Смерть войны

Глава 1

– Не рвите жопу, ваше благородие, – Вуйцик задел меня плечом и с обманчивой лёгкостью провернул кремальеру. – Пшепрашам, что без приказа…

Девчонки за спиной захлопали в ладоши, но, как оказалось, преждевременно: особист сопел, пыхтел, толкал дверь двумя руками, но она даже не шелохнулась.

– Давайте-ка все вместе, – решил я.

Мирон с Коляном отодвинули девушек, и мы вчетвером, проскальзывая подошвами по полу, как следует приложились к отсечной двери – последнему препятствию на пути к свободе. Поначалу казалось, что ничего не получится: стальная плита стояла мёртво, будто приваренная к своему гнезду, но через секунду она дрогнула, а ещё через мгновение опрокинулась, и мы вывалились наружу.

Выбравшись из-под чертыхающегося Коляна, я попал в яркий солнечный день с ослепительным солнцем, бледным от жары небом и зелёной лужайкой. Луг тянулся до близкого, метров в ста от бункера, леса. С этого расстояния заросли казались густыми и мрачными.

Я сделал несколько шагов вперёд и обернулся. Пологий холм, поросший высокой травой, неотличимой от той, что под ногами, стальная плита, всего несколько минут назад служившая глухой стенкой, лежала на земле. По плите, болезненно щурясь, шли девушки, а сверху на них осыпался грунт, и корни дёрна белёсыми паутинками гладили им погоны и волосы.

– Ну, здравствуй, Мир! – воскликнула Вера. – «Здравствуй, Солнце золотое, здравствуй, небо голубое»…

– Боже, как хорошо! – ефрейтор Скобина подняла лицо к солнцу и зажмурилась.

Она развела руки в стороны, – то ли хотела потянуться, то ли замереть с блаженной улыбкой, наслаждаясь теплом неба, – но грубый Вуйцик хлопнул дланью по её тугой заднице и сказал:

– А поваляться со мной в лесочке ещё лучше, лапушка...

Скобина негодующе фыркнула и попыталась отвесить особисту подзатыльник. Но не достала – тот прикрылся вещмешком и, дурашливо высоко поднимая колени, помчался к лесу. Он бежал и кричал:

– Никого не жду! И кому был должен, всё про...

Не потрудившись закончить слово, старший лейтенант особого отдела Кузьма Вуйцик рухнул в траву и растворился, исчез в ней. Скрылся весь, без остатка.

Скобина с Ленкой какое-то мгновение оценивали обстановку, потом бросились к нему.

– Снайпер? – неуверенно прошептал мне в спину Мирон.

– Стоять! – заорал я. – Ложись! Снайпер!

Я выхватил пистолет и дёрнулся вслед за девушками. Именно «дёрнулся» – Колян схватил меня за шиворот и осадил задницей на траву. Той самой задницей, которую старлей Вуйцик рекомендовал «не рвать».

– Походу, у нас три двухсотых, – хладнокровно подытожил Колян. – Лейтенанты Скобина и Лазарева не подают признаков жизни.

– Сука! – прошептал я, оттягивая указательным пальцем левой руки воротник. В правой я по-прежнему держал пистолет.

Душила не одежда, – только злость. Ленка! Моя Ленка!

– Откуда стреляли?

– Непонятно, командир.

Колян с Мироном уже стояли на коленях. У Коляна был бинокль, Мирон, приложив козырьком руку ко лбу, тоже присматривался к лесу. Из травы выползла Вера.

– Разрешите вернуться в бункер, товарищ командир? – по-уставному обратилась она, не прекращая движения и даже не поворачивая ко мне голову.

– И врача позови, – не дожидаясь моего ответа, пробурчал Колян. – Мне не нравится, что они легли в одной точке...

Он протянул мне бинокль.

Тел не было видно, но следы на траве оставались хорошо заметными.

«Снайпер достал бы нас и здесь, – подумал я, – прямо у входа. Собственно, мы и сейчас у него на прицеле».

– Он же не мог одним выстрелом уложить двоих? Сразу? – спросил Мирон. – Они вместе упали.

– Или два снайпера, – сказал Колян.

– А стреляли по команде наводчика, – съязвил я. – Не многовато ли чести?

– А пистолет, чтоб от снайпера отстреливаться? – передразнил мой тон Колян.

Я вернул пистолет в кобуру. Мой зам – он такой, за словом в карман не полезет. Наехать на него, конечно, можно. Но только как легковушкой на танк. С таким же эффектом.

– Нужно их вытащить, – сказал я. – Добровольцы есть?

Они промолчали.

– Понятно.

Сказал и понял, что приказывать не буду. Война закончилась три часа назад. И посылать на смерть людей у меня теперь нет никакого права.

– Что случилось? – запыхавшимся голосом спросил Сан Санаторыч, выползая к нам в лето.

– Вуйцик, Скобина, Лазарева, – доложил Колян. – Снайпер. Может, не один.

– Пойду, гляну, – сказал Санаторыч.

Он поднялся в полный рост и задрал кверху руки.

– Отставить, капитан, – негромко бросил я. – Думаешь, они посмотрят на белый халат?

– А целиться будут в твой красный крест, – поддержал меня Мирон.

– Ваши предложения? – спокойно спросил медик.

Он так и стоял: навытяжку с поднятыми руками.

Я поправил кобуру и встал рядом с ним.

– Пойдём вместе.

Военврач опустил руки и сбросил с плеча брезентовую сумку с красным крестом в белом круге.

– Возьмите, – сказал он, – и держите высоко над собой. Может, поможет.

– Почему они стреляют? – спросил Мирон. – Мы же, типа,капитулировали.

– Они могут не знать, – ответил Колян.

«Или, наоборот, прекрасно знают, чем мы тут занимались», – подумал я.

– Соваться туда не лучшая идея, – гнул своё Колян. Он нас почти упрашивал. – Лучше подождать. Когда-то же им скажут, что война закончилась.

– А если кто-то только ранен?

– Никаких признаков жизни... – покачал головой "зам".

Только сейчас я понял, что он всё ещё смотрит в бинокль на место падения связистов.

– Всё равно, – вздохнул Санаторыч. – Нужно идти.

И пошёл.

– Их там трое, – сказал Колян, поднимаясь. – Я с вами.

– Тогда и я пойду, – отозвался Мирон.

Он встал и старательно стряхнул мусор с колен. Его лицо было белым. Он жмурился и часто моргал.

– Четверым-то зачем? – бросил через плечо Колян. – Тогда командир пусть остаётся.

Он отобрал у меня сумку с красным крестом и двинулся вслед за врачом. Мирон с готовностью поднял руки и пошёл за ними.

Наверное, это было трусостью. Я остался. Было мучительно стыдно за своё малодушие, но я не двинулся с места. Я не мог и не хотел видеть Ленку мёртвой. А потом ступор, как рукой сняло. Я метнулся в чёрный после солнечного дня коридор бункера и нажал кнопки тревоги и общей связи.

Именно в такой последовательности и почти одновременно. Всё по инструкции. Как только зажглась зелёная лампочка, вырубил тревогу.

– Лейтенант Рожкова, – всхлипывая, доложила Вера.

– Немедленно на КП, – приказал я. – Включи наружное наблюдение, северный сектор, квадрат пятнадцать...

– Я в рубке, – гораздо спокойнее сказала она. – Камера работает.

– Что видишь?

Она помолчала, наверное, подкручивала верньер горизонта камеры.

– Внимание на лес, лейтенант. Широкий план. Стреляли из пятнадцатого.

– Всё спокойно, командир. Ветра нет. Если бы что-то двигалось, я бы заметила. Ничего не блестит.

Я прикинул положение солнца и уважительно качнул головой: оптика могла отсвечивать. Если, конечно, на прицел не посадили длинную бленду...

Но почему он позволил девушкам добежать до Вуйцика? Расстояние? Мины? В двадцати метрах от аварийного выхода бесшумная мина? Почему нет? Это вполне может быть наше охранение!

– Продолжай наблюдение!

Я выскочил наружу. Белый халат подошёл к месту падения связистов вплотную. Колян с Мироном неуверенно топтались у него за спиной.

– Стоять! – крикнул я.

И побежал к ним. Трава вытянулась выше колен, и было нужно высоко поднимать ноги, чтобы не путаться в зарослях. «Вот почему так странно бежал Вуйцик!»

– Мины! Минное поле...

Я продолжал кричать, уже поняв, что ошибся. Тела лежали вповалку, друг на друге, и казались совершенно неповреждёнными.

Я остановился и поднял руки.

– Это не снайпер, – в раздумьях сказал Санаторыч. – И не мины, конечно.

Мы с Мироном опустили руки.

Мне не хватало воздуха. Ленкина коса вытянулась в сторону леса и жёлтой стрелкой маячила в зелени травы. Вспомнилась россыпь её золотых волос на подушке, стало темно и тоскливо.

Со своего места я не видел Вуйцика, но на девушках не было крови. А ведь пуля снайпера – это всегда навылет.

Санаторыч опустился в траву и лёг. Дотянулся до ноги Скобиной, схватил за лодыжку и потянул к себе. Юбка задралась, обнажив белые ноги. Мирон шумно выдохнул и шагнул вперёд.

– Нет, – твёрдо сказал медик. – Здесь принимайте. Кажется, я знаю, что произошло.

Они ловко развернули Скобину, Колян повесил сумку на плечо и подхватил тело подмышки. Я хотел было взять за ноги, но он отрицательно покачал головой и попятился к бункеру.

– Сам дотяну, командир. Свою забирай.

Санаторыч уже подтягивал Ленку. Коса цеплялась за траву и дёргалась змеёй, как живая.

– Рядовой Михайлов, – коротко распорядился я. – Отнесите тело в лазарет.

А потом повернулся и пошёл прочь от злого места. И мне было совершенно всё равно, застрелят меня или нет.

***

– Директива «эс-дэ», – сказал Сан Санаторыч. – Вам это о чём-то говорит, командир?

Нет. Мне эти буквы ни о чём не говорили. Я равнодушно пожал плечами и промолчал.

Мы сидели в кают-компании. Пятеро выживших. А ведь три года назад нас было полсотни. Прилетал вертолёт и забирал персонал для формирования новых станций, взамен уничтоженных противником. Оставшиеся шли на повышение: и по званию, и по должности. Долгих три года мы «отсиживались» в стальной пещере зауральской станции связи воздушно-космических сил. Собственно, всю войну, до сегодняшней капитуляции командования.

– Удивительно, что Кузьма пошёл к лесу. Он не мог забыть…

– Побежал! – зачем-то поправил врача Мирон.

– И про долги что-то кричал, – сказала Вера, – какие долги? Кому?

Мы с Коляном и Санаторычем глянули на дальний конец стола, где лежали карты и блокнот с записями игр. Рядом – шахматы, шашки, домино. Ленка была кандидатом в мастера спорта по шашкам. Так что выигрывал я у неё только в «Чапаева». А она смеялась. Как же здорово она смеялась! – звонко и заразительно…

– Забыл «что»? – поинтересовался Колян. – Вуйцика заботила только ботаника для курева и штанга. Легко поверю, что он не «забыл», а тупо не знал. Разгильдяй!

Неприязнь к особисту мой зам не скрывал и при его жизни. Но сейчас я поморщился: живые должны прощать мёртвых. Потому что мы ещё можем исправить свои ошибки, а они уже нет.

Мы сидели в кают-компании, пили отвар цикория, а врач пытался объяснить, как получилось, что за минуту я потерял треть личного состава и свою женщину, на которой собирался жениться. Магия любви всегда начинается с безысходности, когда на пепелище опрокидывается небо с алмазами. Так было и у нас с Ленкой. И дело не в физиологии, и не в замкнутом пространстве. Если бы всё сводилось к техническому сексу, было бы проще. Спокойнее.

Но мы любили друг друга. И теперь я не знал, что делать. А ведь часу не прошло, как был уверен, что начинается новая жизнь. Светлая и счастливая… свободная.

– Командир!

Будто выдернул из омута. Они смотрели на меня, как если бы я проспал утреннюю поверку.

– «Смерть Дезертиру» – это предписание остановки сердца при удалении от пульта связи на критическое расстояние, – раздельно, едва не по слогам сказал врач.

Наверное, повторил. Специально для меня. Но смысл ускользал. Я был настолько подавлен, что даже не пытался сложить его слова в осмысленное сообщение. Но люди рядом со мной пытались это сделать.

– Поясни! – требовал Колян.

– Как такое возможно? – хмурился Мирон.

– Мы что же, если выйдем отсюда, то умрём? – приложила руку к губам Вера.

Санаторыч кивнул и прицелился в неё пальцем:

– Точнее не скажешь. У персонала станции космической связи в околосердечную сумку имплантирована микрокапсула. При удалении от бункера она активируется, и сердце останавливается. Механика процесса мне неизвестна.

– А если извлечь капсулу? – спросил Мирон.

– Операция на перикарде? – усмехнулся военврач и огладил подбородок большим и указательным пальцем. – Можно, конечно. Реанимационная камера лазарета позволяет многое, но именно это и подсказывает, что лучше не экспериментировать.

– Почему? – простодушно спросил Мирон.

Ответила Вера:

– Потому что если бы это было возможно, то нам бы не дали реанимационную камеру.

– Тогда нужно думать с другого конца, – предложил Колян. – Нужно отключить систему, которая даёт приказ капсуле остановить сердце.

Врач покачал головой:

– Не представляю, как это сделать. Если обесточим сервер, то взорвёмся, – все дружно кивнули. – А искать среди тысяч программ ответственную за смерть, – жизни не хватит.

– Но что-то же надо делать? – спросила Вера. И сама ответила: – Значит, будем дожидаться победителей, коротая время в поисках программы, активирующей инфаркт.

– Первое рабочее предложение, – кивнул Колян. – Почему молчишь, командир? О чём думаешь?

Я думал, что жизнь кончена, но не хотел говорить об этом.

– В первый раз об "СД" слышу. После ухода полковника мне так и не дали доступ к файлам начальника станции. Я ведь так и остался «ИО», не забывайте. Хочу только спросить у Александра Александровича, почему молчал? Вы же знали, что мы собираемся отдраить аварийный выход и уйти из бункера. Почему не предупредили?

Врач спокойно встретил мой взгляд. Глаза не опустил. Смотрел прямо и твёрдо.

– Потому что полагал эту информацию мифом. Узнал об «СД» ещё до войны из неофициальных источников. Узнал и забыл. Мало ли какими слухами начальство запугивает персонал, чтоб не разбежался? К примеру, существуют легенды о директиве зачистки, – я вздрогнул, и он заметил это. – Да-да, товарищ майор, при капитуляции все стратегические объекты уничтожаются из ставки главнокомандующего. Дистанционно! Вы можете поверить в такое? Или вы просто знаете? «Исполняющий обязанности» имеет допуск к этой информации? Предположу, что Вуйцик бежал, потому что здесь всё может взлететь на воздух в любую минуту. Он-то настоящий особист, ещё первого состава. И получал не эрзац-вводные при вступлении в должность, а проходил спецкурсы в Москве.

Возникло острое желание застрелить врача. Он мне никогда не нравился. Было в нём что-то холодное, убийственное…

Наверное, Санаторыч что-то такое прочёл у меня на лице, потому что нахмурился и чуть отодвинулся от стола.

– Не нужно никого винить, товарищ командир, – сказал он. – Это случайность. Если бы к Вуйцику побежали вы, то мы бы сейчас успокаивали Елену.

Это были не те слова, которые я хотел услышать, но вмешался Колян:

– Чтобы знать о зачистке, спецкурсы не обязательны, – рассудительно сказал он. – Мы с самого начала были заложниками. Как и всё население, включая гражданских. И если бы у генштаба была возможность зачистить всю территорию страны, они бы не раздумывали…

Его речь пахла изменой, но ведь генштаб капитулировал? А потом я вспомнил о не долетевших ракетах. О взорвавшихся прямо в шахтах и на стартовых площадках. А также упавших «не туда»... Мир так и не ответил на наш «превентивный» удар. Было не за чем: из тысячи ракет до цели долетела одна. Наша. «Повезло, что и говорить», – подумал я, и решил, что мой зам недалёк от истины. Наверное, поэтому я промолчал. Все промолчали.

Врач извлёк из-под полы халата плоскую, стальную флягу, и спросил:

– Помянём? Разрешите, товарищ командир?

– Вуйцик бежал к лесу, потому что боялся китайцев, – сказал я. – Мы в китайской зоне оккупации. Так что времени на поиски отмены программы инфаркта у нас нет. После ядерного удара по Циндао иранская армия кажется предпочтительней для сдачи в плен. Золотые люди! …хоть и в тюрбанах.

– До них всего сотня километров, – мечтательно уточнил Мирон.

Все посмотрели на него с заметным раздражением.

«Всего»? – подумал я. – Нам и двадцати шагов не сделать...»

– Что-то не припоминаю, чтобы мне что-то имплантировали, – дрожащим голосом сказала Вера. – Я бы, наверное, знала...

– Не обязательно, – сказал врач. – На медкомиссии нас доводили до обморока несколько раз. Операция несложная. А когда приходили в себя состояние такое, что на ссадину под левой грудью не обращаешь внимания.

– Тогда продолжим? – ровным голосом сказал Колян. – Как же нам выбраться? Зря, что ли, аварийный выход вскрывали?

Я заметил, что Санаторыч спрятал флягу, и привлёк его внимание жестом: обвёл указательным пальцем стол и кивнул – мол, разливай, чего уж там...

Как оказалось, у них всё было готово: тут же появились гранёные стопки, прозрачная жидкость отмеривалась твёрдой рукой хирурга.

Помолчали, выпили...

Не знаю, то ли спирт выдохся, то ли врач его крепко разбавил: выпил, как воду, и не поморщился. А вот Вера закашлялась, по лицу покатились слёзы. Мирон участливо похлопал её по спине, а Колян придвинул к ней тарелку с ломтиками ржаного хлеба.

– А что с ликвидацией? – спросил Мирон. – Если взорвём бункер, то компьютеру, надо думать, будет не до нас? Может, отпустит?

– Есть такое, – сказал я, и пары спирта тут же пошли в нос. Продолжил сипло и перхая: – Только нам это не поможет: далеко от бункера не убежим, а воронку обещают с полкилометра в диаметре.

– А сам компьютер взорвать можно? – вытирая слёзы, спросила Вера. – Или выключить его.

– Можно. Но при отключении компьютера программа самоликвидации запускается автономно. Всё равно не убежим.

Ещё одна пауза. Я посмотрел на часы. Время обеда. Сегодня в дежурных по кухне Скобина. Была…

– А если бы мы быстро принесли Вуйцика и девушек, их можно было оживить? – спросил Мирон. – Я в кино такое видел: искусственное дыхание, электрический разряд…

Вера фыркнула, а Колян закатил глаза, но Санаторыч ответил серьёзно:

– Повторяю: механизм воздействия капсулы на миокард неизвестен. Допускаю необратимость такого воздействия.

– Погоди-ка! – поднял руку Колян. – Но ведь сердце можно остановить и другим способом?

Врач заинтересованно посмотрел на него:

– Продолжайте.

Замкомвзвода откашлялся и непривычно робко пояснил:

– Если мы не решаемся остановить сердце капсулой, может, остановим его как-то иначе? Мало ли способов убить человека, не повреждая внутренние органы? Покойника вывозим подальше от периметра и на свободе реанимируем. Сомнительно, чтобы приёмник капсулы был чересчур чувствительным. Если отвезти жмурика достаточно далеко, то капсула перестанет принимать сигналы сервера.

Предложение мне показалось глупым:

– Как вывезти покойника, если никто не может выйти? Кто будет вывозить? И кто будет реанимировать? Это же классическая задача: что было раньше – курица или яйцо? Чтобы вывезти и реанимировать, у Санаторыча должна быть УЖЕ отключена капсула, а чтобы её отключить, врача нужно грохнуть и оживить…

К моему удивлению, Мирон и Вера поддержали Коляна:

– Вывезти можно на радиоуправляемой тележке...

– Стимуляцию сердца и принудительную вентиляцию лёгких можно тоже по радио...

Но больше всего удивил Санаторыч:

– В идее Николая Валентиновича определённо что-то есть, – заявил он. – Мы действительно можем искусственно остановить сердце…

– … и вывезти труп на радиоуправляемой каталке? – поразился я. – А в тайге поставить дрессированного медведя, чтобы делал искусственное дыхание?

– Нет, конечно, – смутился врач. – Нет. Но вы же, товарищ майор, не столько связист, сколько айтишник. Что произойдёт с системой, если она «потеряет» кого-то из своих подопечных?

Настала моя очередь заткнуться. В этом действительно был смысл: без обратной связи между системой и капсулой программа остановки сердца работать не может. Из этого следует, что если система «узнает» о гибели бойца, она исключит покойника из списка личного состава. Но вряд ли восстановит его в этом списке, когда сердце заработает снова. Программеры работают исключительно по техзаданию. Мозги у них так заточены: шаг влево-вправо исключён. А дуболомам генштаба вряд ли пришло в голову предусмотреть в техзадании реанимацию…

– Переведём человека в состояние комы, дождёмся клинической смерти, и реанимируем, – развивал идею Коляна врач.

– Потому что сомнительно, чтобы разработчик программы предусмотрел такой вариант, – закончил я его мысль.

– Точно! – Вера хлопнула в ладоши. – Это очень похоже на решение. С кого начнём?

– А может, сперва пообедаем? – предложил Мирон.

Все осуждающе покачали головами. Годы совместной жизни одинаково отформатировали наши мысли и жесты.

– А что такого? – смутился Мирон. – Мы всегда в это время обедаем.

– Будем тянуть жребий! – сказал Колян. – Как обычно, пять спичек. У кого короткая, тому и помирать.

– Четыре, – высокомерно возразил Санаторыч. – Не думаю, что вы сможете запустить мне сердце. Даже если на знакомство с методикой потратите остаток дня.

– Тогда трое, – сказал Колян. – Не забывайте, что у меня уже был инфаркт. Я – пас, ребята. Буду ждать китайцев.

– Я первым не буду, – мрачно сказал Мирон. – Не обижайтесь, док, но вашего брата боюсь больше смерти. Может, когда увижу весь процесс... но не раньше. Первым нет. Простите.

– Даму вперёд? – учтиво спросил я, посмотрев на Веру.

– Если боитесь, товарищ майор, то вашу безопасность можно проверить и на женщине, – вызывающе сказала она, поджав губы.

Они посмотрели на меня.

А мне снова было всё равно. Идеальное состояние, чтобы покончить с жизнью. Да ещё под присмотром дипломированного врача.

– И как вы, собственно, собираетесь меня убивать? – спросил я Санаторыча.

– О! Вариантов много, – оживился убийца в белом халате. – Но я бы предложил диоксид углерода. Высокая концентрация, мгновенный обморок и остановка сердца. Асфикция тоже подходит: безболезненно и быстро. После потери пульса подожду минуту, запущу аппарат искусственного дыхания, адреналин внутривенно, кислород и непрямой массаж сердца. Если в течение минуты не придёте в себя – дефибриллятор, хлорид кальция в правый желудочек... лишь бы не попасть в синусовый узел. Ну, это уже как повезёт. Подобной практики у меня не было…

– Мля! – вырвалось у Мирона. – Чёрта с два я на такое подпишусь!

Сан Санаторыч пожал плечами:

– Цена свободы. На самом деле, я рад, что первым будет командир. Тогда технику реанимации я покажу ему на Вере, и с радостью лягу третьим. И вы напрасно полагаете, что встреча с китайцами будет менее болезненной, чем дециметровая игла в сердце, господа. Вы читали в фэйсбуке рапорты о вторжении на Сахалин?

Я хотел попросить, что если у них с хлоридом кальция не заладится, или док попадёт в синусовый узел, чтобы положили меня в холодильнике рядом с Ленкой, но сдержался. Не хотел, чтоб они отнеслись к моей просьбе, как к шутке.

…Может, написать об этом в предсмертной записке?

***

Под светом хирургической люстры я сам себе казался прозрачным. Было тревожно и зябко. Мороз по коже от клеёнки и перезвон инструмента в металлической кастрюле терзали душу и слух. Меня трясло, и я никак не мог унять предсмертную дрожь.

В конце концов, не выдержал и попросился в туалет.

– Пять минут назад ты уже ходил, – нахмурился Александр.

– Как у плохого солдата перед боем, – хохотнул Мирон.

– Никогда не понимал этого мема, – возразил врач. – Мне кажется, это признак хорошего солдата: максимально опорожниться перед игрой со смертью.

Он небрежно положил мне на лицо кислородную маску.

– Подыши немного, пока я закончу подготовку.

Я доверчиво сделал вдох, но неладное почувствовал не сразу.

– Ты что это делаешь? – сказал я в маску.

И тут же понял, что только хотел это сказать. Губы одеревенели и не слушались.

Потянулся рукой, чтобы сбросить с лица респиратор, но что-то мешало: рука если и сдвинулась, то не к маске, а в пустоту. А ещё через секунду тёмно-багровая пустота собралась с силами, и сама бросилась на меня. Церковным колоколом зашумел прибой, и такое смешение звуков мне не показалось странным. А когда темнота рассеялась, мне захотелось спрятаться от света. Навсегда.

Я стоял по колено в воде и видел ад. Огромный, нескончаемый пляж был забит людьми. Они были всюду. Они сидели и лежали, стонали и кричали. Звали на помощь, жаловались и просили. И все они были серыми от гари и пыли.

А потом пришёл запах. Вонь гниющих тел. Смрад обожжённой плоти. Я дышал сальной копотью, каждый вдох наполнял лёгкие сажей из человеческого мяса.

Меня вырвало. Раз, и ещё раз. Конвульсии накатывали одна за другой, но легче не становилось.

Обернулся: два десятка кораблей, сотни лодок и множество лениво колышущихся на тихой волне трупов. Гребцы на покойников не обращали внимания, – вёсла одинаково резво загребали и воду, и трупы.

Эвакуация шла полным ходом. Люди с белыми повязками на головах деловито сновали по берегу: выстраивали группы, ожидающие лодку, разносили воду и сухари, выгружали раненых из автобусов, которые, не боясь увязнуть в песке, подъезжали к самой воде. А может, водители только и мечтали об этом: увязнуть, чтобы не возвращаться за новой партией. Потому что там, где заканчивался песок, начинались руины.

Огня не было видно, но дымилось всюду.

И вдруг я почувствовал, что позади меня кто-то стоит. Кто-то большой и грозный. И что-то подсказывало, что лучше бы мне его не видеть.

– Я ничего не мог сделать, – сказал я. – Мы только провели ракету. Не мы давали приказ. И запускали не мы.

– Три миллиона, – сказал Голос. – Ты "только провёл ракету" и ничего не сделал, чтобы спасти город, в котором даже не знали о вашей «великой» войне… люди просто жили. Пока вы их не сожгли.

В голосе было столько печали, что я заплакал.

– Не хочешь взглянуть на город? – спросил Голос. – Вернее, на его развалины? Это недалеко.

Я не хотел. Не хотел ничего видеть. И тот, кто всегда за спиной, понял это.

– А придётся. Ты чувствовал себя всего лишь винтиком в машине убийства. Но я даже винтикам открываю глаза.

Гигантская ладонь сгребла меня, как куклу. Затрещали рёбра. Он сжал меня в кулаке. Я задохнулся.

– Дыши! – приказал капитан медицинской службы Шаповалов. – Дыши, майор, или сдохни!

Я оказался в мутно-розовой мгле, и снова катком по ушам гремел то ли прибой, то ли колокол. Сердце обожгла невыносимая боль. Я закричал, по ногам потекло что-то горячее.

– Вера, спанлейс. Пачка на столе.

– Что?

– Салфетку со стола принеси. Он обмочился.

Мне было больно, тошно и противно. Когда устал кричать, – завыл, а после застонал. Теперь мне было нужно им сказать, что мы наделали. Но я не мог этого сделать.

Открыл глаза. Александр деловито хлопотал рядом, что-то подкручивая в капельнице. Вера казалась бледной, но заинтересованной. А вот Мирон смотрел на меня с ужасом. Коляна видно не было.

– Можешь отвязать ему руки, – сказал Вере врач. – Он в сознании. Ну, как, майор? Ещё повоюем?

Я бессильно откинул голову на плоскость стола. А когда освободились руки, поднёс их к лицу и понюхал. Нет, палёным мясом не пахло. И стоны жареных людей звучали тише.

– Как вы себя чувствуете, товарищ майор? – спросила Вера.

Чувствовал я себя палачом. Но сказал другое:

– Сколько прошло времени?

– Четыре минуты клинической смерти! – ухмыльнулся врач. – Мы вас уже заждались...

– Заждались?! – выкрикнул Мирон. – Идите вы на хрен с таким ожиданием, товарищ военврач. Я уж лучше китайцев подожду.

Сам не понял, как это получилось, но через мгновение я был на ногах и держал его за грудки:

– Ты не понимаешь, о чём говоришь!

Грохот падающего железа и звон битой посуды не позволили ему ответить. Мы оба повернули головы на шум. Рухнула моя капельница.

Я отпустил Мирона и с ненавистью выдернул иглу из вены.

Сан Санаторыч даже бровью не повёл. Только приложил тампон к закровянившему месту и согнул мне руку в локте.

– Что ж, в анамнезе так и запишем: самочувствие прекрасное. Верочка, подайте трусы герою.

Я опустил глаза, и только сейчас понял, что на мне ничего не было.

Ничуть не смущаясь, Вера подала трусы. Ну, и я не стал строить из себя гимназиста. Отшвырнул тампон, оделся, поправил гимнастёрку под ремнём и проверил оружие в кобуре. Всё делал подчёркнуто тщательно. Потому что понимал: они все ждут решающего эксперимента – смогу я выйти за периметр, или нет?

– Может, сперва пообедаем?

По молчанию и вытянутым лицам понял, что шутка не удалась. Не до шуток им. Мне, впрочем, тоже. Предположение, что компьютер «забыл» обо мне, – всего лишь теория. А теории – не самая сильная наша сторона. Да и практика, к слову сказать, в последнее время никуда не годилась.

В соответствии с рекомендациями курса психогигиены, апокалипсические картины на берегу Жёлтого моря я выбросил из головы: не хватало только довести себя до истерики. Я хотел уйти. Убежать, улететь, раствориться в армии военнопленных как можно дальше отсюда. Но для этого нужны сильные ноги и трезвая голова. «К чёрту всё! Я справлюсь! Главное – не думать…»

Полностью одетым я стоял посреди лазарета. Немного покачивало и что-то давило в груди, но я мог идти, и, значит, не было причин откладывать побег.

– Удачи, командир, – сказал Колян по общей связи.

Всё верно. Кто-то всегда должен быть за пультом. Даже если пульт отключён из Центра.

– У нас есть гражданская одежда? – спросил я.

Возникла неловкая пауза. Два года назад я лично сжёг в топке котельной платье и свитер Рожковой. Вуйцик даже настаивал лишить её специализации и перевести в общевойсковую часть.

– Думаете, нас будут отлавливать, как эсэсовцев в сорок пятом? – спросил медик.

Я думал, что эсэсовцы сожгли в своих печах меньше людей, чем мы, из своего бункера. Но слова застревали в горле. Я физически не мог вытолкнуть их наружу. Это ведь как плотина: малейшая слабина, и побег станет невозможным – совесть стреляет изнутри. И никогда не промахивается.

– По крайней мере, избавьтесь от погон. Если в первые минуты не пристрелят, может, обойдётся…

Я вышел из лазарета, прошёл коридорами и через несколько минут оказался под открытым небом.

Кто-то тронул за плечо. Обернулся. Мирон протягивал конец троса с палец толщиной.

– Обвяжитесь, товарищ майор. Если чо – вытянем обратно.

В глубине коридора военврач хлопотал над каталкой. Дефибриллятор, капельница, знакомый перезвон хирургического инструмента...

– Реанимобиль, мля!

Мирон широко улыбнулся:

– Санаторыч собирается перезапуски делать прямо здесь, рядом с выходом. Вы вернётесь, и вместе с ним реанимируете Веру. Потом вместе с Верой его.

Я не был уверен, что вернусь. Но не хотел его разочаровывать. Поэтому спросил о другом:

– А сам-то что? Тут останешься? Китайцы не пощадят...

– А мне, товарищ майор, умереть проще, чем вам что-то объяснить.

Я заглянул ему в глаза, и увидел пляж с плавающими трупами. И город, в одно жаркое мгновение превращённый в каменоломни. «Неужели он тоже об этом думает? А что, если они все думают об ЭТОМ? Что, если мне одному наплевать?»

И что с того? Не жить?

Я обернул конец троса вокруг пояса, взял на карабин и подтянул удавку до подмышек. Потом, не оглядываясь, быстро зашагал к лесу. Прямо по примятой растительности. Трава ещё не успела подняться.

Шёл, ни о чём не думая. Не считал шаги, не прощался с жизнью, не вспоминал ни хорошего, ни худого. Поравнявшись с вещмешком Вуйцика, наклонился и подхватил его. Кузьма – запасливый мужик. И предусмотрительный. Если он думал, что с этим вещмешком доберётся то иранцев, значит, и у меня получится.

Лес приближался с каждым шагом, небо дышало зноем. Гнус и мошка попрятались в траве. Идиллия!

А потом меня с силой дернула верёвка. Рывок показался болезненным: верёвка натянулась и сдавила ребра. Совсем как тот чёрт, в своём кулаке. Или то был ангел?

Я обернулся. На фоне пологого холма прыгали от радости фигурки бойцов моего взвода. За холмом приподнималась тридцатиметровая тарелка. А над тарелкой росли чёрные точки вертолётов.

Через несколько секунд послышался характерный шум винтов. Я снова не знал, что делать.

Зато моё подразделение не растерялось: втянулось в чёрный провал входа в бункер. Я ослабил удавку и сбросил трос на землю.

Оглянулся на лес. Деревья оказались рядом, метрах в десяти. Я отчётливо видел каждую веточку, каждый листик. Поразительная зоркость. Всё воспринималось рельефно и отчётливо, как кино на дорогой импортной плёнке.

Тут-то меня и швырнуло в эту мешанину зелени. Швырнуло грубо, безжалостно, беспощадно. Меня продавливало сквозь ветки деревьев, как фарш через сито мясорубки. Я закричал. А потом всё кончилось. Так же внезапно, как и началось. Выпутаться из паутины веток оказалось делом не простым. А когда у меня это всё-таки получилось, повалился на землю.

Восстанавливая дыхание, и понемногу приходя в себя, поразился тишине, и что не выпустил из рук мешок Вуйцика. Потрогал уши и выругался: из ушей сочилась кровь. Показалось странным, что барабанные перепонки лопнули прежде, чем я услышал грохот взрыва. А может, от ударной волны на какую-то секунду потерял сознание и пропустил самое интересное.

Через какое-то время пришёл в себя настолько, что успешно встал на ноги (качало и тошнило), и даже попробовал сделать шаг (упал).

Определить, откуда я прилетел, не составило труда: деревья были повалены в одну сторону. А когда обернулся, то упёрся взглядом в трёхметровую стену из чёрного бурелома. Зелени больше не было: листва облетела, как одуванчик под порывом ветра. Воображение тут же нарисовало себя, покрученного и поломанного внутри этой баррикады.

– Похоже, я легко отделался! – сказал я вслух.

Было забавно слышать свой голос не обычным способом – по воздуху, а вот так: внутренним слухом, через ткани и кости.

– Интересно, слух сам восстановится или нужно бежать к Санаторычу?

Воспоминание о военвраче ударило, как пощёчина. Пришла боль. Голова, ушибы по всему телу, ссадины на руках и лице… заговорило всё разом: бестолково, истерично, с надрывом.

Я второй раз оглох, только теперь от боли. Но больше всего досталось душе. Разумом я понимал, что последние два часа были цугцвангом: ноль свободы воли – сделай или умри. Но в результате я покинул корабль первым. А это, как ни крути, роль крысы, а не капитана.

– Я заплатил за свободу своей смертью, – прошептал я. – Неужели недостаточно?

А через минуту уже брёл к бурелому, а не от него. Я не разделил судьбу своей команды. Так хотя бы увидеть эту судьбу…

К немалому удивлению переход баррикады не занял много времени. Зато «лунная» поверхность на месте луга и бункера потрясла. Это был хаос из вывороченных бетонных плит и перекрученной арматуры, щедро присыпанный поблёскивающим на солнце влажным чернозёмом.

Невдалеке дымились останки вертолётов. Только один стоял на лыжах: лениво крутил лопасти. Группа бойцов с автоматами замерли неподалеку от него и смотрели в мою сторону.

У меня в руках был вещмешок, если бы я повернулся и ушёл, то легко бы прошагал сто километров, и китайцы вряд ли стали бы меня преследовать: они были оглушены самоликвидацией бункера не меньше моего. Но для побега нужен кураж и желание. У меня не было ни того, ни другого. Только усталость. Я думал о погибших товарищах, и совершенно не понимал, как жить после всего этого.

Мы взрослели вместе с войной. И вместе с ней старились. Но война умерла. Значит, пришло время и нам умереть вместе с ней. Ещё в мирной жизни где-то вычитал, что война заканчивается, когда хоронят последнего солдата. Ещё тогда задумался, как же долго живёт ненависть после последнего выстрела. И сколько народу должно помереть от старости, чтобы поставить точку. А сейчас не понимал, зачем ждать? У меня в кобуре лежит верный способ, как покончить со всем этим значительно быстрее.

Я сбросил с плеча мешок, вытащил пистолет и, не снимая его с предохранителя, пошёл к автоматчикам. Можно ли это решение назвать самоубийством или нет, я не думал. Для меня было главным, что сейчас всё закончится. И я вернусь туда, куда год назад отправил смерть: к дымящимся руинам древнего города на берегу Жёлтого моря. Надену белую повязку на голову, и помогу грузить раненых. Может, хоть так заслужу прощение? Ведь мёртвых нужно прощать…

Или всё-таки бывают случаи, когда даже мёртвым нет прощения?