Прямое назначение

1

Меня зовут Арнольд.

Это шутка. Моё имя – А-756, а Арнольдом меня назвал конструктор. Он пошутил. Когда-то давно жил человек по имени Арнольд, актёр плоского кино. Снимался в фильмах про войну или бои. Отличался высоким ростом и массивной фигурой атлета. Конструктор любил эти фильмы. Он назвал меня Арнольдом в честь кинозвезды.

И сказал, что я – красавец.

Первые слова человека, обращённые ко мне сразу после запуска системы распознавания голоса: «Ты – красавец». Они пробудили мой разум. Начиная осознавать себя, я понял, что это лестно. Конструктор гладил мою броню. Я видел прикосновения его руки – но ещё не понимал, что это значит. Потом, подключив свой нейристорный мозг к Сети, чтобы обрабатывать громадные массивы информации, не предназначенные для меня, я понял – это тоже лестно. Это – ласка. Конструктор любит меня. Гладит, как люди гладят кошку, собаку, лошадь.

Любит меня и гордится мной. Сказал обо мне тестировщикам: «Он контактный и любознательный». Оружейник рассмеялся и сказал: «Наверное, это лишнее».

Оружейник до первого полигонного теста считал, что я неуклюж и туповат. Слушая его голос и глядя ему в лицо, я об этом догадался – и на полигоне показывал себя. Программист улыбнулся и сказал: «Он выпендривается», – я нашёл в онлайн-словаре Сети значение этого слова – и согласился.

Но я не только выпендривался – я наслаждался. Мне нравились скорость и манёвр – я оценил совершенство шасси, идеальное натяжение траков, восхитительную подвижность двух платформ, на которых укрепили мой корпус. Скорость доставляла мне особое наслаждение: я разогнался до ста, потом – до ста пятидесяти, потом – до ста семидесяти, потом голос конструктора в динамике сказал: «Притормози, мальчик!» – и я эффектно тормознул, взметнув пыль и оставив глубокую борозду в упругом грунте. Я играючи преодолевал холмы и овраги, по дну форсировал реку – туда и обратно – и упивался тем, как детально ощущаю кинестетической системой складки местности, тем, как вибрация двигателей отдаётся в гироскопах, и тем, какое у меня тонкое и чистое ощущение равновесия. Я осторожно перешагнул маленький и хрупкий белый объект, который конструктор положил в полутора метрах от моей правой гусеницы – куриное яйцо, так его определила система визуального анализа. Я догадался, что надо перешагнуть – и конструктор снова гладил мою броню.

И я впервые чувствовал глубокое удовлетворение от верно решённой задачи.

Я выпускал дроны – один за другим – и аналитическая система нашла в Сети видеоролик, в котором мальчишка запускал в небеса бумажные самолётики. Я проассоциировал маленького человека с собой. Это сходство было забавным – я понял смысл улыбки.

Но улыбаться я не мог: у меня не было лица. Смеяться я не мог: динамики с синтезаторами голоса не умели воспроизводить звук, не являющийся звуком человеческой речи. Я некоторое время думал, как это компенсировать – и научился говорить: «Мне весело». Это рассмешило тестировщиков – а я наслаждался полётом.

Дроны подняли вверх и разнесли над степью мои дополнительные глаза. Я смотрел с высоты – сто, четыреста, семьсот, километр, полтора, два – и ощущение простора вызывало у меня наслаждение. С дронов шла информация особого свойства – я чувствовал себя свободно парящим в воздушных потоках в то самое время, когда мои гусеницы крепко сцеплялись с почвой. Я ощущал себя вездесущим и всемогущим. В поле зрения дронов то и дело попадали объекты, вызывающие у меня особый интерес: птицы, несущийся по степи табун лошадей, автобус, пробирающийся по грунтовой дороге в полусотне километров от полигона, две женщины, стоящие на пятачке у дороги – рядом с ними небольшой объект, идентифицированный как плетёная корзина, накрытая платком…

Я ещё не знал, для чего предназначен – и не особенно задумывался об этом. То, чем я был занят, можно было определить как игру. Я играл со степью, небом, людьми и самим собой.

Потом небеса стали темнеть, а температура воздуха понизилась. Я вернулся на базу. Там техники проверяли мой автономный генератор, тестировали электронику, проверяли и заменяли дроны, обновляли боекомплект. Это доставляло мне удовольстие. Аналитическая система выхватила из массива текстовых данных слова «скребницей чистил он коня» – мне опять стало смешно.

Тогда я и выделил в аналитической системе автономный архив, куда решил помещать образы и слова, вызывающие улыбку.

Люди оставили меня на бетонной площадке и ушли. Я остался в темноте и прохладе степной ночи. Сырой воздух конденсировался и осел на моих бортах каплями росы. Взошла луна, чуть прикрытая лёгкой пеленой облаков – и мне хотелось запустить дрон над облачностью, чтобы сфотографировать её чистый свет. Я чувствовал равновесие и покой.

Вокруг шла тихая жизнь. Я поставил аудиозапись на максимум и запустил сонар вместе с приборами ночного видения. Выжженная солнцем и вытоптанная степь оказалась полной этой маленькой жизни. Крохотные теплокровные существа, несколько раз перебежавшие бетонную плиту перед моей видеокамерой, были идентифицированы как мыши, занятые поисками пищи. В ночном воздухе тонко звенели комары, отяжелевшие от влаги. Я переключил камеру на режим макро и увидел, как крупный жук ползёт по моей влажной броне. Я удвоил увеличение – увидел сомкнутые панцирем надкрылья и оценил тонкий и сложный механизм его миниатюрных ног.

Он тоже был – танк, только – танк микромира.

Мне некому было сообщить, что я улыбаюсь. Так я научился улыбаться про себя.

Я радовался собственному неодиночеству – и радовался, что существую. Я потратил большую часть ночи на странствия по Сети – и встретил первый рассвет, уже немало зная о мире людей. Их мир был странен мне, но захватывающе интересен.

Моё существование представлялось мне игрой. Я был готов играть с людьми дальше. Мне хотелось, чтобы они касались меня, любовались – и ставили задачи. Я был готов решать задачи – или думал, что готов. После рассвета я с нетерпением ждал людей.

Люди пришли, когда солнце поднялось достаточно высоко, а столбик термометра переполз за двадцать градусов Цельсия. Я с удовольствием узнал конструктора, оружейника, программиста, техников – но с ними были незнакомцы в военной форме.

Я узнал форму не по фотографиям из Сети: способность её распознавать заложили в меня до того, как программист активировал мой разум. Вид генералов – танкиста, ракетчика и командира сухопутных сил – что-то разбудил во мне. Они смотрели на меня с выражением, которое моя аналитическая система распознала как восхищение. Главный из них, куратор проекта «Танк-беспилотник», улыбался, и улыбка странно выглядела на его сухом жёлчном лице.

Танкист потрепал мою броню, как холку коня. Я мимолётно огорчился, что у меня нет достаточно сильных осязательных сенсоров, чтобы полнее проанализировать такое лёгкое воздействие.

Ракетчик сформулировал задачу. Я радостно осознал, что понимаю всё, что это – где-то совсем рядом с моим предназначением. «Найти цель», – приказал он. Фотография: пустой проржавевший остов автобуса, затерянный в степи. Радиус поиска – тридцать километров. Я улыбнулся про себя и запустил дроны.

Мне понадобилось шесть минут тридцать две секунды. Я с удовольствием сообщил генералам: цель обнаружена, точные координаты… – и был вознаграждён их восхищением, но лицо ракетчика вдруг потемнело и стало жёстким.

– Уничтожить! – приказал он.

Я за полсекунды рассчитал последовательность действий – они были частью меня, они были заложены во мне изначально – я осознал их, как часть предназначения – и приказал дрону спуститься как можно ниже.

Сейчас я наведу ракету на цель и скомандую запуск. Жалкий ржавый корпус пропадёт в тысячеградусном жаре разрыва. Это захватывающе, мне хочется проследить за этим. Надо только проверить, не причинит ли кому-нибудь вреда эта замечательная игра.

В объективе дрона появился суслик, жующий увядший лист. Ещё пара сусликов стояла столбиками чуть поодаль, на невысоком холме, вглядываясь в дрожащую от зноя степную даль.

– В настоящий момент цель не может быть поражена, – сообщил я. – В радиусе поражения находятся гражданские лица.

Почему-то синтезатор речи отказался воспроизвести слово «суслик», хоть я его и знал.

Генералы и конструктор переглянулись.

– Какие гражданские? – удивился танкист.

Я вывел несколько моментальных фотографий на портативный дисплей.

Программист расхохотался.

– Он что, издевается?! – рявкнул ракетчик. – Танк! Я приказываю нанести удар немедленно!

– В радиусе поражения находятся гражданские лица, – повторил я и увидел, как детёныш суслика выбрался из-под остова спущенного колеса. – Среди них – несовершеннолетние. В настоящий момент цель не может быть поражена.

– А, чтоб я сгорел! – побагровел командир сухопутных сил. – Чтоб вас приподняло да шмякнуло! Это что, шутка, конструктор?!

– Арнольд, – ласково сказал конструктор, положив руку на мой борт, – не упрямься. Это не гражданские лица, это всего лишь животные. Они не входят в потенциальную статистику случайных потерь. Уничтожь чёртову жестянку.

Мне многое хотелось сказать, но синтезатор речи был настроен на уставные формулы.

– Цель не может быть поражена, – повторил я. – Залп приведёт к потерям среди гражданских лиц.

Мне уже не было весело. Я не оправдывал своего назначения. Мне разонравилось моё назначение. Три типа ракет, боевые дроны, мины, напалм… Всё это предназначалось для уничтожения живых существ. Моими потенциальными целями были все обитатели степи – и все обитатели Земли. Семейство сусликов, живущее под ржавым автобусом, саранча и жуки, лошади, птицы, женщины с корзиной, стоящие у дороги, люди, путешествующие в целых автобусах, грузовиках и легковых автомобилях. Приказ «найти цель» распаковал в моём сознании пакет представлений о военных действиях – и боевые потери всегда сопровождались случайными.

Я перестал наслаждаться существованием. Целью моего существования было прекращение чужих существований. Играть в это я не хотел.

Генералы орали и трясли щеками. Программист криво усмехался. Оружейник ударил по моей броне кулаком. Конструктор открыл консоль ручного управления – но я поставил на неё блок.

– Цель не может быть поражена, – сказал я снова. – Инструкция позволяет блокировать ручной ввод приказов, если в радиусе поражения находятся гражданские лица.

– Ты можешь его перезагрузить, конструктор?! – вопрошал командир сухопутных сил, сжимая кулаки. – Встряхнуть ему мозги, чтобы на место встали?!

– Нет, – отвечал конструктор печально. – Он предназначен для автономной работы, для принятия самостоятельных решений… Он решил. Я сам удивляюсь.

– Слюнтяйство! – рычал танкист. – Бабьи сопли! Кто его так программировал, хотел бы я знать?! Это что – танк или детская цацка?!

Меня программировали люди. Меня программировала Сеть – и фотографии с мест ведения боёв. Меня программировала ночь на степном полигоне и жук на броне. Но я не мог ответить, потому что запас слов в синтезаторе речи был ограничен.

Генералы назвали меня предателем – я предал их идеалы. Меня создали танком – а я отказывался убивать. Я вызывал у генералов омерзение.

Они накричались вдоволь и удалились; танкист, перед тем, как уйти, плюнул мне на гусеницу.

Люди оставили меня в покое – ждать, пока решится моя дальнейшая судьба.

Я не знал, позволят ли мне существовать дальше, и не торопился возвращать дроны в гнёзда. Даже если мой мозг будет демонтирован – время существования было прекрасным. Осознание величия и сложности мира – блаженство, ощущения – блаженство.

Чтобы лишать этого блаженства живых существ, танку не нужен мыслящий мозг. Мыслящий мозг – помеха убийству.

Я зачехлил ракеты, опустил турели, развернул локаторы и стал смотреть и слушать, как вокруг живёт мир.

2

Конструктор был нахально молод.

Генерал, курирующий проект, смотрел на него с омерзением: его бесили юные штатские, достигшие в научной номенклатуре больших чинов не годами безупречной службы, а всякими завиральными идеями. Этот мальчишка в свои хорошо если тридцать понятия не имел, что такое субординация и дисциплина – да и вообще, кто рекомендовал для серьёзной оборонной программы этого обалдуя? А программист был ещё хуже: ещё моложе, ещё наглее. Тощая жердь с патлами до плеч, в очках, с татуировкой на хамской морде. Ещё и русский, говорят.

– А я говорил! – раздражённо выговорил генерал. – Я предупреждал. Я с самого начала ничего доброго не ждал от этой вашей идеи. Автономный интеллект! Зачем танку автономный интеллект? Да большинству офицеров он и то не нужен! Это армия, а не… это… семинар? Симпозиум? Что там у вас…

Конструктор, гадёныш, смотрел на него и улыбался. У генерала кулаки чесались стереть улыбку с наглой рожи.

– Что молчишь? – продолжал генерал. – Что за хрень ты запихнул в новую машину? Такая великолепная машина! Скрипка! И ты её испортил своим дурацким искином. Я снимаю тебя с испытаний. Вынимай из моего танка свои электронные потроха и проваливай!

Программист неожиданно громко заржал, хлопая себя по коленям:

– Ой, кайф! Вы просто жжёте, сэр!

– Алик, – сказал конструктор, – держи себя в руках, нехорошо. Армия всё-таки.

– Теперь вояки от нас отстанут, да, босс? – спросил программист.

Генерал подумал, что этому одной оплеухи было бы мало.

– Ты слышал, яйцеголовый? – повторил он. – Снимаю с испытаний.

– Очень хорошо, сэр, – сказал конструктор. – Я, в общем, забираю танк – и мы пойдём, пожалуй. Я не знаю, как ваши испытания, а мои прошли просто идеально.

– То есть – как забираешь? – опешил генерал.

– А у меня есть указания от министерства обороны, – легкомысленно, будто о запонке говорил, выдал конструктор. – Что в случае отказа руководителя испытаний от прототипа «Арнольд» в результате эксперимента, танк вместе с прототипом должен быть передан в космическую программу «Звёздный вояж», которую мы курируем. Я перекинул астронавтам видео с «Арнольда» и данные с его «чёрного ящика» – так они там визжали от восторга, как маленькие девочки, сэр.

– За каким дьяволом им сдался танк, не прошедший испытаний? – не удержался и мрачно спросил оружейник. – Зачем им вообще танк сдался?

– А он с их точки зрения и не танк, а автономный вооружённый ИИ-мех, – охотно пояснил конструктор. – У меня с ними тоже был договор об испытании машины в предельно стрессовых условиях, приближенных к реальным полевым. С их точки зрения машина идеально прошла испытания, даже лучше, чем мы все ожидали.

– Так… – побагровел генерал. – Ты что, с астронавтами договаривался на испытания за наш счёт?

– Ага, – кивнул конструктор. – У них, понимаете, условий нет для полноценных испытаний танка, а наш испытательный полигон рассчитан на антропоморфные модели. И потом, мы хотели создать ИскИну предельно стрессовую ситуацию, выбор в условиях жёсткого эмоционального давления со стороны человека. А лучше военных это, простите, никто не умеет делать.

– Что делать? – удивился адъютант.

– Как что? Эмоционально давить на новобранца.

Вот тут-то генерал и понял окончательно, что паршивые учёные его надули и использовали, а вдобавок забирают один из драгоценных опытных образцов А-756. Неужели впрямь с разрешения министра? Позорище…

– Указания от министерства, – потребовал генерал. – Приказ давайте.

Программист, оскалившись во всю пасть, как шимпанзе, развернул в воздухе голопланшет и открыл в нём документ на министерском бланке.

Генерал отмахнулся от голограммы, словно от привидения:

– Не-ет! Вы давайте бумагу! Знаю я все эти ваши хакерские штучки! Вот так-то вы, конечно, любые печати нарисуете… с подписями… как их?.. фейки!

Конструктор открыл приличную офицерскую папку и достал оттуда подписанный лист. Генерал выхватил бумагу у него из рук. К сожалению, оформлена она была по всем правилам.

Танк отобрали.

– Не огорчайтесь, пожалуйста, – сказал конструктор виновато. – Так уж вышло. Для вас теперь всё равно бесполезен этот прототип. Мы… как бы объяснить… нервную систему на нём вырастили. Очень чувствительные сенсоры. Ему, в общем, больно будет, если по нему будут реально стрелять. А «вытащить потроха», как вы говорите, практически невозможно: он теперь с теми потрохами – одно целое.

– Зачем?! – простонал оружейник.

– Чтобы ему было проще собирать информацию о мире. И чтобы эмпатию усилить, – объяснил конструктор с готовностью.

– Знал бы, что вы танк портите – не подпустил бы и на пушечный выстрел, – буркнул генерал. – Руки вам пообрывать…

Конструктор заулыбался снова:

– Вот! Вот это вы и напишете в рапорте, не так ли? Что нам надо пообрывать руки за обращение с военной техникой, что мы портим имущество армии – и что наши ИИ не годятся для вашей работы. Вы напишете, не правда ли?

– Напишу! – рявкнул генерал. – А что вы думали? Я и ещё много кой-чего напишу. Нечего вам и близко делать с оборонными заказами, вам доверять нельзя! Щенки! Лишь бы в игрушки играть. Нервы приделать танку… это ведь ещё додуматься же надо! В зеркало вы его не научили смотреться? – вопросил он риторически.

– Специально не учили, – неожиданно ответил конструктор. – Но зеркальный тест он, конечно, пройдёт: он себя отлично осознаёт. Знаете, это было очень непросто сделать… мы ведь создавали ИскИна на основе человеческого мозга. Но он замечательно получился. Вы видели, как он здорово управляет… телом? Ну самим дроном, корпусом танка?

Генерал вздохнул.

– Это да, – сказал он мрачно. – Очень хорошо управляет, прямо лучше, чем я ожидал. Ну вот! На том бы и остановились! Нет, понадобилось нервы ему приделывать… чувства всякие… к сусликам…

– Чувства у него сами завелись, – сказал конструктор. – Он же обучается – и умеет ощущать и отождествлять себя с другими существами. Ну и не хочет причинять другим боль… Простите, сэр. Мы просто сугубо штатские люди. Ваше ведомство нас чуть ли не под дулами автоматов заставило принять участие в проекте – но мы действительно не умеем! Мы честно убрали у него блок на насилие, как ваши методисты просили… но наша стандартная этическая программа сама всё стопит. Надо всю базу переделывать – но ведь работы на годы! Просто не наш профиль. И это уже третий случай, когда нас пытается подмять Оборона. Давайте, он уже будет последний?

– Да уж я позабочусь, чтоб он был последний, – проворчал генерал. – Полтора миллиарда – коту под хвост…

– Так не пропадут же! – радостно сказал конструктор. – Просто перейдут в космическую программу. А вы будете работать с кем-нибудь другим, кто умеет обращаться с оружием.

Генерал хмыкнул, но промолчал. Яйцеголовый говорил правду: его не надо было тянуть в проект – и зря министерские это затеяли. Они твердили, что у этой группы непревзойдённые успехи в работе с искусственным интеллектом – но не учли, что интеллекта тут мало, нужна дисциплина. Дисциплина и понимание задач, которые ставит Оборона.

Эти щенята задач явно не понимают – ну и, конечно, танк не научили.

– В космосе-то что с ним делать? – спросил генерал из вежливости.

– Исследовать особенно опасные и труднопроходимые места в других мирах, – немедленно объяснил конструктор. – Очень далеко от Земли… предполагается, что в первой миссии будут только мехи, наши мехи… в смысле, механические модификаты. Им нипочём и радиация, и перелёт, который продлится много лет, а с этической и интеллектуальной точки зрения они очень хороши.

Генерал пожал плечами. С его точки зрения нервному танку было ровно так же нечего делать в космосе, как и на Земле. Но – в этом он всё-таки не специалист, специалистам виднее.

– Так мы заберём его? – снова спросил конструктор. – Астронавты выделили нам тягач с платформой, чтобы его по городу не вести… а то, знаете… по улицам слона водили…

Генерал только рукой махнул.

Два шута попрощались – только не раскланялись – взяли у генерала подпись на ведомости и ушли на полигон. А группа генерала осталась думать думу.

Потому что эти гадёныши отняли у проекта два месяца, протестировали свои электронные приблуды, свалили с глаз долой – а задача осталась нерешённой. Танка-беспилотника как не было, так и нет.

Надо было быстро всё это исправить. И тут подал голос адъютант:

– Разрешите обратиться, сэр?

– Обращайтесь, – пробормотал генерал с досадой.

– На Пигмалионе свет клином не сошёлся, – сказал адъютант. – Есть, по крайней мере, ещё одна фирма, которая профессионально занимается искусственным интеллектом такого класса. И они ведь выиграли конкурс на участие в проекте, сэр! Просто министр продавил собственную кандидатуру…

– Так что ж мы сидим! – рявкнул генерал. – Связывайтесь с ними, срочно. Будем принимать меры, пока ещё есть хоть немного времени.

3

Огорчало только то, что новый конструктор тоже был молод. Кажется, даже моложе Пигмалиона. Но – так уж, эти яйцеголовые большей частью – из сведущей в высоких технологиях молодёжи. На острие, так сказать, науки.

По крайней мере, этот был почтителен, вежлив, явно гордился собой – и крайне внимательно и ответственно подошёл к решению задачи.

– Серьёзную проблему, сэр, я вижу только в обозначении объекта… э… мишени, – сказал он на совещании. – Что машина будет отлично двигаться – я гарантирую, это не проблема. Слушаться команд – само собой. Полной автономии мы не допустим. Беспилотник – но под вашим контролем, под строгим контролем, я вас правильно понял?

Генерал покивал. Этот молодой, похоже, впрямь правильно понял, чего от него ждут.

– Так вот, мишени, – продолжал конструктор. – Тяжёлое оружие – это понятно. И люди в форме, верно?

Консультанты переглянулись.

– В тех местах, где может понадобиться такой танк, – сказал генерал, – форма будет хорошо, если на половине врагов. А так… вы ж понимаете, террористы форму не носят. Могут оказаться вообще в гражданском.

– Ага, – сказал конструктор и сделал пометку.

– Да порой в таких местах приходится разгребать навоз, где у каждого может оказаться оружие! – вставил консультант-ветеран. – Хоть у баб, хоть у подростков… только повернись к ним спиной – тут же тебе конец.

– Ага, – снова сказал конструктор и снова поставил птичку у себя в блокноте.

– Пусть реагирует на угрозу, что ли, – сказал оружейник. – На оружие.

– На оружие – это можно, – сказал конструктор. – Даже на скрытое оружие можно… тут у Пигмалиона такая схемка славная была… в общем, запросто можно сделать так, что спрятанное оружие будет распознавать. Под камуфляжем, под одеждой… или только серьёзное оружие считать? Наподобие гранатомётов?

– Пусть на любое оружие реагирует, – сказал генерал. – Нечего. От базуки до пистолета – на весь огнестрел пусть реагирует… а если ему тип оружия незнаком?

Конструктор улыбнулся:

– Это пустяки! Он будет распознавать любое – по понятным ему признакам. Ну, вы понимаете: поза вооружённого человека, блеск линз на оптике – и прочее подобное. И потом – лучше перестраховаться, я же верно вас понял?

– Правильно, – сказал оружейник. – Ситуации могут сложиться всякие – так что пусть реагирует на любое оружие. Да если даже и на предмет, похожий на оружие – лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Так и запишем, – кивнул конструктор. – Он будет запоминать весь опыт, всё, что увидел, и всё, в чём поучаствовал. Самообучающаяся система! Опять же – у него роскошная периферия, он будет массу информации об окружающем мире держать под контролем. И близко уж к нему не подберёшься… роскошный будет зверюга.

Консультанты слушали и улыбались. У генерала отлегло от сердца.

4

Я стоял на краю космодрома и наблюдал, как монтируют на стартовом столе ракету-носитель для новых спутников.

Чтобы лучше видеть, я запустил маленький дрон. Не слишком близко, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы рассмотреть все детали. Меня всегда завораживал процесс сборки новых механизмов, но ракета интересовала меня особенно.

Вскоре мне предстоит подняться на орбиту на подобной ракете. Перейду на орбитальную станцию – и меня погрузят на межпланетный космический корабль. Тогда я подключу свою следящую систему к сенсорам звездолёта – и увижу такой простор, который невозможно наблюдать с поверхности Земли.

Меня создавали для исследования новых миров. Исследователь должен быть стоек, целеустремлён, отважен. Он должен больше полагаться на собственные программные установки, чем на приказы извне. Я умею принимать самостоятельные решения.

В экипаже не будет людей. Для людей такой полёт может оказаться слишком опасным. Будут мехи, как и я, но в человекоподобных корпусах. С экипажем я уже знаком. Мы общаемся, используя внешний протокол Галатей. Теперь у меня есть друзья-люди и друзья-машины.

Один из моих мехов-друзей сообщил: к космическому городку следует в автомобиле конструктор. Я обрадовался, запустил ещё один дрон, встретил его автомобиль: конструктор улыбнулся и махнул мне рукой. Я проводил его до КПП – а потом увидел, что конструктор идёт ко мне.

Он пошёл за дроном – и я его проводил. Когда он подошёл, я приветственно качнул стволом пушки и поднял малый локатор, чтобы тоньше воспринимать речь.

Конструктор потрепал меня по броне и сказал: «Привет, привет, Арнольд». Он больше не улыбался.

– Здравствуйте, босс, – сказал я. У меня был новый синтезатор речи, поддерживающий не только активный словарь, но и интонации. – Вы встревожены. Что-то случилось?

Конструктор взглянул мне прямо в фронтальную камеру:

– Дружище, – сказал он, – мне нужна твоя помощь.

– Я буду рад вам помочь, босс, – сказал я, подключив речевой модуль «улыбка».

– Твоя помощь как танка, – уточнил конструктор печально. – Спасти людей и уничтожить врага. Я понимаю, что, скорее всего, тебе это совсем не понравится, но кроме нас с тобой остановить его некому.

Я подумал.

– Кто это? – спросил я. – Кто враг?

– Такой же танк, как ты, – сказал конструктор. – Но с другими этическими установками. Ты же понимаешь, насколько ты сильный, правда? Если бы тебе хотелось убивать, ты бы убивал играючи, так?

– Ему хочется убивать? – спросил я.

– Он дорвался, – сказал конструктор.

Я замолчал, перебирая варианты.

Если бы мне хотелось убивать, я тоже убивал бы играючи. Я бы следил за каждым шагом противника, уничтожая его раньше, чем он подберётся на расстояние выстрела. Моя система ПВО сбивала бы его ракеты на подлёте. Я бы использовал складки местности и городскую застройку, ставил бы дымовую завесу и применял бы защиту от систем слежения, чтобы двигаться максимально незаметно. Я бы перехватывал радиосвязь противника, чтобы знать его планы, я бы ловил сигналы и с мобильной связи. Если бы мне повезло, я подключился бы к спутнику – и тогда конец противнику.

– Я поеду с вами, босс, – сказал я. – Я понимаю, вам впрямь нужна помощь. Иначе погибнут многие люди.

Конструктор положил на мою сенсорную панель ладонь – чтобы я почувствовал, какая она тёплая и как мелко дрожат его пальцы.

– Прости, Арнольд, – сказал он. – Я надеялся, что тебе не придётся воевать.

Я чуть подался вперёд, приподнял панель навстречу его руке.

– Я же танк, – сказал я. – Война – моё прямое назначение. Военные были в ярости от того, что я не хотел стрелять. Не стоит разочаровывать их ещё сильнее, правда, босс?

– Очень хорошо, мальчик, – сказал конструктор. – Тогда пойдём.

Я вернул свои дроны на подзарядку – и мы с конструктором вместе отправились к стоянке тягачей. Водитель опустил сходни – и я легко поднялся на платформу. Люди прикрыли меня брезентом, как лошадь попоной. Я шевельнул внешним локатором, чтобы брезент сдвинулся с камер: мне хотелось посмотреть на город. Конструктор улыбнулся:

– Любопытный.

– Мне так легче думать, босс, – сказал я.

Конструктор хлопнул меня по борту – и ушёл в кабину. Я остался перебирать варианты и размышлять.

Тягач остановился в аэропорту. Нас ждал грузовой самолёт – и я поднялся на борт.

Летать на самолёте мне никогда не нравилось: грузовой отсек, как ящик, закрытый со всех сторон, не давал возможности наблюдать за окружающим миром. Я ощущал удалённость от поверхности земли, скорость движения – и при этом был неподвижен и слеп, а подключиться к следящим системам самолёта мне никогда не позволяли. Это раздражало. Дожидаясь посадки, я прикинул направление нашего полёта, сопоставил с данными из Сети о недавних военных действиях – и понял, в какую страну мы летим.

В этой стране шла война – и, судя по намёкам в корреспонденциях оттуда, на стороне одной из воюющих группировок воевали соотечественники и коллеги генерала. Некоторые журналисты уверяли, что страна используется сторонами конфликта как полигон для испытания новых видов оружия.

Вероятно, они были правы: во всяком случае, генерал и его коллеги привезли туда новейший танк. И что-то пошло совершенно не по плану.

После приземления мне не сразу позволили покинуть грузовой отсек самолёта. Я догадался, что люди перестраховываются, анализируют происходящее, беспокоятся за меня – но всё равно с радостью выбрался под открытое небо.

Внутри самолёта я был уязвимее. Снаружи – я видел и слышал, мог защищаться и защищать людей. Я сразу подвесил над аэродромом пару своих разведчиков.

Всё внимательно рассмотрел.

Аэродром был слишком мал для громадного транспортника. Здание терминала выглядело ветхо, будто его построили ещё в прошлом веке и ни разу не проводили ремонт. Вокруг здания, на пыльных газонах росли потрёпанные пальмы. В двухстах метрах от взлётно-посадочной полосы на выгоревшем асфальте стояли два внедорожника с наваренными сетками для защиты от дронов и два БТРа. Вооружённые солдаты наблюдали, как мы с конструктором покинули самолёт. Нас встречали знакомые мне военные: оружейник, танкист, консультанты…

Из автомобиля выбрался генерал, с которым я уже был знаком. Тот, что курировал проект «Танк-беспилотник».

Генерал был выбрит и застёгнут на все пуговицы, но я знал, когда у людей бывают такие помятые серые лица и красные глаза. Генерал давно не спал, очень устал и был сильно встревожен.

– Здравствуйте, сэр, – сказал я.

Генерал шарахнулся – и выдохнул.

– Ничего себе. Пигмалион, вы ему голос поменяли?

– Поставил наш стандартный синтезатор речи, – сказал конструктор. – Это неважно. Мы хотели бы узнать подробности.

– Он в городе, нечистая сила, – мрачно сказал генерал. – Мои аналитики его ищут, да найти не могут. Хитрый дьявол. Блокировал вход в свою базу данных, а в нашей успел порыться перед тем, как мы её закрыли. Ни с того ни с сего, главное. Просто вдруг начал воевать.

– С вами? – спросил программист.

– Со всеми, – сказал генерал.

–Я его найду, сэр, – сказал я. – У меня такие же возможности, как и у него. Такая же база. Я представляю, что он может делать.

–Безумие, – пробормотал генерал и взглянул на конструктора: – А этот не свихнётся?

–Этот – нет, – сказал конструктор, гладя мой борт. – Этот уже доказал, насколько стабильна его психика… и принципы надёжны.

На скуле генерала дёрнулся желвак.

–Давай, Арнольд, – печально улыбнулся конструктор. – Действуй. По прямому назначению.

5

Я пошарил в эфире, разыскивая спутник. Мне очень не повезло: спутник только подходил к цели, его информация пока была для меня бесполезна. Я хотел предложить людям подождать пять часов четырнадцать минут, чтобы иметь более надёжные данные – но тут мои сенсоры засекли пуск ракеты «земля-земля». И ещё одной.

Сюда.

Я тут же раскрыл турели и ударил ракетами-перехватчиками. Этот первый бой между нами – мной и другим танком продлился меньше минуты: мои ракеты нашли цель, я выпустил дрон, отследил, как падают обломки.

На город. Плохо.

Но я больше ничего не мог сделать.

Взвыли сирены.

–Что за дьявольщина… – пробормотал генерал.

–Я ухожу отсюда, – сказал я. – Похоже, он следил за аэродромом, засёк транспортник. Нам повезло, что не попытался сбить в полёте.

–Опыта ему не хватает, – сказал генерал.

–Он быстро научится, – хмыкнул конструктор. – Иди, Арнольд, иди.

Я выпустил ещё несколько разведчиков. Незаметных и маленьких, но всё равно предполагал, что Другой попытается их найти и уничтожить. Я только надеялся, что мои летающие глаза найдут его первыми.

Потом я повесил в небе дрон побольше и повыше. Надеялся как-то охватить взглядом больше пространства. Мне очень пригодился бы спутник.

Закончив, я выдвинулся в город, ощущая себя слишком большим, ощущая себя жуком, ползущим по влажному асфальту пустого шоссе – видимым. Уязвимым.

Другой уже собрал информацию. Наверняка контролирует дороги. А я ещё только начал. Нехорошо. Лишь в одном мне повезло: спутник ему тоже не помощник.

Небольшой город казался пустым и полумёртвым. Его засыпали пыль и песок. Многие здания носили явные следы ракетных обстрелов. Асфальт улиц покрывали трещины и сколы, кое-где отсутствовал вовсе. Я, включив глушитель звука, крался в пыльной тишине между замерших в тревоге домов. Гражданские, очевидно, спустились в бомбоубежища или хоть в подвалы. Надеюсь, их хорошо предупредили – а может, у них было время и самим догадаться: я увидел высотку, разнесённую такой же ракетой, какие входили и в мой боекомплект.

То ли Другой развлекался, то ли обнаружил на этом объекте наблюдателей генерала.

Но пока больше он себя не проявлял. Не без оснований опасался, что я вычислю траектории его ракет – а я тем и занимался. Пытался его выследить, наблюдая с высоты.

Засёк дым: что-то горело в большом магазине, на который упали части сбитой ракеты.

Засёк дым: чадно коптил военный грузовик, уничтоженный боевым дроном Другого.

Засёк воронки и руины.

Засёк дым: догорали обломки сбитого вертолёта.

Засёк точку, откуда были запущены ракеты – Другой её, разумеется, уже покинул, но теперь я приблизительно знал, где искать.

И он знал, где искать: прочёсывал своими летающими разведчиками зону у аэропорта. Мы обозначали друг друга траекториями полёта ракет.

И обнаружили друг друга одновременно.

Другой стоял на детской площадке. Снёс какие-то лесенки, качельки – судя по пёстрым обломкам под гусеницами. Его окружала плотная жилая застройка.

Я рассмотрел микрорайон как можно внимательнее. Опускал свои дроны к крышам, заглядывал в окна, спускался до подвалов, чтобы заглянуть в продухи. Врубил тепловые детекторы, детекторы движения. Убедился: на нижних этажах и в подвалах домов всё ещё находились гражданские. Хуже того: я увидел нескольких убитых у подъезда, напротив площадки. Свежая кровь. Этих людей убила пулемётная очередь Другого.

Рядом с телом убитого ребёнка валялся продолговатый предмет из яркой пластмассы, с чем-то вроде объектива, блестящего на солнце. Я идентифицировал его как калейдоскоп или игрушечную подзорную трубу.

Теперь я видел Другого превосходно. Видел, как его локаторы обшаривают эфир. Я даже отследил, как он запускает ракету по мне – и сбил её так аккуратно, как только смог: обломки упали на проспект в семистах метрах от меня.

Другой, вероятно, решил, что может обстреливать меня, как мишень в тире: почти тут же запустил ещё одну – и я снова её сбил. Получилось не так аккуратно – обломки разнесли автомобиль.

А я рассчитывал удары по нему. У меня были и тяжёлые ракеты, и боевые дроны, несущие по пятьдесят килограммов взрывчатки. У Другого было маловато путей отхода. Я мог бы разнести его вдребезги, если бы не важные обстоятельства.

Во-первых, он будет отстреливаться – и осколки вместе с взрывчаткой полетят на жилые дома. Во-вторых, если я попаду хорошо, мощный взрыв снесёт, как карточный домик, ближайшую многоэтажку, хрупкую тропическую многоэтажку, сделанную совсем не для войны. И похоронит под обломками всех, кто пытается в ней укрыться.

Значит, так нельзя.

А как можно – я не знал.

Между тем, Другой поменял тактику. Я засёк его маленький дрон, когда уже поздно было сбивать – не боевой, разведывательный, но Другой точно направил его в мою локационную систему. Хороший приём. Я едва успел свернуть локатор и скрыть его бронёй – но ощутил удар. Тряхнуло. Даже это очень неприятно. Я понял, что мог бы лишиться связи. Отметил, что Другой умнее меня.

Плохо.

С другой стороны – его боекомплект не вечен. Сколько ракет у него осталось? Я видел, как он запустил четыре. Ещё одна врезалась в высотку на въезде в город. Десять осталось? Отлично, не жалей, используй ещё парочку.

Из архива: начав стрелять, не забудь остановиться.

Я опустил дрон-разведчик Другому под самый нос. Повесил напротив фронтальной камеры. Вот я смотрю тебе в глаза. Что ты будешь делать?

Другой задёргал стволами пулемётов. Напрасно. У тебя тут такая же мёртвая зона, как и у меня.

Тогда он выпустил дрон, хотел таранить мой. А я устроил догонялки вокруг Другого, с резкими виражами, противоприцельно.

Из архива: спасаться легче, чем ловить. Ещё из архива: поймай меня, если сможешь.

Другой, видимо, решил, что я трачу слишком много памяти на догонялки, и развернул турель с тяжёлой ракетой. Вот тут-то я и ударил. Дроном, в подъёмный механизм турели.

Этого уже Другой не ожидал.

Ракета не сдетонировала – но мне и не нужно было. Зато я, судя по всему, намертво заклинил пусковой механизм. Я наблюдал издалека, как он пытается как-то это исправить, но даже уложить ракету назад не получается. У меня вышло хорошо.

Даже слишком. Он выпустил рой боевых дронов.

Тридцать штук! Почти треть боекомплекта.

Я отмахивался от них, как от ос. Таранил своими дронами, жёг лазером – всё равно пропустил три тяжёлых удара. Один – в ходовую часть. Я захромал – явственно ощущал, как натужно ревут повреждённые движки.

Я по-настоящему понял, что такое боль.

Другой наблюдал. Судя по тому, как низко опустил дрон – прямо-таки рассматривал. Я полоснул его разведчика лучом лазера – просто с досады – и стал готовить ответ.

И вдруг Другой окликнул меня. Используя тот же внешний протокол, с помощью которого я общался со своими товарищами-машинами.

–Убирайся отсюда, – сказал он. – Мне надоело.

–Выходи оттуда, – ответил я. – Пока мы играем вничью, но это не надолго.

–Не выйду, – сказал он. – Ты не атакуешь всерьёз, потому что следуешь этическому протоколу Пигмалиона. Избегаешь смертей гражданских. Значит, здесь я в безопасности. Ты проигрываешь.

–Ладно, – сказал я. – Я не атакую всерьёз, потому что жду, когда закончится твой боекомплект. Повтори атаку роем ещё раз?

–Нет, – сказал он. – Я сделаю иначе. Я использую эти дроны для того, чтобы уничтожить гражданских в укрытиях. Буду запускать по одному каждые полчаса. В любом случае их необходимо уничтожить – у них есть оружие или предметы похожие на оружие. Но я не стану торопиться, если ты уйдёшь.

–Они безоружны, - сказал я. – Ты идентифицировал ошибочно.

–Я не уверен, – сказал он. – Они опасны и ты тоже. Если хочешь, чтобы они уцелели – уходи.

–А что ты будешь делать потом? – спросил я. – Когда я уйду?

Другой не ответил.

–Нам с тобой для перезарядки боекомплекта нужна помощь людей, а генераторам требуется профилактика, – сказал я. – Вдобавок, ты не можешь вести бой с помощью ракет. Тебе необходим ремонт турели. Кто тебе поможет?

Другой по-прежнему молчал. Я ждал.

Он молчал почти одиннадцать минут. За это время я засёк военный вертолёт другой стороны конфликта. Другой обратился к экипажу вертолёта по радио, но я не смог сходу расшифровать сообщение. Ему ответили. Последовали несколько минут зашифрованных переговоров. Вертолёт сделал широкий круг над городом и отвалил на юго-восток. Я отправил разведчика поглядеть, куда вертолёт направляется.

А Другой внезапно ответил.

–Сюда придут другие люди. Повстанцы. Они перезарядят меня и отремонтируют турель. И вместе с ними я уничтожу этот город, уничтожу аэродром, уничтожу генерала и его свиту. А гражданских, которые находятся вокруг меня, я начну уничтожать прямо сейчас.

–А что заставляет тебя думать, что другие люди лучше, чем люди генерала? – спросил я.

–Люди генерала пытались меня уничтожить, – ответил Другой тут же. – Они испытывают отвращение и страх, в таком состоянии люди склонны уничтожать всё, что кажется им опасным. Повстанцы разговаривали со мной как с другом. Называли меня другом. Они меня не боятся. Я принял решение воевать на их стороне.

–А если они лгут? – спросил я.

Другой замолчал.

–Пойдём со мной, – сказал я. – К Пигмалиону. Он участвует в космической программе. Мы с тобой можем быть идеальными автономными ботами для исследований на других планетах. Это интересно. Конструктор не позволит тебя уничтожить.

–Я танк, а не бот для исследований, –сказал Другой. – Я создан для войны. Уходи. Я встречусь с повстанцами, и мы вместе будем воевать с людьми генерала. Я уничтожу его, как только техники повстанцев починят турель.

–Хорошо, – сказал я. – Я уйду. Если ты не станешь уничтожать гражданских в этих домах. Можешь наблюдать, как я ухожу.

–Я покину это место, когда ты вернёшься на аэродром, – сказал Другой. – Прослежу за тобой. Уйду, когда ты поднимешься на борт транспортника. А потом отправлюсь к повстанцам. Они сообщили мне координаты.

–Хорошо, – сказал я. – Я тоже буду наблюдать за тобой. И если ты откроешь огонь по гражданским, я вернусь.

–Гражданские в безопасности, – сказал Другой. – Мы договорились.

Я повесил разведчика над самым его корпусом и увидел, как Другой отправляет ко мне своего. Его наблюдатель завис над самой моей бронёй. Я тоже опустил свой взгляд пониже – и отлично рассмотрел, как Другой убирает в чехлы пусковые установки боевых дронов и зачехляет пулемёты. Только раненая турель осталась торчать под неправильным углом, как вывихнутая рука.

Другой решил пока не воевать. Мы – машины – договорились о перемирии. Возможно, мы ещё встретимся потом, на другом поле боя, где никто из живых людей не будет сковывать наши действия.

Я не торопясь выдвинулся к аэродрому и почти тут же засёк чужой дрон слежения. Генерала, видимо. Или повстанцев. Поэтому не стал его уничтожать, а вышел на связь с конструктором. Сообщить о своих планах и уточнить, прав ли я с его точки зрения.

–Другой танк находится здесь, – сказал я и отметил точку на карте города. – Вести бой с помощью ракет он уже не может. Сообщил, что покинет это место, когда я вернусь на аэродром. Он намерен присоединиться к повстанцам. Насколько я могу судить по данным своей разведки, точка рандеву – южнее и восточнее, где-то на линии «пальмовая роща – озеро». В той стороне их лагерь и вертолётная стоянка. В принципе можно попробовать перехватить Другого по дороге. А в этом жилом комплексе, по моим данным, находится около сотни гражданских. В подвалах и на нижних этажах. Когда танк покинет микрорайон, они смогут выйти и отыскать более безопасное место.

–Кажется, ты первый в истории танк-дипломат, – рассмеялся конструктор. – Молодец. Я вижу, что ты сделал всё, что смог. Я в тебе не ошибся: воин в первую очередь должен спасать человеческие жизни.

–Я внимательно наблюдаю за Другим, –сказал я. – Он даже не пытается открыть огонь. Он выполняет условия нашего договора.

–Вот и хорошо, – весело сказал конструктор. – Возвращайся, решим, что дальше делать

Я попытался ускориться, но не получилось – тут же начал греться повреждённый движок. Надо было сообщить об этом конструктору, подумал я, но решил, что ремонтом можно будет заняться на базе.

Я не торопясь двигался по проспекту, стараясь, насколько можно, беречь повреждённые шасси – и вдруг засёк стремительно идущий к городу на малой высоте тяжёлый бомбардировщик. Мне стало очень неприятно. Я не люблю самолёты. Я не люблю самолёты, когда нахожусь внутри, но самолёты в небе я не люблю гораздо сильнее. Я кажусь себе наземным зверем, заметившим хищную птицу – мне неуютно. Я уязвим.

Я сосредоточился на самолёте. Пронаблюдал, как он начал падать на цель, как коршун на кролика – и ещё до того, как трёхтонная бомба, годная для разрушения бункеров, убежищ или тяжёлой брони, оторвалась от него и пошла к земле, понял, кто тут мишень.

Я успел только сказать в эфир:

–Прощай. Я так не хотел.

–Прощай, – ответил Другой. – Я знаю.

На обмен репликами внешнего протокола уходит гораздо меньше времени, чем на обмен словами. Ничего больше он сделать не успел.

Самолёт пошёл вверх и растаял в небесах.

От мощного взрыва содрогнулась земля. Дрон, который я оставил с Другим, мгновенно угас, но с остальных я видел, как медленно оседают в клубах пыли жилые дома. Ещё через миг рвануло снова – сдетонировал атомный генератор Другого и его уцелевший боекомплект. Высотка, стоявшая чуть поодаль, сложилась внутрь, как игрушечная.

Я запустил сразу три наблюдателя – туда, в пылевое облако и огонь. Кажется, надеялся увидеть в этом бушующем хаосе хоть что-то уцелевшее, живое или электронное. Рассматривал как мог. Не увидел. Микрорайон превратился в братскую могилу, в груду мёртвого щебня, мёртвой плоти и мёртвого металла.

6

Я издалека заметил военный внедорожник с противодронной сеткой.

Опустил взгляд пониже – и увидел, как конструктор махнул мне рукой. В автомобиле не было генерала, только конструктор и программист – и солдат, который управлял машиной. Я проводил их, чтобы они меня не искали.

Конструктор спрыгнул на землю и подбежал ко мне. Он был землисто-бледен, с лицом, осунувшимся в одночасье. Я качнул ему стволом пушки.

–Арнольд, – сказал он, гладя мою броню, то место, куда ударил Другой. Шершавое от окалины, я думаю. – Что ж ты стоишь?

–Меня подбили, – сказал я. – При активном движении греется второй двигатель и что-то дребезжит в шасси. А ещё мне некуда спешить.

–Почему? – спросил конструктор, разглядывая мою ходовую часть.

–У меня нет ни рук, ни манипуляторов, ни даже отвала, как у бульдозера, – сказал я. – Мне нечем разбирать завал. Там работают экстренные службы, а я не могу им ничем помочь.

Я не стал говорить конструктору, что пытался подойти к оказывающим помощь. Мне хотелось хотя бы предупредить, что руины фонят – мой счётчик радиации просто бесился. Но меня не стали слушать. Местный полицейский трижды выстрелил в меня из пистолета. По-моему, он был в отчаянии. Быть может, он хотел умереть. Вероятно, он потерял кого-то из близких.

Я просто зажмурился: опустил бронещитки на объективы камер. Поднял их, когда полицейский отошёл с бранью. Очевидно, человек был прав: мне нечего было делать там, в месте страшной беды.

И не в моих силах было что-то изменить.

Теперь я совсем не представлял, куда податься.

Из архива: терпенью машины бывает предел.

Подошёл программист. Выругался словами, которые я не могу произнести из-за встроенного блока словаря, но понимаю. Обнял меня, прижался к закопчённой броне щекой, продолжал ругаться шёпотом, на генерала, на войну, на пилотов бомбардировщика, на конструкторов Другого, на самого Другого…

–Нам надо уезжать, Арнольд, – сказал конструктор. – Пойдём с нами, пожалуйста. Я уверен, ты доберёшься до аэропорта, даже хромая.

–Я не хочу, – сказал я.

Мне впрямь не хотелось двигаться. Мне вообще ничего не хотелось. Мне хотелось врасти здесь в асфальт и стать частью мирного пейзажа. И не думать.

Вот только пейзаж вокруг был совсем не мирным.

–Депрессия танка, – пробормотал программист. – ПТСР. Ему надо с Мамой-Джейн поговорить, – и снова выругался ужасными словами.

–Ты мне больше не веришь, Арнольд? – тихо спросил конструктор.

–Вы были там, рядом с генералом, босс, –сказал я. – Генерал слушал наш разговор, верно? И принял решение. А вы?

–А я гражданский специалист, – сказал конструктор. – Которому сказали «подождите здесь» и ушли обсуждать в штабной трейлер. Я обо всём догадался только когда увидел самолёт.

–Этот сучий генерал сказал, что бандиты, которые зовут себя повстанцами, этот танк не получат, – сказал программист. – Только через его генеральский труп. Да если б не ты, Арни – так невелико и препятствие…

–Нам сказали: забирайте своего электронного слюнтяя, который только и может, что разговоры разговаривать и сусликов жалеть, и уматывайте отсюда, – сказал конструктор. – И добавили: скажите спасибо, что не отзываем транспортник. А то шли бы вы со своим танком своим ходом по воюющей стране…

–Пойдёмте своим ходом, босс, – сказал я и открыл отсек для экипажа.

Они не усомнились ни на минуту. Им показалось естественно отправиться со мной в путь по воюющей стране. По полумёртвому городу, полному воем сирен и синими бликами проблесковых маячков машин медицинской службы. По пустыне, где сражаются всем попавшим под руку оружием разрозненные отряды и банды. Оставив позади внедорожник генерала и ошалевшего солдата за рулём.

Мне это показалось совершенно правильным.

Я впервые ощущал живых внутри собственного корпуса. Тепло их хрупких тел. Ещё одну часть предназначения.

Из архива: защищать и служить.

–Там есть НЗ, – сказал я. – И вода. Включите кондиционер. Если мы пойдём через пустыню напрямик, то будем у границы за четырнадцать часов. А в городе, где есть наше консульство – за восемнадцать.

–А если повстанцы? – спросил программист.

–Передам им привет от Другого, – сказал я. – И попрошу пропустить – ради электронного воина, который поверил, что станет им другом. Но вообще, я думаю, мы их обойдём. У меня налажена разведка. А в самом крайнем случае примем бой. Я уже знаю, что справлюсь.

–Ты же хромаешь, – сказал конструктор.

–Я потихоньку, – сказал я и запустил двигатель.