Промедление

Глава 1

ПРОЛОГ

Запах кислого металла смешивался с затхлой влагой. Паренёк сидел в подвесной люльке, свесив ноги. Под ним разложился пейзаж из острых шипов города. Рядом с ним работал отец — купольщик. Гудели, бренчали, звенели инструменты. Пальцы купольщика не слушались. Его руки дрожали, как дребезжащий монорельс под давлением громыхающих махин. Часы жизни едва пробили сорок, но старые раны давали о себе знать.

— Отец. А вот на войне…

Мужчина не поднял головы:

— На войне — как на войне.

— А как это? Это…

— Не передать словами. — Отец отложил инструменты и посмотрел на сына. Затем взялся за тёмную краску — нужно было закрасить выцветшие от старости светлые углы. Рёбрам купола ни к чему были лишние цвета. — Знаешь, что такое война, сынок?

— Ну… защита нашей страны, подвиги ради неё…

— Война, — перебил купольщик, — это трагедия опоздавших.

Сын моргнул:

— Опоздавших?

— Конец и планам, конец и сожалениям. Всему конец.

Криту было всего восемь. Чужие смерти. Чужие трагедии. Чужие страдания и чужие несбыточные мечты — всё было лишь абстракцией, картинкой. Паренёк запомнил только, как дрожали отцовские пальцы, когда тот закуривал, и как маслянистая чернота за стеклом давила на его гнущуюся от работы фигуру.

Через два года отец погиб, работая на этой самой люльке. Несчастный случай.

ЧАСТЬ I. ДНО

Дорога в глубины Лиентау заняла шесть часов. Герметичные лифты, прогорклая хлорка, застоявшееся машинное масло. Пешие переходы через полузатопленные технические тоннели, чавкающие сапоги, эхо в черноте. Зеркальные водопады стоков, прилипшие к стенам. Грузовые каскадные лифты с ободранными поручнями и чьей-то засохшей кровью на рифлёном полу. Липкая влага до болезненного жжения впивалась в кожу за воротником.

Лейтенант Крит Глассен стоял у задней стенки, придерживая «Никсон», стандартный автомат на службе Атлантиса, стволом вниз. Перед ним мелькали безымянные лица солдат первого взвода роты Альфа. Тринадцать человек. Трое новобранцев, ещё неделю назад проходившие подготовку в учебном лагере периферийного города Хоуп-Нот. Попрощались с матерями, покинули родное Мелоди-Эхо, чтобы сражаться за флаг. За Атлантис. Остальные ветераны, прошедшие Чёрную кампанию. В последний день той кампании в живых осталось мало людей.

Ещё был сержант. Сержант Джен Морнен.

Он сидел напротив, положив снайперскую винтовку «Кеннеди» на колени, и выверенными, выученными движениями протирал оптический прицел куском сухой замши. Изнурённое лицо солдата со старых, потёртых призывных плакатов. Глаза цвета помутневшей бутылки дешёвого 66-го. Прожжённый ветеран из трущоб Темперанс-Фордж, закалённый в боях бесчеловечной мясорубки Бордеграна. Он не сказал Глассену ни слова с момента погрузки.

И Лео. Лео Толлид сидел рядом с Критом и нервно ударял средним пальцем по чернёному манометру своего «Эйзенхауэра». Винтовка с увеличенным баллоном и персональной гравировкой как клеймо баловня судьбы и сыночка матери удачи кричала всем сослуживцам: мой папочка магистр и держит за яйца всё Бюро Ограждения.

— Завязывай, Лео, — тихо попросил Крит.

Тот отдёрнул руку:

— М-м-м?

— Стучишь так, будто тебе за это заплатили двадцатку.

— Воспоминания, а? — Лео криво усмехнулся, поправив висевший на шее респиратор «Хеминжер-13». — Да не терпится уже, вот и стучу.

Сержант Джен хмыкнул, глаза так и остались на прицеле:

— Дальше будет хуже. Наслаждайся, пока можешь, столичник.

Металлическая люлька каскада оказалась на дне. Под скрежет створок безмятежность воздуха сожрал плотоядный и влажный запах уксуса и гниющей органики. Кислотный дух забрался в ноздри, цепкими когтями продрался к гортани. Кто-то из новобранцев закашлялся, сгибаясь пополам.

— Надеваем респираторы, дамы, — скомандовал Крит. — Надеваем.

Крит первым натянул маску — тягучая резина прилипла к лицу. Греющее тепло собственного дыхания, купающегося в пластмассе и полимере облегало губы. Дышать стало легче, но запах никуда не делся: кислое вино пьянило сквозь фильтры, обжигая язык едким послевкусием.

Взвод вышел в тамбур.

Отсюда начинались пожирающие свет джунгли Лиентау.

Герметичные двери отсекали зоны одну за другой, как хорошее лезвие, отрезающее ломти хлеба. Последней перед выходом отряда мелькнула самая здоровая из них с реликтовой символикой спирального лотоса, закованного в границы собственного корня нелумбо. Пустила людей в темноту.

Крит шагнул первым.

Чёрная подошва выдавила воздух из-под земли, врезавшись в поверхность своими рёбрами. Чавкнула грязь. Тягучая, мясистая, сбитая на перегное и разлагающейся плоти слякоть. Луч нашлемного фонаря предательски обнажил стебли местных растений — высоких, метра по три, с широкими, как лопасти дронов, листьями, которые в тщетной попытке прорваться к невидимому потолку захватывали воздух и терялись там же, в густой пелене тумана. В луче фонаря, как в толще океана освещённый прожектором фитопланктон, плавали зеленоватые мириады — споры, миллионы спор, мерцающих в гнилостном воздухе.

— Световые Иллюминаторы, — выдохнул кто-то за спиной, утопив собственное восклицание в дрожащем шёпоте.

— Света здесь нет, Основателей тоже, — отозвался скупо сержант. — Вместо них папочка-ацетат и мать-спора. — Джен шагнул вперёд, по-хозяйски осматривая пространство. Любимая «Кеннеди» прикладом грела его руку до самого локтя. Световая линия, идущая от его сетчатого шлема, прокатилась волной по одинокой бетонной стене — полю битвы трещин и плесени. Приклад винтовки сержанта стал третьей стороной, вступившей в эту войну, — и удар заставил зияющие дыры засветиться бледно-зелёным.

— Биолюминесценция, парни. Местные сорняки реагируют на движение. Заденешь слишком сильно — засветишься ярче любой звезды Модести-Вёрджа. Держите себя в руках.

Из ночной пелены пробрался чей-то звук. Низкая вибрация, стрекотание острых, хорошо заточенных ножей. Нарастающая волна въедалась в тело, заставляя зубы дрожать. Атлантийский дрон «Гиада-02» вынырнул из туманного моря, блеснув знакомыми символами на фюзеляже. ΥΑΣ. Свои.

— Разведка, парни, — успокоил остальных сержант. — Держит нас как на ладони.

Стрекот лопастей умер в глубине джунглей. Родился другой. Нарастающая метрика природы, крупные капли, считающие мгновения. Кап. Кап. Кап. Где-то рядом плотная морось падала с листьев на землю.

— Выдвигаемся, — холодно скомандовал Крит. — Колонна по одному. Дистанция три метра. На ходу ничего не трогать. Нам бы лучше пробежаться да без оглядки, девочки.

Взвод двинулся глубже в джунгли.

Биолюминесцентные растения вспыхивали не хуже зажигалок при каждом неосторожном движении солдат. Салаги. Листья и ветки не терпели грубых толчков. Они стыдливо загорались холодным зелёным огнём и медленно гасли, как гаснет пламя трассирующих пуль. Некоторые ветви, переломанные пополам, истекали светящейся кровью. За отрядом, так или иначе, но тянулся небольшой мерцающий след, как бы сильно Криту ни хотелось выкрасить всё в чёрный, чтобы не выдавать себя врагу.

Крит шёл третьим, за сержантом. Лео — сразу за ним.

— Крит, — тихо позвал он.

— Да, дорогая?

— Слышишь, там, впереди?

Впереди что-то хрустнуло. Сержант тут же поднял кулак, и отряд замер.

— Ракрыс, чтоб его, — прошипел Джен, указывая стволом в темноту. — Здоровый, мать его.

Тварь размером с собаку застыла, вздыбившись в луче фонаря. Серая шерсть под жёстким панцирем, лысый хвост, жёлтые зубы. Она рылась в гниющих останках, укрывшихся средь грязи и земли. Осколки всеми забытого солдата, бесславно умершего в Лиентау. Трупоед поднял голову, уставился на солдат красными локаторами глаз и неохотно отступил во мрак.

— В Лиентау всё жрёт друг друга. — прокомментировал сержант. — Давайте пошевеливаться, не будем испытывать удачу, парни.

Через час они вышли к покинутым атлантийским позициям. К бункеру.

Квадрат расползся над землёй под давлением окружающей скальной породы, расплющился до объёмного прямоугольника с толстенными стенами. На ржавой двери кто-то из солдат вывел кривую надпись: «Море огня». Аварийное освещение здесь работало — дьявольские лампы по периметру мигали чуть чаще, чем вспыхивающие тут и там биолюминесцентные, синие искры в мрачном полотне джунглей. Сквозь фильтры прорывалась едкая хлорка, растекавшаяся на языке удушливым, кровавым, металлическим пятном.

— Привал, дамы, — объявил почти торжественно Крит. — Двадцать минут и снова по сияющим душевным лесам глубокой ночи.

Солдаты разбрелись по бункеру. Сержант занял позицию у входа, подкручивая что-то на своём особом ночном прицеле старой, реликтовой докупольной модели с вечно садящимся аккумулятором поверх стандартного.

— Чё, сдох опять, что ли? Мы так-то все умрём, но я не думал, что ты, дружище, падёшь первым, — начал бурчать Джен себе под нос. — Аккумулятора твоего на час хватает, что ли? Я и то больше держусь! — стараясь скрыть свою злость иронией, сержант отсоединил батарею и сунул руку за запасной.

Крит был неподалёку.

— Сержант.

— Лейтенант, эй, как оно? — Джен даже не обернулся.

— Что у вас, проблемы со столичниками, сержант?

А вот теперь обернулся. Как большой, неповоротливый зверь.

— Да проблема всегда одна и та же, лейтенант, — сказал он. — Вон, лейтенант, вы и ваш дружок. Сын богатенького индустриарха и его верный лейтенант. Я вот никакой не сын магистра, да даже не сын эфора какого-нибудь, о нет, сэр. Думаете, купили лучшие места и развлекаетесь здесь, как на курорте?

Крит готов был простить такой тон подчинённому. Лиентау располагал.

— Да мой отец не индустриарх, и сам я не из столицы. — пожал плечами Крит. — Он был купольщиком и воевал в Мутных Войнах ещё до того, как я родился.

Сержант проморгался. Задавить промелькнувшее замешательство не позволило вусмерть усталое лицо.

— Ну а дружок ваш, столичник, Лео?

— Лео — да. Сын магистра. Но он здесь не поэтому. И вообще, сержант, это так не работает, чтоб вы знали. Все мы, атлантийцы, независимо от рода деятельности и места рождения, обладаем равными правами и все мы — часть одного большого Экклессиата.

— Ага, да, ладно. Так и зачем он здесь?

— Хочет доказать, что чего-то стоит. Сам. Без помощи отца.

Они обменялись взглядами, как подводные корабли обмениваются торпедами. Потом Джен кивнул, коротко и незаметно.

— Может, оно и правильно, да, сражаться за свою страну.

Крит вернулся к Лео, раздумывал над словами сержанта.

Сын магистра сидел в углу бункера и ковырялся в своём навороченном «Эйзенхауэре», а около него лежал табельный пистолет «Линкольн» с орнаментными стрелками и массивной «бородой-баллоном» под стволом. Крит сел рядом.

— Как оно у беглого сына удачи?

— Да нормально. — обратился Лео к пустоте с волнением. — Крит, я должен тебе сказать… Я боюсь.

— Никто не без страха, дружище.

— Не смерти я боюсь, Крит. Боюсь, что отец окажется прав. Что я бесполезен. Что я только и умею, что тратить его деньги. Папенькин богатенький сынок.

— Кому-то палками размахивать, кому-то флагом, Лео, — Крит хлопнул Лео по плечу. — А мы, так уж повелось, умеем и то и другое. Так что не раскисай, ты в правильном месте, в нужном месте.

Лео слабо улыбнулся:

— Мне бы твою уверенность. — Лео сунул руку в карман и достал что-то круглое и небольшое, протянув другу. Крит моментально вспомнил предмет, и с каждым вращением по оси вокруг своего пальца, лейтенант возвращался в дни минувшего. Ностальгия по хорошим, добрым временам.

— До сих пор эту пластину с собой таскаешь, а?

— А как же. На счастье, считай. Ты тогда весь день провозился с моим моторейлом. Времена…

— Двадцать номиналов есть двадцать номиналов, знаешь ли, Лео. Тогда я чувствовал себя миллионером.

Крит хмыкнул, и его яркая, как биолюминесцентное свечение джунглей, радость медленно потухла в серости и мрачности дня. Он вернул пластину и следом выудил из нагрудного кармана пачку дешёвых сигарет «Ноксиз» с кисловатым, водорослевым привкусом. Щёлкнул металлическим коробом «Клакса» и закурил.

Лео закурил следом за другом, как бы хвастаясь дорогущей «Люмен Лейбор». Мальчишки на войне и их дурацкие ритуалы. Перед глазами Крита замаячила чужая пачка сигарет.

— Хочешь?

— Нет, спасибо, — Крит парировал вежливостью, выпуская зеленоватый, как его военная форма, дым. — Я лучше эти.

Двадцать минут растаяли быстрее, чем табачная гильза второй сигареты.

— Подъём! — скомандовал лейтенант. — Выдвигаемся ко второй позиции.

На выходе из бункера взвод внезапно настигли странные звуки из джунглей.

Тихие, едва слышные стоны таяли в тягучем чёрном полотне.

— Контакт! — рявкнул сержант, вскидывая «Кеннеди».

— Отставить. Одиночка. Возможно, раненый.

— Или ловушка.

— Я проверю. Сержант, прикройте. Остальные на позиции.

Крит двинулся на звук. Налобный фонарь раз за разом огранял стебли, листья, грязь, позволяя лейтенанту уверенно скользить сквозь растения. Но вот фильтр респиратора едва ли переносил плотность уксуса и нарастающую вонь гнили. Наконец акапелла капель, отсчитывающая чьи-то последние секунды, прервалась спасительным шелестом идущего вперёд солдата.

За кустом биолюминесцентного папоротника, свернувшись в позе эмбриона, лежало какое-то существо.

Без минуты человек с бледной серой кожей, удлинёнными конечностями, с тонкими пальцами и чёрными ногтями. Обрывки одежды, выдававшей местного с потрохами. Из бока существа сочилась густая, как нефть, почти чёрная кровь.

— Сотол, — прошептал подошедший сержант. — Наверняка радикал, лиентаец.

— Просто гражданский. Подросток, — поправил Крит.

Лейтенант присел на корточки. Сотол поднял голову на солдата, и Крит увидел его глаза. Большие, с вертикальными зрачками, светящиеся люминофором. В глазах застыл страх — животный, нечеловеческий.

— Не упивать… не упивать… — прохрипел сотол на худшем из всех вариантов англика, который Крит только слышал. Голос скрежетал хуже ржавого металла. — Не упивайте…

— Не станем мы никого убивать. Мы солдаты Атлантиса. Мы поможем.

— Лейтенант! — сержантская готовность возразить, казалось, была твёрже стали. — Это же сотол. Они ж жрут людей. Они ж каннибалы. Фанатики чёртовы верят, что поедание людей вроде нас снимет с них «проклятие».

— Ему на вид лет четырнадцать, сержант.

— Да плевать, сколько ему лет. Это враг, точно враг. И наверняка ловушка.

— Он ранен. И не похож на радикала. Скорее гражданский.

— Подохнет и хорошо. Подохнет — одним грязным лиентайцем меньше.

Крит выпрямился и заглянул в глаза сержанта. Противостояние кончилось раньше, чем лейтенант произнёс свою следующую фразу. Острая, пронзительная сталь в глазах разила не хуже армейского ножа.

— Мы возьмём его с собой. Окажем помощь. К тому же, он может знать местность.

Джен долго смотрел на старшего по званию, но напористость лейтенанта до этого раздавила его так и не начавшийся протест. Сержант сплюнул.

— Как скажете, лейтенант. Но когда он перережет кому-нибудь глотку во сне…

Сержант развернулся и ушёл в сторону бункера.

Крит же протянул сотолу руку. Тот уставился на неё с явным удивлением. Потом медленно, неуверенно вложил свои тонкие пальцы в ладонь.

— Как тебя зовут? — удобства ради атлантиец подбирал слова из англика.

— Хо, — прошептал сотол. — Хо.

— Хорошо, Хо. Ты знаешь дорогу к реактору?

Сотол кивнул. Лейтенант помог ему подняться и повёл к первому бункеру.

До второй позиции, до другого бункера, взвод добрался спустя полчаса. Сержант всю дорогу жаловался, что ему доверили нести сотола на руках. Оставшееся до следующего марш-броска время солдаты отдыхали в тишине и покое. В Лиентау ночь была явлением бесконечно-вечным, и вести счет времени было делом неблагодарным, если не сказать бесполезным.

Сотолу обработали рану, дали воды и сухпаёк. Хо солдат побаивался, и потому сидел в углу, сканируя пространство своими странными светящимися глазами. Солдаты к чужаку никакой симпатии не питали.

Крит не спал: сторожил, сидел у входа, смотрел в темноту, курил. Снаружи каскадом всё и всюду заливала вода. С верхнего бруса набегали капли дождя. Кап. Кап. Кап. Как стук стрелки часов, отсчитывающий утекающие секунды.

Атака пришла под утро. Лейтенант задремал часом до.

Крики и выстрелы застигли сон врасплох. Он вскочил, хватаясь за «Никсон»; стены бункера окрасились в цвета салатовой крови. Чувствительные стебли и листья снаружи среагировали на резкие, злые движения, заливая всё вокруг призрачным, мертвенно-голубым и болезненно-зелёным цветами.

В свете и цвете предательских джунглей их настиг враг. Тилацины.

Иоканские наёмники напали вероломно, не ведая ни чести, ни страха. Чёрные фигуры с острыми углами, гранёные пластины поверх болотной зелени формы, ни плавных волн, ни узоров, только прямые, как траектория пули, черты. Двигались быстро, шумно, безжалостно. Рюлонгские штурмовые винтовки в их руках изрыгали снаряды плотными стаями, и многоугольные пули с точностью дробилки крошили бетон, вспахивая каменные поля кривыми бороздами.

— К бою! Огонь! Ответный огонь!

«Никсон» исполнил мелодию смерти, виртуозно наигранную в руках талантливого солдата, выпустившего очередь. Три пули пробили сердце темноты. Четвёртая свою цель нашла, чай, не дура. Чей-то бесславно ушедший папаша изменил жене, встретившись с любовницей-смертью в грязи и крови. Редкий цветок рядом не выдержал стыда и залился вокруг него алой краской.

Краем глаза Крит заметил сотола. Хо метнулся в темноту, проскользнул между стеблями и исчез.

— Лейтенант, слева! — резаком-голосом сержант рассёк полумрак.

Крит развернулся. Двое тилацинов заходили с фланга. Один вскинул «Хэйду», хищную легенду Рюлонга, передовую, как первоклассный мотокинет, новинку, вышедшую только через десять лет. Выстрелил. Пуля прошла в сантиметре от виска лейтенанта.

Стеснительная до близости «Кеннеди» сержанта скромно огрызнулась из глубин бункера. Дважды. В лучшем случае снайпер купил врагам билеты до дома. В худшем — удобрил ими землю.

— Отходим! Назад, назад!

Иоканцы с этой стороны отступали врассыпную так же бессмысленно, каким было их наступление. С другой всё ещё наседали, бранясь на чужом языке — иоканском. Почти таким же атлантийским, но с другим произношением.

Крит безмолвно наблюдал, как один из новобранцев ткнулся лицом в землю — пуля прокусила ему горло, и теперь он захлёбывался кровью, вгоняя чернозём под ногти. Бледный, как стебли местных растений, Лео перезаряжал свой новенький «Эйзенхауэр» немощным тремором. Сержант Джен из отсека бункерной киноленты методично снимал врагов, щёлкая одного за другим с помощью реликтового объектива смерти.

А потом всё кончилось.

Тилацины кончились. Ушли во мрак, оставив после себя шестерых убитых и запах крови, маринованный в уксусном смраде.

Крит стоял посреди тел, держа «Никсон» в руках. В ушах звенели колокола конвента — он не исповедовался светочам уже много лет. Каждый вдох ощущался как глоток из стакана, заполненного битым стеклом.

— Потери? — выдавил лейтенант из себя.

— Двое, — ответил сержант. — Реан Алиас и Ник Мистис. Мальчишки.

Крит посмотрел на тела. Они лежали рядом, почти соприкасаясь оружием. Ребята как-то спорили о чейнджболле. Доджерс против Квинз. Им двоим едва было восемнадцать. Салаги с новеньким «Никсоном». Веснушчатые солдатики. Молодые парни, покинувшие дом, чтобы сражаться на войне.

— Ваш сотол сбежал, — добавил Джен. — Я же говорил.

Крит в ответ выстрелил молчанием.

Ножи-лопасти, наточенные до смертельного блеска, вдруг затрещали в темноте. Рой «Гиад» застрекотал над кронами вспыхивающих, как сигнальные ракеты, деревьев. Опоздали, как и всегда, — пришли под самый конец.

ЧАСТЬ II. ДЖУНГЛИ

Крит затушил окурок о подошву и посмотрел на то, что осталось от первого взвода. Всего тринадцать человек. Двоих укрыли грязью и землёй, грязь и земля стали им могилой. А могли бы вернуться домой серебряными ангелами в стеклянных ящиках под торжественный вой стенающих фанфар. Теперь же ракрысы обглодают кости, а паразиты доедят плоть.

Сержант протёр полуразбитый, реликтовый ночной прицел, выругался: аккумулятор сдох, запасной потерял в том прошлом бою. Всеми забытые парни, сдохнувшие, потерянные аккумуляторы в безымянном бою.

Отряд шёл едва ли не вслепую. Свет налобных фонарей пожирал мрак с рвением утопающих, хватавшихся за спасательный круг.

— Держим дистанцию, слушаем воздух, парни. Шевелимся, пока реактор сам к нам не пришёл. Будем искать, пока не найдём, или пока нас не уложат в землю. — Слова сержанта бодрили как запах атлантийских химикатов поутру.

Крит шагнул в темноту первым. Ближайший стебель отразил луч света, не желая вспыхивать понапрасну. Остальные шли следом.

Они передвигались длинной цепочкой, растворяясь в плотной маслянистой массе. Влага как мошкара, мошкара как влага — пелена живого липкого савана опускалась на измождённые лица солдат. На голых участках кожи варилась едкая эмульсия из пота и тягучего уксуса.

«Хеминжер» на лице Крита работал с перебоями — истерзанный злобным духом клапан пропускал отраву из безысходности; каждый вдох ощущался кислым вином и сгустившейся кровью. Течь лейтенант заметил ещё в лифте, но другого респиратора попросту не было. Теперь оставалось только гадать, сколько протянет эта старая рухлядь.

Впереди, метрах в сотне, раздался низкий вибрирующий рык. Так ревели мотокинеты уличных киников в Атлантисе, любящих экстрим и скорость. Отряд замер. Джен поднял кулак.

Чёрный оскал стеблей выкатил наружу грациозный, массивный силуэт. Полосатая шкура, исполосованная широкими ранами, из которых то сочился, то изливался свет. Зверь был размером с грузовой мотокинет, но двигался плавно и почти беззвучно, не считая урчания утробного мотора. Две изумрудные фары вместо глаз, больно бьющие нездоровым светом. Настоящая дикая кошка. Мутировавшая тварь, про которую им говорили на инструктаже, но которую никто из взвода не видел живьём.

Дикая кошка на свободе. Медлила. Наблюдала. Потом также медленно и грациозно, как и появилась, развернулась и ушла обратно в заросли. Полосы на шкуре ещё какое-то время мерцали в темноте как разводы после пристального взгляда на солнце Зенита.

— Сытая, — коротко бросил Джен. — Повезло, парни. Дикие кошки людей не жрут, если есть другая дичь на примете. А дичи тут навалом.

Молчание ночи разорвал мокрый огонь. Запрограммированный дьявол отдал приказ. Двести миллионов стволов-водомётов начали палить на поражение. Древний таймер, отвечавший за орошение, снова замкнуло на неверной цифре, и с потолка купола теперь хлестал водопад. Тёплые, пахнущие уксусом потоки заставляли чёрно-зелёных обитателей снизу трепетать и танцевать. Биолюминесценция горела повсюду — жар молотящих капель, и каждая капля била, как беспощадный молот, и каждый лист, каждый стебель отвечали сине-зелеными вспышками боли.

— Нам бы переждать. Рассредоточиться! — голосом лейтенант осадил дробь. Отряд сбился под выступом скалы. Мокрые, злые, уставшие, прижимавшие винтовки к сердцу солдаты ждали. «Никсон», да и другое оружие на вооружении Атлантиса, плохо переносил обильную влагу.

Крит курил, выжидая. «Ноксиз» горчил сушёными водорослями. «Клаксон» пришлось чиркать трижды. Джен молча резал что-то ножом — из деревянного бруска рождался ангел с расправленными крыльями. У каждого брата по оружию был свой способ не уйти из этого места пациентом сумасшедшего дома, если повезёт выжить.

Связист, рядовой Авилл Хёрдас, протянул рацию. Голос полковника, проктора, командующего этой и другими операциями, Стерна Транквиллиса был вторым после статики, третьим за ним бежало эхо.

— Лейтенант Глассен, реактор должен быть взят в течение суток. Рюлонгские мехи на подходе. Не возьмём — сбросим бомбы. Как поняли?

— Вас понял, — Крит отрезал словом, но вместо этого хотел бы отрезать провод. Вернул рацию рядовому. Сообщил приказ солдатам.

Водомёты отстреляли своё, ушли на перезарядку. Джунгли снова погрузились во мрак, и только падающие капли отбивали знакомый ритм. Кап. Кап. Кап.

— Снялись, дамы, — приказал Крит. — В ускоренном темпе.

Через час солдаты вышли к развилке. Три длинных тоннеля, три крупных дырявых цевья, прорубивших окна в глубины тьмы. На стене ближайшего к ним виднелась реликтовая табличка: «Сектор 7. Реакторный зал — 2 км». Все во взводе знали общий язык докупольных времен.

Поверх неизвестный солдат начертал: «Дочери судьбы».

— Дочери судьбы нам бы совсем не помешали. — Юмор Джена пришёлся к ситуации, как шутка про смерть на похоронах. — Сначала Бюро призывают мужчин, теперь вот женщин. Дальше что, придут за детьми?

Экклессиат возлагал на сыновей и дочерей Атлантиса гордую обязанность сражаться за свою страну. Винтовкой и кровью. Жизнью и свободой.

Крит ничего не ответил. Сделал шаг в тоннель.

Подлые джунгли украли почву из-под его ног. Где-то громко лопнул баллон, спрятанный под слоем грязи, и его лицо утонуло в глубоком омуте зелёного дыма. Приторный опиат просочился сквозь фильтр быстрее, чем лейтенант успел задержать дыхание. Бракованный клапан «Хеминжера» бесславно сдался врагу — резина отошла и газ хлынул в лёгкие, затапливая их жидким гудроном. Тоннель тряхнуло. Отказали ноги. Крит рухнул на колени, на бок.

Сладкое забвение.

Лейтенант очнулся от того, что Джен хлестал его по щекам.

— А я-то думал, бедным хуже всего, — эко нет, — сержант помог Криту подняться. — Бракованный у вас фильтр, сэр, о да, сэр. Менять надо было ещё наверху. В следующий раз проверяйте снаряжение. Удача не резиновая, знаете ли.

Лейтенант сплюнул вязкую слюну. Не было времени, чтобы извиняться перед собой и другими, хотя на секунду ему показалось, что он умер. Умер здесь, в Лиентау. Но вот сейчас восстал из мёртвых, чтобы снова сражаться.

Одного солдата не хватало. Лео.

— Где Толлид?

— Ушёл, сэр. Пару часов назад. Когда вы… когда газ сработал. Сказал, что ждать больше нельзя. Что он добудет карты, коды, — что угодно, лишь бы мы не шли вслепую. Сказал: «Передай Криту — я не подведу». И ушёл.

Пока лейтенант лежал без сознания, пока его лёгкие выжигала отрава, Лео ушёл в одиночку. Из гордости? Чтобы что-то кому-то доказать? Потому что время не терпело промедления? Потому что кто-то должен был действовать.

— Он либо сыграл в ящик, либо его приняли лиентайцы. — Джен делал ставки, вырезая ангела из деревянной плоти, — но нам всё равно к реактору.

Крит чудом не прикусил язык. Отец был прав. Война — это трагедия опоздавших, и вот он опоздал. Позволил газу вырубить себя. И пока он валялся в отключке, его друг ушёл в пасть к врагу. А он опоздал.

— Двигаемся, — приказал он. В этот раз приказ обошёлся без «дам». — В темпе. Привалов не будет.

Лейтенант поднялся, пошатнулся, оттолкнул руку санитара, капрала Юда Лайнаса, и пошёл первым. Время как вода — утекала сквозь пальцы.

Третий бункер взвод нашёл через час. Лампы внутри издавали предсмертные хрипы и моргали как в последний раз. На стенах, словно маленькие пасти ада, разверзлись широкие раны от трассирующих рюлонгских пуль. Джен поддел валяющийся неподалеку шлем носком сапога, перевернул. Перечёркнутая горизонтальной линией белая лямбда застыла в центре круга. Солдаты наносили победоносный «Атлантик», лямбду вверх ногами, как триумфальную V. Из краев каски протекло человеческое масло, болотом расползаясь по полу.

— Здесь уже был бой, — оценил ветеран. — День, не больше. Наши отступали.

Лейтенант в этот момент думал о Лео — бледном друге, перезаряжавшем свою винтовку трясущимися от волнения руками. Крит не дал отряду ни минуты отдыха.

— Идём дальше.

Через два километра взвод неожиданно сцепился с призраками-радикалами. Их нельзя было победить навсегда и по-настоящему, но в них можно было стрелять. Но они стреляли первыми.

Стаи чёрных птиц, убийцы-вороны, закаркали смертельную симфонию. Рюлонгские винтовки в руках лиентайцев трассирующими пулями точили бетон не хуже, чем Джен свою деревянную фигурку. В их руках были технологии. Один из солдат схватился за плечо и выпал из строя.

— Ответный огонь! Держать фланги!

Радикалов было не меньше десяти. В чёрной, как мрак джунглей форме и с красными, как солнце, которого никто никогда не видел, повязками, сопротивленцы из местных, вооруженные божьей помощью Рюлонга. Своровавшие биолюминесценцию растений, со вспыхивающими яркими глазами, с длинными конечностями и серой кожей. Сотолы, дерзнувшие претендовать на право выбирать национальность.

Их как псов натравливали на свободный Атлантис. Они атаковали с флангов, пытались окружить. Сержант держал левый, лейтенант — правый. Пули чертили крест на укреплённых позициях. Баллоны со сжатым воздухом расходовались как банки литрового пива на двоих. Кровь, металл и уксус.

Крит не был верующим, но он взмолился чувствам. Каждое решение под руководством эмоций было мгновенным. Каждый выстрел — на опережение. Аффекты набились в друзья, и потому лейтенант не медлил. Не медлил сейчас.

Бой закончился, когда последний звук потонул в океане мрака. Высота подарила атлантийцам победу. Радикалы отступили, оставив троих. Двоих мертвыми. Третий лежал на земле, зажимая рану на животе, и хрипел.

Сержант приблизился к нему, держа «Кеннеди» наготове. Молодой сотол вдвое младше него самого прижимал скважину, сочащуюся вязким мазутом.

— Не упивай, — кричал шёпотом сотол на чужом для себя. — Не… упивай…

Джен приставил ствол к его лбу. Выстрел проглотил тишину.

Солдат стоял долго. Потом медленно опустил оружие. Ушёл.

Крит остался наедине с раненым. Мальчишка. Только что он сражался за каменную коробку на холме, которая никому из сторон была не нужна.

— Перевяжите и дозу «Зи-зи», — приказал лейтенант санитару. — Газ их снаружи не берёт, но если в кровь — сработает. Оставим здесь.

Санитар подарил жертве войны пузырёк блаженного забвения. Игла вошла в вену. Сотол дёрнулся, захрипел и через несколько секунд обмяк, погрузившись в сон. Солдаты оставили пленного в бункере.

Нарушенное обещание Крита обернулось для истощённого взвода коротким привалом. Джен сидел в стороне и дорезал деревянного ангела. Он почти родился из сердца древесины, пусть и с необрамлённым, безликим лицом.

Крит был рядом. Курил. Вкус дыма отличался от отравы приятной горчинкой.

— Почему вы не добили его?

Джен помолчал. Стружка падала на колени.

— Потому что всё это бессмысленно. Зачем мы здесь? — Джен отложил нож, поднял ангела к мерцающим вратам рая — лампам. Осмотрел. — Вот они здесь живут. Это их купол. Их дом. А мы пришли и говорим: «Мы вас освободим». От чего освободим? И ещё удивляемся, чего это они стреляют.

— Раз нет причин и нет смысла, то зачем воюешь, сержант?

— Когда-то я точно знал, сэр. А сейчас вот забыл. — Джен напряг губы кривой ухмылкой. — Просто… как у нас… Экклессиат зовёт — работяга с Темперанс-Фордж идет. Тут уж либо завод, либо служба.

Сержант вложил новорождённого в руки Крита. Лицо у него так и не проявилось. Но одно лейтенант знал точно: этот ангел не был рождён убивать.

Крит взял фигурку. Дерево было тёплым на ощупь, почти живым.

— Подарок?

— Подарок. На память.

Где-то далеко, в глубине купола, снова закапало. Кап. Кап. Кап. Секунды, утекающие в чёрную воду.

Впереди гудел реактор. Времени почти не оставалось.

ЧАСТЬ III. РЕАКТОР

Зал реактора казался гробницей сердца умершего бога, монументальной и чужой. Атриум на сотни метров не поддавался глазомеру. Реликтовые стены технической усыпальницы пригрели на себе ветвистые деревья трещин и гирлянды чёрной плесени. В центре, пойманный в капкан паутины из труб и кабелей, находился механический источник энергии. Запретный токамак исчерпаемой, измеряемой, ценной силы. Реактор.

Крит смотрел на него через обычную оптику позаимствованной «Кеннеди».

По его приказу взвод рассыпался по галерее, квадратом захватившей зал сверху. Внизу, у основания реактора, в пляске мрака и света, бал правили прожектора. Собранные из обломков и мусора баррикады очерчивали огневые точки, и чёрные мухи — солдаты — кружили вокруг них. Сотолы. Лиентайцы. На тепло реактора слетелись даже тилацины, разрезая острыми касками свет и тень напополам. Всего людей как два взвода, не меньше.

Где-то далеко, в глубине джунглей под куполом, грязь давили шагоходы. Чудовища из чистого металла, созданные злым рюлонгским гением.

— Мехи, — Джен явно метил в капитаны. — Баронты? Титаны? Иллюминаторы их разбери. Надо бить. Надо бить сейчас.

— Надо дождаться Лео. Он точно выйдет на связь.

— Лейтенант, Толлид молчит уже сколько часов. Он либо мёртв, либо…

— Либо что?

Джен помолчал, разглядывая лагерь внизу.

— Либо в плену.

Крит взглянул в прицел ещё раз. Где же Лео, где? До безрассудства тупой и храбрый сукин сын, которому приспичило что-то доказать. Полезший в пекло без спроса дурак, решивший, что знает, как лучше. Жив ли, мёртв?

— Он должен объявиться. Должен.

— Лейтенант…

— Полчаса, сержант. Полчаса.

Джен поупражнялся в остроте слов, но сделал это беззвучно.

Лео так и не появился. Не вышел на связь. Но вдруг ожила рация связиста.

— Лейтенант Глассен, — Транквиллис парализовал своей отрешённой безучастностью. — Бомбардировка через сорок минут. «Гиады» в воздухе.

— Вас понял. — Крит повернулся к своим, вернул рацию связисту. — Готовность пять минут. Пойдём на штурм.

Надежда заставила его взглянуть в прицел ещё раз.

На балконе платформы прямо над реактором появились фигуры. Несколько радикалов вывели человека в разорванной атлантийской форме. Поставили на колени у перил. Крит бы узнал друга даже с нескольких километров. Лео. Жив.

— Сержант! Они вывели заложника!

— Да вижу я, парни! Это ловушка. Наверняка ловушка.

Мегафон чревовещал чужим голосом. Враг позаимствовал голосовые связки у полуживого левиафана. Усталый, равнодушный, угнетённый, полуживой.

— Атлантис. Мы знаем о бомбардировке. Времени нет! Мы здесь все умрём — и вы, и мы, и разведчик ваш. Но ещё не поздно уйти! Прямо сейчас. Уводите отряд. Когда ваши дроны улетят, мы отпустим пленного. Слово даю! Давайте все просто отправимся по домам, парни. Дадим друг другу шанс.

Крит застыл. Медлил. Думал. Размышлял. С ним говорил тилацин, наёмник, чей родной язык едва отличался от атлантийского. Вряд ли он врал. Рюлонг предоставлял молодым парням самые крутые игрушки. Могли перехватить.

Но какой же это был выбор?..

— Лейтенант, — Джен готов был сорваться с цепи, цепной пёс войны, — херня это всё. Они его кончат в любом случае. Тянут время, ждут мехов.

— Мы можем отвести людей. Сохранить жизни.

— И отдать им реактор? Через полчаса здесь всё сгорит! Мы здесь все покойники. И Толлид погибнет вместе с нами, только под бомбами.

Лейтенант смотрел на Лео. Тот стоял на коленях, опустив голову. Без крика, без мольбы, лишь в одиноком безмолвии. В тишине.

И Крит медлил.

Секунды растянулись бесконечным веретеном. В голове сражались и умирали за свою правду враждебные друг другу мысли. Если отступить — Лео, может быть, выживет. Если атаковать — умрёт наверняка. Но если отступить — бомбардировка всё равно всех похоронит. И Лео тоже. Выхода не было. Решения не существовало. Но Крит всё равно отчаянно пытался его найти.

Время — река, время — поток. Нельзя было остановить течение. Нельзя обратить вспять. Нельзя было медлить. Нельзя было оставлять решение на потом. Нельзя было решать другим. Нужно было…

Война — это трагедия опоздавших.

С этим можно было только смириться.

— Время! — механические связки огласили приговор.

Безымянный тилацин шагнул к Лео. В руке блеснул тяжёлый тесак чужого производства. Лео поднял голову. На мгновение Криту показалось, что друг смотрит прямо на него — через сотни метров, через оптический прицел.

Лезвие поцеловало кожу.

Кровь на стали, кровь на бетоне. Военная машина руками людскими, лишёнными свободы, надела на Лео ангельские крылья. Из разжатой ладони лишившегося имени солдата выпала круглая пластина. Покатилась, зазвенела в наступившей тишине. Канула в шахте реактора.

Крит перерезал тишине горло.

— Огонь!

Загремели винтовки, инструменты войны. «Никсон» в руках лейтенанта исполнял серенаду собравшейся внизу мошкаре. Баллон стремительно пустел. Стрелка манометра обернулась часовой. Стаи безжалостных пуль пикировали вниз, на баррикады, на чёрные фигуры. «Кеннеди» сержанта разбивала сердца с галереи. Солдаты палили из всего, что было. Лиентайцы и тилацины отчаянно гавкали в ответ. Но для них всё было кончено. За Атлантисом была высота.

Крита несли ноги. В шею гнала подруга-ярость, а отчаяние и страх тяжело опустились на плечи. Он не слышал криков, не чувствовал боли, но влюбился в аффект. В чистый, холодный, понятный, как вода на дне купола.

— Лейтенант, назад! Снайпер!

Чужая пуля разрезала полотно воздуха. Ударила в шлем. Крит не заметил. Мчался по лестничным площадкам, там, где кончались подвесные мосты-галереи. Под ногами гремела решётка. Он спрыгнул, не добежав до конца. Соприкоснулся с полом, прокатился, открыл огонь. Радикалы кланялись земле. Души тилацинов возвращались домой. Оловянные солдатики без имён умирали под градом «Никсонов», «Джонсонов» и «Кеннеди».

Мрак упал на лицо лейтенанта, как веки застилают глаза. Сержант возник из ниоткуда — прыгнул, закрывая его собой. Секундой раньше враг выпустил пулю.

Вражеская трассирующая разбила сердце сержанта в ответ — пробила броню, тело, вышла через спину. Джен рухнул на Крита, придавив его к земле.

— Сержант! Сержант!

— Передай… передай всем… — это были последние слова Джена. — Что я возвращаюсь домой… И ещё… лейтенант, сэр… Никогда больше не…

Сержант стал безымянным солдатом.

Крит оттолкнул тело и вскочил. Снайпер отстреливался с платформ реактора. Снайпер-тилацин говорил слова. Лейтенант вскинул «Никсон» и выпустил гонцов свободы на волю. Целую очередь, весь магазин. Отнял у снайпера голос, превратил человека в тело — мешок перевалился и рухнул вниз.

Бой продолжался недолго. Результат был подстроен с самого начала. Атлантийцы стреляли как в тире. До того, как началось, всё уже было кончено.

Над саркофагом павшего титана реял флаг свободы и равенства. Атлантис.

Оставалась зачистка. Лейтенант шёл по коридору, залитому кровью. В руке держал трофейный пистолет, снятый с убитого тилацина. Рюлонгское оружие проникалось чувствами к новым хозяевам только спустя двадцать четыре часа непрерывных объятий. Тилацин не успел подружиться со своим L-56 «Хэйда» — чужим, угловатым, хищным и острым, и Крит взял эту ношу на себя. Но пока оружие в его руках было лишь сувениром, подарком войны.

— Лейтенант, — окликнул его капрал Юд Лайнас, он же санитар. — Мы нашли кое-что. Вам лучше посмотреть.

— Что?

— Останки. Останки в подсобке.

Крит двинулся за ним. Запах, становясь всё ближе, ощущался даже сквозь фильтр убитого друга. Триумвират смрада возглавляли ацетат, гной и ржавчина. Дверь в подсобку лейтенант толкнул ногой.

Наливной пол мягко чавкал кровью и плотью. Пирамида из остатков плоти и органов. Обглоданные кости хороводом вокруг. Черепа-чаши, разбитые, чтобы стать вместилищем горящей смеси факелов. Клочья формы — атлантийские, зелёно-чёрные, с нашивками разных рот и дивизий. Старые. Безымянные солдаты, не вернувшиеся домой.

— Сотолы, — прошептал кто-то за спиной. — Чудовища!

Лейтенант пустыми глазами глядел на останки.

— Лейтенант, тут ещё вот что…

В углу комнаты, за кучей тряпья, кто-то пошевелился. Повинуясь выучке, Крит наставил пистолет в ту сторону.

Из тряпья, спрятавшись, на него смотрела женщина. Сотол. В её руках, как в люльке, покоился ребёнок. Маленький, лет трёх. С большими биолюминесцентными глазами. В руке мать сжимала нож, сделанный из костей местного зверья. Грубый, зазубренный.

— Не потхотить... — на языке матери англик звучал как шипящий яд.

Крит не двигался. Он смотрел на неё, на ребёнка, на нож. На останки вокруг.

— Отойдите, лейтенант, — сказал солдат, поднимая «Джонсон». — Я её…

— Стой.

— Но они же… они же пожирают нас живьём!

— Отставить, я сказал.

Солдат исполнил приказ. Женщина не сводила с них глаз. Тихо плакал ребёнок.

— Ми так не телать! — В голосе матери растрескалось стекло.

Крит слушал, медлил, отдалившись от аффектов-друзей. Сожаление и скорбь смыли яркие, как краски, чувства. Залили тягостным мазутом печали.

Из рук ребёнка вдруг выкатился круглый игрушечный цветок. Лейтенант долго смотрел на распустившуюся сердцевину, на нежно-розовые лепестки, утопающие в тонком полужидком красном настиле, смотрел как на искусство.

— Лейтенант? — солдат рядом всё ещё ждал приказа.

Кап. Кап. Кап. С чьей-то солдатской куртки капала свежая кровь, попадая в общую кровавую ванну под чёрными подошвами солдатских сапог.

Крит опустил пистолет.

— Уходим, — приказал лейтенант. — Оставьте их.

— Но…

— Это приказ.

Крит покинул комнату первым. За спиной прозвучали овации выстрелов.

Крит не обернулся. Война — это конец. Конец всему.

ЭПИЛОГ

Гудящее сердце реактора реанимировали умелые руки инженеров.

Техники из 17-й бригады дефибрилляторами для исполинского реликта — машинами, о которых лейтенант знал ровно столько же, сколько о личной жизни умершего за него сержанта, шоковой терапией возвращали умершую силу в мир живых. Пробуждающийся титан смотрел на копошащихся людей безжалостным, холодным ксеноновым светом искусственных глаз. Трупы и разрушения были ему безразличны, как и тем, кто собрался в обители мёртвых. Сначала приручить атом Прометея, похороны для людей — потом.

Крит стоял у перил сверху. Стоял и курил. Думал. Едкий «Ноксиз» тлел почти незаметно под бесконечное щёлканье «клаксона». Хай-тек дисплей «Хэйды» отсчитывал время. Проколы на внутренней стороне пальцев уже не кровоточили.

На ладони покоился ангел с прижатыми крыльями. Джен вырезал его из здешнего дерева. Крылья, силуэт, безликое лицо. Почти живой. Но никому не известный. Хотя мог бы стать. Дерево в Атлантисе было безумно дорогим.

— Лейтенант Глассен.

Крит не дёрнулся, не потерял равновесия. Полковник Стерн Транквиллис собственной персоной поравнялся с солдатом. В идеально чистой, выглаженной форме, все при параде. Курил тонкую, изящную сигарету, шлейфом тянущую за собой благородный сизый дым.

— Поздравляю. Реактор в этом секторе наш. Хорошая работа!

— Спасибо.

— Я вас повышаю, капитан Глассен. Звучит, а?

— Звучит.

Полковник обратил внимание на вражеский пистолет.

— Трофей?

— «Хэйда».

— Трофеи войны — победителю в руки! — Полковник хлопнул солдата по плечу, точно повесил медаль на грудь. — Отдыхайте, капитан. Вы заслужили. А Лиентау… Лиентау будет свободным.

Командир и солдат разошлись.

Прежде чем уйти, Крит докурил сигарету и щелчком отправил окурок вниз, в темноту реакторной шахты. Похоронил с почестями. Жаль, что не память.

Джунгли встретили его прежним знакомым амбре. Между ацетатом, гнилью и кровью не утихали бои. Веретеном тянулся взвод. Яркие, как зарево, огни сигнальных ракет перемежались с тусклыми искорками местных обитателей — растений. Где-то вдалеке гремели выстрелы — война продолжалась.

Крит шёл, не оборачиваясь на солдат. Домой возвращались всего семеро, включая его самого. За спиной чёрная пасть бездны Лиентау ни на секунду не смыкалась, лишь разрастаясь в размерах.

Неподалёку от входа на поверхность лейтенант заметил нечто странное.

На камне, прямо посреди тропы, лежала игрушка. Игрушечный распустившийся цветок, очищенный от крови, серебрящийся от влаги. Чистый, незамутнённый, красивый цветок лотоса.

Лейтенант поднял его. Осмотрел.

В глубине джунглей, где редкие цветки испускали не прохладно-зелёный и не леденяще-синий, а алый свет, промелькнул чей-то силуэт. Бледная рука, светящиеся фосфором глаза. Они потонули в мрачной бездне.

Лейтенант вернул игрушку на камень. Последний раз заглянул за бескрайний, непроглядный, мёртвый горизонт перед тем, как навсегда покинуть это место.

Миракл-Сити встречал его искусственным солнцем. Вечным сиянием титанических ламп полыхал незыблемый, дарящий надежду Зенит.

Вниз по Ребру он мчал на мотокинете, нёсшем солдат, вроде него, домой.

Симметрия улиц, белизна зданий. Стеклянные башни вдалеке. Рельсовые дороги на высоких платформах, прорезавшие себе путь сквозь небоскрёбы.

Крит спустился, чтобы гулять по улицам свободного города. На него оглядывались и не без причины. Мужчина остановился у витрины.

Взглянул на себя. Мертвец напротив ответил улыбкой. Открыл ему усталое лицо, показал грязные волосы и сразил холодными, как смерть, глазами. Крит Глассен привёл себя в идеальный порядок несколько часов назад. Нерождённый живой, оживлённый мёртвый. Человек за стеклом.

Мужчина развернулся и пошёл дальше. Походка изменилась — стала тяжелее, увереннее, решительнее, быстрее. Капитан Глассен возвращался домой.

Персонаж встречается в следующей книге цикла: https://author.today/work/595322