Системный сбой в мире культивации / Взлом Ци

Глава 1. Ошибка 404 Тело не найдено

В комнате пахло озоном, нагретым текстолитом и остывшим эспрессо — стопроцентной арабикой без капли молока и сахара, густой, как машинное масло.

На шести изогнутых мониторах, выстроенных полукольцом в полумраке звукоизолированной квартиры, бежали последние строчки логов. Зеленые символы отражались в серых, воспаленных от тридцати шести часов без сна глазах мужчины. Ему было двадцать девять. Через две недели должно было стукнуть тридцать, но в том узком кругу людей, чьи имена никогда не попадали в газеты, у него не было ни возраста, ни паспорта — только короткий позывной «Зеро».

Он потянулся, и шейные позвонки сухо хрустнули.

На центральном экране медленно заполнялась полоса загрузки: 98%... 99%... 100%. Пакет доставлен.

В этот самый момент в Цюрихе, Сингапуре, Лондоне и Вашингтоне на защищенных серверах отделов по борьбе с киберпреступностью синхронно вспыхнули красные уведомления. Полный архив теневого синдиката «Оуроборос»: ключи шифрования от холодных криптокошельков с оборотом в четыре миллиарда долларов, реальные имена, адреса конспиративных квартир, записи переговоров и маршруты отмывания денег. Четыре месяца кропотливой охоты в одиночку. Он распутывал их узлы один за другим, как терпеливый паук, перерезающий нити чужой паутины, пока вся их хваленая распределенная сеть не сложилась внутрь себя.

— Вот и всё, ребята, — хрипловатым с непривычки голосом произнес он в пустоту комнаты и сделал глоток ледяного, горького до оскомины кофе. — Приятного общения с Интерполом. Рекомендую не ронять мыло.

Пальцы привычно легли на механическую клавиатуру. Короткая команда — и каскад из двадцати четырех промежуточных серверов по всему миру начал процедуру полного затирания дисков. Ни одного обратного следа. Ни одного открытого порта.

Он был параноиком. Именно поэтому он дожил до своих двадцати девяти лет, занимаясь тем, что раздевал догола самых опасных хищников даркнета. Его квартира на окраине спального района выглядела как жилье скучного удаленщика средней руки, но за фальшстеной в кладовке гудели промышленные стабилизаторы, окна были затянуты экранирующей пленкой, а входная дверь весила как банковский сейф. Вычислить его по сети было физически невозможно.

Именно поэтому, когда внизу у подъезда тихо, без сирен и визга тормозов, остановились три тяжелых черных внедорожника, он сначала даже не обратил на это внимания. Мало ли кому не спится в четыре утра.

Тревога включилась секундой позже — когда погас маленький зеленый светодиод на резервном канале оптоволокна, заведенном через вентиляционную шахту. Кабель перерезали вручную. На чердаке.

Улыбка мгновенно сползла с его лица. Пульс не подскочил — напротив, внутри всё словно залило жидким азотом. Привычная реакция организма на критический сбой: отсечь эмоции, оценить периметр, найти точку отказа.

Он бросил взгляд на скрытую камеру в глазке. Лестничная площадка была мертва — объектив заклеили чем-то черным сбоку, из слепой зоны. Но как? Где он прокололся? Трафик шел через спутниковые шлюзы и тройные туннели, железо покупалось за наличные через третьих лиц в разных концах страны...

Взгляд скользнул по монитору локальной домашней сети, где всё еще висело открытым окно районного чата жильцов. И тут до него дошло.

Позавчера. Прорыв стояка горячей воды этажом выше. Полубезумный старший по дому, бегавший по затянутому паром подъезду со смартфоном и снимавший ролик для управляющей компании и городского паблика. Тогда ему пришлось на десять секунд приоткрыть дверь, чтобы перекрыть вентиль в общем коридоре. Всего десять секунд. Но в объектив соседского телефона за его спиной попал угол прихожей со вскрытым монтажным щитком, где стоял специфический трехфазный промышленный инвертор с маркировкой серии, которая поставлялась поштучно. А поисковые нейросети «Оуробороса», уже знавшие по таймингам пакетов примерный часовой пояс охотника, непрерывно парсили соцсети и городские чаты на предмет аномалий энергопотребления и редкого железа.

Идеальную цифровую крепость сдал дурак-сосед с протекающей трубой и телефоном за двести долларов.

— Человеческий фактор, — тихо усмехнулся Зеро, глядя на темный экран камеры. — Чертов непатченный узел на пятом этаже. Ирония восемьдесят шестого уровня.

Снаружи, за тяжелой стальной дверью, раздался глухой металлический щелчок — ставили направленный кумулятивный заряд на замки. Разговаривать с ним никто не собирался. «Оуроборос» не брал пленных, особенно когда их счета уже улетели в руки федералов, а терять верхушке синдиката было нечего.

Бежать через окно восьмого этажа — верная смерть под прицелом снайпера во дворе. Драться? Он трезво оценивал свои шансы: системный архитектор, весящий семьдесят пять килограммов и последний раз бивший кого-то в старшей школе, против штурмовой группы профессионалов с автоматическим оружием. Вероятность выживания — ноль целых, хрен десятых процента.

Но отдавать им свои закрытые наработки и уходить по их правилам он не собирался.

Он спокойно откинул защитную крышку под столешницей. Там, минуя любые программные интерфейсы, на прямом проводном замыкании сидела массивная красная кнопка, соединенная с термитными шашками и газовым баллоном в серверном шкафу. Автономный аппаратный сброс. На случай, если за ним все-таки придут.

Входную дверь вынесло внутрь вместе с куском бетонной коробки. В квартиру вкатились две светошумовые гранаты, но он уже зажмурился и прижал ладони к ушам. Следом за оглушительным хлопком в комнату через клубы дыма ворвались четыре тени в черном тактическом снаряжении. Красные точки лазерных целеуказателей мгновенно скрестились на его груди.

— Руки за голову! На пол! Живо! — рявкнул передний с тяжелым акцентом, делая шаг к столу, чтобы захватить еще работающие мониторы.

Зеро посмотрел на него сквозь оседающую бетонную пыль, перевел взгляд на свою опрокинутую чашку из-под эспрессо и криво улыбнулся:

— Ошибка доступа. Сессия принудительно завершена администратором.

Его большой палец с силой вдавил кнопку до упора.

Последним, что он почувствовал, была ослепительная белая вспышка, рев воспламенившегося за спиной газа и странное, почти невесомое ощущение падения в пустоту, где не было ни боли, ни звука.

А потом боль вернулась. Да так, словно его пропустили через промышленный шредер, криво склеили изолентой и бросили под пресс.

Первым включился слух: монотонный, нудный стук дождевых капель по прогнившему дереву. Следом ударил запах — тяжелый, удушливый коктейль из сырой земли, прелой соломы, запекшейся крови и какого-то отвратительного горького варева, от которого сводило скулы.

«Так, — вяло прошелестела мысль в гудящей, будто чугунной голове. — Если в аду так воняет, то их системный администратор явно сэкономил на вытяжке».

Он попытался сделать глубокий вдох, чтобы прояснить сознание, и тут же подавился сухим, рваным кашлем. В левом боку будто провернули ржавую отвертку — как минимум два ребра были либо сломаны, либо с очень нехорошей трещиной. Во рту стоял солоноватый привкус железа.

Веки казались залитыми свинцом, но он заставил себя разлепить их.

Никакого больничного потолка, никаких ламп дневного света и пищащих кардиомониторов. Над ним нависал низкий, почерневший от копоти и плесени дощатый навес. Сквозь щели в криво пригнанных досках сочилась грязная серая вода, капая в подставленную глиняную плошку со щербатым краем. Вокруг, насколько хватало мутного взгляда, громоздились связки сушеных кореньев, пучки жухлой травы, какие-то глиняные горшки, каменная ступка и куча старого тряпья в углу.

Он скосил глаза вниз, на собственную грудь, перетянутую полосами грубой серой ткани в бурых пятнах, а затем медленно поднял правую руку.

И замер.

Это была не его рука.

Его пальцы были пальцами человека, двадцать лет проработавшего за клавиатурой и паяльной станцией — ухоженные, с короткими ногтями, широкой ладонью и небольшим шрамом от ожога припоем на большом пальце. То, что сейчас дрожало перед его глазами, напоминало сухую куриную лапу, обтянутую грязной, землисто-серой кожей. Тонкое запястье, вздутые от голода суставы, сбитые в кровь костяшки и черная траурная кайма въевшейся грязи под обломанными ногтями. Рука подростка, который никогда в жизни не ел досыта.

В висках внезапно стрельнуло так, словно в мозг напрямую воткнули высоковольтный кабель.

Перед внутренним взором, сбивая друг друга, как поврежденные видеофайлы при принудительном восстановлении диска, понеслись чужие картинки, звуки и запахи.

Узкие, зловонные переулки Внешнего Кольца города Каменного Столпа. Вечный полумрак от дыма угольных жаровен. Холод, пробирающий до костей сквозь дырявую куртку с чужого плеча. Окрики стражников, пинки торговцев, вечное, сосущее под ложечкой чувство голода...

Его зовут Линь Хань. Семнадцать лет. Сирота с Шестой сточной канавы.

А вот и последний фрагмент записи: сырой тупик за мясной лавкой, трое рослых ублюдков из банды Черного Пса. Он сжимает за пазухой полдюжины медных монет — всё, что удалось заработать за два дня разгрузки повозок с навозом и шлаком — и кусок черствой ячменной лепешки. Удар тяжелым сапогом в живот. Падение лицом в жидкую грязь. Смех сверху: «Смотрите-ка, дохляк Хань решил припрятать медяки от старших братьев!» Еще удар — по ребрам. Потом кованым носком в висок. Хруст, темнота, угасающее в луже дыхание...

Пакет чужой памяти распаковался до конца и осел в сознании глухой тяжестью.

Прежний Линь Хань умер там, в грязи, или чуть позже, когда его притащили сюда. А на освободившееся место, словно на отформатированный сектор жесткого диска, записалось сознание человека, взорвавшего себя на восьмом этаже бетонной многоэтажки.

Несколько долгих секунд он просто лежал неподвижно, глядя в черные доски навеса и выравнивая дыхание. Короткий вдох — пауза — плавный выдох, чтобы не тревожить сломанные ребра. Никакой истерики. Никаких криков «Где я?!». Паника — это бесполезный расход ресурсов процессора, когда система уже висит на волоске от синего экрана смерти.

«Ладно, — холодно резюмировал он про себя, проводя первичную инвентаризацию. — Перенос сознания в биологический носитель с нулевой защитой. Железо — полный хлам: истощение третьей степени, сотрясение мозга, закрытая травма грудной клетки, мышечная масса отсутствует как класс. Сетевые интерфейсы не обнаружены. Зато живой. Кажется».

За тонкой занавеской из рогожи, отделявшей навес от глинобитной хижины, послышалось шарканье подошв и старческое кряхтение. Рогожа откинулась, и во двор вышел ссутуленный старик лет шестидесяти пяти в застиранном сером халате, подпоясанном веревкой. Его лицо напоминало печеное яблоко, изрезанное глубокими морщинами, седые волосы были стянуты в небрежный пучок деревянной шпилькой, а от рук на три шага разило едкой полынью и сушеной желчью.

Дед Чэнь. Память тела тут же услужливо подбросила справку: старый костоправ и травник с самой границы трущоб, у которого лечились грузчики, нищие и мелкие ремесленники, не имевшие денег на настоящих лекарей из Внутреннего Города.

Старик бросил на топчан короткий, хмурый взгляд из-под кустистых седых бровей, подошел к глиняной жаровне в углу двора и принялся помешивать палкой какое-то булькающее варево.

— Очухался, значит, — без малейшего тепла или радости проворчал дед Чэнь, даже не поворачивая головы. — А я уж думал, к утру придется платить могильщикам два медяка, чтобы вывезли тебя за стену в общую яму. Учти, парень, если бы ты сдох на моем топчане, я бы с тебя и после смерти эти медяки стребовал.

Линь Хань медленно повернул голову на скрипящей соломенной подушке, изучая старика. В памяти прежнего владельца тела дед Чэнь всплывал часто: за последние пять лет, с тех пор как Хань остался совсем один, старик с дочерью были единственными во всем Шестом квартале, кто не плевал в его сторону. Они не брали его в дом, не называли внуком и никогда не сажали за свой стол — в трущобах каждый лишний рот означал голодную смерть для всей семьи. Но когда парень совсем загибался от лихорадки или побоев, дед Чэнь, ругаясь последними словами, мазал его раны дешевой травяной жижей и позволял отлежаться под дровяным навесом, а потом заставлял отрабатывать — колоть дрова, таскать воду из колодца или толочь сухие коренья в ступке.

Честная, суровая сделка людей, живущих на самом дне. И для прагматичного ума бывшего «Зеро» такое отношение было в тысячу раз понятнее и надежнее любой фальшивой жалости.

Из хижины вслед за стариком вышла молодая женщина. Ей было около двадцати двух или двадцати трех лет — на несколько лет старше этого тощего тела. Простая холщовая рубаха с закатанными до локтей рукавами, темная юбка в заплатах, густые черные волосы, убранные под косынку. Лицо у нее было бледным и немного усталым, с тонкими губами и прямым, строгим разрезом темных глаз, но даже грубая мешковина трущоб не могла скрыть крепкую, ладную фигуру и спокойную женскую стать.

Чэнь Шу. Дочь старика.

В руках она несла щербатую глиняную миску, от которой поднимался слабый пар. Подойдя к топчану, она молча поставила миску на перевернутый деревянный ящик рядом с изголовьем. Внутри плавало несколько разваренных зерен серой крупы и пара листьев дикого лука в мутном кипятке.

— Пей, пока горячее, — ровно произнесла она, поправляя сбившуюся рогожу на его ногах, и добавила уже строже: — Отец потратил на твою голову лист кровавой травы, чтобы остановить течь у виска. Еще раз полезешь на глаза людям Черного Пса — никто тебя из канавы вытаскивать не станет. Вчера тебя приволок хромой водовоз, бросил у наших ворот и ушел. Мы тебе не няньки, Линь Хань.

Она выпрямилась, собираясь вернуться к работе, и случайно встретилась с ним взглядом.

И осеклась на полушаге.

Обычно уличный оборванец Линь Хань смотрел на людей снизу вверх — затравленно, виновато, втягивая голову в узкие плечи, как побитая дворовая собака, которая заранее ждет пинка. Особенно перед Чэнь Шу, которую он в свои семнадцать лет втайне побаивался и боготворил одновременно.

Но сейчас из-под разбитой брови и криво наложенной повязки на нее смотрели совершенно другие глаза.

В них не было ни страха, ни мальчишеской робости, ни слезливой благодарности. Это был тяжелый, цепкий, абсолютно спокойный взгляд взрослого мужчины, который только что за две секунды оценил ее возраст, заметил сбитые в кровь костяшки на ее правой руке от стирки в ледяной воде, отметил легкую хромоту ее отца и мысленно просчитал стоимость этого навеса. Взгляд человека, привыкшего смотреть на мир сверху вниз, даже когда он лежит в собственной крови на гнилой соломе.

Чэнь Шу невольно повела плечом, словно по коже прошел сквозняк, и чуть нахмурилась.

Линь Хань заметил ее заминку, едва заметно усмехнулся уголком пересохших губ и с трудом приподнялся на локте. Тело отозвалось дружным воем всех мышц и треснувших ребер, в голове противно зазвенело.

— Спасибо за патч первого дня, дед Чэнь, — прохрипел он чужим, ломким юношеским голосом, который после каждого слова норовил сорваться в сип. — Сборка, конечно, кривая, оперативка битая, а корпус погнули при доставке... но, судя по логам, я хотя бы загрузился в безопасном режиме. Счет за траву запиши в долг, отработаю после дефрагментации ребер.

Под навесом повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только бульканьем отвара в горшке и каплями дождя.

Дед Чэнь замер с деревянной мешалкой в руке, медленно повернулся и уставился на парня так, словно тот на его глазах начал лаять по-собачьи. Чэнь Шу моргнула, перевела взгляд с отца на Линь Ханя и осторожно сделала полшага назад.

— Какая еще... сборка? — подозрительно прищурился старик, подходя ближе и бесцеремонно оттягивая двумя пропахшими травой пальцами нижнее веко парня, чтобы заглянуть в зрачок. — Какая, к песьей матери, рация? Шу-эр, дай-ка мне сушеного корня тигровой желчи. Кажись, эти выродки отбили парню последние мозги, у него жар и бред начался. Несет какую-то бесовщину.

— Не надо желчи, с процессором всё в порядке, — поморщился Линь Хань, мягко, но уверенно перехватывая жилистое запястье старика своей тощей рукой и отводя его от лица. Сил в пальцах почти не было, но само движение было настолько точным и спокойным, что дед Чэнь от неожиданности даже не одернул руку. — Просто шучу. Неудачная привычка. Голова и правда гудит, но в остальном — жить буду.

Старик хмыкнул, выдернул запястье, потер его и смерил парня долгим, прищуренным взглядом.

— Шутит он, глядите на него, — буркнул травник, возвращаясь к своей жаровне. — Раньше двух слов без заикания связать не мог, а как сапогом по кумполу прилетело — сразу язык развязался. Ты давай не хорохорься. Повязку на боку не трогай три дня, там кость дала трещину. Резко встанешь — осколок пойдет внутрь, проткнет легкое, захлебнешься кровью за минуту. Похлебку выпьешь, до вечера отлежишься, а завтра с утра садись перебирать сухую полынь у порога. Дармоедов я держать не нанимался.

— Справедливые условия лицензионного соглашения, — кивнул Линь Хань и, видя, как рука старика снова потянулась к деревянной мешалке с явным намерением проверить прочность его черепа, вовремя перевел на нормальный язык: — То есть, я всё понял, дед Чэнь. Завтра с утра займусь полынью.

Травник только плюнул в угли под горшком, подхватил связку сушеных стеблей и ушел обратно в хижину.

Чэнь Шу задержалась у навеса еще на пару секунд. Ее темные глаза с холодным любопытством скользнули по бледному лицу парня, задержались на его неожиданно прямой для избитого до полусмерти человека осанке — насколько вообще можно было держать осанку, полулежа на гнилом топчане — и на спокойных пальцах, обхвативших горячую глиняную миску.

— Кто из людей Черного Пса тебя тронул? — негромко спросила она, скрестив руки на груди. — Рябой Лю?

Линь Хань сделал медленный глоток горячей мутной воды. Желудок, скрученный многодневным голодом в тугой узел, жадно принял жидкость, и по озябшему телу разлилось слабое тепло. В памяти тут же всплыла ухмыляющаяся рожа с оспинами на щеках и тяжелый сапог, опускающийся сверху.

— Он самый. И еще двое его шестерок — Длинный и кривозубый малый с кастетом, — спокойно ответил он, глядя на пар над миской. — Унесли шесть медяков и половину лепешки. Низкая рентабельность гоп-стопа, конечно, но для местной фауны, видимо, сойдет.

Губы Чэнь Шу дрогнули — она явно снова не поняла половину слов, но уловила суть и сухую, злую иронию в его тоне.

— Даже не вздумай искать с ними встречи или жаловаться городской страже, — отрезала она, и в ее голосе прорезалась усталая горечь человека, который всю жизнь провел в этих трущобах. — Стражникам Внешнего Кольца плевать на то, кто кого забил в Шестой канаве. А старший брат Рябого Лю неделю назад смог сдвинуть Первый Духовный Замок и вошел на начальную ступень Закалки Плоти. Теперь банда Черного Пса подмяла под себя весь наш рынок. Обычному человеку против того, кто начал закалять плоть, не выстоять — он одним ударом ломает доску в два пальца толщиной. Просто обходи их квартал стороной и отдавай медяки, если потребуют. Жизнь дороже.

Произнеся это, она развернулась и скрылась за рогожей, оставив его одного под монотонный шум дождя.

«Закалка Плоти. Первый Духовный Замок», — мысленно повторил Линь Хань, медленно допивая остатки жидкой похлебки и разжевывая жесткие листья дикого лука.

В памяти прежнего владельца тела об этом были лишь самые смутные, обрывочные сведения — на уровне уличных баек и благоговейного шепота нищих у трактиров. Где-то там, за высокими стенами Внутреннего и Центрального Колец, жили «практики» и мастера боевых искусств. Люди, способные вдыхать небесную энергию Ци, открывать внутри своего тела какие-то таинственные Замки, крошить голыми руками камень, прыгать по крышам и жить больше ста лет. Для грязи из Внешнего Кольца даже самый жалкий боец Первого ранга казался кем-то вроде полубога или ожившей бронированной машины.

Но ум системного архитектора не верил в магию и полубогов. Любая система, какой бы мистической она ни казалась со стороны неграмотному обывателю, работает по строгим законам физики, логики и распределения энергии. Если один человек может сломать доску ударом кулака, а другой — нет, значит, дело в плотности мышечных волокон, структуре костной ткани и КПД передачи импульса. А если для этого используется некая «энергия Ци» — значит, у этой энергии есть источник, пропускная способность каналов и алгоритм управления.

Нужна была документация. Техническое описание этого чертова мира.

Поставив пустую миску на ящик, Линь Хань глубоко вздохнул, морально приготовился и медленно спустил босые, посиневшие от холода ноги на утоптанную земляную площадку под навесом.

Опираясь рукой о шершавый деревянный столб, он со скрипом зубов поднялся во весь рост.

В глазах тут же потемнело, к горлу подкатила дурнота, а левый бок пронзила такая вспышка боли, что на лбу выступила холодная испарина. Это тело было настоящей катастрофой. Слабые, нетренированные мышцы дрожали от простого усилия удержать собственный вес, связки были жесткими, как пересохшая веревка, а дыхание сбивалось после трех шагов. Если бы сейчас во двор зашел не то что мастер боевых искусств, а хромой уличный пес — у него возникли бы серьезные проблемы.

Но он не сел обратно. Переждав, пока черные мушки перед глазами рассеются, он шаг за шагом, держась за стену навеса, дошел до покосившегося плетеного забора, выходившего на узкую улочку Шестого квартала, и посмотрел поверх гнилых крыш.

Увиденное заставило его забыть даже про ноющие ребра.

Вокруг, уступами спускаясь в низину, раскинулось бесконечное море нищеты: тысячи кривых лачуг из глины, битого кирпича и гнилого дерева, узкие, залитые нечистотами улочки, чадящие черным дымом угольные печи и сгорбленные фигуры людей в серых лохмотьях, бредущих под грязным дождем. Воздух здесь был тяжелым, затхлым, от него першило в горле и оставался странный металлический налет на языке.

А далеко впереди, за тремя рядами гигантских крепостных стен, разделявших город на кольца, прямо из центра земли вырастало нечто, от чего у бывшего жителя мегаполиса двадцать первого века перехватило дыхание.

Циклопический каменный Столп.

Он был шириной с целый городской район и уходил вертикально вверх, пробивая низкие свинцовые тучи так высоко, что его вершины не было видно. Древняя, темно-серая порода исполина была испещрена исполинскими бороздами и геометрическими узорами, в глубине которых пульсировал мягкий, лазурно-белый свет. От Столпа расходились невидимые глазу, но ощутимые даже на таком расстоянии волны тепла и свежести, разгонявшие ядовитый смог над центром города. Там, у самого подножия гиганта, за неприступными стенами Центрального Кольца, сияли золоченые крыши пагод, зеленели сады и парила чистая, густая испарина жизни.

Но стоило Линь Ханю повернуть голову назад, в противоположную от Столпа сторону — туда, где в паре ли от хижины деда Чэня заканчивалась внешняя стена города, — как картина менялась на пугающую противоположность.

За внешней стеной не было ничего. Только выжженная, потрескавшаяся черная земля, уходящая за горизонт, над которой клубилось густое багрово-пепельное марево. Даже смотреть на эти клубы тумана было больно глазам — казалось, сам воздух там был мертвым, радиоактивным и жаждущим сожрать всё живое, что рискнет сделать шаг за пределы защитного купола Столпа.

Выжженные Пустоши и Мертвая Ци.

Картина мира сложилась в его голове с пугающей, кристальной ясностью.

Вся эта цивилизация жила внутри гигантской природной серверной зоны вокруг древнего энергетического реактора — Столпа Ци. Элита на вершине пирамиды сидела прямо у источника питания, забирая себе почти весь чистый ресурс, а сюда, на периферию Внешнего Кольца, доходили лишь жалкие крохи энергии вперемешку с токсичным фоном из-за стены. И он сейчас находился на самом дне этой пищевой цепи — без денег, без связей, в полумертвом теле семнадцатилетнего оборванца, на которого всем плевать.

Холодный ветер с окраины трепал его спутанную челку и грязные полы рубахи. Линь Хань стоял, вцепившись тощими, побелевшими пальцами в мокрые прутья плетня, и неотрывно смотрел на сияющий вдали Столп.

Любой другой на его месте, наверное, впал бы в отчаяние. Но в серых глазах человека, который когда-то в одиночку ставил на колени мировые синдикаты, медленно разгорался знакомый, сухой и злой огонек азарта.

— Значит, у вас тут закрытая архитектура с жестким урезанием трафика для пользователей нижнего уровня, — тихо произнес он одними губами, сплевывая на землю густую слюну с привкусом крови. — Ладно. Посмотрим, на каком ядре крутится ваша система... и где у этого мира права администратора.

Глава 2. Горький вкус полыни и чужая грамота

Ночь под дырявым навесом тянулась бесконечно.

В прошлой жизни он привык засыпать под ровный, убаюкивающий гул кулеров в теплой комнате с климат-контролем. Здесь же холод пробирался под тонкую рогожу снизу, от сырой промерзшей земли, и сверху — вместе с каплями дождя, срывающимися с гнилых досок. Ребра справа и слева ныли тупой, изматывающей болью при каждом неловком вдохе, а в пустом желудке к полуночи снова начало крутить так, будто внутри поселилась горсть мелких гвоздей.

Но Линь Хань не ворочался и не стонал. Закутавшись по подбородок в колючее, пропахшее сушеным зверобоем тряпье, он лежал на спине с закрытыми глазами и методично перебирал содержимое доставшейся ему памяти.

Нужно было понять правила выживания на этом дне.

Картина вырисовывалась мрачная. Город Каменного Столпа — один из оплотов людей среди Выжженных Пустошей — делился на три неравные части. Центральное Кольцо у самого подножия сияющего гиганта принадлежало трем Великим Кланам и старейшинам главных боевых школ. Во Внутреннем Кольце жили купцы, ремесленные гильдии, городская стража и мелкие воины. А всё, что жалось к внешней крепостной стене, называлось Внешним Кольцом, или просто Окраиной.

Шестой квартал, где стояла лачуга деда Чэня, был трущобой даже по меркам Окраины. Здесь не работали законы градоправителя. Пока чернь платила подать за вход в городские ворота и не бунтовала у внутренних стен, стражники сюда даже не заглядывали. Реальной властью на этих грязных улочках были уличные шайки вроде банды Черного Пса. Они собирали дань с лавочников, водовозов, прачек и даже с нищих сирот, собиравших угольный шлак на отвалах.

Прежний Линь Хань выживал только потому, что был тише воды, ниже травы и брался за самую черную работу, от которой воротили нос даже местные бродяги: чистил выгребные ямы, таскал корзины с пеплом из кузниц и собирал по канавам падаль для кожевников. И все равно в итоге закончил с пробитой головой в луже из-за горсти медяков.

«Тупиковая ветка, — подумал он, вслушиваясь в завывание ветра за плетнем. — Если играть по правилам, которые навязали местные отморозки, второй раз меня просто прикопают за стеной. Но и лезть на рожон с этим телом — чистое самоубийство».

Ему нужны были три вещи: нормальная еда, чтобы мясо наросло на кости, информация об устройстве тех самых Духовных Замков и способ защитить себя раньше, чем Рябой Лю со своими дружками обнаружит, что недобитый оборванец все еще дышит.

Под утро тяжелое забытье все-таки сморило его, но проснулся он рано — еще до того, как за серыми тучами угадывалось бледное солнце.

Во дворе уже кто-то ходил. Приоткрыв глаза, Линь Хань увидел Чэнь Шу. Девушка в накинутой на плечи старой стеганой безрукавке вытаскивала из сарая тяжелые плетеные корзины с сырыми кореньями и расставляла их на деревянных козлах для просушки. От утренней сырости изо рта у нее шел легкий пар, руки покраснели от холодной воды, но двигалась она быстро, споро и без единого лишнего звука.

Линь Хань осторожно, контролируя каждое движение, чтобы не дернуть треснувшее ребро, сел на топчане и спустил ноги на землю. Голова всё еще была тяжелой, но вчерашнее двоение в глазах ушло — молодой организм, даже такой истощенный, все-таки цеплялся за жизнь изо всех сил.

Услышав шорох соломы, Чэнь Шу обернулась. Ее взгляд скользнул по его лицу, отмечая, что синюшная бледность немного спала, а повязка на виске осталась сухой.

— Рано поднялся, — негромко сказала она, сбрасывая с рук налипшую землю. — Отец ушел к Восточным воротам встречать сборщиков диких трав из Пустошей, вернется к полудню. В кадке у входа дождевая вода, умойся. На шестке в хижине стоит горшок с горячей кашей — возьми свою миску со вчерашнего, там на дне тебе оставлено.

— Благодарю, — коротко кивнул Линь Хань, поднимаясь на ноги. На этот раз держаться за столб почти не пришлось — он просто заранее перенес вес на здоровую правую сторону, разгрузив ушибленный бок.

Чэнь Шу внимательно посмотрела на то, как он идет к кадке с водой. Ни шаткой походки, ни жалобного кряхтения, которым прежний Хань сопровождал каждый свой шаг после побоев. Движения были экономными, скупыми и пугающе осмысленными.

Когда он зачерпнул ковшиком ледяную воду и, даже не поморщившись, смыл с лица и шеи остатки вчерашней грязи и корки запекшейся крови, девушка не удержалась:

— Ты сегодня какой-то чудной, Линь Хань. Вчера несли тебя — думала, дух выйдет. А сейчас смотришь так, будто не тебя в канаве сапогами месили, а ты сам кого-то прирезать собрался.

Он вытер мокрое лицо краем относительно чистого рукава, повернулся к ней и спокойно встретил ее взгляд. В утреннем свете его серые глаза казались почти прозрачными, как лед на зимней реке.

— Когда тебя один раз почти отправили на тот свет, начинаешь сильно экономить время и нервы, сестрица Шу, — ровно ответил он, слегка склонив голову набок. — Кстати, где та полынь, которую твой отец велел перебрать? Не люблю копить долги, проценты потом больно кусаются.

Чэнь Шу секунду помолчала, явно пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез, затем молча указала подбородком на три больших мешка из грубой рогожи под навесом и ушла в дом собирать травы для больных.

Съев свою порцию каши — густой ячменной размазни с добавлением каких-то горьковатых, но сытных кореньев, — Линь Хань придвинул к мешкам низкую деревянную скамейку, сел, привалившись спиной к теплой стенке глиняной печи, выходящей во двор, и принялся за работу.

Задача была примитивной: отделять прелые, почерневшие от сырости листья каменной полыни от целых серебристо-серых стеблей, а корни отряхивать от мелких камешков и складывать в отдельную корзину.

Прежний Линь Хань делал это бездумно и медленно, постоянно отвлекаясь и накалывая пальцы о сухие колючки на стеблях. Но человек с аналитическим складом ума даже к сортировке мусора подходит иначе.

За первые десять минут он разбил процесс на три простых этапа: сначала встряхивал охапку на весу, чтобы мелкий сор и камни осыпались сами, затем одним движением отсекал корневища тупым костяным ножом, лежавшим рядом, и уже потом быстрыми, выверенными движениями пальцев перебирал стебли по толщине. Работа пошла втрое быстрее.

Но главное — пока руки работали на автомате, он внимательно слушал, смотрел и впитывал всё, что происходило во дворе старого травника.

Через час после его пробуждения калитка в плетне начала то и дело поскрипывать. К Чэнь Шу потянулись первые посетители из соседних переулков. Дед Чэнь еще не вернулся, но с простыми хворями дочь справлялась не хуже отца.

Сначала пришел сгорбленный старик-угольщик с надрывным, свистящим кашлем, от которого он сгибался пополам и сплевывал на землю черную слизь. Чэнь Шу, не задавая лишних вопросов, послушала его дыхание, взяла с полки горсть серого порошка из тех самых листьев полыни, которые сейчас перебирал Линь Хань, смешала с сушеным мхом и велела заваривать крутым кипятком дважды в день, взяв за всё два мелких медяка с квадратной дыркой посередине.

Следом заглянул кряжистый грузчик с портовых складов Внутреннего Кольца — на его широком плече вздулся огромный сине-багровый кровоподтек от сорвавшегося бревна. Ему досталась густая бурая мазь на свином жире и строгий наказ не поднимать тяжести до завтра.

Линь Хань не просто смотрел — он сопоставлял.

Он брал в пальцы очередной стебель полыни, растирал сухой лист, принюхивался к резкому, терпкому запаху с легкой камфорной ноткой и отмечал про себя, как от эфирного масла на подушечках пальцев возникает легкое покалывание и приток крови. В соседней корзине лежали бурые узловатые корни — те самые, из которых вчера делали примочку для его виска. Они пахли железом и дубовой корой, обладая явным вяжущим, кровоостанавливающим свойством.

Это не было волшебством. Это была чистая, прикладная биохимия и фармакология, накопленная веками наблюдений. Каждая трава имела свой активный состав: одни разгоняли кровь и снимали спазмы в бронхах, другие сворачивали белок в открытых ранах, третьи гасили воспаление.

К полудню, когда калитка скрипнула под тяжелым шагом вернувшегося деда Чэня, все три мешка, которые прежний парень мусолил бы до самой темноты, уже были аккуратно рассортированы по трем корзинам: чистый лист к листу, корень к корню, а гниль и мусор — в отдельной куче у забора.

Старый травник вошел во двор, с кряхтением сбросил с плеч тяжелый заплечный короб, набитый свежими кореньями, вытер пот со лба рукавом и повернулся к навесу, явно собираясь по привычке прикрикнуть на бездельника.

Слова застряли у него в горле.

Линь Хань сидел на скамейке с закрытыми глазами, ровно дыша, а перед ним стояли три идеально полные корзины отборного сырья. Даже сухие стебли лежали верхушками в одну сторону, словно их укладывали по линейке.

Дед Чэнь моргнул, подошел ближе, запустил пятерню в середину корзины с листьями, зачерпнул горсть снизу и недоверчиво покрутил головой. Ни одного гнилого листка, ни одного мелкого камешка.

— Шу-эр! — крикнул старик в сторону хижины. — Ты ему помогала, что ли?

Вышедшая на порог девушка с деревянным пестиком в руках удивленно посмотрела на корзины и покачала головой:

— Я от плиты и больных всё утро не отходила, отец. Он сам сидел.

Травник перевел взгляд на открывшего глаза Линь Ханя, долго изучал его спокойное лицо, а потом подозрительно хмыкнул в усы:

— Странно. Раньше у тебя руки из задницы росли, половину листа в труху крошил. Ладно, раз уж башка после палки начала варить в нужную сторону — иди сюда, поможешь разобрать короб, только пупок не надорви со своими ребрами.

Линь Хань поднялся, подошел к коробу и осторожно заглянул внутрь.

Сверху, поверх обычных пучков болотного аира и дикого чеснока, лежал плотный сверток из промасленной кожи. Когда дед Чэнь бережно, почти с благоговением развернул его на деревянном столе, внутри оказались три странных клубня, похожих на скрученные человеческие ладони темно-янтарного цвета. От них даже на расстоянии шага веяло удивительным, густым теплом, словно внутри клубней тлели невидимые угли.

Стоило Линь Ханю наклониться ближе и вдохнуть этот тонкий смолистый аромат, как в груди, прямо под солнечным сплетением, что-то едва заметно вздрогнуло, а усталость в мышцах на секунду отступила.

— Не дыши над ними, паршивец! — тут же шлепнул его по руке дед Чэнь, быстро заворачивая клубни обратно в кожу. — Это Огненный Корень первого порядка, собранный на самой границе Пепельного пояса. Тут в каждом клубне капля настоящей природной Ци сохранилась! У меня их господин из семьи Чжао со Внутреннего Кольца заказал для своего младшего сына, который к Закалке Плоти готовится. Одному такому корню цена — три полновесных серебряных ляна! Сгинь с глаз, не дай небо уронишь — я с тебя три шкуры спущу и всё равно не расплачусь!

Линь Хань послушно отступил на шаг, но его взгляд буквально вцепился в кожаный сверток.

Вот оно. Первое реальное подтверждение.

Обычная трава просто лечила раны и кашель за счет соков. А этот корень содержал в себе концентрированную энергию, на которую его изможденное тело среагировало мгновенно, как разряженный аккумулятор на источник тока. Значит, проблема жителей Внешнего Кольца заключалась не только в том, что они не знали приемов боя. Здесь, в трущобах, в самом воздухе и обычной еде просто не хватало плотности этой энергии, чтобы запустить внутренние процессы в организме! А те богачи из Внутреннего и Центрального Колец, кто имел доступ к чистой Ци у Столпа и покупал такие коренья за серебро, искусственно накачивали свои тела ресурсом, недоступным для бедняков.

— Дед Чэнь, — негромко подал голос Линь Хань, когда старик спрятал драгоценный сверток в железный сундучок под замком и вернулся к разбору обычных трав. — Я тут три мешка за полдня перебрал и короб сейчас разгружу. Денег не прошу — ребра ты мне починил и кашей накормил. Но у меня есть маленькая просьба.

Старик насторожился, прищурив один глаз:

— Чего тебе надобно, грамотей? Если мазь от рубцов — и не проси, шрамы мужика красят.

— Нет. Мне бы почитать что-нибудь, — спокойно ответил парень, беря из короба пучок аира и стряхивая с корней сухую глину. — Я видел у тебя на полке в сенях старые бамбуковые связки и пару потрепанных тетрадей. Глаза занять вечером, пока ходить нормально не могу.

Дед Чэнь уставился на него как на умалишенного, а потом коротко и зло хохотнул:

— Почитать ему! Ты с какого дуба рухнул, Хань? Ты же ни единого знака не знаешь! Забыл, как в прошлом году кувырком летел из лавки старого писаря, когда пытался заглянуть через плечо его ученикам? Откуда у сироты с Шестой канавы грамота возьмется?

В груди Линь Ханя на долю секунды стало холодно.

Проклятье. Вот она — первая серьезная слепая зона, которую он упустил, полагаясь на собственные рефлексы.

В памяти прежнего Линь Ханя была устная речь: он прекрасно понимал язык, говорил на нем, знал названия улиц и монет. Но когда бывший системный архитектор попытался мысленно представить себе местные письменные знаки на вывесках лавок, которые видел глазами оборванца, — они оказались для него просто набором красивых, но совершенно бессмысленных черточек и крючков! Прежний владелец тела был абсолютно неграмотным. Он не умел читать. Вообще.

Получить доступ к архивам системы и обнаружить, что у тебя нет даже базового декодера шрифтов — более нелепой ситуации трудно было себе представить.

Однако внешне на лице Линь Ханя не дрогнул ни один мускул. Он лишь кривовато усмехнулся, глядя на старика:

— Когда лежишь с пробитой головой, дед Чэнь, начинаешь понимать, что без грамоты так и сдохнешь в сточной канаве, таская чужие мешки. У тебя ведь на всех банках и ящиках с травами наклеены ярлыки со знаками, верно? Пока я тут отрабатываю свое лечение и сижу во дворе, пусть сестрица Шу или ты иногда называете мне, какой знак какую траву означает. Заодно и вам польза — не придется каждый раз бегать в кладовку самим, смогу подавать нужные склянки по списку, не путая сушеную желчь с толченым мелом.

Он специально ударил по единственному месту, которое могло заинтересовать прижимистого старого ремесленника, — по прямой практической выгоде.

Дед Чэнь замер с пучком травы в руках и задумчиво пожевал губами. В его старых, выцветших глазах мелькнул хитрый огонек: ученика держать — кормить надо и секреты ремесла открывать, а вот иметь под рукой сообразительного подручного, который за миску пустой каши будет не только мешки ворочать, но и банки на полках по надписям разбирать, пока сам старик с клиентами торгуется...

— Ишь ты, какой прыткий, — проворчал дед Чэнь, но в его голосе уже не было прежней насмешки. Он кивнул в сторону дочери, развешивавшей пучки мяты под балкой: — Слышала, Шу-эр? Парень дело говорит. Мои глаза в сумерках уже плохо мелкую вязь на склянках разбирают, а тебе одной за всем не уследить. Есть у нас в сундуке старый травник с картинками, по которому ты сама в детстве знаки учила, да пара рваных списков с названиями телесных узлов для кровопускания. Выдай ему вечером. Если за неделю выучит хотя бы три десятка знаков на ящиках — пусть живет пока в дровяном сарае за домом, все одно тот пустует. А если тупить будет и бумагу изведет — вылетит за ворота вперед собственного визга.

Чэнь Шу удивленно приподняла брови, посмотрела на спокойного, собранного парня у стола, затем на отца и коротко кивнула:

— Хорошо. Вечером дам ему старую тетрадь.

Линь Хань опустил взгляд на свои исцарапанные, слабые руки, сжимающие стебли болотной травы, и уголки его губ тронула едва заметная, удовлетворенная тень улыбки.

Крыша над головой на ближайшее время — есть. Еда — есть. Доступ к первым книгам и анатомическим схемам этого мира — получен.

Теперь оставалось самое интересное: выучить этот чертов язык с нуля, поставить на ноги искалеченное тело и разобраться, как именно в этом мире ломают Духовные Замки.

Сумерки опустились на Внешнее Кольцо быстро, словно кто-то накрыл трущобы мокрой закопченной тряпкой.

В Центральном Кольце у подножия Столпа в этот час зажигались тысячи мягких духовных фонарей, превращая вершину города в парящий остров света, но здесь, в Шестом квартале, люди экономили каждую каплю прогорклого рыбьего жира в плошках. Улицы мгновенно вымирали — оставаться в темноте на виду у ночных патрулей местных банд или голодных бродячих псов желающих не было.

В крошечном дровяном сарае, пристроенном к глухой задней стене хижины деда Чэня, пахло сухой сосновой корой, пылью и мышами. Зато здесь было четыре стены, целая крыша над головой и куча сухой соломы в углу, на которую Чэнь Шу без лишних слов бросила старый, залатанный в десяти местах войлочный тюфяк.

Посреди сарая на перевернутой колоде для рубки дров чадил крошечный глиняный светильник с фитилем, свернутым из куска тряпки. Дед Чэнь выделил масла ровно на два пальца — «на час горения, не больше, а то пожар устроишь, остолоп».

Но Линь Ханю этого часа было более чем достаточно.

Скрестив ноги на тюфяке и плотно запахнув старую куртку, он разложил перед собой у самого огонька две вещи, которые Чэнь Шу принесла ему после ужина вместе с деревянной дощечкой и куском обгоревшего угля из печи.

Первой была ветхая, пожелтевшая от времени и травяного пара тетрадь, сшитая суровой ниткой, — «Малый справочник ста трав и кореньев Внешнего Кольца». На каждой странице рядом с грубым, но узнаваемым рисунком растения стояли крупные, четко выведенные тушью иероглифы названия и короткие строчки описания: «теплое», «холодное», «ядовитое», «гонит кровь», «сушит рану».

Второй вещью был длинный, потрепанный по краям бумажный свиток с выцветшей схемой человеческого тела в фас и в профиль, расчерченный тонкими линиями и точками — пособие для уличных костоправов и пускателей дурной крови.

Еще час назад, убирая со двора последние корзины, Чэнь Шу задержалась рядом с ним на пятнадцать минут и, сухо указывая тонким пальцем на первые десять страниц травника и подписи под рисунками, четко произнесла вслух каждое слово и значение базовых черт: вода, огонь, трава, корень, кровь, кость, дыхание, верх, низ, внутри.

Она ожидала, что придется повторять каждое слово по десять раз, как маленькому ребенку, и уже приготовилась раздраженно вздохнуть, когда парень начнет путаться на третьем знаке.

Но Линь Хань не переспросил ни разу.

Для человека, который в прошлой жизни держал в голове тысячи строк низкоуровневого машинного кода, шестнадцатеричные таблицы адресов и сложнейшие сетевые топологии, местная иероглифика не казалась хаосом. Напротив — стоило ему уловить принцип, как система мгновенно обрела стройную, красивую логику.

Это был чистый объектно-ориентированный язык.

Каждый сложный знак собирался из базовых «ключей»-модулей, как функция из стандартных библиотек. Верхняя черта с двумя штрихами всегда означала принадлежность к классу «трава/растение». Боковой значок из трех капель указывал на свойство «жидкость/отвар». Если под знаком «трава» стоял символ «огонь» и «сердце» — получалась трава, разгоняющая жар в груди.

Он не зазубривал картинки вслепую — он разбирал их на составные части и упаковывал в память целыми логическими блоками, прописывая ассоциативные связи с уже знакомым устным языком в голове этого тела.

Уголек в его тощих пальцах быстро заскользил по деревянной дощечке. Один знак, второй, десятый, двадцатый... Разложив первые тридцать символов на составные элементы, он уже без подсказок Чэнь Шу сам начал расшифровывать соседние подписи по контексту и повторяющимся ключам.

Допив этот базовый словарь до половины тетради и почувствовав, что основные понятия «кость», «жила», «кровь», «застой» и «дыхание» читаются им свободно, он отложил травник в сторону и бережно развернул второй свиток — схему тела костоправа.

Тусклый язычок пламени в плошке качнулся, отбрасывая на его сосредоточенное лицо неровные тени.

Линь Хань склонился над желтой бумагой, вчитываясь в мелкие приписки сбоку от нарисованной человеческой фигуры, и его дыхание невольно замедлилось.

Схема предназначалась для самых простых лекарей, не имевших никакого отношения к великим боевым сектам, но даже в ней, в самом низу свитка, мелким почерком переписчика было выведено примечание:

«В теле смертного человека кровь и плоть текут по малым руслам, но глубже них лежат Девять Врат Духа, именуемых в миру Духовными Замками. У обычного простолюдина все девять наглухо запечатаны от рождения грязевым наслоением мирской суеты. Лишь тот, кто укрепит сосуд плоти, вычистит кровь и соберет рассеянное дыхание в единый молот, способен ударить в Первый Замок у основания спины и отворить путь к силе...»

Линь Хань медленно провел худым пальцем по нарисованным линиям, сходящимся к крестцу, грудине и основанию черепа на схеме, а затем перевел взгляд на собственную руку.

Губы его тронула тонкая, холодная усмешка.

— «Ударить единым молотом», значит? — тихо прошептал он в полумраке сарая, глядя на переплетение линий на старой бумаге. — Сразу видно, что инструкцию писали люди, которые привыкли вышибать запертую дверь тараном.

В его голове нарисованные меридианы и узлы кровообращения уже перестали быть старинным рисунком тушью. Они выстраивались в знакомую, объемную трехмерную схему замкнутого контура с клапанами, распределительными узлами и точками избыточного сопротивления.

А любой замок, даже созданный самой природой внутри живого тела, имел свой механизм. И если у него нет грубой силы и серебряных монет на Огненные Корни, чтобы выбить эту дверь с петель, как делают сынки богачей из Внутреннего Кольца... значит, он подберет к ней отмычку.

Задув догоревший светильник, чтобы не тратить последнюю каплю масла, Линь Хань лег на спину в полной темноте, закрыл глаза и впервые в этой жизни прислушался к глухому, неровному стуку собственного сердца.

Глава 3. Цена ошибки и травяной жмых

Попытка нащупать Первый Духовный Замок вслепую закончилась ровно через двадцать минут — приступом такого удушливого кашля, что Линь Хань едва не выплюнул собственные легкие на соломенный тюфяк.

Он сидел в темноте сарая, упершись лбом в согнутые колени и зажимая ладонью рот, чтобы не разбудить старика с дочерью за стеной. Под ребрами горело огнем, в висках стучала кровь, а по спине тек холодный липкий пот.

«Идиот, — зло подумал он, судорожно хватая ртом сырой воздух через нос, пока спазм в гортани наконец не начал отпускать. — Начитался красивых приписок на полях и решил, что самый умный».

А ведь начиналось всё вполне логично.

Погасив светильник, он лег на спину, расслабил мышцы и попробовал сделать то, о чем говорилось в свитке костоправа: «собрать рассеянное дыхание и направить его к основанию спины». В прошлой жизни он неплохо знал анатомию и пару раз практиковал дыхательные упражнения, чтобы снимать спазмы в шее после суток за монитором. Казалось бы, что тут сложного? Глубокий вдох животом, задержка, концентрация внимания на пояснице и крестце...

Вот только уже на пятом глубоком вдохе что-то пошло не так.

Воздух Шестого квартала, которым обычные люди дышали поверхностно и неглубоко, при попытке загнать его на полную глубину легких оказался настоящей отравой. Вместе с кислородом в бронхи хлынула тяжелая, едкая взвесь угольной гари и того самого мертвого марева, что сочилось из-за внешней стены с Пустошей. Вместо прилива сил по сосудам побежал ледяной озноб, диафрагму свело судорогой, а в районе поясницы, куда он пытался «направить усилие», стрельнуло так, словно по седалищному нерву ударили молотком.

Линь Хань медленно откинулся спиной на стену сарая и вытер выступившие от кашля слезы тыльной стороной ладони.

Первый урок этого мира был усвоен на собственной шкуре. Культивация здесь не была безобидной гимнастикой или самовнушением. В этом воздухе действительно была разлита какая-то энергия, но на окраине она была перемешана с ядом и грязью, как вода из сточной канавы. Если начать бездумно качать ее через себя без правильного фильтра и точной методики, сгоришь или станешь калекой за пару недель.

В том свитке костоправа была лишь общая картинка, нарисованная со слов чужих людей. В ней не было главного — как именно дышать, чтобы отсекать грязный осадок, в каком порядке напрягать мышцы и чем питать тело, чтобы оно не рассыпалось от нагрузки.

Без точной инструкции лезть внутрь собственного организма больше было нельзя. Слишком велик риск сломать то немногое, что еще работало.

Следующие пять дней в хижине деда Чэня прошли в вязкой, монотонной рутине, которую Линь Хань использовал с максимальной выгодой для себя.

Он не делал резких движений, берег срастающиеся ребра и работал ровно столько, чтобы старый травник не мог придраться, но и не свалился от истощения. Рубил мелкий хворост здоровой правой рукой, таскал воду по половине ведра, растирал в каменной ступке сухие коренья и сутками напролет гонял в голове новые письменные знаки.

На четвертый день утром дед Чэнь решил устроить ему проверку.

Когда с утренними посетителями было покончено, старик позвал парня в заднюю комнату хижины — святая святых своей лавки, куда прежнего Линь Ханя не пускали дальше порога.

Вдоль глухой глинобитной стены здесь возвышался старый, потемневший от времени деревянный шкаф с сотней маленьких выдвижных ящичков. На каждом ящичке черной тушью по желтой бумаге было выведено по два-три иероглифа.

Дед Чэнь встал у шкафа, заложив руки за спину, а у дверного косяка, вытирая руки полотенцем, остановилась Чэнь Шу. В ее темных глазах читалось сдержанное любопытство: за эти дни парень ни разу не попросил ее повторить знаки из старой тетради, лишь изредка по вечерам спрашивал, как читаются два-три незнакомых слова из конца списка.

— Ну давай, грамотей, — с ехидным прищуром кивнул старик на шкаф и взял со стола деревянную указку. — Четыре дня ты мою кашу ел и масло в плошке жег. Сейчас проверим, впрок ли овес пошел, или пора тебя обратно на улицу выпроваживать. Читай подряд третий ряд сверху, слева направо!

Старик специально ткнул указкой не в нижние ящики, где лежали дешевые травы вроде полыни и подорожника, а в середину шкафа — туда, где хранились сложные сборы с длинными названиями, которых не было на первых страницах детского травника.

Линь Хань спокойно подошел к шкафу, скользнул взглядом по выцветшим ярлыкам и ровным, чуть глуховатым голосом зачитал без единой запинки:

— «Змеиный корень», «Сушеная желчь болотной жабы», «Цвет красного боярышника», «Пепельная трава», «Кора железного дуба», «Семя черного лотоса», «Волчья ягода сушеная»...

Указка в руке деда Чэня замерла в воздухе.

Улыбка медленно сползла с морщинистого лица старика. Он моргнул, перевел взгляд на ящики, потом на парня, и ткнул палкой в самый верхний правый угол, где бумага совсем стерлась от старости:

— А тут?!

— «Толченый панцирь речной черепахи, сбор осенний», — мгновенно ответил Линь Хань и, сделав паузу, указал подбородком на соседний ящик слева: — Кстати, дед Чэнь, у тебя вон там на шестом ящике во втором ряду ярлык переклеен криво. Написано «Сладкий корень солодки», но из щели пахнет беленой и сонным дурманом. Если сестрица Шу в сумерках возьмет оттуда щепотку для детского отвара от кашля по надписи — клиент больше не проснется. Рекомендую поменять маркировку, а то возникнет фатальная ошибка на стороне пользователя.

В тесной комнатушке стало тихо.

Чэнь Шу ахнула, шагнула к шкафу и резко выдвинула шестой ящик. Внутри вместо желтоватых сладких корешков действительно лежали серые, ядовитые семена сонного дурмана, которые старик позавчера пересыпал в пустой ящик из треснувшего кувшина, да так и забыл переписать ярлык.

Девушка медленно задвинула ящик обратно и посмотрела на Линь Ханя так, словно видела его впервые в жизни.

— Он ведь не выходил из сарая по вечерам, отец, — тихо сказала она. — В той тетради всего сто простых знаков, а на шкафу больше трехсот.

— Я взял вчера на полке в сенях твои старые записи с рецептами отваров, дед Чэнь, — невозмутимо пояснил парень, не дожидаясь, пока старик начнет подозревать его в колдовстве. — Там одни и те же названия повторяются рядом со свойствами. Сопоставить недостающие знаки по смыслу — дело на пару часов. Память у меня после того удара по голове почему-то стала очень цепкой. Видимо, лишнее вытряхнуло, а нужное уложилось.

Дед Чэнь долго сверлил его взглядом из-под седых бровей, шумно втянул носом воздух и вдруг крякнул:

— Ну, дела... Сколько живу на свете, а такого не видывал, чтобы дубиной ума в башку вбили. Ученики старого писаря на соседней улице по три года бамбуковые планки зубрят и за розги медяки платят, а этот за четыре дня весь мой шкаф разобрал!

Старик потер подбородок, прикидывая что-то в уме, и тон его тут же стал деловым:

— Значит так, Хань. Из сарая я тебя пока не гоню. С сегодняшнего дня будешь сидеть при котлах на заднем дворе и отвешивать сухие сборы по моим бумажкам. Будешь работать чисто — кроме каши начну раз в три дня выдавать кусок соленого сала или требухи, чтобы ноги не протянул, и два медяка в неделю на одежку. Но смотри у меня: украдешь хоть корешок на продажу — сам ноги переломаю!

— Меня устраивает, — кивнул Линь Хань. — Только вместо двух медяков мне нужно кое-что другое.

— Я так и знал, что начнешь торговаться, мелкий хорек! — тут же ощетинился травник. — Чего еще?

— Травяной жмых из котлов, который вы с сестрицей Шу каждый вечер выбрасываете в навозную яму за забором, — спокойно произнес Линь Хань. — Разреши забирать его себе. И старый треснувший чугунок в сарае, который протекает сбоку — я его глиной замажу.

Дед Чэнь и Чэнь Шу переглянулись в полном недоумении.

— Вываренный жмых? — переспросила девушка, нахмурив тонкие брови. — Линь Хань, ты в своем уме? Из этих кореньев три часа соки вываривают на углях, там одна горькая труха остается, ею даже свиней не кормят — живот скрутит.

— Пить я это ведрами не собираюсь, — ровно ответил он. — Но в отходах от крепких сборов для грузчиков и воинов со Внутреннего Кольца все равно остается немного силы. Мне нужно прогревать ушибленные ребра и суставы на ночь, чтобы быстрее встать в строй и таскать твои мешки, дед Чэнь. Тебе этот мусор ничего не стоит, а мне — замена мазям.

Старый травник недоверчиво хмыкнул, но подвоха не нашел — вываренную траву действительно все равно выбрасывали гнить за плетень.

— Забирай хоть всю яму, — махнул рукой старик. — Только чтобы к утру двор был выметен!

Линь Хань коротко поклонился и вышел во двор, пряча в глазах холодный блеск.

Дед Чэнь был хорошим ремесленником по меркам трущоб, но готовил отвары по старинке — сваливал травы в закрытый глиняный горшок и томил на слабом огне в обычной воде. При таком способе все водорастворимые вещества действительно уходили в отвар для клиента. Но за четыре дня работы со ступкой и чтения рецептов Линь Хань заметил одну важнейшую деталь: самые ценные коренья — вроде остатков коры того самого Огненного Корня, красного женьшеня или костного мха, которые заказывали люди побогаче, — содержали густые смолы и эфирные масла.

В обычном кипятке смола почти не растворялась! Она оставалась внутри плотных волокон корня и вечером летела прямиком в помойную яму вместе с остальным мусором. Для того чтобы вытянуть этот остаток, нужна была другая среда — крепкий спирт или хотя бы растопленный животный жир с щелочью.

И уже тем же вечером, когда дед Чэнь отдал заказчику со Внутреннего Кольца кувшин дорогого укрепляющего отвара, Линь Хань аккуратно перебрал выброшенную из котла горячую гущу.

Выбрав из кучи бурые, смолистые кусочки костного мха и обрезки Огненного Корня, он унес их в свой сарай, растолок в мелкую кашицу вместе с куском прогорклого нутряного сала, которое выпросил у Чэнь Шу якобы для смазки скрипучих петель ворот, и полчаса томил эту смесь в замазанном глиной чугунке над плошкой с углями.

Запах в сарае поднялся жуткий — помесь горелого сала, смолы и полынной горечи. Но когда жир растопился и впитал в себя янтарную смолу из волокон корня, на поверхности чугунка собралось две ложки густого, темно-красного масла, от которого шло ощутимое, живое тепло.

Раздевшись по пояс в холодном сарае и глядя на свои торчащие под кожей ребра и впалый живот, Линь Хань зачерпнул пальцами горячее масло и принялся методично, по линиям кровеносных сосудов из анатомического свитка, втирать состав в грудь, спину, плечи и суставы рук.

Эффект оказался мгновенным.

Кожа под пальцами вспыхнула так, словно ее натерли красным перцем с раскаленной крошкой. Но это был не поверхностный ожог — густое тепло пошло вглубь, проникая сквозь истонченные мышцы к самой надкостнице и хрящам. Там, где треснувшее ребро все еще отзывалось тупой болью, началось густое, зудящее пульсирование. Изголодавшиеся клетки тела жадно, как сухая губка, впитывали растворенные в жире крупицы природной Ци, которую не сумел выварить в воде старый травник.

Линь Хань стиснул зубы, сел на тюфяк и начал медленно, без фанатизма разводить и сводить плечи, разгоняя горячую кровь по онемевшим жилам.

Вот это уже был рабочий метод. Никакой мистики — чистая экстракция остаточного ресурса и точечная доставка в ткани. Медленно, по капле, из чужих отходов, но у него наконец-то появилось топливо, чтобы привести этот жалкий корпус в боевое состояние.

Спокойная жизнь закончилась на седьмой день после его пробуждения.

После полудня над Шестым кварталом снова нависли низкие свинцовые тучи, пригнанные ветром со стороны Пустошей. По крышам лачуг застучал мелкий, колючий дождь со снежной крупой.

Линь Хань сидел под навесом у теплой печной стенки, отвешивая на маленьких костяных весах порции сушеного чабреца, когда со стороны улочки послышался громкий чавкающий звук тяжелых сапог по грязи, звон железа и грубый, хозяйский смех.

Бродяги и нищие, жавшиеся к заборам, мгновенно шарахнулись в стороны, прячась по щелям и подворотням.

Деревянная калитка во двор деда Чэня распахнулась от сильного удара ноги, едва не слетев с кожаных петель.

Во двор ввалились двое.

Оба были одеты не в рваную мешковину окраины, а в добротные промасленные кожаные куртки с нашитыми на плечах железными бляхами в виде оскаленной собачьей пасти. На поясах обоих открыто висели тяжелые тесаки в деревянных ножнах — привилегия людей из банды Черного Пса, которым стражники Внешнего Кольца не смели перечить.

Шедший вторым был коренастым, короткостриженым детиной с бычьей шеей, перемотанной грязной тряпкой правой кистью и тупым, тяжелым взглядом маленьких глазок.

А вот первого Линь Хань узнал мгновенно. Память тела отозвалась резким, инстинктивным выбросом адреналина, от которого пальцы сами собой сжались на чашечке весов.

Рябой Лю.

Тот самый десятник с рожей, изрытой глубокими оспинами, и кривой ухмылкой, который неделю назад в тупике за мясной лавкой держал оборванца Ханя за воротник и со смехом бил его кованым сапогом по ребрам, вытряхивая из пазухи жалкие шесть медяков.

— Эй, старый хрыч! — с порога гаркнул Рябой Лю, сплевывая в грязь посреди чисто выметенного двора. — Выноси дань за полмесяца и давай сюда два горшка костной мази! Наш старший брат Хун вчера натаскивал парней на деревянных столбах, у Кабана вон кулак распух так, что тесак в руке не держится!

Из хижины торопливо вышел дед Чэнь, на ходу вытирая руки о передник. За его спиной в дверном проеме замерла бледная Чэнь Шу, невольно схватившись рукой за косяк.

— Сейчас, господин Лю, сейчас всё вынесу, — глухо произнес старик, низко склоняя седую голову и протягивая на ладони заранее приготовленную связку из двадцати медных монет. — Подать вот она, как положено. А за два горшка костной мази... там ведь корень тигровой кости нужен, я его сам у сборщиков за медь покупаю, хотя бы полцены...

— Ты мне тут не скули, старая кочерга! — рявкнул Лю, одним движением сгребая монеты с ладони травника в свой кошель. — Скажи спасибо, что люди Черного Пса твою лавочку от пришлых бродяг берегут, а то давно бы уже в канаве остывал вместе со своими склянками! Живо неси мазь, пока я...

Он повернул голову в сторону навеса, собираясь пнуть корзину с сушеной травой ради забавы, и его взгляд наткнулся на сидящего у печи парня с весами в руках.

Челюсть Рябого Лю медленно поползла вниз.

Несколько секунд бандит тупо хлопал глазами, переводя взгляд с бледного, но абсолютно живого лица Линь Ханя на свои собственные сапоги.

— Твою ж мать... — протянул Лю, делая шаг к навесу и щурясь в полумраке. — Дохляк Хань?! Ты какого хрена тут сидишь?! Я ж тебя сам за мясной лавкой в луже оставил, у тебя из башки кровь хлестала и ребра под сапогом хрустели, как сухие ветки!

Коренастый громила по кличке Кабан тоже повернулся к навесу, почесывая здоровой рукой затылок.

Чэнь Шу в дверях побелела как полотно, а дед Чэнь торопливо шагнул наперерез бандиту, разводя руками:

— Господин Лю, не гневайтесь! Его водовоз в тот вечер полумертвого к моим воротам подбросил. Я на него столько травы и перевязок извел, что он мне теперь по гроб жизни должен! Пусть уж сидит, отрабатывает за похлебку, он мне вместо осла мешки таскает и траву толчет, никуда со двора носа не кажет!

Рябой Лю даже не посмотрел на старика. Он грубо оттолкнул травника плечом, подошел вплотную к навесу и навис над сидящим на низкой скамейке Линь Ханем. От бандита несло дешевой сивухой, чесноком и немытым телом.

В прежние времена при одном приближении десятника уличный сирота падал на колени, закрывал голову руками и начинал скулить, умоляя не бить. Лю ждал именно этого — привычного, приятного глазу страха своей жертвы.

Но парень под навесом даже не шелохнулся.

Линь Хань спокойно отложил костяные весы на стол, аккуратно стряхнул с ладоней сухую пыль чабреца и медленно поднял голову, глядя снизу вверх прямо в глаза бандиту.

В этом взгляде не было ни ненависти, ни злости — выдать сейчас агрессию означало бы получить тесаком под ребро прямо на месте. Но в серых глазах не было и ни капли страха. На Рябого Лю смотрели так, как мясник смотрит на шумную, но глупую свинью в загоне, мысленно прикидывая, где у нее проходит сонная артерия и сколько сала выйдет с туши.

Ухмылка на оспенном лице Лю вдруг застыла и сделалась какой-то кривой, неуверенной. Ему, выросшему в драках на ножах, вдруг стало неуютно под этим тяжелым, немигающим взглядом оборванца.

— Ты чего уставился, падаль? — глухо процедил Лю, кладя ладонь на рукоять тесака, чтобы вернуть себе ощущение власти. — Мало тебе в тот раз досталось? Забыл, как сапоги лизал?

Линь Хань чуть склонил голову набок, переводя взгляд с лица Лю на перевязанную, распухшую до синевы правую кисть стоявшего сзади Кабана, и произнес ровным, совершенно будничным голосом:

— Зачем же забывать, господин Лю. У меня теперь всё в памяти записано очень подробно. До каждого удара. Только вот убивать меня сейчас тебе совсем не с руки — кто ж тогда твоему приятелю руку спасет?

Коренастый Кабан за спиной Лю нахмурился:

— Ты чего мелешь, щенок? Дед Чэнь сейчас даст костной мази, к утру само сойдет!

— От обычной костной мази у тебя к утру пальцы почернеют, а через три дня руку придется пилить по локоть, — спокойно ответил Линь Хань, указывая подбородком на бурые пятна, проступившие сквозь тряпку на костяшках громилы. — Ты когда по деревянному столбу бил, пытался подражать своему старшему брату и гнать кровь к кулаку за счет задержки дыхания, верно? Да только сухожилия у запястья не прогрел. В итоге кость выдержала, а две жилы внутри лопнули, и свернувшаяся кровь перекрыла ток к пальцам. Подушечки ведь уже холодные и почти не чувствуют укола?

Кабан машинально сжал и разжал посиневшие пальцы, и его бычье лицо мгновенно вытянулось.

— А ведь точно, брат Лю! — испуганно пробасил он, глядя на свою лапу. — Я с утра думал, просто отбил с непривычки, а кончики пальцев будто деревянные, как отмороженные!

Даже дед Чэнь у крыльца удивленно вытянул шею и присмотрелся к руке бандита. С расстояния в пять шагов разглядеть под грязной тряпкой внутренний разрыв жилы с закупоркой сосуда — для этого нужно было идеально знать карту кровотока из старого свитка и понимать механику удара!

— Если намазать сверху обычной согревающей мазью, отек раздует еще сильнее и жила сгниет окончательно, — продолжил Линь Хань всё тем же сухим, безразличным тоном, словно читал лекцию у доски. — Тут сначала нужно выпустить дурную кровь иглой в точке между большим и указательным пальцем, а потом наложить холодный компресс из змеиного корня с желчью. Дед Чэнь это сделает, а я ему траву подам. Так что если ты меня сейчас прирежешь ради куража, господин Лю, твой старший брат Хун завтра останется без бойца и вряд ли скажет тебе за это спасибо.

Рябой Лю стоял посреди двора, сжимая рукоять тесака, и в его узком лбу явно со скрипом ворочались непривычные мысли.

С одной стороны, перед ним сидел жалкий уличный дохляк, которого можно было переломить пополам одной рукой. С другой — Кабан был двоюродным племянником одного из приближенных самого Черного Пса, и если тот действительно лишится правой руки из-за того, что Лю устроил резню во дворе лекаря, шкуру спустят уже с самого десятника.

— Старик! — зло рявкнул Лю, поворачиваясь к травнику. — Этот сопляк правду брешет или зубы мне заговаривает?!

Дед Чэнь, мгновенно оценив ситуацию, шагнул вперед, схватил Кабана за запястье, размотал грязную тряпку и, пощупав распухший синий сустав, хмуро закивал:

— Истинная правда, господин Лю! Застой мертвой крови под главной жилой! Еще бы полдня с согревающей мазью — и не видать парню пальцев как своих ушей! Шу-эр, живо неси иглы и уксус! Хань, тащи из третьего ряда змеиный корень и желчь, да поворачивайся быстрее!

Линь Хань неторопливо поднялся со скамейки, спокойно прошел в полушаге от застывшего Рябого Лю — даже не покосившись на его руку на эфесе тесака — и скрылся в хижине за нужными ящиками.

Через четверть часа, когда дед Чэнь выпустил из распухшей ладони Кабана чашку черной, густой крови и туго перетянул сустав холодным травяным компрессом, громила с облегчением зашевелил вернувшимися к жизни пальцами и даже бросил на стол три лишних медяка от себя.

Уходя со двора, Рябой Лю остановился у калитки, обернулся к стоявшему под навесом Линь Ханю и сплюнул сквозь зубы:

— Живи пока, падаль. Пока старому хрычу траву носишь — я тебя в этом дворе трогать не стану, мне с лекарем ссориться ни к чему. Но только высунешь нос за этот плетень в переулок — пеняй на себя. Во второй раз я проверю, чтобы ты уже точно не встал.

Калитка с треском захлопнулась. Тяжелые шаги стихли в конце улочки.

Во дворе повисла тяжелая, давящая тишина.

Чэнь Шу медленно опустилась на ступеньку крыльца, прижимая к груди тряпку со следами чужой крови. Ее пальцы мелко дрожали.

— Зачем ты вообще заговорил с ним, Линь Хань? — глухо спросила она, поднимая на него глаза. — Если бы ты просто упал в ноги и промолчал, он бы пнул тебя раз и забыл! А теперь он запомнил, как ты на него смотрел!

Линь Хань подошел к кадке с дождевой водой, зачерпнул ковшик и спокойно принялся смывать с рук зеленую кашицу змеиного корня.

— Если собака один раз почувствовала вкус твоей крови, сестрица Шу, падать перед ней на спину бесполезно — она просто перегрызет горло при следующем удобном случае, — ровно ответил он, глядя на круги, расходящиеся по темной воде в бочке. — Рябой Лю — трус и шакал, который боится только тех, кто стоит выше него в стае. Пока он думает, что я полезен для людей его главаря, у меня есть время. А большего от него и не требовалось.

Дед Чэнь, вытиравший стальные иглы спиртовой настойкой на крыльце, тяжело вздохнул и покачал головой:

— Время-то ты выиграл, парень, да только толку с того? Ты ведь не сможешь всю жизнь просидеть в моем дровяном сарае. А за забором против них у простого человека один исход. Старший брат этого Лю — Хун по кличке Каменный Кулак — в прошлом месяце пробил Первый Замок и начал Закалку Плоти. Самого Лю он тоже таскает за собой на тренировки. Даже этот тупой Кабан, как рука заживет, через полгода сможет кулаком кирпичи крошить. А ты — кожа да кости.

Линь Хань вытер руки насухо, повернулся к старику и прямо спросил:

— Откуда вообще у уличного отребья вроде этого Хуна метод пробития Первого Замка, дед Чэнь? Ты говорил, что настоящие секреты культивации есть только во Внутреннем и Центральном Кольцах.

Старый травник криво усмехнулся, убирая иглы в кожаный чехол:

— Секреты высоких рангов — да, их великие кланы и секты берегут пуще собственного глаза. Но самая первая ступень — Закалка Плоти — никогда великой тайной не была. В городской страже и у охранников караванов сотни бойцов на первом-втором ранге, им ведь надо как-то от зверья из Пустошей отбиваться и чернь в узде держать. Есть самые простые, грубые наставления по дыханию и стойкам — в народе их зовут «солдатскими свитками».

— И почему тогда каждый второй на окраине не качает себе кулаки по этим свиткам? — уточнил Линь Хань, хотя половину ответа уже просчитал сам.

— По двум причинам, умник, — поднял два скрюченных пальца старик. — Во-первых, даже самый паршивый, переписанный с ошибками солдатский свиток вроде «Стойки Железного Быка» или «Дыхания Каменного Молота» стоит на черном рынке у Внутренних ворот не меньше пяти-шести серебряных лянов! Для Шестого квартала это деньги, на которые семья из четырех человек три года жить может. Откуда у нищих серебро? А во-вторых — и это главное! — даже если ты украдешь такой свиток и выучишь его наизусть, без отваров из духовных трав и куска жирного мяса каждый день ты себе этим дыханием только жилы порвешь, как этот дурак Кабан сегодня, или легкие спалишь грязным воздухом Окраины!

Дед Чэнь махнул рукой в сторону ворот:

— Банда Черного Пса потому и поднялась, что собирает дань с трех рынков. На эти деньги их верхушка покупает самое дешевое мясное крошево, скупает у меня и других травников корни с каплями Ци и тренируется по одному-единственному драному свитку «Железного Быка», который их главарь десять лет назад принес со службы в страже. Там из десяти парней восемь калечатся от неправильной натуги, как этот Кабан, но двое все-таки продавливают Первый Замок грубой силой и становятся королями помойки. Вот и вся премудрость.

Старик забрал чехол с иглами и ушел в дом, шаркая стоптанными туфлями. Чэнь Шу молча посмотрела на Линь Ханя — в ее взгляде теперь смешивались тревога, уважение и какая-то тихая, обреченная жалость — и последовала за отцом.

А Линь Хань остался стоять под навесом, слушая, как по деревянной крыше барабанит холодный дождь.

Он медленно опустил взгляд на свои ладони. За неделю на масляных вытяжках из жмыха и горячей каше синюшная бледность ушла с кожи, сбитые костяшки затянулись молодыми розовыми шрамами, а треснувшее ребро под повязкой уже почти не болело при вдохе.

Но старик был абсолютно прав. Этого было критически мало.

Все части головоломки наконец сошлись воедино.

У банды Черного Пса был «солдатский свиток» — грубая, кривая, переписанная с ошибками базовая программа для взлома Первого Духовного Замка. Они не понимали ни анатомии, ни тонкой механики процессов в теле: просто жрали мясо, пили травяные отвары и тупо били кулаками по деревянным столбам, задерживая дыхание по бумажке, пока у одних не лопались сухожилия в запястьях, а у других от избыточного давления случайно не сдвигался с места Первый Замок.

А у него, Линь Ханя, уже была полная карта кровеносных и энергетических узлов тела из лекарского свитка, умение вытягивать чистую смолу Ци из бросового сырья и мозг человека, который всю прошлую жизнь находил уязвимости в самых сложных системах защиты.

Ему не хватало только одного элемента. Того самого базового «исходного кода» — любого, пусть самого дешевого и кривого свитка по Закалке Плоти, чтобы увидеть, на какой именно ритм дыхания и какие точки тела опирается вся местная система культивации.

На черном рынке у Внутренних ворот такой свиток стоил пять лянов серебра. Пятьсот медных монет. Заработать такую сумму в Шестом квартале, перебирая траву за два медяка в неделю, можно было лет за пять — если, конечно, Рябой Лю будет вежливо ждать всё это время за забором.

Значит, копить медяки он не будет.

Линь Хань прищурился, глядя сквозь пелену дождя на грязную улочку за калиткой, где еще виднелись глубокие следы от кованых сапог бандитов, и в его голове начал выстраиваться первый по-настоящему холодный и жесткий план.

Если у тебя нет денег на покупку лицензионного софта, а время поджимает — остается два проверенных пути: либо быстро создать дефицитный товар с высокой наценкой для тех, у кого водится серебро, либо... позаимствовать нужную документацию напрямую у конкурентов.

И судя по тому, как легко сегодня Кабан поверил в диагноз, оба этих варианта были вполне реализуемы.

Глава 4. Обрывки чужих секретов

Две недели пролетели в густом чаду топленого сала, древесной золы и горького травяного пара.

Каждую ночь, когда Шестой квартал погружался в вязкую темноту, а дед Чэнь начинал всхрапывать за глинобитной стеной, в дровяном сарае зажигался тусклый огонек плошки. Линь Хань не тратил это время на бесплодные попытки «почувствовать энергию неба и земли» — одного приступа удушья ему хватило за глаза. Вместо этого он занялся тем, в чем разбирался лучше всего: наладкой процесса и подготовкой базы.

Секрет вытяжки остаточной силы из травяного жмыха оказался прост, когда он подошел к нему с точки зрения обычной химии.

Дед Чэнь варил коренья в воде, забирая оттуда только верхний слой целебных соков. Всё самое густое и тяжелое — плотные смолы Огненного Корня, эфирные масла тигровой кости и вяжущий сок каменного мха — оставалось запертым внутри древесных волокон. Вода их не брала.

На третий день Линь Хань собрал на заднем дворе ведро чистой березовой золы из печи, залил ее дождевой водой, настоял сутки и слил сверху прозрачный, мылкий на ощупь щелок. Затем за два честно заработанных у старика медяка купил в соседней лавке у кривого кабатчика флягу самого дешевого, вонючего зернового первача, которым грузчики глушили усталость по вечерам.

Дальше началась чистая технология.

Сначала он вымачивал выброшенный из котлов жмых в слабом щелочном растворе, чтобы размягчить жесткую древесную клетчатку, затем заливал сивухой и два часа держал закрытый глиной чугунок на тлеющих углях, не давая вареву закипеть. Спирт вытягивал из распаренных волокон всю тяжелую смолу без остатка. А когда в конце он добавлял туда очищенный нутряной жир и выпаривал лишнюю влагу, на дне чугунка оставалась плотная, полупрозрачная масса цвета темного янтаря.

Она больше не воняла горелым салом. От нее шел тонкий, терпкий дух сосновой живицы и раскаленного камня.

Каждую ночь он втирал эту янтарную пасту в собственные ребра, позвоночник, колени и запястья, а затем полчаса выполнял в тесном сарае простые статические упражнения: стоял в полуприседе у стены, держал планку на кулаках и медленно, под собственным весом, растягивал одеревеневшие связки.

К исходу десятого дня это дало результат, которого не ожидал даже он сам.

Утром одиннадцатого дня выдалось редкое для окраины затишье — ветер дул от центра города, отгоняя ядовитую дымку Пустошей обратно за крепостную стену.

Линь Хань стоял в углу двора у колодезного сруба, сняв до пояса старую латаную рубаху, и обтирался холодной водой из деревянной бадьи. Треснувшее ребро на левом боку срослось полностью — под пальцами прощупывалась лишь плотная, гладкая костная мозоль. Синяки сошли, не оставив и следа. Конечно, до богатырского сложения этому телу было еще как пешком до неба, но пугающая цыплячья худоба уличного дохляка исчезла. Под чистой, посветлевшей кожей теперь четко проступали сухие, похожие на скрученные пеньковые канаты жгуты мышц на плечах, спине и вдоль пресса.

Дверь хижины скрипнула. Чэнь Шу вышла на крыльцо с охапкой выстиранных холщовых бинтов, собираясь развесить их на веревке под навесом, подняла глаза — и замерла на нижней ступеньке.

Утро было прохладным, и от мокрой спины парня поднимался легкий парок. Когда он нагнулся к бадье, чтобы выжать тряпку, под лопатками и вдоль позвоночника плавно перекатились плотные узлы мышц, а движения его рук были точными, сильными и совершенно бесшумными.

Девушка невольно прижала узел с мокрым бельем к груди, чувствуя, как к бледным щекам почему-то приливает краска. Еще две недели назад этого парня принесли со двора на руках, как мешок с битыми горшками, и она сама обмывала его тощие, синие от кровоподтеков бока без всякого стеснения, словно больному ребенку. А сейчас у колодца стоял молодой мужчина с прямым разворотом плеч и жесткой линией скул, на которого почему-то стало неловко смотреть в упор.

Линь Хань, разумеется, услышал ее шаги еще тогда, когда скрипнула первая половица в сенях.

Не торопясь, он набросил рубаху на мокрые плечи, повернулся к крыльцу и спокойно посмотрел на застывшую Чэнь Шу. Его взгляд на секунду задержался на ее порозовевшем лице и выбившейся из-под косынки темной пряди волос у виска.

— Доброе утро, сестрица Шу, — ровно произнес он, завязывая тесемки у ворота, и в уголках его глаз мелькнула чуть заметная, теплая усмешка взрослого человека. — Если будешь так долго стоять на сквозняке с мокрым полотном в руках, к вечеру придется варить отвар от ломоты в пальцах уже для тебя. Давай сюда корзину, я сам развешу, веревка под балкой все равно высоко натянута.

Он подошел к крыльцу и будничным движением забрал из ее рук тяжелый таз с бинтами. При этом его пальцы случайно скользнули по ее запястью — сухие, и обжигающе горячие, словно он только что держал их над жаровней.

Чэнь Шу отдернула руку чуть резче, чем следовало, и тут же нахмурилась, пряча смущение за привычной строгостью:

— С чего у тебя руки такие горячие, Линь Хань? Уж не лихорадка ли вернулась? И чем это от тебя пахнет всю неделю — будто смолу с винным перегаром в печи жгли?

— Побочный эффект ночных опытов, — усмехнулся он, легко дотягиваясь до верхней балки навеса, куда раньше прежний Хань доставал только со скамейки, и перекидывая через веревку длинные полосы ткани. — Кстати, раз уж зашел разговор. Отец твой уже проснулся? У меня к нему есть одно деловое предложение. На пару серебряных монет.

Из открытых дверей хижины тут же показалась взлохмаченная седая голова деда Чэня. Слово «серебро» старый травник слышал даже сквозь сон.

— Это у кого тут серебро лишнее завелось, а? — подозрительно прищурился старик, выходя на крыльцо и запахивая халат. — Уж не у того ли босяка, который у меня в сарае за кашу живет?

Линь Хань ничего не ответил. Он шагнул к своему сараю и через полминуты вернулся, держа на ладони три маленькие глиняные плошки, доверху заполненные густой, полупрозрачной массой темно-янтарного цвета.

Дед Чэнь взял одну плошку, поднес к самому носу, понюхал, а затем подцепил ногтем капельку мази и растер между загрубевшими пальцами.

Седые брови старика медленно поползли вверх.

— Постой-ка... — пробормотал травник, принюхиваясь к собственной коже и чувствуя, как в старческий, вечно ноющий к непогоде сустав большого пальца мгновенно пошло мягкое, глубокое тепло. — Тут же смола каменного мха, тигровая кость и вытяжка из Огненного Корня! Откуда?! Я же сам сундучок на замок запираю и ключ на шее ношу! Ты что, хорек неблагодарный, замок мне гвоздем расковырял?!

— Твой замок можно открыть и рыбьей костью за десять секунд, дед Чэнь, механизмы тут примитивные, — невозмутимо заметил Линь Хань. — Но чужого я не брал. Это сварено из того самого жмыха, который вы с сестрицей Шу выбрасывали в яму за забором. Просто воду нужно было заменить на винную вытяжку со щелоком, чтобы вытащить из корней остатки смолы. По силе эта мазь раза в три крепче той черной замазки, которую ты продаешь грузчикам по пять медяков за горшок, и впитывается без грязного следа.

Дед Чэнь открыл рот, закрыл его, еще раз растер мазь по костяшкам пальцев и уставился на парня.

— Из помойного жмыха?.. — сипло переспросил старик. — В три раза крепче?.. Да такой чистоты костную пасту во Внутреннем Кольце лавки гильдий продают караванным охранникам по двадцать-двадцать пять медяков за унцию!

— Вот об этом я и говорю, — кивнул Линь Хань. — Завтра ты ведь идешь к Черным Железным воротам сдавать те три Огненных Корня управляющему семьи Чжао? Возьми с собой пять баночек этой пасты и предложи старому аптекарю у караванного двора. Всех расходов — кувшин дешевой сивухи и кусок сала. Выручку делим честно: семь долей тебе за сырье и имя лавки, три доли — мне за рецепт и работу. И заодно возьмешь меня с собой корзины нести, а то у тебя поясницу с позавчерашнего дня тянет.

Дед Чэнь долго буравил его взглядом, явно пытаясь понять, где его пытаются надуть, но арифметика была слишком очевидной: семьдесят процентов прибыли буквально из воздуха и мусора, который раньше гнил за плетнем.

— Двадцать пять сотых тебе, не больше! — по привычке буркнул старик, пряча плошки в широкие рукава халата. — И сивуху из твоей доли вычту! Но к воротам завтра со мной пойдешь, да. Нечего мне на старости лет одному с тремя лянами серебра по переулкам шастать.

Чэнь Шу, стоявшая рядом с веревкой, молча посмотрела на спокойный профиль Линь Ханя и едва заметно покачала головой. За две недели этот бывший оборванец не просто встал на ноги — он незаметно стал в их доме человеком, с которым даже ее упрямый, прижимистый отец разговаривал почти на равных.

А после полудня, будто по заказу, калитка во дворе снова скрипнула.

Только на этот раз ее никто не вышибал ногой.

Во двор, боязливо озираясь по сторонам и придерживая полой кожаной куртки увесистый сверток из капустных листьев, боком протиснулся коренастый громила Кабан. Рябого Лю с ним не было.

Увидев сидящего под навесом со ступкой Линь Ханя, бандит не стал корчить из себя хозяина жизни, а торопливо прошагал к нему и протянул сверток вместе с горстью из десяти медных монет:

— Слышь, малой... Тут кусок копченой грудинки с рынка и медяки за работу. Я без Лю пришел, он в трактире на Третьей улице с девками сидит, пьяный в стельку. Сними мне эту тряпку, погляди, как там рука. А то завтра старший брат Хун снова всех на задний двор созывает столбы бить — если узнает, что я жилу надорвал, вышвырнет из первого десятка обратно на ворота стоять!

Линь Хань внутренне усмехнулся.

Классическая уязвимость любой жесткой группировки: страх перед собственным начальством всегда сильнее верности приятелям. Кабан пришел тайком, потому что шкура своя, а лекарь в трущобах один.

— Садись на чурбак, — кивнул Линь Хань, убирая грудинку и монеты на край стола и крикнув в сторону хижины: — Дед Чэнь, тут наш позапрошлый больной на осмотр пожаловал, я сам перевязку сниму!

Из дома донеслось одобрительное ворчание старика, который как раз перекладывал янтарную пасту в чистые баночки.

Линь Хань аккуратно размотал повязку на правой ладони Кабана. Синева и страшный отек сошли полностью, пальцы двигались свободно, лишь у основания большого пальца и вдоль запястья еще прощупывалось небольшое уплотнение на связке.

— Повезло тебе, — негромко сказал Линь Хань, доставая на кончике деревянной лопатки немного своей новой янтарной пасты и начиная с силой вминать ее в запястье бандита. — Еще два дня — и будешь бить свои столбы как новенький. Только толку от этого мало. Если будешь дышать так же, как на прошлой неделе, через месяц порвешь уже не кисть, а плечевой сустав. Или кровью кашлять начнешь по утрам.

Кабан, блаженно жмурившийся от горячей мази, разом вздрогнул и уставился на парня круглыми бычьими глазами:

— А ты... ты откуда про кровь по утрам знаешь?! У нас Длинный и двое парней из старшего десятка уже вторую неделю в платок розовую слюну сплевывают после тренировки! Говорят, это дурная кровь выходит перед тем, как Первый Замок поддастся!

«Ну конечно, — мысленно отметил Линь Хань, продолжая методично разминать ладонь громилы и мягко вытягивая из него сведения, как пароль из доверчивого пользователя. — Дурная кровь у них выходит. Это микроразрывы в бронхах и сосудах шеи от скачка давления при неправильной задержке дыхания».

— Дурная кровь черная и густая, как та, что мы тебе из руки пускали, — спокойно пояснил он, глядя бандиту прямо в глаза. — А розовая пена на губах — это когда легкие изнутри рвутся от неправильного вдоха. Давай угадаю: вам ведь старший брат Хун сам свиток в руки не дает, а просто выстраивает в шеренгу и вслух командует, как дышать?

— Ну да! — горячо зашептал Кабан, окончательно потеряв бдительность перед лекарским авторитетом парня. — Кто ж нам даст священный свиток «Железного Быка» лапать! Брат Хун стоит перед строем и считает: «Глубокий вдох через рот до отказа, сжать зубы, запереть горло, напрячь живот и на три удара сердца гнать жар в кулаки перед выдохом!» А после десятого раза в ушах звенит, будто колокол над башкой ударил, и под ключицами колет!

Линь Хань едва заметно прищурился, закрепляя чистый бинт на запястье бандита.

Каждая фраза этого туповатого громилы ложилась на известную ему карту человеческого тела с хирургической точностью.

«Глубокий вдох через рот, запереть горло, напрячь живот и гнать давление в руки при перекрытом выдохе...» — да это же классический маневр натуживания, помноженный на попытку протолкнуть неочищенную, тяжелую энергию окраины сквозь суженные сосуды шеи и плеч! В том солдатском свитке, по которому тренировалась банда Черного Пса, явно была пропущена или искажена фаза сброса избыточного давления через спину и ноги. Они просто накачивали верхнюю половину тела кровью и грязной Ци, как перегретый паровой котел с закрученным клапаном, пока самые крепкие от природы — вроде этого Хуна — случайно не продавливали блок в пояснице, а остальные калечили себе легкие и сухожилия!

— Когда завтра встанешь к столбу, — тихо, словно делясь великой тайной, сказал Линь Хань, наклоняясь к уху Кабана, — не запирай горло намертво и не тяни воздух ртом. Вдыхай через нос на две трети груди, а когда бьешь кулаком — чуть приоткрывай зубы и стравливай часть воздуха с коротким шипением, перенося тяжесть на пятки. Брат твой старший в строю не заметит, зато в ушах звенеть перестанет и рука целой останется.

Кабан закивал с такой силой, словно перед ним сидел не семнадцатилетний подручный травника, а по меньшей мере седой мастер из Внутреннего Кольца.

— Век не забуду, браток Хань! — хлопнул он себя здоровой лапой по груди, поднимаясь с чурбака. — Ежели этот пес Рябой Лю снова на тебя зубы точить вздумает — я пацанам шепну или тебе через забор свистну!

Когда довольный громила выскользнул за калитку, Линь Хань спокойно вытер руки тряпкой и посмотрел на кусок жирной копченой свинины на столе.

Разведка прошла успешно. Первый кусок чужой головоломки он только что получил абсолютно бесплатно, да еще и с доплатой мясом.

На следующее утро они с дедом Чэнем вышли со двора едва забрезжил рассвет.

На голове Линь Ханя была низко надвинутая плетеная шляпа из расщепленного бамбука, скрывавшая половину лица от случайных взглядов людей Черного Пса, за плечами висел плетеный короб с пустой тарой для закупок, а в правой руке он сжимал длинный, отполированный до блеска посох из мореного железного дуба — тяжелую палку в руку толщиной, которую старик обычно брал для опоры в дальних походах.

Чем дальше они уходили от зловонных канав Шестого квартала вверх по пологому склону холма, тем сильнее менялся город вокруг.

Глинобитные мазанки и покосившиеся сараи постепенно уступали место двухэтажным домам на каменном фундаменте, крытым серой черепицей. Под ногами вместо жидкого месива из глины и отбросов появилась щербатая, но твердая булыжная мостовая. Угольный чад редел, и с каждым кварталом на подходе к границе Внутреннего Кольца Линь Хань всё отчетливее ощущал разницу в самом воздухе.

Здесь больше не першило в горле от каждого глубокого вдоха.

Прямо перед ними, закрывая полнеба, возвышалась Стена Внутреннего Кольца — сложенная из массивных черных каменных глыб твердыня высотой в десять человеческих ростов. А за ней, гораздо ближе и громаднее, чем из двора деда Чэня, уходил в облака древний Столп Ци. От его исчерченной светящимися бороздами поверхности сверху вниз, словно невидимый водопад, стекали плотные, прохладные потоки очищенной энергии.

Даже тех крох, что переливались через гребень Черной Стены сюда, на привратную площадь, хватало, чтобы у Линь Ханя после трущобного удушья стало непривычно легко и ясно в голове, а кожа на запястьях там, куда он втирал на ночь янтарную мазь, отозвалась легким, приятным покалыванием.

— Не глазей по сторонам, держись за моим локтем, — негромко буркнул дед Чэнь, поправляя за пазухой мешочек со снадобьями. — Это Серый Рынок у Черных Железных ворот. Внутрь за стену нас без пропускной бирки за пятьдесят медяков никто не пустит, но купцы и приказчики со Внутреннего Кольца сами сюда выходят товар принимать, чтобы пошлину городскую не платить.

На широкой площади перед обитыми железом воротами уже кипела жизнь.

Вдоль самой стены стояли длинные крытые ряды лавок: аптекарские склады, кузницы, торговцы зерном, тканями и шкурами тварей из Пустошей. Но главным, что приковало взгляд Линь Ханя, были люди у ворот.

В проходе стояли шестеро стражников Внутреннего Кольца в вороненых чешуйчатых панцирях поверх кожаных кафтанов, с тяжелыми алебардами в руках.

Линь Хань из-под полей бамбуковой шляпы внимательно изучил ближайшего из них — рослого тридцатилетнего десятника со шрамом через щеку. Стражник просто стоял, опершись на древко алебарды, но его предплечья под закатанными наручами были толщиной с бедро обычного человека, кожа имела странный, чуть заметный бронзовый отлив, а дыхание было настолько глубоким и редким, что грудная клетка под панцирем поднималась всего три-четыре раза в минуту.

Это не был неуклюжий уличный громила вроде Кабана. Перед ним стоял человек, полностью завершивший первый ранг Закалки Плоти и, возможно, уже подступивший ко второму — Пробуждению Пульса. Машина из тренированных мышц и уплотненных костей, которая могла одним взмахом стальной алебарды разрубить пополам повозку вместе с лошадью.

«Хороший ориентир, — спокойно оценил Линь Хань, отводя взгляд, чтобы не привлекать внимания опытного бойца. — Значит, при правильной сборке даже первая ступень дает такую плотность тканей. Будем иметь в виду».

Дела у ворот заняли меньше часа, но превзошли все ожидания старого травника.

Сначала у чайной лавки они встретили приказчика семьи Чжао — важного господина в шелковом халате, который с кислым лицом проверил три Огненных Корня, убедился, что они не пересушены, и отсчитал деду Чэню три тусклых слитка серебра по одному ляну каждый.

А затем они заглянули в оптовую аптекарскую лавку при караванном дворе.

Когда старый приказчик аптеки, носивший на носу диковинные круглые стекла в роговой оправе, открыл одну из пяти баночек с янтарной мазью Линь Ханя, понюхал ее и растер каплю на тыльной стороне ладони, его равнодушное лицо мгновенно вытянулось.

— Старина Чэнь! — с уважением понизил голос аптекарь. — Ты где достал вытяжку такой чистоты? Тут же ни капли мутного осадка, а жар идет сразу в сустав, минуя кожу! Мои караванщики после переходов вдоль Пепельного пояса за такую мазь любые деньги отдадут! Забираю все пять банок сразу по двадцать два медяка за штуку!

Через десять минут они вышли из лавки на шумную площадь. Дед Чэнь всю дорогу до крайнего ряда лавок молчал, судорожно сжимая в кармане тяжелый кожаный кошель, а остановившись у каменной коновязи, запустил руку за пазуху и с таким видом, словно отрывал от себя кусок живого сердца, отсчитал и протянул Линь Ханю две тяжелые связки медных монет с квадратными дырками посередине.

— Тут двадцать восемь медяков, — хрипло сказал старик, оглядываясь по сторонам. — Двадцать семь с половиной твоя доля со ста десяти монет за вычетом сивухи, и полмедяка сверху накинул, чтобы счет ровный был. Спрячь подальше, да смотри, чтобы в толкучке кошель не срезали. У тебя есть полчаса, пока я в кузнице новые сита и чугунный котел присмотрю. Встречаемся у водопойного корыта возле крайнего ряда. И за угол в глухие тупики не суйся!

Старик зашагал в сторону кузнечного ряда, а Линь Хань взвесил в ладони увесистую связку меди — тридцать восемь монет вместе с теми десятью, что вчера принес Кабан.

Для богачей из-за стены — мелочь на чашку хорошего чая. Для сироты с окраины — целое состояние. Но для покупки настоящего свитка по культивации не хватало еще как минимум в десять раз больше.

Оставив пустой короб у знакомого водовоза за один медяк, он перехватил поудобнее дубовый посох и направился в самый дальний, грязный угол Серого Рынка, примыкавший к глухому выступу крепостной стены, — туда, где на расстеленных прямо на камнях рогожах торговали старьевщики, мародеры и искалеченные ветераны караванной охраны.

Здесь не было красивых вывесок. На тряпках валялись ржавые наконечники копий, обломки костяных пластин каких-то тварей, помятые медные зеркала, связки гнилых амулетов и пачки старой, побитой молью и сыростью бумаги.

Линь Хань медленно шел вдоль ряда, не задерживаясь у дорогих лавок, где под присмотром угрюмых охранников лежали целые, переписанные четким почерком «солдатские свитки» с ценниками по пять-шесть лянов серебра.

Его интересовал брак. То, что местные считали бесполезным мусором.

У самого конца ряда, привалившись спиной к холодному камню стены, сидел одноглазый седой мужчина лет пятидесяти в выцветшем стеганом поддоспешнике без рукавов. Его левая рука от самого плеча была сухой и неподвижной, словно обгоревшая ветка дерева, и безжизненно висела на ременной перевязи. Перед ним на куске грубой парусины лежало несколько зазубренных охотничьих ножей, пара железных наручей и в самом углу — небольшая кучка старых, потрепанных свитков и разрозненных бумажных листов, придавленная сверху камнем, чтобы не разнес ветер.

Линь Хань остановился перед парусиной, опершись на посох, и присел на корточки.

— Почем бумага, старший? — спокойно спросил он из-под полей шляпы.

Одноглазый ветеран лениво скользнул единственным целым глазом по латаной куртке парня, по его крепким, но тонким пальцам на дубовом посохе и криво усмехнулся:

— Если грамоте обучен и ищешь наставление по Закалке Плоти, малец, то шел бы ты мимо. Целых свитков у меня нет. А за то, что под камнем лежит, я хоть и прошу гроши, да только тебе оно без надобности — сдохнешь раньше, чем до середины дочитаешь.

— А я не гордый, могу и посмотреть, прежде чем помирать, — ровно ответил Линь Хань, протягивая руку к кучке свитков с разрешения хозяина.

Ветеран равнодушно пожал здоровым плечом: мол, валяй, гляди.

Линь Хань взял верхний свиток. Половина желтого полотна была обгорелой по правому краю, тушь местами расплылась от старых пятен бурой крови. Он быстро пробежал глазами по крупным угловатым знакам заголовка и первым строчкам текста.

«Ковка костей Железного Быка. Наставление для пеших сотен...»

Сердце парня сделало один сильный, глухой удар, но лицо под тенью шляпы осталось каменным.

Это был тот самый «Железный Бык»! Точно такой же солдатский свиток, по которому тренировалась верхушка банды Черного Пса в Шестом квартале!

Он быстро развернул свиток дальше, читая по диагонали. Первые две трети текста — постановка ног, удержание центра тяжести в пояснице, первые два круга дыхания и набивка предплечий — сохранились идеально, причем переписаны они были старым уставным почерком без единой ошибки! А вот конец свитка, где описывался третий, завершающий круг дыхания и удар по Первому Замку, был полностью уничтожен огнем — от него остались лишь черные осыпающиеся лохмотья.

«Понятно, почему он стоит гроши, — мгновенно сопоставил факты Линь Хань. — Начнешь тренироваться по началу и остановишься на двух третях без развязки — получишь застой крови в груди. А у банды Черного Пса есть конец этого свитка, который я вчера вытянул из Кабана, но переписано у них с ошибкой в середине!»

Сложив в голове оба обрывка, он получал почти полный, рабочий алгоритм первой ступени.

Отложив обгорелый свиток на край парусины, он взял второй предмет из кучи — тонкую, сшитую кожаным шнурком тетрадь из плотной серой бумаги, пахнущую речной тиной и плесенью.

На обложке мелким,бористым почерком было выведено: «Дыхание Старой Черепахи, глотающей туман. Записки привратника Гу».

— А с этим что не так? — спросил Линь Хань, перелистывая страницы, исписанные странными схемами вдохов через нос и фильтрации воздуха через нёбо и гортань. — Тут вроде все страницы на месте.

Одноглазый калека хрипло рассмеялся и сплюнул на мостовую:

— А то с ним не так, парень, что этой «Черепахой» только на печи перед смертью дышать! Ее какой-то выживший из ума старый писарь при городской тюрьме составил. В ней нет ни единого ударного приема и ни капли боевого напора! Если дышать по этой тетрадке, ты будешь цеживать воздух по капле, как сквозь тряпку, а Первый Замок сдвинешь с места разве что к восьмидесяти годам, когда уже зубы выпадут! Бойцу от нее толку — как от козла молока, только время зря терять.

Линь Хань перелистнул еще две страницы тетради, вчитываясь в описание того, как именно с помощью особого положения языка у верхнего нёба и ступенчатой задержки вдоха осаждать «пыль и мертвый яд окраин» в носоглотке, не пуская их в легкие и кровь... и ему стоило огромного труда не улыбнуться во весь рот.

Бесполезная для бойцов тетрадка?!

Да для человека, живущего в прокопченных, отравленных Мертвой Ци трущобах Шестого квартала, эта тетрадь стоила дороже золота! Местные вояки просто не понимали ее назначения: это был не боевой модуль для пробития Замка, это был чистейший фильтр тонкой очистки входящего потока!

Если совместить фильтрацию дыхания «Старой Черепахи» на входе с ударной механикой «Железного Быка» внутри тела и подпитать всё это янтарной вытяжкой из трав... он сможет качать энергию прямо посреди трущоб, не сжигая себе легкие грязным воздухом!

— И еще вон те три листа с рисунками жил возьму, — сухо сказал Линь Хань, прихватывая снизу стопки вырванные из какой-то старинной книги листы с подробными заметками неизвестного лекаря о расположении Первого и Второго Духовных Замков у основания позвоночника. — Сколько за весь этот бумажный хлам?

Одноглазый прищурился, смерил парня взглядом и назвал цену наугад:

— Сорок медяков за всё. Бумага нынче дорогая, хоть на растопку пустишь.

— Пятнадцать, — не моргнув глазом, отрезал Линь Хань и положил свитки обратно на парусину, делая вид, что собирается встать. — Твой «Бык» наполовину сгорел, «Черепаха» годится только старикам от одышки, а листы выдраны без начала и конца. За сорок медяков я у писаря чистой бумаги три стопки куплю.

— Тридцать! И ни медяком меньше, сопляк, я эту сумку с мертвого бродяги у самой стены снял!

— Двадцать два медяка, — спокойно произнес Линь Хань, отсчитывая ровно двадцать две монеты со связки и бросая их на парусину перед калекой. — И сверху подскажу, чем натирать твое высохшее плечо перед дождем, чтобы по ночам кость не выкручивало так, что на стену лезть хочется. Ты ведь когда руку в молодости спалил на прорыве Второго Замка, сухожилие под ключицей узлом стянуло, верно?

Ухмылка мгновенно сползла с лица одноглазого ветерана. Он уставился на свои деньги, потом на спокойные серые глаза парня под бамбуковой шляпой и медленно сгреб медяки в ладонь.

— Забирай свои бумажки, колдун доморощенный, — глухо буркнул он. — А про плечо... говори, коли не врешь.

— Смешай в равных долях толченое семя белены, барсучий жир и золу от березовой коры. Мажь не само плечо, а шею сбоку над ключицей — боль идет оттуда, — бросил Линь Хань, пряча бесценные для него свитки за пазуху, под самую рубаху, и поднимаясь во весь рост.

Когда через четверть часа он подошел к водопойному корыту, где его уже ждал дед Чэнь с новым чугунным котлом и мешком муки, лицо парня было абсолютно спокойным и непроницаемым.

В кармане у него все еще оставалось шестнадцать медных монет, в заплечном коробе лежала купленная за счет старика свежая баранина и кувшин крепкого вина для новых вытяжек, а прямо у сердца, под грубой холстиной рубахи, приятно шуршали старые листы бумаги.

Обратный путь вниз, в серую, пропахшую дымом и сыростью котловину Внешнего Кольца, показался ему удивительно коротким.

Той ночью в дровяном сарае за домом травника светильник не гас до самых третьих петухов.

Линь Хань сидел на тюфяке, разложив перед собой на досках обгорелый свиток «Железного Быка», плесневелую тетрадь «Старой Черепахи», анатомические листы с рынка и свои собственные записи, сделанные угольком со слов Кабана.

Он не спешил. Шаг за шагом, строчка за строчкой он сверял схемы кровотока, вычеркивал тупиковые, опасные движения из солдатского свитка, заменял грубые задержки дыхания на плавный трехступенчатый фильтр «Черепахи» и выстраивал в голове единую, безупречно выверенную систему, в которой не было ни одного лишнего усилия и ни одной слепой зоны.

Когда за щелями сарая забрезжил холодный серый рассвет, а последний уголек в его пальцах стерся до основания, Линь Хань медленно отложил дощечку в сторону, закрыл глаза и опустил ладони на колени.

Его грудь плавно поднялась в первом, абсолютно беззвучном вдохе по новой, переписанной им с нуля схеме.

Спустя две недели выживания на самом дне этого мира бывший «Зеро» наконец-то закончил сборку своего первого рабочего инструмента — и запустил процесс взлома Первого Духовного Замка.