдин нам очень мешает. И Маркова нехорошо подводить. Давайте приговора подождем.

Глава 24

Рабочая суббота началась с войны за наручники.

Женю завели в аквариум, и браслеты никак не хотели снимать.

— У него сегодня приговор, — сказал пристав. — Должен выслушать в наручниках.

— Он, что раб, чтобы слушать приговор в наручниках? — поинтересовался Марков. — Снимите немедленно! Пока не снимите, я вообще не начну!

Пристав нехотя подчинился.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — попросил судья.

— Да, Ваша честь, — сказал Женя и поднялся на ноги.

— Суд приговорил, окончательно назначить наказание по совокупности преступлений путем частичного сложения в виде лишения свободы сроком на 22 года с отбыванием наказания в колонии строгого режима после психокоррекции в Лесногородском Психологическом Центре, согласно рекомендациям психологов, но не более трех лет, — зачитал Марков.

Левиев встал и подошел к аквариуму.

— Я ок, — сказал Женя. — Психокоррекция плюс еще 22 года?

— Нет, что ты! Срок всегда считают с момента задержания.

И Женя вспомнил железнодорожные пути у латышской границы, холод, снег и свой первый день несвободы.

— Женя, давайте ужинать, — сказал Олег, наливая чай.

Женя был бледен, хотя уже не так, как в суде.

— О! Булочки не отменяются с приговором? — спросил он. — Я же теперь осужден.

— Ну, и что. Вы же пока у нас, это еще не наказание. Но коррекция теперь будет всерьез, а не та мягенькая психотерапия, которой мы занимались до сих пор.

— Ничего себе «мягенькая психотерапия»!

— По сравнению с тем, что действительно надо, — да. Мы и не стирали ничего почти.

Женя молчал, медленно пил чай мелкими глотками, булочку не взял вовсе.

— Женя, вы на Маркова зла не держите, хорошо?

— Да я понял. Он сделал все, что мог, в рамках своих представлений о справедливости.

— Дело не в справедливости, а в вашей жизни. Главный наш с Марковым страх — это апелляция прокуратуры на чрезмерно мягкий приговор. Александр Яковлевич дал 22 года только потому, что надеется, что у прокурора язык не повернется назвать это решение слишком мягким и подать апелляцию.

— А Мосгорсуд может пересмотреть дело и все-таки приговорить к расстрелу. Да?

— В принципе, да. Хотя вряд ли будет серьезно дело пересматривать. Но санкцию изменить может.

— Значит, еще не все. А я пал духом от каких-то несчастных двадцати лет! — слабо улыбнулся Женя.

— Левиев собирается подавать апелляцию?

— Мы с ним еще не виделись после этого. В аквариум шепнул, что все норм, и чтобы я успокоился. Так что вряд ли.

— Если эта дурацкая идея все-таки придет ему в голову, буду отговаривать.

— Я думаю, что он с Альбицким будет советоваться.

— Ах, да! Есть же еще одна инстанция. Жень, успокоительное точно не нужно?

— Нет.

Он взял булочку, тут же положил обратно. Отпил чай.

— Понимаете, Олег Николаевич, как все это началось? Вы видели карту, я вам ничего нового не скажу, но выслушайте, ладно?

Олег кивнул.

— Да, конечно.

— Тогда они начали как-то очень активно сажать по политике. Года три назад была очередная волна. Я смотрел на это и твердил: ни за что, ни за что, ни за что! Митинги, пикеты, статьи, видеоролики, посты в интернете, чаты в мессенджерах, треп в кафешках про восстания и революцию. Четыре, пять, а то и семь лет за слова. Я тогда вписался их защищать. На суды ходил, подписывал петиции, писал письма, помогал составлять ходатайства как недоучившийся юрист. Был в чате, где девчонки обсуждали передачки для политзэков, работал для них тягловой силой, пару раз сумки в СИЗО таскал. Ведь на девяносто процентов женский чат. Ну, теперь они мне таскают. И пишут письма. Сто писем от девушек и в каждом «держитесь!» Можно больше вообще ничего не читать.

— И разочаровались? — вздохнул Олег Николаевич.

— Если одним словом, то да. Я реально ничем не мог помочь. Вся правозащита — это такая паллиативная медицина — лечение симптомов. Или латание старого кафтана: в одном месте зашили, в другом разорвалось. Мы вытаскивали одного человека из тюрьмы, а они сажали еще десять. Было очевидно, что решение проблемы не здесь: не в области милосердия, надо менять власть.

— И вы ушли к Альбицкому.

— Да. Он, кстати, не сразу взял. Долго проверял, не слишком ли я засветился. Писал: «Вы человек убежденный, это хорошо, но мы должны проверить, не осталось ли где фото на митинге или с плакатом. И все потереть, иначе вы спалитесь на первой акции». Но я был тогда, скорее наблюдателем. И светился по минимуму. Но я видел все. И это было слишком больно.

— Женя, ну я же тоже все это вижу, мне тоже тяжело. И я переживаю, поверьте. Но ведь не хватаюсь за пистолет!

— Значит, мало переживаете! Ок, убивать нехорошо. А смотреть на то, как убивают, и ничем не помочь?

— Женя, все,

— Хирургия вместо терапии, да. Но, что, если последняя не помогает?

— А ваша кровавая хирургия помогает?

— Олег Николаевич, вы недавно возглавили Центр. И вы добрый честный человек, куда лучше вашего предшественника. Кто вам помог занять эту должность?

Штерн молчал.

— Да не отвечайте, — улыбнулся Женя. — Вы прекрасно знаете. Да, мы не меняем систему. Но мы меняем людей во власти. И неизвестно еще, что важнее.

— Мой предшественник, слава Богу, жив, — сказал Штерн. — А значит, можно без этого.

— Не всегда, — упрямо возразил Женя.

— Ладно, Жень, мы к этому обязательно вернемся, пока сменим тему. Давайте поговорим о вашем будущем.

— Оно темно, — усмехнулся Женя.

— Есть несколько вариантов. Первый вариант, самый хороший: прокуратура не подает апелляцию.

— И у меня остается двадцать два года.

— Да, тогда у нас много времени. И мы спокойно делаем коррекцию.

— Вы мне обещали нечто иное.

— После коррекции. Я прекрасно помню.

— То есть через три года.

— Три года — оценка сверху. Я написал столько в ПЗ, чтобы иметь фору во времени. Скорее всего, меньше. Что касается побега — это не самый лучший путь. Во-первых, незаконный. Во-вторых, очень рискованный. Я же не могу вас просто за ручку отсюда вывести, есть конвой. Побег — это сложная операция. Рискую я, рискуете вы, причем гораздо больше, чем я. Если сейчас приговор устоит, после попытки побега, если что-то не сложится, будет новое разбирательство, и вероятность слететь на вышку будет очень велика. Я помню о своем обещании и слово не нарушу, помогать буду, но выбор останется за вами. Если вы с Альбицким выберете этот путь — буду настоятельно отговаривать.

— Я не знаю, что я буду думать об этом после коррекции.

— Поглядим. Но, даже, если мы вместе решим отказаться от этих планов, это не значит, что придется сидеть весь срок. Тот человек, что создает нам проблемы последние сорок с лишним лет, уже весьма стар. Власть смениться. Через три года, раньше, позже, но он не вечен. Со многими людьми, которые возможно будут у власти спустя несколько лет, я неплохо знаком, и, думаю, мое слово будет гораздо весомее, чем сейчас. Я буду выступать за то, чтобы все политзаключенные, в чьих делах нет насилия, были немедленно освобождены. А там, где насилие, к сожалению, есть, судебные решения пересмотрены. Возможно, судом присяжных. Возможно, просто независимым судом. Так что в этом случае наказание будет, конечно, но не такое суровое. Единственный случай, когда я сам буду рекомендовать бежать — это реальная угроза смертной казни.

— То есть, если прокуратура подаст апелляцию.

— Да.

— Сколько у них времени?

— Десять рабочих дней. 23 мая последний срок. После этого заседание в Мосгорсуде назначают обычно в течение месяца. Апелляции прокуратуры удовлетворяют в девяноста процентов случаев. Не факт, что это будет расстрел. Есть еще два варианта. Первый: увеличение срока до максимума: двадцать пять лет. Этот вариант вообще не отличается от предыдущего. Второй: пожизненное. Это тоже мало отличается от предыдущего. Если осужденный находится в ПЦ, ему обязаны дать закончить лечение, если психологи не против. Потом посмотрим по обстановке.

А вот если будет смертный приговор, в течение десяти дней вас должны от нас забрать и перевести в камеру смертников. Можно конечно писать кассационные жалобы, но результата, боюсь, вам придется ждать не у нас. Я могу написать прошение на имя начальника ФСИН о том, чтобы оставить вас в центре, но, скорее всего, откажут. Могу написать протест на приговор, в связи с тем, что суд не учел мнение психологов. Но, если уж не учел, то вряд ли учтет. Так что это пожар. В этом случае, увы, придется готовить побег. И лучше заранее, до заседания Мосгорсуда.

Седьмого мая Женя обнаружил, что заперт.

Позвал тюремщика.

— Что случилось? — спросил он. — У меня же свободное перемещение по блоку.

— Станислав Валерьевич запретил, — ответили ему.

Станислав Юдин — СБшный куратор. Штерн предупреждал, что это может случится, но все равно, как снег на голову.

— А могу я видеть Олега Николаевича?

— Он не в Центре, сегодня же воскресенье.

Штерн должен был понять, что что-что не так, ибо карта под мониторингом. То, что казалось ужасно неприятным и обременительным вдруг стало восприниматься, как защита.

Впрочем, что может сделать Штерн?

На прогулку повели, но тоже в наручниках. После месяца относительной свободы было откровенно дерьмово.

Олег Николаевич появился в Центре только восьмого вечером.

«Девятого мая — столетие победы, — писал Альбицкий. — Это очень хороший вариант, Олег Николаевич, они все будут в стельку. Мы поняли, как отключить систему, дело только за Вами».

«Станислав Юдин достаточно циничен, чтобы не быть в стельку, Андрей. Он все-таки закрыл Женю в камере, и я ничего не смог сделать. Он просто поставил меня перед фактом. Я увидел эмоциональный пик на нейронной карте Жени, спросил у Юдина, что случилось. Он мне и сказал, что Женю теперь закрывают днем. Не его инициатива даже, приказ спущен сверху. А он притащил с собой своих людей из СБ, они теперь дублируют нашу охрану.

Так что нет, Андрей. Очень опасно. А если все провалится, мы только спровоцируем прокуратуру на апель. Пока есть надежда, что не подадут.

Вы не собираетесь подавать?»

«Мы нет. Учитывая возраст диктатора, и 3 года в Центре, нас все устраивает. В Центре Женя будет в относительной безопасности».

«Для меня идеальный вариант за эти три года сделать ему нормальную коррекцию, так, чтобы я был за него совершенно спокоен, а потом я в вашем распоряжении. Если только, что-то не изменится раньше».

«Ну, хорошо, — нехотя согласился Альбицкий, — подождем десять рабочих дней».

Вечером восьмого Штерн сказал, что побег в очередной раз откладывается. Женя в общем согласился: да, очень рискованно, и надо подождать результата. А вдруг прокуратура не будет оспаривать приговор. Тогда свобода будет отложена еще на три года. Да, неприятно, но в ПЦ. И куда спокойнее, чем бежать.

До 23 мая Олег Николаевич практически приостановил коррекцию, точнее не стал возобновлять. Накануне суда ее уже не делали.

И теперь препаратами не кормили, голова была светлая, не кружилась и не хотелось спать.

Камеру днем по-прежнему запирали, по Центру водили в наручниках, но Женя жил

Прокуратура пока молчала. Неделю после девятого. Вторую…

Двадцать третьего мая Марков позвонил Олегу.

— Представляешь, эти гады все-таки подали апелляцию, — сказал он. — В последний момент! На необоснованную мягкость приговора. Мягкий приговор, блин! Мальчишке в двадцать два года! Я ему влепил столько же, сколько он прожил. Он в шоке был! Ему пятнашка за глаза. И то много. Но надо мной же Мосгорштамп. Мне надо было, чтобы устояло. Если бы он был только Мосгорштампом! Как бы ни что-нибудь похуже.

И Штерн понял, что Саша не совсем трезв. Никогда в жизни Олег Николаевич не видел Маркова пьяным.

— Олежь, мне надо было его оправдать. Его бы тогда освободили в зале суда, и он бы успел свалить. Ничего страшного, он бы без нас разобрался со своей совестью. Под конец все было уже почти хорошо.

— Саш, ну ты же судил по совести. Строго, но честно. Ты же не считаешь его невиновным. Все было справедливо.

— Милосердие выше справедливости, Олежь.

— Все бы было нормально. Три года в центре. А потом обстановка могла бы измениться, сам знаешь: либо шах, либо ишак. Может быть, ему бы пришлось уехать в колонию на пару лет. Что плохо, но не смертельно. Я никогда не был согласен с тем, что эта стадия не нужна. Просто она у нас неправильно организована. Как был Гулаг, так и остался! Азиатская степь с островками страданий на бескрайних просторах.

— А я все больше склоняюсь к мысли, что не нужна, — сказал Марков. — Никакой пользы ни для осужденного, ни для общества, к сожалению. Нужны реабилитационные центры и помощь после освобождения. Но ни при этой власти!

— Саш, ну посмотрим. Решения еще нет. Может быть, не отменят.

— Может быть!

«Ну, что, Вы с нами, Олег Николаевич? — писал Альбицкий. — Или посоветуете нам подождать решения Мосгорсуда?»

«Да, я с вами», — ответил Штерн.

«Одиннадцатого июня в воскресенье, в три часа ночи, Женя должен быть в прогулочном дворике. Сможете провести?»

«Постараюсь. Двенадцатого день России, но его никто не празднует».

«Корпоратив-то будет?»

«Десятого вечером, в субботу. Она опять рабочая».

«Вот и отлично! Три часа ночи в воскресенье. Как раз после корпоратива. Прогулочный дворик. А вы держите нас в курсе относительно степени бодрости сотрудников».

Двадцать пятого Штерн предупредил Женю.

Основным мотором корпоратива десятого июня был Олег Николаевич, хотя обычно ненавидел подобные мероприятия. «Ну, как же! — говорил он. — Все-таки День России». Станислав слегка кривился, но от водочки под икорку решил не отказываться. Хотя пил очень мало.

«За рулем! — объяснял он. — Я сегодня домой собираюсь».

«Ну, есть же автопилот!» — успокаивал Штерн.

«Автопилот автопилотом, а лучше не переборщить», — возражал Юдин.

Часов в десять вечера он совсем засобирался, и, наконец, покинул мероприятие. Штерн вздохнул с облегчением.

К половине одиннадцатого все разошлись, и Олег Николаевич навестил Женю.

Вообще положено лежать после отбоя, который в десять, но Центре к этим правилам относились либерально, даже после прихода Юдина.

Женя сидел на кровати и разбирал письма. Верхний свет в десять выключили, но закат отгорел не так давно, и небо еще сияло бирюзой на западе. Читать, впрочем, уже невозможно: слишком густые сумерки.

— Женя по минимуму. И одежду тоже. Сейчас тепло, ночью будет градусов шестнадцать. Ветровка у вас есть?

Женя кивнул в сторону стены, где действительно на крючке висела легкая куртка.

— Да, мама передала еще в апреле.

Женя выбрал несколько писем, сложил их вчетверо, встал, пихнул в карман куртки и застегнул его на молнию.

— Олег Николаевич, если все получится, вы сможете сохранить остальные?

— Да, постараюсь.

— Я потом сам вас найду.

— Женя вы поспите, — сказал Штерн. — Я вас разбужу где-то в половине третьего.

— Не засну, — вздохнул Женя. — Без шансов.

Тем не менее в половине третьего, когда Олег пришел его будить, Женя мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку. Так что пришлось слегка потрясти его за плечо.

— Уже? — спросонья спросил Женя и сел на кровати.

Спал он, не раздеваясь, в джинсах и футболке.

— Да, берите куртку, надевайте кроссовки и пойдемте. Готовы?

— Конечно.

Женя влез в кроссовки на липучках и без супинатора, скорее мягкие спортивные туфли, ибо на шнурках и с супинатором в тюрьме нельзя. Накинул куртку.

И они с Олегом вышли из камеры.

До прогулочного дворика надо было миновать два поста.

Первый прошли без приключений. Тюремщик дремал прямо на столе, возле зажженной настольной лампы, положив голову на руки, и от него изрядно пахло спиртным.

Второй пост был внизу, у выхода в прогулочные дворики.

Тюремщик не спал и удивленно посмотрел на Штерна.

— Олег Николаевич?

— Да.

Перевел взгляд на Женю.

— Почему с вами заключенный?

— Пациент, Коля. Все в порядке, у нас важное коррекционное мероприятие.

— В три часа ночи?

— Коль, я знаю, что делаю.

— Он без наручников!

— Он здесь месяц ходил без наручников, и это никого не беспокоило, пока Юдин не начал тут устанавливать свои порядки. В результате некоторые коррекционные мероприятия приходится проводить без него.

— Ладно, под вашу ответственность, Олег Николаевич, — кивнул тюремщик.

— Конечно, под мою.

Они дошли до конца коридора, и Штерн открыл железную дверь на улицу.

В легкие ворвался прохладный ночной воздух, несущий слабый запах скошенной травы и жасмина. Центр был полностью погружен во тьму, ни одно окно не горело, однако граница между зданием и небом была хорошо различима, и небо еще хранило остатки вечерней синевы. Кажется, это называется «навигационные сумерки».

Откуда-то издалека и сверху донесся приглушенный гул.

Глава 25

Гул усиливался, и вскоре в небе появился небольшой темный объект, видимо, дрон.

И из него выпал предмет и глухо упал в траву.

— Это для меня? — спросил Женя.

— Не знаю, — тихо сказал Штерн. — Меня не предупредили. Может, просто проверяют, отключена ли сигнализация.

Женя сделал несколько шагов вперед, наклонился, и Олег увидел в его руках кожаную кобуру с ремнем. На Жене никакого ремня не было, в ПЦ они запрещены.

Женя как-то очень профессионально, не задумываясь, открыл ее, вынул пистолет, проверил магазин. Вернул обратно и надел ремень вместе с кобурой.

Криминальные навыки, подумал Штерн. Все это надо тереть во время нормальной коррекции.

Этот Пражский

Впрочем, почему криминальные умения? Скорее солдатские, или даже полицейские.

— Не смотрите на меня так, — сказал Женя. — Я не буду из него стрелять.

Дрон улетел, шум затих вдалеке.

— Что дальше? — спросил Женя. — Олег Николаевич, у вас есть инструкции.

Олег покачал головой и вынул телефон.

От Альбицкого было сообщение из одного слова: «Ждите!»

Минут через пять гул послышался снова и был ниже и громче. И на темно-синее небо выплыл огромный силуэт вертолета. Он завис совсем близко над зданием Центра. Дверь открылась, и оттуда выпала веревочная лестница.

Женя метнулся к ней и схватился за веревку левой рукой. Уже повернулся, чтобы взяться за лестницу правой и подтянуться к ступенькам.

И тогда раздался выстрел. Женя охнул и свободной рукой выхватил пистолет.

Разом включилась вся сигнализация и освещение центра. Взвыли сирены, замерцали лучи лазерной сетки. И Олег увидел, что запястье у Жени в крови, а лестница с вертолета медленно уползает вверх, и Женя не может удержать ее раненой рукой.

Штерн обернулся. У выхода в прогулочный дворик стоял Станислав Юдин и держал пистолет.

— Евгений Павлович, — почти ласково сказал он, — отдайте пистолет. Вся охрана Центра поднята по тревоге. Ваши друзья не смогут вас вытащить. Промедлят еще, и мы их просто собьем.

Женя уже отпустил лестницу, левая рука повисла безвольно, по пальцам сочилась кровь и каплями падала в траву.

Он поднял глаза вверх, и в них отразились огни Центра. Там, в вышине, все уменьшаясь в размерах, улетала его свобода.

И Штерн понял, что глаза у Жени полны слез.

— Евгений Павлович, — увещевал Юдин. — Вы не сможете выстрелить. Психолог из «Лефортова» Фотиев смотрел вашу нейронную карту. Ваш сообщник Штерн, как ни странно, сделал коррекцию, вы не способны выстрелить в человека.

Станислав шагнул прямо к Жене, под дуло пистолета. Потом резко ушел с линии огня, схватил его за руку, вывернул и отобрал пистолет.

Женя так и не нажал на спусковой крючок.

В прогулочный дворик вывалились охранники Центра, и на Женю надели наручники, прямо на раненую руку, он закусил губу от боли.

— Станислав Валерьевич! Что же вы делаете! — вмешался Штерн. — Ему нужен врач, рану перевязать хотя бы.

— Ничего, потерпит, — буркнул Юдин. — А вот к вам, Олег Николаевич, у меня отдельный разговор.

— Я задержан?

— Вы знаете, я могу не дать делу ход. Но вы сегодня же уволитесь из Центра, и чтобы я вас здесь больше не видел!

— Сегодня воскресенье, — сказал Штерн. — Понедельник — праздничный день.

— Нет проблем со вторника.

— Только при условии, что к Жене немедленно пустят врача.

— Не вам ставить условия, Олег Николаевич!

Женю уводили в здание, он был ужасно бледен и, похоже, с трудом держался на ногах.

Олег проигнорировал реплику Станислава и позвонил врачу Центра, тому самому, что когда-то выводил из голодовки Дамира и лечил его от воспаленья легких после карцера Лефортова.

— Игорь, извини, что бужу, ни свет, ни заря. У нас огнестрельное ранение.

— Вызовите скорую, — спросонья проговорил врач.

— Юдин не пустит скорую, — сказал Штерн. — Это же не я.

— Никаких скорых, — оборвал Станислав. — Он только что пытался бежать.

— Он может до утра умереть от потери крови!

— Да, ладно! — хмыкнул Юдин. — Рана ерундовая. Он крепкий.

— Давайте я сам его перевяжу.

— Нет, Олег Николаевич, я вас к нему на пушечный выстрел не подпущу. И выбор у вас такой: либо вас задерживает охрана Центра за пособничество попытке побега, либо вы немедленно покидаете Центр.

— Коля поднял тревогу? — спросил Олег.

— Нет. Камера вашего Жени прослушивается уже месяц. Вы были недостаточно осторожны.

Штерн вздохнул. Он ожидаемо выбрал покинуть Центр, оправдывая себя тем, что у него нет другого выхода, что от его ареста Жене лучше не будет, и тогда дело с неудачным побегом точно не удастся замять.

Перед апелляцией в Мосгорсуде афишировать побег совсем не хотелось. Наверное, даже больше, чем Юдину. С точки зрения закона Станислав был кругом прав, только правоприменение в этой стране такое, что не горел желанием связываться даже он.

С дороги Олег Еще раз позвонил Игорю, но телефон не отвечал.

Утром он обнаружил, что ему отрубили доступ к мониторингу Жениной карты.

И Олег тут же написал Жене в Центр. В принципе "ФСИН-письмо" работает и ночью, но писать ночью бессмысленно, потому что в ПЦ не работает цензор.

Скорее всего, из-за выходных, Женя получит письмо только во вторник, а то и в среду.

"Как у вас дела? — писал Штерн. — Врача пустили? Сделали перевязку?"

В общем-то, вопросы были обрядовыми, и так ясно, что Олега интересует. Главное, он оплатил три страницы ответа.

Ждать почти все воскресенье, понедельник, вторник — слишком долго!

И он снова позвонил Игорю.

— Да, в Центре я, Олег Николаевич. Юдин к нему не пускает.

— Что охранники говорят? Он жив?

— Жив. Но больше неизвестно ничего.

Письмо от Жени пришло во вторник вечером.

«Я в порядке, Олег Николаевич, — писал он. — Я разбираюсь в огнестрельных ранах, вы же знаете. Разорвал простыню и сделал себе перевязку. Ну, да! Выговор схлопотал, конечно, за порчу казенки. Но ШИЗО здесь нет, а запирают меня все время, так что последствий я не почувствовал. По-моему, Юдин был бы рад перетащить сюда Лефортовкую кичу или вырыть собственную похолоднее, но пока не успел.

Никакой врач, даже фельдшер, до меня не дошел. И никаких лекарств не дали.

Боль хрен с ней, терплю. Меня гораздо больше беспокоит отсутствие антисептиков и антибиотиков. Спирт нам грешным не положен, вы знаете, но йод и даже зеленка почему-то в том же ряду. Не допросился.

А в стерильности белья, которое меняют раз в две недели, я как-то далеко не уверен.

По моим ощущениям, задета кость. Но рентген — это мечта. Ладно не будем!

Срастется, наверное, неправильно. Так что, слава Богу, что левая рука, хоть писать могу.

Если вы найдете способ передать мне антибиотики, буду очень благодарен. А то я боюсь, что начнется нагноение. Нас учили, что для подобных ран —

Вот список», — и дальше шел список лекарств.

«Я уже знаю, что вас вынудили уволиться из Центра, — заканчивалось письмо. — О вас жалеют даже тюремщики. Это из-за меня. Простите».

Олег скинул Игорю список лекарств.

«Они есть в аптечке Центра?»

«Нет, конечно, — ответил тот. — Импортная дорогущая хрень».

«Если я сброшу тебе деньги на карту, сможешь купить?»

«Ты что за свой счет что ли?»

«Не бог весть, какие деньги».

«Ладно, куплю».

На следующий день Игорь явился на работу с полным набором «дорогущей импортной хрени». Но не помогло. К Жене опять не пустили, а охранники отказались передавать: запрет куратора от СБ.

И врач вернулся ни с чем.

И тогда Штерн позвонил Юдину.

— Станислав Валерьевич, выбор у вас такой: либо я сейчас поднимаю все оппозиционные издания, и они кричат на каждом углу о том, что садист Юдин, отныне возглавляющий ПЦ, не допускает врача с Евгению Соболеву, которому прострелил руку…

— А против вас, Олег Николаевич тут же возбуждают уголовное дело о пособничестве Лиге в организации побега особо опасного преступника.

— Да. И что? Вы так уверены, что буду спасать себя, а не другого?

— Это естественное человеческое поведение.

— Это естественное животное поведение. Ок, можете мне не верить. Так я поднимаю журналистов? Кстати, рекомендую заранее убрать все ваши аккаунты из соцсетей, если они у вас есть, если не хотите говна нажраться.

— У меня нет.

— Как вы живете! И хорошо, если говно жрать вы будете только от публикаций, а не от Лиги.

— Так какой второй вариант?

— Вы допускаете врача к Евгению Соболеву и позволяете передать ему лекарства.

— А! Да хорошо, пусть проходит.

— Когда?

— Завтра.

— Сегодня!

— Сегодня не успеем, хоть убейте.

— Завтра последний срок.

Врача пустили в четверг.

Игорь отчитался, что нагноение уже начиналось, но успели вовремя. «В принципе, это естественное очищение раны, через гной, — заметил Игорь. — Соболев действовал относительно грамотно, и пуля прошла навылет, так что все не так ужасно».

Правда, рентгена пришлось добиваться еще неделю. И тогда Игорь вынес свой вердикт: да, срастается не совсем правильно, но ломать бы он не советовал, ибо непонятно, когда еще пустят. Ну, ничего, рука левая, Женя правша, — ну, на гитаре играть не сможет.

Жене было явно не до гитары. Приближалась апелляция в Мосгорсуде.

Олег вернулся к работе в своем кабинете в Благовещенском, впрочем, он оттуда и не уходил совсем, продолжая работу в выходные. Слишком жалко было денег на аренду.

Старая клиентура подтянулась, вспомнила об отличном психологе, и с деньгами все было ок.

Примерно через пару недель после неудачного Жениного побега, когда война за антибиотики была временно выиграна, с Олегом связался Альбицкий.

"Олег Николаевич, Вам надо уезжать из России", — написал он.

"Юдин обещал не давать делу ход".

"Господи! Ну, кому Вы верите! СБшник Юдин что-то обещал!

У Криса есть вакансия в Лондонском ПЦ. Думаю, Вам подойдет. Зарплата английская, и никакого СБ".

Олег посмотрел на обстановку кабинета: диван, стойка, шкаф с медикаментами, оборудование. Во все вложены деньги и труд. Да и душа, пожалуй. А за окном — старая Москва с особнячками позапрошлого века.

А, если пройти чуть дальше вниз по кривым московским улочкам — Патриаршие пруды. Никогда не понимал, почему там памятник Крылову и скульптуры посвящены героям Крылова. Патриаршие прославил Булгаков. Значит, должны быть Мастер и Маргарита, Воланд, Коровьев и кот Бегемот, а не герои басен.

Сегодня работы больше не планировалось, и Олег вышел из офиса и догулял до Патриарших. Сел там на лавочку напротив пруда. Нет в тени уже не "чуть зеленеющих", а зацветающих лип.

Воздух полон тонкого липового аромата.

Только его не чувствует Женя, запертый в своей камере...

Уже полвека, если не больше, люди покидают Россию, самые инициативные, самые образованные и далеко не бедные. Со слезами на глазах, оставляя друзей, меняя культуру, забывая язык, продавая недвижимость за копейки.

Каждый год уезжает по несколько сотен тысяч человек.

Потому, что хочется жить спокойно в стране с рутинной сменяемостью власти, где тебя не посадят совершенно неожиданно хрен знает, за что, не ограбят, как только ты немного встанешь на ноги, и не убьют, если ты стал кому-то неугоден.

Потому что здесь с каждым годом все страшнее жить.

Ему тоже придется все продать: квартиру, машину, дачу. Тогда есть надежда купить в Лондоне что-то очень скромненькое, наверное, в ипотеку.

А на даче только что замостили парковку, поставили теплицу, и новые лавочки...

Господи! О, какой же ерунде мы думаем, когда надо спасать свободу и жизнь! Мебель, оборудование, вид из окна, лавочки...

И что для нас Родина? Парковка на даче, кривые улочки и Патриаршие пруды…

"Олег Николаевич, так как?" — написал Альбицкий.

"Андрей, у меня работает несколько человек: охранник Леша, мой помощник Дима. Мне тогда придется их увольнять, а я взял на себя ответственность, обещал платить зарплату..."

"Олег! О, чем Вы! Если Вас посадят, они все равно потеряют работу. Не беспокойтесь! Обойдутся без Вас".

"Мне надо поддержать Женю, кто будет ему передачи носить?"

"Ему есть, кому носить передачи. А проконсультировать можно и в чате".

"Я не уеду пока он жив".

"Вас могут арестовать раньше, и вы ему ничем не поможете".

"Я не могу иначе".

"Вакансия уйдет!"

"Ну, найду что-нибудь другое".

Апелляция в Мосгорсуде состоялась двадцать шестого июня.

Женю туда не повезли. Все дистанционно, по видеосвязи. Может, и слава Богу, он выглядел усталым, рука до сих пор перевязана. Даже не стал заявлять отводы судьям и встал, когда приказали.

Сломался? Или надеялся на нового Маркова? Олегу хотелось верить во второе. Да только Марков уникален, нет второго Маркова.

Судья была дама: Лариса Мизинцева. Ларису Алексеевну Штерн знал давно, и не ждал ничего хорошего. Такая же шлюха с кремлевской помойки, как прокурорша Бондарь. Никаких вам МГУ, как у Маркова, заочный юридический плюс многолетняя работа секретарем суда.

Даже бывших следователей в судьях Штерн ставил выше этих бумажных червей.

Следователь хоть в поле работал и понимает, что к чему. Эти умеют только подшивать бумаги.

Прокурор был тот же, что и в районном суде: Чекмарев Семен Григорьевич. Тот самый, что и там требовал смертной казни.

Здесь он повторил тоже самое.

Никаких свидетелей не вызывали и никого не допрашивали. Все решили за один день.

Приговор полностью копировал прокурорский апель.

Из причинения смерти по неосторожности Полине Бондарь сделали убийство с особой жестокостью, поскольку дочери на глазах у матери. Из 105-й ч.2 (убийство при отягчающих) по ее матери сделали 295 — убийство судьи за законную деятельность, а из 105 ч.1 (простое убийство) по Кабанову — 317 (убийство прокурора за законную деятельность).

И по итогу у госпожи Мизинцевой получилась смертная казнь. Женя был бледен, но усмехался. С него сняли два убийства и приговорили к смерти. Это казалось настолько абсурдным, что было трудно поверить в такой исход.

Как только стал известен приговор, Штерн получил письмо от Альбицкого.

— Олег Николаевич, я понял, почему они дали нам Маркова, — писал Андрей. — Они же хитрые, гады! Мы всех наших ребят учим тактике обратного суда. Когда их суд превращается в суд над судьями. И они это уже наблюдали на судах над нашими пропагандистами. Женя и начал уже обратный суд, когда заявил отвод всем судьям и прокурорам. И что же он увидел?

Интеллигентный, умный судья, который слушает то, что он говорит, не прерывает, не делает замечаний, допускает свидетелей защиты, удовлетворяет ходатайства, смотрит все видео, разрешает видеосъемку судебных заседаний, наконец, радикально смягчает статьи — и вообще, все в рамках закона.

Ну, и Женке становится стыдно, он-то ведет себя весьма нагло. И вот он частично признает вину, встает, когда надо, и даже говорит: «Ваша честь». Так что весь обратный суд идет насмарку. Ну, правильно же все!

Зато потом весь этот праздник правосудия без зазрения совести просто перечеркивают в Мосгорсуде.

— Если Маркова и использовали, то вслепую, — ответил Олег. — Он честный человек, честно пытался помочь и сделал все возможное. Надеюсь, вы не собираетесь включать его в свой список?

— Маркова? С какого перепою?

— Он вашего исполнителя судил.

— Так судил, что мы даже апеллировать не стали. А вот судье Мосгорсуда госпоже Мизинцевой Лариса Алексеевне недолго осталось жить. И прокурору Чекмареву — тоже.

— Андрей, не делайте этого!

— Увы, Олег Николаевич! Пить горькую на очередных похоронах — не наш выбор, есть напиток повкуснее — кровь палачей. Ни судья, ни прокурор не переживут Женю больше, чем на неделю.