Приоткрывая душу: Окна в другие миры

1. Окна между мирами: Дуэль под дождём

Металл отдавал холодом — не резким, а въедливым. Он будто медленно просачивался через кожу, вгрызаясь в ладони. Я сделал несколько подтягиваний — коротко, без рывков. Руки налились тяжестью, дыхание сбилось.

Ф-фуух… Горячий воздух вырвался из груди белым паром, медленно поднимаясь вверх. Пальцы ослабли, и я тут же перехватился, сжав перекладину крепче. Вокруг — тьма, без капли света в окнах, и пустой двор, полный холода и тишины. Вдох. Выдох. В ладонях — знакомая, но всё равно неприятная боль. Но без этого — никак.

Я начал раскачиваться. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Тело поймало ритм, с каждым разом взмывая всё выше. Корпус пошёл вверх, и я сделал оборот. «Солнышко». Постепенно наращивая темп, мир начал размываться. Гравитация на секунду исчезла — и я будто завис в пустоте. Сердце дёрнулось. Секунда. Другая.

Вспышка. Двое воинов расходились в стороны, зажимая мага. Сталь чертила в воздухе серебряные нити. В руках мага разгоралось жаркое, подрагивающее пламя.

Переворот — и как будто кто-то резко перелистнул страницу. Тихая квартира. Серый свет из окна ложится на выцветшие обои. На столе — давно остывший чай. Бабушка медленно листает старый альбом, а пальцы с дрожью бережно скользят по фотографиям.

Снова поворот. В этот раз на меня обрушивается грохот мотора. Военная машина трясётся по разбитой дороге. В кузове, среди ящиков и мешков, подрагивает одинокое прощальное письмо.

Ещё оборот. Грубая мужская ладонь осторожно гладит девочку по голове. Задержавшись на секунду, он поднимается, закидывая грубую серийную винтовку на плечо и поправляя каску, и дверь захлопывается, чтобы никогда перед ним не открыться.

Я продолжаю крутиться, а миры всё мелькают перед глазами. Руки ноют, пальцы начинают скользить. Делаю последний оборот, слегка покачиваюсь на перекладине. Вперёд. Назад. В ладонях — жжение, будто кожа вот-вот лопнет, а перекладина прожигает меня насквозь. Я стискиваю зубы. Ещё. Чуть-чуть. Держусь из последних сил и жадно наблюдаю, зная: когда разожмутся пальцы, всё исчезнет.

Вечер медленно опускается на средневековый город. Фонари уже зажгли — мутные, жёлтые, с потрескавшимися стёклами. Их свет поблёскивал неровными пятнами на мокрой брусчатке. Где-то неподалёку с крыши капала вода, ставня на втором этаже лениво покачивалась на ветру. Улица была почти пустой.

Дворянин шёл неровно, слегка покачиваясь, с бутылкой вина в руке. Плащ висел криво, волосы были растрёпаны, под глазами залегли тени. Он сделал глоток, поморщился и вытер губы рукавом.

— Дерьмо… — пробормотал он.

И только тогда заметил фигуру у стены. Он прищурился, рассматривая незнакомца. Парень стоял, прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди. Дворянин остановился. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

— Ну… — хрипло выдохнул он.

Парень шагнул вперёд, выходя на свет. Молодой, поджарый, напряжённый, как натянутая тетива. Одна рука уже лежала на рукояти сабли.

— Ты дворянин, — сказал он уверенно.

— Был когда-то, — пожал плечами тот.

Парень сжал челюсти, проскрежетав.

— Из-за таких, как ты, умер мой отец.

Бутылка выскользнула и со звоном ударилась о камни, разлетевшись осколками. Красное вино растеклось по брусчатке, смешиваясь с водой и грязью, будто кровь.

— Вот срань… там же ещё была пара глотков… — пробормотал он, уставившись на бутылку, словно не замечая ничего вокруг. Тяжело вздохнув, словно прощаясь с ней, медленно стянул плащ и бросил его в сторону, затем вытянул рапиру. Металл с тихим шелестом вышел из ножен, холодно отозвавшись в узком переулке — тонкая, длинная, холодная.

Парень вытащил саблю — немного короче рапиры, с широким тяжёлым клинком. Металл щёлкнул, покинув ножны. Оба клинка блеснули в свете фонаря. Наступила тишина; слышно было только дыхание и редкие капли воды, падавшие с крыши.

Они смотрели друг на друга секунду… другую.

И первым сорвался саблист ринувшись вперёд без финтов, яростно вкладывая в удар всё тело. Рубящий замах от плеча пошёл по дуге. Дворянин чуть отклонился, но опоздал на долю секунды — клинок скользнул по груди, неглубоко задев по касательной. Рапира тут же выстрелила вперёд коротким уколом, без замаха. Саблист на возвратном движении попытался сбить укол в сторону и одновременно отшатнуться. Сталь ударилась о сталь звонко и резко, но возврат оказался слишком медленным — узкое остриё успело задеть плечо.

Они разошлись, сделав по шагу назад. Несколько секунд висела тишина, нарушаемая только недовольным сопением молодого парня. Дворянин коснулся груди пальцами, почувствовал, как тёплая кровь пропитывает рубаху, посмотрел на тёмное пятно на руке и тихо усмехнулся.

— Хм… А ты неплох.

Саблист злобно зыркнул в ответ, стиснул зубы и перехватил рукоять крепче. Гнев никуда не делся, но стал холоднее и осторожнее. Теперь он следил за ногами, плечами, кистью и за хищно выставленным вперёд наконечником рапиры.

Дворянин тоже изменился: пьяная расхлябанность исчезла, стойка выровнялась, взгляд стал яснее.

— Ну давай… Попробуем всерьёз.

Саблист начал первым, но уже осторожно. Короткий шаг, ложный замах, пауза. Дворянин не клюнул, лишь сместился, сохраняя дистанцию. Сабля метнулась вперёд, проверяя расстояние, но свистнула впустую, и рапира тут же кольнула в ответ. Саблист отбил, крутанув запястьем, и ушёл вбок. Клинки снова встретились — раз, другой, третий — со звоном, скрежетом и скользящими касаниями. Они кружили по переулку, осторожно переступая по мокрой брусчатке, постоянно смещаясь, меняя углы и темп.

Бой становился тяжелее. Дворянин держал дистанцию, выманивая, и колол остриём. Саблист отвечал сериями коротких, злых, но уже выверенных ударов: рубил, отходил, снова шёл вперёд, пытаясь подобраться, пробуя разные углы и постепенно подстраиваясь. Он начал понимать: рапира быстра, но стоит ей промахнуться — и защититься не выйдет, сумей он сблизиться.

Заметив это, дворянин бросил сквозь звон клинков, отбивая очередной удар: — Быстро учишься.

Саблист не ответил, лишь быстрее завертел саблей, делая множество обманных финтов, и наконец сбил рапиру в сторону, прорвавшись вплотную. Сабля уже была готова напиться кровью, как прилетевший в лицо кулак заставил его отпрянуть, а вдогонку рапира едва не вошла ему в горло. Он отмахнулся в последний момент, окончательно потеряв равновесие. Они снова разошлись, тяжело дыша. Их плечи подрагивали, пот стекал по вискам, а мышцы наливались свинцовой усталостью, но никто не собирался отступать. Небеса вновь обрушили тяжёлые капли вниз. Они забарабанили по крышам и стекали по клинкам на камни. Одежда на замерших фигурах становилась всё тяжелее. Холодные капли смешивались с потом и кровью.

Парень тяжело выдохнул и рванулся вперёд из последних сил, обрушивая на противника серию быстрых, яростных ударов, не давая ни секунды передышки, заставляя дворянина отступать назад, шаг за шагом, всё дальше по мокрым камням.

И вдруг молниеносный укол рапиры рванулся вперёд — остриё вошло в бок. Саблист будто не заметил ранения и обрушил саблю, вкладывая всю свою злость, с единственным желанием — насытить клинок кровью. Дворянин отчаянно дёрнулся назад, и в этот миг нога уехала по мокрому камню, словно сами боги даровали ему второй шанс. И сабля пронеслась в сантиметре от его шеи.

Саблист, не удержав равновесия, завалился вперёд, и они, сцепившись, рухнули в лужу. Началась грязная, жёсткая борьба — без техники и красоты. Тяжёлые удары кулаков и рваное дыхание, похожее на двух загнанных лошадей.

Дворянин врезал, почувствовав, как тело под ним обмякло, тогда он отпихнул его в сторону, нашарил рапиру и с трудом поднялся, пошатнувшись. Он поднял клинок, направил на слабо вздымающуюся грудь соперника. Остриё рапиры зависло над грудью соперника, поднимаясь и опускаясь в такт тяжёлому дыханию бывшего дворянина.

Саблист лежал, хрипло втягивая воздух и зажимая бок. Кровь просачивалась сквозь пальцы, смешиваясь с водой.

Дворянин несколько ударов сердца смотрел на него, а затем медленно опустил клинок, убрал его в ножны и достал из-за пазухи небольшой камень на шнурке, сжал его в ладони. Склонившись, он вдавил его в рану. Камень тускло засветился, кровотечение ослабло и почти остановилось.

— Может, и не подохнешь, — тихо сказал он.

Поднял с земли плащ, стряхнул с него воду и накинул на плечи. На мгновение задержал взгляд на осколках бутылки, тяжело вздохнул, сжал пальцы, словно проверяя хват, и уже на ходу бросил через плечо:

— Приходи завтра. У южных ворот. Таверна «Серая кошка».

И постепенно растворился в плотной завесе дождя этого тёмного переулка.

*** Вдохновением для начала этой главы отчасти послужил музыкальный клип Павла Пламенева. Ссылку на него можно найти на главной странице книги в примечании автора под названием соответствующей главы. Далее моя слегка переработанная версия этой песни под книжную тематику.

*** Однажды мир умрёт и погрузится во тьму. Сожмётся время в точку, ставя точку всему. Бессмертный дух узнает, что значит — «не быть». Я это знаю — пора уходить.

Моя реальность стала тут меня угнетать. Мне нужен мир, в котором можно что-то менять, Где каждый шаг, мой жест изменят смысл времён, Один герой — но так много имён.

Я не знал, как жить, не читая страниц. Не знал, как дышать без чужих судеб и лиц. Чтобы быть тем, кем когда-то мечтал, Я снова и снова миры открывал.

Я писал и читал, и искал между строк То, что в реальности скрыто от моих глаз и дорог. Вчера — был никем, растворённым во тьме, Сегодня — мой след остаётся во сне.

Я разрывал тишину светом сотен миров, В своих мирах я был героем с тысячью лиц. Я стал легендой, мифом, приходящим во снах. Я буду вечно жить в этих мирах.

2. Запретное знание: плата кровью

Блеснувший в тусклом свете свечей кинжал вспорол обнажённое тело от паха до горла. Тело на пентаграмме дёрнулось, выгибаясь — крик оборвался бульканьем, захлебнувшись кровью. Ярко-красная кровь медленно потекла по вырезанным в камне узорам пентаграммы. Пламя на массивных свечах вокруг круга дрогнуло. Дым от свечей стал опускаться вниз, расползаясь по полу, будто избегая выдолбленные линии знаков, уже заполненных кровью.

Холод маленького каменного подвала с низким давящим потолком словно забирал всё тепло. Рядом второй помощник невольно шагнул ближе, жадно смотря на распоротое тело. Кровь продолжала вытекать, растекаясь по выдолбленным в камне узорам и медленно заполняя их. Её вытекало больше, чем должно быть в одном человеке, и она всё не останавливалась.

Мои руки подрагивали в предвкушении, дыхание стало глубоким и возбуждённым, но в груди росло жгучее желание стоять на одном из символов рядом с возрождённым богом. На миг показалось, что я бы перегрыз глотку любому из них, лишь бы занять одно из мест. Пульсирующая вена на шее так и манила, и я сделал шаг. Я испугался собственных мыслей — нарушить ритуал не дозволено никому. Но это так манило; не сорваться вперёд стоило многого. Пальцы крутило и выворачивало от желания, и я вцепился в собственные волосы.

Пятеро колдунов вокруг пентаграммы, каждый на своём знаке, вдруг перестали шептать рваные шипящие слова. Они почти одновременно глубоко втянули воздух. Казалось, звук запаздывает — губы колдунов двигались быстрее, чем до него доходили слова. Бормотание началось вновь — голоса переплетались друг с другом, накладываясь, и казалось, будто в ответ откликаются тысячи. С каждой секундой звук становился всё плотнее и тяжелее, и от него начинало сдавливать в груди, словно сам бог обнял меня.

Тело жертвы дёрнулось. Разрез на груди медленно разошёлся шире. Изнутри показались бледные пальцы — длинные и чужие. Они нащупали край раны и раздвинули его, будто мягкую ткань. Рёбра затрещали и хрустнули. Что-то изнутри выталкивало себя наружу. Плоть натягивалась и рвалась. Существо выбиралось медленно, не спеша.

Колдуны не отступили. Руки вытянулись вперёд, пальцы складывались в новые знаки. Они монотонно произносили слова, и те отзывались эхом, словно вводя в транс. Воздух вокруг круга дрогнул. Существо сделало первый шаг из разорванного тела. Его форма изменялась, будто пытаясь вспомнить прежнего себя. Ещё шаг — к границе пентаграммы. И в голосах культистов зазвучала тревога, они стали быстрее бормотать. Но ничего не произошло. Существо всё так же спокойно вышло из круга.

— Подчинись… — прозвучало както отчаянно. Голоса сорвались на крик, движения стали резкими — они ускоряли заклинание, перебивали друг друга, стараясь закончить раньше, чем станет поздно. Один из них захлебнулся, схватившись за горло. Его тело внезапно раздулось, словно изнутри его наполнили воздухом. Кожа пошла волнами, под ней что-то задвигалось и вспучивалось. Он попытался удержать жест — пальцы расползлись, потеряли форму. Следом вскрикнул второй. Колдуны ещё стояли мгновение — и в следующий миг их начало корёжить одного за другим. Мантии натянулись, затрещали швы. Лица потекли, черты смазались, как воск у огня. Тела осели, расползаясь густой массой по камню, продолжая ещё мгновение судорожно двигаться, будто внутри что-то всё ещё пыталось шевелиться.

В подвале стало неожиданно тихо — только влажное шлёпанье расползающейся плоти да тяжёлое дыхание, которое я не сразу понял чьё. Запах ударил в нос густой, сладковатой гнилью. Меня передёрнуло. Рядом второго помощника вывернуло.

Плоть на теле сушества медленно перетекала, словно вставала на место после долгого искажения. Кости под кожей с тихим треском смещались, выравнивались, и с каждым движением становилось всё омерзительнее. Казалось, сам мир вокруг сопротивлялся его присутствию, будто подвал стал тесен для того, что в нём оказалось. В груди кольнуло внезапное, холодное понимание: этому не должно быть места здесь. Свечи одна за другой начали гаснуть, хотя никто к ним не прикасался. Тени на стенах вытянулись и поползли вверх.

И тогда оно сделало шаг. Без спешки. Просто вперёд. Застывший на его пути помощник вскрикнул, схватившись за медальон, и рванул к выходу поскользнувшись на крови и это казалось только добавило пряти. Звук его шагов ударил по ушам, будто разрушил чары. В тот же миг на меня навалилось понимание — всё это неправильно. Всё было ошибкой. Страх ударил резко, почти больно. Я попятился, затем развернулся и бросился следом, уже не думая ни о ритуале, ни о запретах.

Я рванул к лестнице, почти не чувствуя ног. Каменные ступени мелькали перед глазами — спасение было уже рядом. Второй помощник с медальоном исчез за поворотом, его шаги гулко отдавались где-то наверху.

Я успел поставить ногу на первую ступень.

И вдруг опоры не стало.

Будто что-то невидимое одним движением срезало её. Тело резко повело вперёд, и я тяжело рухнул на камень, ударившись лицом о ступени. Воздух выбило из груди. Я попытался подняться — ноги не слушались.

Тогда я почувствовал прикосновение.

Не хватку, не удар — мягкое, почти осторожное касание. Холод медленно растёкся по спине, будто меня коснулись изнутри. Что-то проникало глубже кожи. Мышцы свело, позвоночник выгнулся сам собой. Внутри словно начали двигаться чужие руки, нащупывая, проверяя, выворачивая меня изнутри.

Страх пришёл мгновенно, чистый и беспомощный.

Я попытался закричать, но из горла вышел только сиплый выдох. Воздух застрял внутри, будто лёгкие забыли, как работать. Тело начало меняться — не расползаясь, как у колдунов, а перестраиваясь. Кости медленно тянуло в стороны, суставы выворачивало один за другим. Каждое движение происходило раньше, чем я успевал его осознать.

Дыхание сорвалось с ритма. Я пытался вдохнуть — и не смог. Грудь вздрогнула сама, резко втянув воздух без моего усилия.

Пальцы скребли по ступеням, но я уже не был уверен, что двигаю ими сам.

Мысли путались, обрывались, не успевая сложиться до конца. Внутри нарастало чужое движение — спокойное, уверенное, будто тело больше не ждало моих приказов, а подчинялось чужой воле.

***

Ворон сидел на сухой, перекрученной ветке, впившись когтями в растрескавшуюся кору. Ветер едва шевелил перья, но птица почти не двигалась. Только голова резко дёрнулась в сторону, и клюв снова ударил вниз. Мягко хрустнуло.

Между ветвей висели остатки тела, зацепившиеся тканью балахона за сучья. Потемневшая кровь пропитала ткань, местами ещё влажно поблёскивая. На груди покачивался медальон, лениво постукивая об изорванную плоть при каждом движении ветки.

Ворон вырвал кусок, запрокинул голову, проглатывая, каркнул коротко — и спрыгнул, расправив крылья, позволив ветру подхватить себя.

Под тёмной парящей птицей раскинулась деревня. Улицы были залиты потемневшей кровью, крыши проломлены, заборы вывернуты, будто всё здесь смело одной тяжёлой волной. Среди дворов неподвижно темнели изломанные тела — человеческих голосов не было, только ветер тянул по земле клочья дыма и сладковатый запах бойни.

Ворон сделал широкий круг, лениво скользя в холодном воздухе. С высоты улицы тянулись тёмными полосами, между домами чернели провалы. Внизу медленно двигалось существо, когда-то бывшее собакой — оно рвало плоть, не поднимая головы даже на тень, промелкнувшую над ним.

Дальше, за выжженными полями, поднимался замок — тёмный силуэт на холме, единственное место, где ещё теплился свет.

Ворон каркнул и лёгким наклоном крыла сменил направление, позволяя потоку воздуха унести себя дальше. Под ним тянулась дорога — вытоптанная, потемневшая, местами блестящая, будто земля ещё не успела впитать пролитое. Поля по обе стороны выглядели мёртвыми: почва растрескалась, трава почернела, словно выгорела без огня. Впереди под тусклым небом тяжёлой тёмной громадой выселся донжон — с несколькими деревянными постройками и опоясывающей его стеной с башнями.

Камень стен потемнел от времени и сырости, у подножия стены виднелись тела, так и оставшиеся там, где их настигла смерть. На башне лениво бился флаг, будто даже ветер начал уставать.

Во внутреннем дворе люди не суетились — скорее медленно существовали. Рыцарь в потускневших доспехах сидел у стены, механически водя точильным камнем по лезвию меча; без искры во взгляде. Неподалёку двое молча передавали друг другу бурдюк с вином, делая редкие глотки и не поднимая глаз.

Из глубины двора, под навесом, раздался глухой удар молота. Тууун… Звук медленно прокатился по двору и растёкся под сводами, затихая в стенах. Наступила тягучая пауза и затем, словно нехотя, снова: Тууун…

Ворон опустился на штандарт над воротами и, каркнув, сложил крылья. Никто не поднял головы. Только стражник внизу на мгновение посмотрел вверх, словно не замечая птицы, долго смотрел в серое небо, будто ждал некого знака, но ничего не происходило.

Тогда он медленно опустил взгляд и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь согнать усталость, которая всё равно возвращалась. Где-то тихо звякнул металл, кто-то шаркнул сапогом, и в тишине раздался глухой, задыхающийся кашель. Двор снова погрузился в тяжёлое ожидание.

По стене тянулся слабый, почти тёплый ветер, принося с полей чужой запах — сквозь сырость камня и гарь он ощущался особенно ясно. Стражник нахмурился. Пальцы сами легли на древко копья.

Наверху, на стене, один из дозорных вдруг подался вперёд, всматриваясь в линию леса. Между деревьями мелькнуло движение. Сначала едва заметное, будто ветер шевельнул ветку. Затем на дорогу выскочило тёмное пятно. За ним — второе.

Фигуры выходили из-за деревьев одна за другой. Низкие силуэты зверей, тяжёлые, широкие; среди них редкие — с человеческими очертаниями. Они двигались ровно и уверенно.

Рог на башне взвыл глухо и протяжно.

Звук прокатился по двору, и люди не ожили — их будто толкнули, во взглядах метался страх. Точильный камень упал в грязь. Кто-то выругался, поспешно затягивал ремни и помогал соседу надеть кольчугу. Шлемы передавали из рук в руки, торопливо надевали подшлемники, хватали копья и луки.

Из донжона выбегали люди — не строй, а поток. Простые воины, крестьяне, и лиш несколько закованных в железо бойцов. Все устремлялись к лестницам на стены.

— По местам! Лучники — наверх! — сорвался хриплый голос вывалившегося из донжона капитана; ему чуть ли не на ходу затягивали остатки ремней на доспехе.

Над воротами ворон сорвался со штандарта и взмыл вверх. С высоты стало видно поле перед замком. Из серой полосы леса выходили всё новые фигуры. Сначала редкие, затем плотнее, пока земля перед стенами не начала темнеть от движения — звериные туши, человеческие силуэты, нестройная, но неумолимая масса, направлявшаяся прямо к воротам и стенам.

Ворон тяжело взмахнул крыльями, поднимаясь выше, и начал кружить над стенами.

Внизу люди спешно занимали позиции. Лучники выстраивались вдоль зубцов, торопливо натягивая тетивы и раскладывая колчаны стрелы у ног. Кто-то шептал слова молитвы, которые вновь разбушевавшийся ветер сразу уносил прочь.

По лестницам толкались, передавая вверх копья и связки стрел. Камни подтаскивали к краю стены, складывая неровными кучами. Капитан уже стоял наверху, тяжело дыша, взглядом пересчитывая людей, будто заранее понимая, что их слишком мало.

Поле перед замком темнело. Теперь можно было различить отдельных тварей. Впереди двигались исковерканные звери — тяжёлые и раздутые. Между ними шагали изменённые фигуры, лишь отдалённо похожие на людей; их походка была ровной, чужой, будто боль больше не имела над ними власти.

Капитан нервно оглянулся через плечо.

— Где этот чёртов магик?.. — процедил он сквозь зубы. — Корвун! Кэйл! Притащите сюда мага. Силой, если потребуется! Живо!

Снизу донёсся тяжёлый топот. К нему примешалось хриплое дыхание, низкое рычание, шум множества тел, движущихся вперёд. Тёмная масса приближалась, расползаясь по полю широким фронтом.

— Готовьсь… — хрипло бросил капитан.

Лучники замерли. Натянутые тетивы тихо поскрипывали под пальцами. Несколько стрел сорвались раньше команды. Они ударили в бегущих существ, те дёрнулись, но продолжили бежать.

— Пли!

Стена вздрогнула от единого звона тетив. Стрелы тёмным дождём ушли вниз, в наступающую массу.

Передние твари начали валиться под градом стрел. Бегущие следом налетали на них, спотыкались и падали сами. Ряды ломались, давка нарастала — тела исчезали под ногами, а масса всё равно пёрла вперёд, переваливаясь через мёртвые туши.

Но это лишь замедлило на мгновение — остальные продолжили бежать вперёд, неумолимо приближаясь к воротам.

Стена дрожала от непрерывного гула. Луки не замолкали — стрелы одна за другой уходили вниз, в тесно сбившуюся массу. Под стенами твари уже наваливались друг на друга, карабкаясь вверх по живой груде тел. Первых ещё удавалось сбрасывать камнями: тяжёлые валуны срывались вниз, разгоняясь, с хрустом врезались в плоть, сметая сразу нескольких. Но пустоты мгновенно заполнялись новыми телами, тянущимися вверх.

— Копья! Копья вниз! Не дайте им забраться!

Древки высунулись между зубцами. Люди били сверху, стараясь столкнуть лезущих прежде, чем те ухватятся за край. Наконечники входили в мясо, застревали, скользили по костям. Кто-то закричал, когда тварь ухватилась за древко и рванула вниз — копьё исчезло в давке вместе с хозяином, сорвавшимся следом.

Живая лестница росла. Когти уже скребли по камню у самого края стены. Луки продолжали бить поверх голов — стрелы уходили дальше, в набегающих с поля существ, но тех становилось только больше.

И тогда толпа перед воротами вдруг брызнула в стороны. Что-то тяжёлое прорывалось вперёд, расталкивая и топча всех на своём пути. Огромная туша, низкая, перекошенная, с раздутыми боками, ломала ряды собственных сородичей. Стрелы вонзались в неё одна за другой, копья летели сверху, ударялись, отскакивали, застревали в толстой шкуре.

— Остановите его! Бейте! — сорвался голос капитана.

Несколько мощных арбалетов ударили разом — болты по оперение ушли в тушу.

Кабан, ростом выше человека, бежал прямо к воротам, не замечая жалких потуг защитников, стрелы и копья лишь соскальзывали по шкуре, не способные остановить бег.

Первый удар сотряс створки. Дерево взвыло. Второй — сильнее. Петли затрещали, сверху посыпалась каменная крошка. Третий удар проломил ворота внутрь.

Створки разошлись с треском, и тёмная масса хлынула во двор.

Крики раздались сразу со всех сторон. Твари ворвались через распахнутые ворота, врезаясь в выставленные полукругом баррикады, ломая строй защитников, сбивая людей с ног.

— Держать, мать его, строй! — заорал капитан, перекрывая гул завязавшейся битвы.

Со стороны донжона наконец показались Корвун и Кэйл. Они тащили молодого мага почти волоком — он безвольно болтался между ними, бледный, едва державшийся на ногах. Его поставили у края стены рядом с капитаном, силой удерживая на месте.

Внизу двор уже тонул в бою.

Где-то на стене кто-то закричал — первая тварь перевалилась через зубцы, следом другая.

— Держать! Держать стену! — кричал капитан, уже понимая, что поздно. — Ну же, магик, твори своё блядское колдунство… или полетишь вниз, но сначала я не откажу себе в удовольствии намотать твои кишки на кулак! — зарычал он и, больше не отвлекаясь, снова начал раздавать приказы.

Маг стоял, едва удерживаясь на ногах. Пальцы дрожали так сильно, что складываемые в воздухе знаки ломались, распадались, и ему приходилось начинать снова. Губы шевелились быстрее, чем рождались звуки; дыхание сбивалось, грудь судорожно вздымалась.

Он зажмурился, будто пытаясь отгородиться от криков, от грохота, от близкой смерти, и упрямо продолжал шептать, цепляясь за ускользающие слова. Воздух вокруг него начал стягиваться, тяжелея. Сначала едва заметно — как перед грозой. Пламя факелов вытянулось в одну сторону, тени на камне дрогнули. По стене пробежала мелкая вибрация.

А во дворе враги уже растекались между постройками, разрывая редеющие очаги сопротивления и затапливая замок непрерывной волной.

Внизу кто-то закричал особенно пронзительно — крик резко оборвался. Твари уже прорвались к лестницам. Люди отступали ступень за ступенью, с трудом удерживая их копьями. Кровь растекалась по камню, смешиваясь с грязью и щепками разбитых баррикад.

— Быстрее, маг! — сорвался чей-то голос, но он уже не слышал.

Шёпот оборвался на вдохе, но будто кто-то другой подхватил его, сорвавшись в неровный поток непонятных слов — чужих и старых.

На мгновение всё стихло — словно звук вырвали из мира.

И затем воздух перед магом сжался в тысячи фигур, стоящих в одной. Камень у края стены треснул тонкой линией, и вниз, на теснившуюся у ворот массу, обрушилась невидимая тяжесть.

Ближайших просто вдавило в землю. Следующих разметало в стороны. Волна прошла по двору, ломая тела, сбивая с ног и людей, и тварей без разбора.

Но лезущий поток это не остановило. И тогда фигуры тысяч, слитые в один силуэт, волной разошлись в стороны от ворот, сметая и разрывая стремящихся к стене тварей так, что в воздух взметнулась кровавая взвесь, накрывая землю за всё сметающей волной тысяч взмахивающих призрачных клинков.

На короткое мгновение пространство перед стенами очистилось. Казалось, поток дрогнул.

Но уже через несколько вдохов из-за павших начали появляться новые силуэты. Они шли по разрубленным телам, не останавливаясь, безразлично перебираясь через горы трупов. Пустота быстро заполнялась, тёмная масса снова смыкалась у стен, словно удар ничего не изменил — лишь ненадолго замедлил неизбежное.

Маг пошатнулся. Руки опустились, пальцы бессильно дрогнули. Сила ушла так же резко, как пришла, оставив после себя только слабость и гул в ушах. Камень под ногами мага растрескался. Обессиленные остатки защитников получили небольшую передышку.

Снаружи к замку стекались всё новые твари. Казалось, что в начале сражения на них напала лишь жалкая горстка. Ведь сейчас нельзя было увидеть ни клочка земли сквозь шевелящуюся массу.

— Все в донжон! Отступаем! — сорвался голос капитана.

Он ещё отдавал приказ, когда над стеной мелькнули тени. Что-то с глухим ударом обрушилось сверху, врезавшись в зубец стены и сшибив двоих лучников вниз.

Ещё один мясной шар чудом никого не задел, липко перекатившись и зависнув на краю стены. Несколько таких же плюхнулись перед стеной и во дворе, начиная раскрываться, отлепляя конечности из массы — липкие, блестящие, человекоподобные, словно вывернутые наизнанку. Вместо рук — длинные серповидные лезвия, влажно блеснувшие в тусклом свете показавшегося из-за облаков на миг солнца.

Первый взмах рассёк пополам сразу двоих. Второй — отбросил человека к стене, оставив на камне тёмный след.

— Копья! Копья вперёд!

Древки ударили разом, пытаясь прижать тварей к краю. Наконечники вошли в плоть — но существа лишь дёрнулись. Руки-лезвия рассекли древки копий и вновь утонули в плоти людей. Несколько последних копейщиков отпрянули назад, врезаясь в лучников; обрубки копий зависли, подрагивая.

Началась резня.

Серповидные руки двигались широко и быстро, оставляя за собой кровавые дуги. Крики смешались со звоном стали.

Корвун первым ворвался в схватку, ударив сбоку. Его клинок вошёл глубоко, застрял — и в тот же миг Кэйл шагнул следом, рубанув снизу, почти разрубая тварь пополам. Существо дёрнулось, брызнув тёмной кровью, но напоследок выгнулось, пытаясь достать.

Корвун вырвал клинок из оседающего тела, едва успев шагнуть назад. Тварь рухнула между ними, дёрнулась и затихла, оставляя на стене тёмную лужу.

С заскрипевшего сарайчика рядом со стеной, разогнавшись, прыгнула тварь прямо на стену, готовая для удара, когда капитан шагнул навстречу.

Секира взвилась сверху вниз. Удар пришёлся в полёте — тяжёлый, полный веса. Тварь будто переломило пополам и отбросило вниз. Она даже не успела коснуться камня стены, исчезнув за краем.

— Держать линию! — рявкнул капитан, уже разворачиваясь к следующей угрозе.

Корвун и Кэйл только перевели дыхание, когда оставшаяся тварь ринулась на них. Серпы вспороли воздух — и в тот же миг со стороны башни ударил арбалетный болт.

Тяжёлое древко врезалось в бок существа, резко дёрнув его в сторону. Тварь пошатнулась, шаг сбился — и на долю мгновения она раскрылась перед ними.

Корвун рванулся вперёд, заходя справа, намеренно привлекая внимание твари. Серповидная рука метнулась к нему — он ждал этого и отклонился корпусом назад, ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо груди, рассекло воздух и ударило в камень.

В тот же миг Кэйл ударил сбоку. Клинок мощно вошёл в плоть, но, встретившись с костью, застрял. Он замешкался на долю мгновения, по инерции пытаясь продавить лезвие глубже.

Существо взвыло и резко отмахнулось, разворачиваясь к нему. Серповидная рука пошла широким взмахом прямо в голову.

Корвун оказался рядом раньше, чем удар достиг Кэйла. Шагнув вперёд, он вбил клинок в бок твари, сбивая движение. Тело дёрнулось, взмах сорвался — серп пронёсся мимо Кейла, едва задев воздух перед его лицом.

Существо дёрнулось, пытаясь развернуться обратно — и в этот момент Кэйл рубанул по вытянутой руке твари. Лезвие с хрустом перерубило конечность.

Тварь взревела и вслепую взмахнула оставшимся серпом. Кэйл едва успел отклониться — лезвие скользнуло по наплечнику, высекая искры.

Корвун, не упустив шанса, сделал короткий подшаг, разворот корпуса — и меч с лёгкостью отсёк голову.

Существо обмякло и тяжело рухнуло на камень.

— В форт! Живо! — рявкнул капитан.

Он первым развернулся и бросился к лестнице. Остатки людей хлынули следом, спотыкаясь о тела, скатываясь по узким каменным ступеням. Копья гремели о стены, сапоги срывались на мокром от крови камне, но поток только ускорялся.

Никто не останавливался — стена уже была потеряна, и защитники отходили вниз, к узкому проходу форта, сбиваясь в плотный клин за спиной капитана.

Высоко над башнями ворон сделал широкий круг, затем резко сменил направление. За дальней стеной несколько фигур вырвались из дыма и побежали прочь от замка, спотыкаясь, почти падая, но не выпуская из рук блестевших предметов — именно это и привлекло внимание птицы.

Ворон каркнул и лёг на крыло, бесшумно последовав за ними скользя над дорогой и оставляя позади шум умирающего замка.

Беглецы бежали, спотыкаясь,но не выпуская из рук добычу. Птица уже начала пикировать. И именно тогда дорогу впереди залил холодный тусклый свет. Птица резко взмахнула крыльями, раздражённо каркнула и ушла выше, усевшись под самую макушку дерева.

Беглецы замерли одновременно, словно заворожённые. Навстречу им по дороге шли рыцари.

Белые плащи лежали поверх доспехов, отражая вечерний свет. Чистый металл казался чужим среди грязи и дыма. Копья покоились на плечах, мечи оставались в ножнах, и каждый их шаг звучал тяжело и уверенно.

Один из беглецов поднял руку. — Стойте!.. Мы из замка! Мы—

Паладины продолжали идти, словно слова до них не доходили.

Один из беглецов шагнул назад. Другой резко обернулся к лесу, готовый бежать.

— Брат Адельм, — спокойно произнёс священник, шедший впереди. — Освободи их души. Скверна не должна покинуть этих земель.

Паладин чуть склонил голову.

Десять шагов исчезли за несколько ударов сердца. Меч поднялся и опустился одним коротким движением — первый беглец рухнул, не успев даже вскрикнуть.

Второй бросился к лесу, сорвавшись в отчаянный бег. — Милость через очищение, — негромко произнёс священник.

Адельм настиг его за несколько шагов. Удар пришёлся в спину; человек споткнулся и тяжело упал в грязь дороги.

Сияние вокруг рыцарей медленно угасало, втягиваясь обратно в сталь их доспехов.

Священник посмотрел в сторону дымящегося замка. — Очаг подтверждён, — сказал один из братьев. — Тогда выжжем всё, — спокойно ответил он. — Ни ростка ереси не должно остаться.

Высоко над дорогой ворон тихо каркнул ещё раз и, держась подальше от холодного света, лёг на крыло, уносясь прочь.

***

Город горел.

Пламя тянулось из распахнутых окон, вырывалось сквозь проломленные крыши, перебрасывалось с балки на балку, пожирая дерево с сухим треском. Узкие улицы были залиты кровью — густые тёмные потоки стекали по камню, собирались в неровные лужи, смешиваясь с золой и обломками. Между телами валялись брошенные щиты, сломанные копья, опрокинутые телеги.

Над площадью качались грубо сколоченные столбы, обмотанные тряпьём и внутренностями — поспешные, чуждые этому месту знаки, оставленные теми, кто пришёл вместе с бойней. На перекладинах висели тела, почерневшие от дыма, медленно вращаясь в горячем воздухе. Пламя облизывало их ноги, и жир тихо потрескивал, стекая вниз.

По улицам неспешно двигались разные существа, и воины церкви ничем не отличались от другой покорной чужой воле массы. Белые когда-то плащи потяжелели от крови и копоти, липли к металлу. Доспехи были изорваны и измяты ударами, потемневшие, словно их долго тащили сквозь бой.

Они шли без строя, растянувшись по улицам. Один останавливался у двери и толкал её плечом; другой, когда-то бывший крестьянином, уже бросал внутрь факел. Где-то пламя вспыхивало сразу, где-то начинало медленно разгораться, выползая наружу густым дымом. Никто не оглядывался. Никто не говорил.

Один из бывших паладинов, не останавливаясь, наступил на сжавшееся в пепле тело. Он не посмотрел вниз — просто прошёл дальше, оставляя за собой кровавый след от сапога.

Огонь постепенно сходился к центру города, к высокой каменной церкви Света. Двери были распахнуты настежь. Внутри ещё теплился свет — слабый, дрожащий, будто там кто-то недавно пытался укрыться. Падший паладин швырнул внутрь факел, словно эта постройка ничем не отличалась от остальных.

Через мгновение из окон вырвался огонь. Пламя поднялось выше крыши, осветив улицы резким рыжим светом. Тени фигур вытянулись по камню, ломаясь и расползаясь вместе с дымом. Никто не остановился смотреть — они уже шли дальше, растворяясь среди пожаров, среди висевших тел и рухнувших стен, двигаясь так же спокойно, как двигалась сама беда, пришедшая на эти земли.

Город горел, и среди огня невозможно было сказать, где заканчивается разрушение — и где начинаются те, кто его несёт.

***

История была написана раньше, а сходство с песней Павла Пламенева «Бесконечность тьмы» я заметил уже позже. Раньше часто слушал её, и она возможно отложилось в памяти, хотя с тех пор прошло несколько лет.

Песня по-прежнему остаётся сильной, и я с удовольствием переслушал её снова. Пусть она и не входит в число моих любимых работ этого исполнителя, но очень точно передаёт атмосферу и суть этой истории. Ссылка на композицию указана в примечании автора под соответствующим названием истории.

Текст песни в главе был частично изменён мной для удобства чтения, однако всё же рекомендую ознакомиться с оригиналом и прослушать песню.

Глубоко под землёй, в мёртвом городе, спит Древний монстр, во сне свою злобу хранит. Он — погонщик рабов, брат жестоких богов, космический ужас болезненных снов. Он помнит, как на пороге Земли, созвездиям наперекрёст, беспощадные боги сошли со своих чёрных звёзд и век за веком безраздельно правили всей землёй и толщами воды, создавая и мучая человека — ради развлечения и еды.

От нас закрыта бесконечность тьмы, и тому, кто откроет её, суждено погибнуть. Беспощадный ужас пустоты, вселенской бездны, не дано постигнуть. И всё же гениальность иногда тянется к запретному, пытаясь коснуться самой ткани судьбы и заглянуть за пределы мира.

Но однажды злые боги ушли, к дальним звёздам отправив свои корабли. Мир накрыла вода, прошли долгие годы, и под землёй остались их жуткие города. Однако они не исчезли — боги вернутся. Они оставили здесь, на земле, того, кто должен проснуться, скрытого пока в своей душной тюрьме.

Наступит чёрный день, и тюрьму откроют, чтобы набрать Владыкам новых рабов. Демон проснётся — и мир накроют вопли и скрежет зубов. И снова станет ясно: бесконечность тьмы закрыта от людей, а ужас бездны остаётся непостижимым, хотя разум всё равно стремится к нему.

Гений слышит зов из самих низов — это Демон из своей темницы дарует силу тьмы. Ею можно рисовать и изменять грядущее, воздействуя на умы. Но сила эта тёмная, неподъёмная: тьма давит, ломает психику, лишает ума. И именно этого мгновения ждёт Демон — когда кисть гения завершит пробуждение и откроет врата.

3. Прощальное письмо солдата

Дом держался на честном слове. Половины крыши не было, балки почернели от пожара, из стен торчали обломки кирпичей. Резкий сквозняк поднял пыль. Всё чесалось — кожа, глаза, горло. Грязь въелась в одежду так, будто стала её частью.

Снаружи снова ударило. Очередь прошла по стене, и внутрь через выбитое окно влетело несколько пуль, выбив крошку из кирпича. Что-то звонко ударилось о металл, осколки посыпались на пол, отбив всякое желание высовываться и смотреть в окно.

— Контакт слева!

Кто-то коротко выругался в соседней комнате. В ответ затрещали автоматы — стреляли почти вслепую, в серую пелену дыма за выбитым окном. Граната разорвалась где-то совсем рядом. Дом вздрогнул, с потолка посыпалась мелкая крошка, накрыв комнату. В ушах тонко и противно зазвенело.

— Паша! Паша!

Ответа не было. Только сиплое дыхание и чей-то короткий мат сквозь зубы.

Я высунул автомат в окно и пустил короткую очередь куда-то туда, не целясь. Руки дрожали от напряжения и усталости.

— Паша!.. да ответь ты!

Тишина длилась всего секунду, но её хватило. Неужели всё… нет его, проскочила пугающая мысль.

Снаружи крикнули что-то неразборчивое. Потом откуда-то с другой стороны громче:

— Сдавайтесь, если жизнь дорога! Дом окружён!

Меня передёрнуло. Я нервно усмехнулся:

— Ага… конечно… сейчас… видели уже… знаем.

Раздалось нарастающее жужжание — и взрыв ударил совсем рядом. Я сжался. Осколки застучали по остаткам дырявой крыши. Тяжёлое дыхание и страх перемешались с каким-то странным безразличием. Казалось, это невозможно — но, находясь здесь, внутри что-то ломалось. Своих не видели уже несколько дней. Чёрт пойми, что вокруг творится, а мы будто на ладони, и патронов почти не осталось.

— Хорошо… мы сдаёмся! — крикнули из соседней комнаты.

— Смысла нет… ты же знаешь… — сказал я обречённо.

— А вдруг… — отозвался Седой из-за стены.

Меня терзала надежда, в которую я сам не верил. Оружие упало на пол.

Дверь, перекошенная от взрыва, с трудом приоткрылась.

— Выходите.

Мы вышли по одному, щурясь от серого света — грязные, потрёпанные.

— Это все? Сколько вас?

— Трое… но Пашка… всё уже, — тихо сказал Седой.

— Позывные?

— Я Седой, это Шнур.

— Задача?

— Да так… хрен знает, зачем мы здесь…

— Ясно.

— Нас всё?

— Нет… — прозвучало это как-то неуверенно и тихо.

— Дай хоть пять минут… перекурить и помолиться, — сказал Седой вполголоса.

— Пацаны… так как? В плен или в расход? — как-то отстранённо вырвалось у меня.

— В расход…

— Понятно. Мне ведь без шансов?

Он отвёл взгляд. Этого было достаточно.

— Передашь письмо?

***

Мелкая, люблю тебя. Не уходи в крайности, что бы ни случилось. Когда подрастёшь — выложи мои книги, пусть даже незаконченные. И почитай комментарии за меня — мне всегда было интересно, как люди их оценят. Дописать, к сожалению, уже не смогу. Хотел бы увидеть, кем и как ты вырастешь.

Помню, как валялся в зимней куртке на полу в прихожей и притворялся спящим на заднем сиденье машины. Всё хорошо — кем бы ты ни стала. Помню, как впервые увидел тебя, как положил рядом мягкого тигрёнка. Какие маленькие у тебя были ножки и как ты сжимала мой палец. Как делала первые шаги и бегала с деревянным паровозиком на верёвочке по кругу, убегая от меня. Потом катал тебя на санках, а позже, когда ты подросла, мы просто гуляли вместе и разговаривали обо всём. Продолжай понемногу двигаться вперёд, хоть теперь это и будет немного сложнее.

Мама, люблю тебя. Прости, что временами был груб и не всегда показывал свою любовь. Не стоит столько работать — рассчитывай силы и заботься о себе больше. Я знаю, как сильно ты меня любила и как много для меня сделала. В твоих объятиях всегда было тепло и спокойно. Там мир становился простым и безопасным.

Батя, люблю тебя. Не стоит гнаться за материальным — с собой ничего не заберёшь. Прости, что больше не помогу с домом. Доделай сам, но не перегружайся. Много раз хотел сказать, но не говорил: отдыхай чаще, не торопись — здоровье важнее. Помню, как ты подбрасывал меня на руках и как мы боролись в детстве.

Бабушка, люблю тебя. Помню, как ты везла меня на санках в садик по утреннему снегу. Как бегал к тебе на детсадовскую кухню и как кружил вокруг тебя по дороге домой. У тебя всё всегда было вкуснее, чем где-либо ещё. Мне очень повезло провести с тобой столько времени. Береги здоровье, чтобы мелкая смогла побыть рядом с тобой так же долго, как и я. Когда я вырос, мне было особенно интересно слушать твои истории о прошлом по вечерам за кружкой горячего чая.

***

Слёзы текли. Я бы хотел сказать всё это вам сам. Я не выбирал этот путь, не хотел сюда идти и не хотел убивать.

Я влюблялся и тупил, увлекался и ленился, много думал, не решался — сожалел. Не всегда был внимателен к близким, но отдавал столько, сколько мог, хотя сейчас кажется — этого было мало. Мог больше, но не сделал. Жалею только об этом.

Никто не замечает, как приятно просто дышать. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и дрожашим голосом тихо сказал:

— Давай.

БАХ.

***

Одним из источников вдохновения для этой истории стала песня Нейро Цоя «И солнце взойдёт» от автора Максим Васильев, канал AiRushV. Ссылка на неё указана в примечании автора под названием соответствующей главы. Песня плотно поселилась в одном из моих плейлистов. Ниже мною немного переработанная версия песни под главу.

Я видел тех, кто потерялся в зеркалах пустых квартир. Кто-то шёл вперёд упрямо, кто-то просто уходил.

Но есть что-то больше боли — есть огонь в глазах людей. Мы ещё споём о воле, и мы станем чуть сильней.

Эта ночь совсем не вечна, скоро небо вспыхнет вновь. В каждом сердце бесконечность, в каждом слове есть любовь.

И солнце взойдёт, даже если не ждёшь. И новый день придёт, и ты снова встаёшь.