Щербатый и Предназначение

Глава 1

***

– Эй, Утесов! Ну, что там с надписью? Ты все еще бесполезный?

Щербатый – хоть и дебил, но даже ему хватило ума не орать это на школьном дворе. Вот за школой – сколько угодно. Здесь он не боится получить неуд по дисциплине от завуча.

– На себя посмотри! – огрызается Макс, посильнее сжимая лямку рюкзака.

Слева, за пешеходной дорожкой, компания Щербатого объедает куст сирени – не поможет, учиться надо весь год, а не уповать на слепую удачу на начавшихся экзаменах.

– Опять пристает с надписями? – его догоняет Танька и пристраивается к локтю.

– А когда он занимался чем-то полезным? – Макс фыркает и сворачивает к переходу.

Танька только угукает в ответ. И молчит почти целый квартал, прежде чем прикоснуться к его руке. Он знает, что она хочет сказать, но только дергает плечом. Нету у него надписи. Не появилась. И точно не появится от того, что о ней будут спрашивать все кому не лень.

– Ну и черт с ней! – вместо сочувствия Танька беззаботно смеется. – Значит, будешь счастливчиком – свободным от любых обязательств!

– Тоже тема, – он старается улыбаться в ответ, но они оба прекрасно знают, что если бы надпись была, как у большинства нормальных людей, то это лишило бы его неопределенности на всю оставшуюся жизнь. А так… Жди ее теперь. Может и до самой смерти не появиться.

Они расходятся на перекрестке: Танька по привычке исчезает за забором, срезая дорогу к дому через заросший парк, а он решает прогуляться – если мать будет дома, снова найдет, к чему придраться – хоть к невымытой утром чашке, хоть к неуду по федеральному языку, хоть к отсутствующей надписи. Как будто во всем этом была его вина! Воду с утра отключили – насосные станции опять вышли на ремонт. Неуд он получил потому, что Карл Фридрихович, их почтенное святилище от лингвистики, перепутал дневники, а надписями вообще заведовала вселенная. Ну, или эволюция. Или судьба, или зеленые человечки, или боги – кто угодно. Но только не он, простой восьмиклассник Максим Утесов.

Он слышит хохот позади себя и, не оглядываясь, сворачивает под воздушный мост – компании Щербатого, как и его самого, на сегодня достаточно. И ладно бы, если бы этот дурак всем и каждому хвастался своей надписью, но Щербатый молчит. То есть только спрашивает у всех, и у Макса возникает подозрение, что он вполне может быть и не один такой.

Под мостом – кусты и неглубокая речка. Он снимает кеды и переходит ее вброд, добираясь до противоположного берега. Тот – песчаный и нагрет майским солнцем. Макс вздыхает, почувствовав мелкие камешки под ногами, а потом пространство перед глазами вдруг начинает плыть и терять краски. Еще яркое вечернее солнце как будто медленно гаснет, а ощущение влаги на щиколотках пропадает. Он крепко зажмуривается, а когда открывает глаза, видит перед собой только еле тлеющие угли в костре. Точно. Все это всего лишь сон… Воспоминание о детстве, которого уже не вернуть.

Он, кстати, с тех пор так и не обзавелся надписью. Но уже бесполезно предъявлять счета вселенной, судьбе, эволюции, зеленым человечкам или каким-то богам – те успели отобрать у него не только предназначение.

Часовой осматривает их небольшой лагерь, а заметив его хмурое заспанное лицо, только кивает: мол, спи, боец, все спокойно. А он бы и рад опять уснуть, но предательские воспоминания продолжают бередить душу. Это тогда, в 14 лет, у них вся забота была – школа и надписи на руках, а сейчас… А сейчас забота тоже одна – выжить, а о предназначении уже немногие помнят. Хотя, справедливости ради, у многих это чертово предназначение исполнилось именно на войне. Танька, вот, через несколько лет после того майского разговора призналась ему, что у нее на руке написано «спаси». И даже показала это высокопарное «повеление», написанное ее же почерком в сгибе левого локтя черной краской. И потому, когда начались боевые действия, не раздумывая ни минуты отправилась во врачебный корпус.

А Макс так и не успел ее спросить, выполнила ли она свое предназначение, став военным медиком – Танька погибла два года назад под обвалом в столице. В особо тяжкие дни он думает, что если бы ее надпись была другой, она бы осталась жива. Если бы она стала простым механиком, как давно хотела, она бы сейчас чинила залповые установки на орбите, а не истлевала бы где-то под обломками их цивилизации.

В особо тяжкие ночи он все еще видит ее полыхающий огнем знак на левом предплечье – отметку на форме санитарной группы. И молится потом, чтобы его руки навсегда остались чистыми. Лучше так, чем вверять свою жизнь неизвестно кому.

Но они вверяли. Все вверяли – с подросткового возраста, с первой гормональной бури, когда вместе с прыщами и волосами на их телах появлялась эта ублюдочная надпись. Их предназначение. Цель всей жизни.

Кто-то должен был «спасти», кто-то – «перейти дорогу». Кто-то – «влюбиться», а кто-то – «прочитать газету». Все эти нелепые фразы складывались в единый алгоритм, по которому жила целая планета многие и многие столетия. И какие бы безумные теории о происхождении надписей ни выдвигали ученые, а все их существование держалось именно на словах. Ведь рано или поздно и что ни делай, а однажды цепочка событий все равно приводила к роковому моменту – к исполнению предначертанного.

Естественно, из любого правила были и исключения. И Макс причислялся именно к таким – «пустым», «бесцельным», «бесполезным», как говорил Щербатый. И кто-то из ученых с пеной у рта доказывал, что «пустые» – это не ошибка природы и не «запасное звено», а – «лакуна вероятностей» или даже «вершитель судеб», от единственного действия которого может зависеть судьба всего населения планеты. Макс не верил ни в то, ни в другое, ни в третье, но однажды пришлось разувериться.

Тяжелая ночь со снами-воспоминаниями заканчивается вместе с багряным рассветом – дрон-разведчик находит их небольшую группу, и о предназначениях становится некогда думать. Там, где есть разведчик, есть и отряд противника, который очень скоро их нагонит. И если они не попадут в окружение и не погибнут в бою, то вполне могут попасть в плен и умереть уже там. Выбор не очень-то велик.

Он не собирался геройствовать – когда дрон все-таки привел за собой штурмовиков, у них все еще были неплохие шансы уйти и затеряться в развалинах города недалеко от линии фронта. Но один из бойцов «волшебным образом» не замечает уцелевшую растяжку в подворотне, потом, другим волшебным образом, они большей частью остаются живы, а потом, уже далеко не волшебным, а вполне закономерным образом, штурмовики отзываются на взрыв, и Макс остается прикрывать отступление группы. Заметать следы, оставлять ложные, помнить о том, что жизнь – это череда событий, в которой, порой, слишком мало известных переменных – ему все еще может повезти.

Он занимает самую удобную позицию из возможных и даже успевает довольно существенно ранить пятерых штурмовиков, но синтезированному бойцу плевать на любые раны. Он не чувствует боли – зальет своей формирующей жидкостью любую дыру в теле и дальше пойдет выполнять приказ. А Макса, похоже, уже ничего не спасет – или быстрая смерть сейчас и здесь, или плен, из которого еще можно и не выбраться.

Он выбирает плен.

К вечеру штурмовики привозят его в свой штаб. К тому моменту жить Максу уже не особо и хочется – «обрабатывают» его без пощады. Однако он все еще молчит, пусть больше и не пестуя мысли о героическом побеге.

– Доставили, – старший штурмовиков толкает его в центр наспех собранной командирской палатки.

– Опоздали, – отзывается другой командир. – Вторая группа привезла «крысу» – у нас уже есть все необходимые данные.

По чужим лычкам Макс определяет в нем майора, а проследив за кивком в темный угол палатки, замечает и «крысу».

Только по зубам он теперь и может узнать Щербатого.

– Бросьте их обоих в камеру, – приказывает майор, и Макс отрешенно думает, где они в этих развалинах найдут достаточно крепкие двери или решетки.

Все оказывается просто: штурмовики ведут их в здание неподалеку – от верхних этажей остались только покореженные, дырявые стены, а вот подвал относительно цел. Энерго-котел в подсобке, конечно же, давно обесточен, а вот дверь все еще отлично запирается.

Макс идет сам, а Щербатого тащат волоком и сгружают в угол подсобки на манер мешка с цементом. Лязгает тяжелый засов, и они остаются в пыльной полутьме – скудный свет дает только маленькое вентиляционное окошко под потолком. Несколько минут Макс стоит в центре подсобки, привыкая ко мраку и слушая чужое хриплое, неверное дыхание, а потом вздрагивает.

– Как, оказывается… тесен мир, – выдавливает из себя Щербатый, и по шорохам Макс определяет, что тот пытается перевернуться на спину.

– Что ты им рассказал? – это единственное, что его сейчас волнует. Ну не о смерти же ему думать, в самом деле.

– Координаты наших установок к северу отсюда, – просто отвечает Щербатый. Как будто его о прогнозе погоды спрашивают.

– Ну и сука, – так же легко отвечает Макс, сплевывая на пол. Нет нужды тратить силы на эмоции – истерить или орать – это уже ничего не изменит.

– Если у тебя всю жизнь на руке… – кряхтя, Щербатый приваливается к стене и несколько секунд отдувается, прежде чем закончить предложение. – Написано «предать», то выбор не то чтобы большой…

– Выбор есть всегда! – Макс спорит только из принципа, в ответ получая полузадушенный смешок.

– Ага… У таких, как ты…

Вот не хотел он психовать, а теперь, похоже, придется. Если Щербатый всю жизнь прожил, следуя своему предназначению, то неудивительно, что он был тем еще ублюдком с самого малолетства. Макс не хочет ни философствовать на эту тему, ни читать морали, ни вспоминать тонну прочитанной литературы о том, как предназначение влияет на характер и поступки людей. Его поражает сам факт. Этот гребанный рок, превратившийся в фантасмагорию: стать дерьмом, чтобы выполнить то, что тебе суждено, или родиться дерьмом, чтобы получить соответствующую цель в жизни.

Он не хочет уже ничего – резкая боль вдруг пронзает его левый локоть, и от ее силы он валится на колени и шипит. Макс хватается за руку и дергает рукав – такое ощущение, что его кость решила сама по себе выгнуться в обратную сторону.

– Ты чего… Неужели? – Щербатый что-то слишком быстро соображает для хорошо избитого человека – наверняка лишь потому, что он уже однажды пережил подобную боль. А потому он советует. – Скоро пройдет… Потерпи.

И Макс сцепляет зубы, сосредотачиваясь на дыхании.

Понемногу боль и правда начинает утихать – минут через десять он уже может кое-как отодвинуть грязную ткань форменной рубашки и наконец увидеть, к чему его готовила жизнь.

На покрасневшей, воспаленной коже чернеет только одно слово: «убей».

Его тянет расхохотаться – он уже убивал! И не единожды. Но неужели чья-то смерть все еще важна для этого мира? Неужели чье-то убийство способно повернуть колесо истории на войне? Он в это не верит. Такое бывает лишь в сказках.

– Покажешь? – голос Щербатого выводит Макса из болезненного ступора, а его отрешенное «иди к черту» в ответ заглушается лязгом открываемой двери.

– Кто это тут у нас? – два бойца не из штурмовиков заглядывают в их импровизированную тюремную камеру. – Мышки или кошки?

Они ехидно гогочут, и их федеральный настолько плох, что Макс еле улавливает смысл сказанного. Должно быть, они с западных границ. Должно быть, они прекрасно осведомлены о том, что их часть скоро сменит диспозицию и балласт в виде пленных будет не нужен.

Должно быть, они решили напоследок поразвлечься – один из бойцов вдруг кидает на пол перед Максом разрядник и предлагает:

– Там один заряд – сами решайте, кому сдохнуть прямо сейчас, а кто загнется от голода и жажды чуть позже.

Выбор действительно не из легких. Ткань падает, прикрывая локоть, когда Макс медленно тянется за оружием. Пространство снова плывет перед глазами, и он очень хотел бы, чтобы все это было сном, но ни в одном сне он бы не смог решить, что лучше: исполнить свое предназначение или позволить кому-то выполнить свое.

Всю свою жизнь они были заложниками этой системы, но Макс упорно продолжал верить в то, что какой бы ни была цель их существования, а в первую очередь они всегда должны оставаться людьми. Людьми, способными сами решать, что им делать со своей жизнью.

И именно поэтому он поднимает разрядник и стреляет.

Один из бойцов тут же валится на живот, второй, взревев, рвется в камеру, и Макс встречает его ударом тяжелого приклада в челюсть. На адреналине бьет еще и еще, пока боец не валится ему под ноги, лишившись сознания – и вот, что бы он мог назвать везением всей своей жизни, но теперь уже некогда рассусоливать – выстрел могли услышать снаружи.

Он тут же выглядывает за дверь, пригнувшись проходит темный коридор и оказывается на улице. Ночь только началась. Неяркие огни у палаток дают слишком мало света, но Макс все равно уверен, что на открытом пространстве его тут же заметит кто-то из постовых. Он никогда не был ни трусом, ни храбрецом, но сейчас отчетливо понимает, что пришло время идти ва-банк. Сбежать – значит, подписаться на предательство, которого он не совершал, но он никому этого не докажет. А это, в свою очередь, оставляет ему только один выход. Тот, который диктует и честь, и совесть, и даже его гребанное предназначение. Попытаться нарушить планы противника.

К палатке майора он добирается за считанные минуты, а в ее тени зависает на добрых полчаса – пока постовые не уходят на пересменку, а майор не отправится спать за ширму возле пластиковой стены. К этому времени, подволакивая ноги, до него добирается Щербатый.

– Попробуешь их предупредить, тут же сверну шею, – шепчет ему Макс. Щербатый качает головой в ответ, а потом так же тихо говорит:

– Я не знаю их кодов для отмены спутниковых залпов. Но система наведения допускает корректировку координат в пределах десяти километров…

И это – тот самый, единственно верный выход. Тот самый – для Щербатого, да и для него, впрочем, тоже. И Макс начинает осторожно пробираться в палатку.

Майор храпит на разные лады, а они едва успевают скрыться за ящиками с боеприпасами, когда вторая смена постовых заглядывает в палатку на предмет проверки. Еще несколько томительных минут они стараются даже не дышать, а потом Щербатый толкает его в бок.

Мониторы, по счастью, повернуты к стене, и Макс надеется, что их подсветка не успеет привлечь чужое внимание. Щербатый диктует ему путь доступа к системе, а вот координаты Макс вводит сам. И время выставляет – минимальное. И когда раздается первый взрыв, а палатку вырывает из земли ударной волной, он успевает заметить стремительно приближающееся яркое пламя.

Он успевает вспомнить костер, у которого грелся еще сутки назад, и цвет знака на форменке Таньки. Он узнает цвет закатного солнца, обагренного кровью…

Макс невесело усмехается, и последнее, о чем успевает подумать, так это о том, что какими бы ни были их предназначения, а они все-таки исполнились.

Так или иначе.

Обмануть вселенную, эволюцию или зеленых человечков все еще невозможно.