RUSHAMMER ХРОНИКИ ГОСУСЛУГ МАГИСТРУМ-1

Глава 1

Глава первая. Священный регламент

Планета Нижний Тагилус никогда не знала тишины и ставила это себе в большую заслугу. Над сектором Чертаново небо давным-давно сдалось и приобрело цвет застарелой ржавчины, дни и ночи ворочались кузнечные мехи, гудели огромные трубы, из их недр, как изо рта курильщика, тянулся тяжёлый сизый дым.

Старожилы уверяли, что здесь даже птицы летают в респираторах, да и то по предъявлении пропуска установленного образца. Впрочем, птиц тут последний раз видели ещё до Великой Инвентаризации, и никто не мог поручиться, что они не были просто машинами, числящимся по ведомости имуществом Империи.

На обширном плато, которое картографы Священного НИИ Экзотермики обозначили как «площадку для личного состава», стояли в боевых порядках космические ОМОНовцы. Солдаты находились на этом месте уже шесть часов — срок, за который иной полководец древности успевал выиграть сражение, поделить добычу и даже кое-как похоронить павших. Только вот воины древности не имели счастья служить Уставу.

Тысяча двести бойцов застыли, сформировав идеальные шеренги, и зрелище это заставило бы пустить скупую слезу любого, кто ценит суровую мужскую красоту. Могучие, как дубы, широкие, как врата в храм, возвышались над плацем в доспехах «Крепость». Эти латы проектировались и ковались великими мастерами не в нынешние времена, а в эпоху, когда броню делали из того, что оставалось от орудий и машин павших врагов.

Сочленения пластин скрепляла святая красная изолента — та самая, что использовал ещё прадед нынешнего оружейника, на каждом стыке белела печать соответствия, круглая, жирная, с двуглавым орлом и полоской ткани, на которой красовалась молитва. Считалось, что броню держит изолента, а изоленту печать. Попытки выяснить, что держит печать, пресекались как ересь.

Перед шеренгами воинов, у края плато, стоял брат-капитан Сидор. Это был муж такой стати, что при взгляде на него поневоле начинаешь сомневаться в правдивости учебников биологии. Его плечи могли бы держать небесный свод, будь у того в этом нужда; шея отсутствовала как анатомическая необходимость. Челюсть выступала вперёд с таким упорством, словно намеревалась ворваться в жар битвы намного раньше хозяина.

Лицо капитана иссечено шрамами, каждый имел собственную историю, которая была внесена в личное дело в трёх экземплярах. На голове красовалась бронированная кепка, о которой среди личного состава ходили легенды: одни говорили, что в толстенном козырьке припрятан святой вычислительный дух, другие — что в него вклеен талисман от тёщи. Сидор на эту тему не распространялся. Мудрый человек не спорит со слухами и легендами, которые работают на него и помогают подчинённым выигрывать сражения.

Впереди, за полосой выжженной земли, которую раньше называли серой зоной, а по новому распоряжению — «зоной взаимного уничтожения», на господствующей высоте обосновался противник. — Западники. Они же ОЗП — аббревиатура, которую на местном наречии расшифровывали по-разному, в зависимости от уровня воспитания и психического состояния говорящего.

В приличном обществе, на официальных деловых приёмах, её произносили спокойно, а в неформальной обстановке, например, в курилке — с чувством и плевком на пол. Очень возмущённые действиями западников люди расшифровывали её особенно красочно, с ударением на последнее слово, и слово это было далеко не «партнёры».

Противник был технологичен, нагл и, что греха таить, красив также, как новенький холодильник. Его бойцы щеголяли в гладких белых латах, от которых приятно пахло мятным парфюмом; над солдатами роились дроны-наблюдатели, а за спинами громоздились орудия, чьи отполированные стволы были вылизаны так, что в них можно смотреться перед свиданием.

Но за этой красотой стояла своя цена: на каждого бойца у ОЗП приходилось по три комплаенс-инженера, на каждого инженера — по два аудитора, а над всем этим нависал Совет по Этике Применения Силы, дряхлые старики правили советом вечно, назначали себя без проведения выборов и блокировали инициативы молодых сопартийцев, ставя свои интересы выше интересов других членов альянса.

Бить их следовало немедленно. Пока враги не согласовались. Пока не оформили межведомственную заявку на оборону взятой высоты. На том сходились все.

Для штурма командование выделило плазм-установки «Кувалда». Слово «установки» в данном случае скромничало. Это были чудища размером с небоскрёб на гусеничном ходу, и каждая могла одним залпом превратить господствующую высоту в господствующую низину. Но Кувалда — не простое оружие, его нельзя взять и использовать когда хочется. Кувалда — оружие священное и освящаемое.

Применять её дозволялось лишь по цифровому благословению Священного НИИ Экзотермики, скреплённому подписью старшего Жреца-Наладчика и штампом в трёх экземплярах. Так повелел Устав. А Устав, как известно, писан кровью — причём, в основном чужой, поскольку своя уходила на оформление всех бюрократических процедур.

Сидор шагнул к полевому терминалу — угрюмой железной тумбе, обвитой гусеницами проводов и благословенными печатями. Терминал такой же старый, как анекдоты про тёщу. Брат-капитан тяжело опустил ладонь на сенсор так, как кладут руку на холку умирающему коню, и произнёс положенную литанию:

— Дух Машины, внемли рабу твоему. Вход в Госуслуги Магиструм, личный кабинет воина, код допуска — ну, ты знаешь.

Дух Машины, конечно же знал. Он знал всё, но принимать информацию и выводить данные не торопился. Экран завис, терминал долго думал, жужжал вентиляторами, сопел и наконец мигнул багровым, будто ему было стыдно за то, что собирается сказать.

На мониторе проступили буквы, мрачные, как приговор:

«АВТОРИЗАЦИЯ НЕ УДАЛАСЬ. КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. Пожалуйста, повторите попытку позже. Время «позже» не определено. Если вы считаете, что ошибка допущена по нашей вине - ЭТО ЕРЕСЬ».

Сидор молчал.

Над войском повисла тишина; в этом звуковом вакууме раздался лёгкий скрип — кто-то осторожно переступил с ноги на ногу, и боец тут же сделал вид, что устал стоять не он. Брат-капитан был человеком, закалённым в сотне боёв: он выходил один на один против бронированной нечисти, он дрался в космосе, где крик не слышен, а резонанс от удара распространяется волной по всей броне.

Но ни один из боёв не страшил его так, как то, что нужное окошко на экране не откроется.

— Ладно, — сказал он и надавил на сенсор так, что пластина жалобно затрещала. — Задём с другой стороны.

Ввёл код заново. Потом ещё раз, медленно шевеля губами и проговаривая каждую цифру, как молитву. Попробовал зайти через Единый портал Священного Реестра, где его встретила капча: «Если вы воин Империи, выберите все изображения, на которых есть ересь». На картинках, как назло, было много ереси. Сидор выбрал девять. Система отвергла выбор. Выбрал восемь. Система снова отвергла и, видимо, из сострадания предложила пройти проверку заново. Через четыре попытки он начал подозревать, что воином Империи не считается.

Тогда брат-капитан решил воспользоваться последним оружием — связаться со службой поддержки. Из динамика полилась сладкая тягучая мелодия, за которой послышался голос, нежный, как шелест страниц священного писания:

— Ваш вызов очень важен для Духа Машины. Вы триста седьмой в очереди. Ожидаемое время на линии — от трёх до семи часов. Пожалуйста, не сбрасывайте вызов, если вам важно решить проблему. Для снижения срока ожидания нажмите «один». Для увеличения срока ожидания нажмите «один» ещё раз.

Сидор нажал «один». Потом, по давней солдатской мудрости, ещё раз. Мелодия смолкла, и сладкий голос сообщил, что в связи с высокой нагрузкой на систему вызов будет завершён. Раздался короткий гудок. Терминал мигнул багровым, как глаз злобного демона.

В этот миг за спиной брата-капитана раздался густой лязг и запах, который ни с чем не спутаешь: пахло гарью и тягучей русской солярой. Это значило, что приближался сержант.

— Брат-капитан, разрешите доложить! — рука сержанта резко переместилась к голове.

Он был воином, вылепленным из того же теста, что и командир, только тесто это явно перележало на солнце и ссохлось. Доспех, по уставу когда-то чёрный, давно выцвел, а местами и облез от многолетних кислотных осадков, смешанной с фирменным маслом от компании «Дукойл».

Сержант свято верил, что эта жижа оберегает сочленения от ржавчины, порчи и дурного глаза. Он вообще верил во многое: в приметы, в тёщину любовь, в то, что, рано или поздно, он получит фирменный сух-паёк со знаменитой белоградской тушёнкой, и в брат-капитана, в Империи нельзя не верить в начальство, это ересь.

— Докладывай, — буркнул Сидор, не оборачиваясь.

— Навигатор на связи. Говорит, Мутняк опять шалит.

Сидор медленно повернул голову. Слово «Мутняк» в его жизни означало многое, но у слова не было ни одного положительного значения. Мутняк, он же Аномальный Мутный Поток, был не то явлением природы, не то карой небесной, за времена Империи, он стал одним из законов мироздания, тем, с чем больше нельзя не считаться.

Поток тёк по планете и не подчинялся физическим законам, перехватывал обозы с провизией и позже выплёвывал непонятно где и без половины груза. Учёные мужи Священного НИИ давно составили на сей счёт восемь толстых томов, из которых следовало лишь одно: Мутняк существует, и бороться с ним нельзя, вот вообще никак.

— Конкретнее, — сказал брат-капитан.

— Обоз с провизией и амуницией застрял в потоке. Навигатор прикидывает, что это до второго пришествия, а то и дольше. Горячего не будет. Сухпай, считай, уже закончился. Только и остаётся, что патроны экономить.

— Ещё что?

Сержант замялся, и по тому, как масло на сочленениях доспеха печально булькнуло, стало ясно: самое страшное он приберёг на закуску.

— На Астральном тракте опять перекладывают космическую плитку и бордюр, — выдавил он наконец. — Уже в третий раз за квартал. Говорят, радиус кривизны не тот. Проезд закрыт, объехать можно только через Нижние Ульи, а там, сам знаешь…

Сидор знал. Об этой плитке и бордюре на Тагилусе ходили байки, и байки эти, как ни печально, были правдивее иной летописи. Бордюр сей возвели ещё до Великой Инвентаризации, затем разобрали, затем возвели снова, затем разобрали, поскольку при ревизии выяснилось, что старый стоял слишком ровно и этим вызывал подозрения.

Ныне же его и плитку перекладывали с таким усердием, что любая попытка проехать по тракту заканчивалась беседой с прорабом, а беседа с прорабом, частенько, как известно, заканчивалась мордобоем.

Брат-капитан подошёл к краю плато и посмотрел на высоту, где в холодном сиянии своих прожекторов замерли западники. Время уходило. Сквозь ржавую завесу дыма уже проглядывало бледное пятно местного светила, которое, по местному обыкновению, не грело, а присутствовало, и по его положению можно было прикинуть, что штурмовое окно захлопнется через час. А после, согласно расписанию, высоту займёт ночная смена ревизоров, и следующий случай напасть на противника представится не раньше будущего квартала.

Сидор стоял, глядя на врага, и думал. Думал о том, что бюрократия вечна, самовольное выдвижение на позиции не допустимо и противоречит Уставу, но ни Устав, ни бюрократия, высоты не берут и брага не громят. Высоты берут люди. И брат-капитан Сидор принял решение — тяжёлое, как смертный приговор. Он знал, что потом ему придётся ответить и ответ будет составлен в трёх экземплярах.

— Вот что, сержант, — сказал он, и голос его заскрежетал. От этого шеренги воинов инстинктивно подобрались. — Благословения мы ждать не станем. Выступаем без благословения.

Сержант открыл рот, закрыл.. открыл. Из его рта вырвался звук, который в уставных документах не описан.

— Но! — поднял палец Сидор, и звук оборвался. — Бумажную копию благословения затребуй у Жрецов. По старинке, на гербовой бумаге, с живой печатью. Отправь гонца на «Муравье», пусть гонит по задворкам, хоть по Мутняку, хоть через пекло. Если успеет, мы будем с официальным приказом. А если не успеет…

Сидор не договорил. Сержант и без того понял, что произойдёт, если не успеет: бумага, как известно, всегда успевает в тот миг, когда она уже не нужна, и тогда за её отсутствие придётся отвечать тому, кто сделал первый шаг без неё. Но брат-капитан был человеком, который предпочитал отвечать за действие, а не за бездействие.

Продолжение следует...