Последняя молитва

Глава 1

Это не было красиво. В церквях Единой Терры, говорят, молитвы звучат иначе: там хоры, там ладан, там золото риз и мерный гул орга́на, от которого вибрирует воздух и душа. Здесь не было ничего такого. Только траншея, глубокая, точно открытая могила, вырытая в серой, пахнущей плесенью и оружейной смазкой земле. Грязь чавкала под сапогами, замешанная на крови и чем-то, о чем не хотелось думать.

Тишина стояла невыносимая. После многочасового грохота, от которого, казалось, дробились кости, затишье давило на барабанные перепонки тяжелее любого обстрела. Он сидел, привалившись спиной к холодной осыпающейся стенке, неловко примостив на коленях лазган, ствол которого еще хранил тепло недавней стрельбы. Вокруг лежали они. Его отделение. Парни, с которыми он делил вонючие пайки и скудные глотки рециклированной воды еще вчера. Теперь они были просто телами, мешками с переломанными костями в искореженной броне. Он не смотрел на их лица. Не мог. Он знал их имена, помнил, как они улыбались, получая письма с родины, но произносить эти имена сейчас означало бы признать, что их больше нет, а он есть. А это казалось неправильным.

Он устал. Не физически — тело давно онемело, превратившись в кусок мяса, тупо выполняющий приказы. Устал где-то гораздо глубже, в том месте, где, как ему говорили, обитает бессмертная душа. Искра Императора. Он потер грязной, задубевшей от ожогов рукой обветренные губы, чувствуя соль и металлический привкус. Враг снова пойдет в атаку. Это было ясно. Силы на исходе, связи нет, зарядов в батарее — на пару десятков выстрелов, если экономно. Обещанного подкрепления не будет. Он понял это час назад, когда увидел, как закашлялся и погас экран вокса рядом с мертвым лейтенантом, который, даже потеряв обе ноги, до последнего продолжал требовать связь.

Где-то там, в серой мгле за бруствером, уже слышался низкий, ритмичный гул. Неестественный, скрежещущий звук, от которого зубы сводило судорогой. Они собирались с силами. Времени почти не осталось.

И тогда он поднял глаза. Это было странно. Словно кто-то коснулся его плеча и велел посмотреть. Низкие, тяжелые тучи, похожие на брюхо издыхающего зверя, беременного смертью, на миг разошлись, образовав неровную прореху, сквозь которую хлынул свет. Не яркий, не обжигающий. Мягкий, золотисто-медный луч, закатный или рассветный — он уже не различал. Луч пронзил морось, заставил заблестеть лужи грязной воды на дне траншеи, едва касаясь скользнул по мертвым телам и упал на его лицо. Тепла от него почти не было, но он зажмурился.

— Император, — прошептал гвардеец. Голос прозвучал сипло и чуждо, будто скрежет грубого механизма. Он не умел молиться. Забыл слова литаний, которые их заставляли зубрить. Забыл, как правильно складывать пальцы, творя знак аквилы. Да и не в пальцах дело. Он не просил себе жизни.

— Мне не нужно спасение, — слова падали тяжело, как стреляные гильзы. — Я не прошу, чтобы Ты уберег меня. Я знаю, что умру здесь. Это нормально. Я солдат.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Луч света медленно сползал по его щеке. Гул за бруствером становился громче.

— Я не прошу славы. Мне всё равно, запишут ли мое имя в скрижали или сотрут из архивов. Я не герой. И я не хочу, чтобы меня помнили. Память — это боль, а боли и так слишком много.

Он сглотнул горькую слюну. То, о чем он хотел попросить, было очень просто и оттого невыразимо трудно.

— Я прошу лишь об одном. Дай точности моему последнему выстрелу. Чтобы он не ушел в молоко. Чтобы он лег туда, куда нужно. Чтобы луч нашел цель. И еще я прошу, чтобы он забрал хоть одного, кто собирался стрелять в тех, кто за моей спиной.

Он представил их. Незнакомых ему людей. Тех, кто сейчас, может быть, перезаряжает оружие, или тех, кто только грузится в десантный челнок где-то за тысячи световых лет отсюда. Тех, кто еще может улыбаться, любить, бояться, надеяться. Он не просил для них победы. Победы не будет. Он просил лишь отсрочки.

— Сделай так, чтобы моя смерть что-то значила. Пусть даже самую малость. Пусть она купит кому-то лишний день. Один лишний день тишины. Пусть этот парень или девчонка, чьего имени я никогда не узнаю, увидит еще один рассвет. Пусть ему повезет больше, чем мне. Просто потому, что я был здесь, и я не промахнулся.

Луч погас. Тучи сомкнулись снова, погружая мир в привычный сумрак. Но что-то изменилось. Может быть, внутри него. Молитва закончилась.

Он открыл глаза. Взгляд стал ясным и пустым, как стекло оптического прицела. Он больше не боялся. Страх ушел, оставив место холодному, спокойному расчету. Он проверил затвор, привычным движением вскинул лазган и осторожно выглянул за бруствер. Враг пошел. Темные, угловатые фигуры перебежками двигались к его позиции.

Он выбрал цель. Не самую большую и не самую страшную. Ту, что шла первой, увлекая остальных. Командира. Или того, кто себя таковым считал.

— Да будет так, — выдохнул он, и эти последние слова повисли мерзлым облаком, неторопливо всплывающим к мрачным небесам.

Выдох. Палец плавно выбрал свободный ход спускового крючка. Лазган плюнул ярко-алым лучом в густой сумрак. Гвардеец уже не видел, попал ли он. Он падал навзничь, в грязь, к мертвым товарищам. К сержанту, который даже после смерти продолжал сжимать рукой полковое знамя, наспех обмотанное вокруг брони. К комиссару, тело которого можно было опознать теперь только по фуражке. Он падал, но на лице его застыло выражение не боли, а странного, отрешенного удовлетворения.

А где-то очень далеко, за многие миры отсюда, в секторе, до которого эта война еще не докатилась, молодой солдат уставшим взглядом провожал заходящее за горы солнце. Он выжил в своей мясорубке и его полк шел в тыл на доукомплектование. Он не знал, почему именно его имя попало в список счастливчиков, да и не задумывался об этом. Просто завтра у него был еще один день. Еще один рассвет.