Последний Ангел

Глава 1

2026

I

Солнце было тёплым. Именно таким оно и должно быть — великодушным, без умысла, без той белёсой злости, с которой оно жгло растрескавшийся бетон нижних секторов. Здесь оно золотило воду в бассейне бережно, как ювелир, пробегало бликами по белой плитке, ложилось на кожу с тихой, почти неуместной нежностью. Где-то за спиной шумели пальмы, настоящие, высокие, живые, с листьями, которые лениво раскачивались на ветру, будто отмахивались от времени. За ними синело море: такое изумительно чистое, что казалось, будто его только что выдумал ребёнок, не знающий ещё, как устроен мир.

Я лежал в шезлонге, прикрыв глаза. На коленях у меня стоял высокий бокал с чем-то холодным, оранжевым и сладким. Лёд медленно таял, тихо позвякивая о стекло, неторопливый, равнодушный к тому, что скоро растворится. В воздухе стоял запах соли, фруктов, крема для загара, и ещё чего-то неуловимого — запаха покоя, которого у меня никогда не было. Где-то смеялись люди. Кто-то нырнул в бассейн, подняв хрустальную россыпь брызг, и она тут же опала, как всё прекрасное в этом мире.

— Ещё коктейль, мистер Ник?

Я открыл один глаз.

Рядом стояла девушка в белом купальнике. Красивая, чересчур красивая, как и всё здесь: как сам этот берег, как это небо и это солнце, которое никогда не заходит с той стороны, где живут такие, как я. Смуглая кожа, влажные губы, тёмные волосы, собранные в тяжёлый хвост. Она улыбалась так, будто любила меня всю жизнь и мечтала только об одном — поднести мне очередной бокал.

— Ещё один, — сказал я.

Она наклонилась, поставила напиток на столик и обошла шезлонг, положив ладони мне на плечи. Пальцы у неё были тёплые и сильные. Она начала массировать шею медленно, нежно, будто выдавливала из мышц годы усталости, все те годы, которые я так и не смог сложить ни во что осмысленное.

Я закрыл глаза.

И почти поверил.

Почти.

Потом где-то далеко раздался гул. Сначала тихий, похожий на раскат грома за горизонтом, на что-то, что ещё не случилось, но уже неизбежно. Потом громче. Пальмы дрогнули. Вода в бассейне пошла рябью, будто само дно насторожилось. Девушка перестала массировать мне плечи.

— Не обращайте внимания, мистер Ник, — сказала она всё той же сладкой улыбкой.

— Чёрт, — сказал я.

Мир погас.

Я снял шлем.

Вонь ударила сразу, безжалостно и честно, как пощёчина от старого знакомого. Мокрый бетон. Плесень. Чужой пот, въевшийся в обивку. Горелый пластик и дешёвый табак. Всё настоящее, родное, всё то, от чего я платил последние кредиты, лишь бы не чувствовать.

Я сидел в кабинке виртуального салона «Эдем-7» — в одном из тех мест, куда попадают люди, когда им уже некуда идти, но ещё есть что терять. На стенах облезала краска. Под потолком мигала лампа с монотонностью умирающего сердца. В углу жужжал очиститель воздуха, давно переставший очищать хоть что-либо. На полу валялись использованные стим-пластыри, пустые капсулы от синтетического алкоголя и чья-то засохшая кровь: кто-то уходил отсюда не так легко, как я.

Снаружи кто-то бил кулаком в дверь.

— Время вышло! — заорал хриплый голос. — Или доплачивай, или выметайся!

Я посмотрел на экран терминала.

«Баланс: ноль кредитов».

— Уже ухожу, — сказал я.

Шлем пах чужими волосами и дезинфекцией. Я повесил его на крюк и поднялся, едва не упал. После хорошей виртуалки тело всегда казалось чужим. Слишком тяжёлым. Слишком больным. Слишком настоящим, именно в том смысле, в каком настоящее причиняет боль.

У выхода сидел хозяин салона, жирный мужчина с металлической нижней челюстью, которую кто-то поставил ему вместо настоящей, и теперь она жила отдельной, лязгающей жизнью. Звали его Ли, хотя я почти уверен, что это было не имя. Он лениво посмотрел на меня через мутное стекло кассы, тем особым взглядом, которым смотрят на вещи, уже приносящие убыток.

— Опять всё просадил, ангел?

Я не ответил.

— Эй, Ник. Я с тобой говорю.

Я остановился у двери.

— Не называй меня так.

Ли ухмыльнулся. Металлическая челюсть щёлкнула с сухим механическим звуком.

— А как тебя называть? Богом? Героем? Объектом?

Я посмотрел на него. Он сразу отвёл глаза.

Даже с нимбом на голове, даже пустые и сломанные, мы иногда напоминали людям, кем были раньше.

Я вышел на улицу. Шёл дождь, впрочем, как и всегда.

Не красивый дождь, как в старых фильмах, не серебряные капли под жёлтыми фонарями, никакой романтики и музыки. Чёрная вода стекала с небес вместе с сажей, машинным маслом и химической пылью. Вода жгла лицо, забивалась под воротник, оставляла на коже жирные полосы, следы того, чем стало небо над нижним городом.

Нижний город гнил под этим дождём, но не переставал жить, что, пожалуй, было его главной трагедией.

Над дорогами висели провода, ржавые переходы между домами, старые рекламные голограммы, давно утратившие чёткость. По тротуарам ползли люди в пластиковых плащах, опустив головы, как будто шли против течения несуществующей реки. Уличные торговцы грели на горелках серую лапшу. В переулках мигали красные вывески борделей, клиник по продаже органов, капсул сна и молитвенных кабинок — последних мест, где можно было попросить у кого-нибудь помощи на безвозмездной основе.

Над всем этим, далеко в небе, плыли города корпораций.

Они сияли сквозь тучи, огромные, спокойные, самодовольные. Они были как рай, который специально подвесили повыше, чтобы мы видели его каждый день и никогда не могли добраться. Каждый вечер я смотрел на них. Каждое утро они всё так же висели там нетронутые, вечные, прекрасные своей абсолютной недоступностью.

Шёл две тысячи триста сорок седьмой год.

II

Психолог сказала мне, что полезно вести дневник. Записывать мысли. Признавать травму. Формулировать планы.

Планы.

Хорошее слово для тех, у кого есть будущее.

Я не купил дневник. Купил бутылку дешёвого виски и час в «Эдеме». Но психолог, может быть, была бы довольна хотя бы тем, что я всё же решил рассказать свою историю, пусть в голове, пусть в темноте за закрытыми глазами.

Мир закончился задолго до моего рождения.

Сначала были войны за воду, короткие, злые, жестокие, как укус. Потом войны за орбиты. Потом войны за еду, за города, за чистый воздух, за право не умирать от лихорадки в сорок лет. Половина планеты превратилась в руины. Вторая половина объединилась, но не для того, чтобы жить долго и счастливо. Люди вообще редко объединяются для счастья.

Они объединились, чтобы удобнее падать в пропасть.

Государства стали вывесками. Флаги — музейными тряпками. Законы — рекламными обещаниями. Власть забрали корпорации: «Астер-Милитек», «Гелиос-Нова», «Серафим Фарм», «Орбитальная лига», «Эдем Технолоджис». Они купили армии, суды, города, океаны и даже религию — последнее, что оставалось у тех, кто не мог позволить себе ничего другого.

Сильные мира сего поднялись в небо.

Они построили воздушные города, огромные платформы на антигравитационных ядрах, висящие над облаками с видом наследственной правоты. Там были сады и школы, клиники, настоящие животные, чистая вода, фрукты. Там дети видели солнце своими глазами, не через смог и не через стекло виртуального шлема.

А нам оставили низ.

Дождь.

Пособия.

Виртуальный рай на час.

И обещания, что завтра всё станет лучше, если мы будем спокойными.

III

Когда мне было шесть лет, родители продали меня «Астер-Милитек».

Я почти не помню их лиц. Мать пахла лекарствами и кислым молоком — запах болезни, которую не лечат, а терпят. Отец кашлял кровью и всё время смотрел в пол, как будто там был ответ на что-то, чего он не решался спросить вслух. Они сказали, что так будет лучше. Что корпорация даст мне еду, образование, лечение. Что я особенный, и они любят меня.

Потом подписали бумаги и ушли.

В тот год в программу «Серафим» поступила тридцать одна тысяча детей.

Выжило тридцать один.

Красивое число. Учёные любили красивые числа. Любили чистые таблицы, белые халаты, холодные руки и слова вроде «адаптация», «порог боли», «отклик ткани», «боевая пригодность» — слова, в которых нет ничего человеческого, что и было их главным достоинством для тех, кто их произносил. Они пытались сделать из нас суперсолдат. Не просто сильных людей, нет. Оружие нового вида. Инструмент без права на усталость, без права на страх, без права называться именем.

Кому-то вживляли крыловые костные структуры и меняли лёгкие, чтобы он мог летать. Кого-то учили проводить через тело электрический ток. У кого-то кожа становилась твёрже стали. Кто-то мог управлять водой, металлом, звуком, кровью. У меня проснулся огонь.

В лаборатории называли это плазменной термореакцией, связанной с нервной системой. Я называл проще: во мне жила звезда, и кормили её болью.

Нас учили убивать раньше, чем читать. В восемь лет я уже мог прожечь броню танка. В десять — уничтожить взвод. В двенадцать — не спать шестеро суток. В пятнадцать — не плакать, когда умирал друг. Мы были детьми, которых называли ангелами нового мира. Потом нам выдали номера.

В восемнадцать нас выпустили из лабораторий.

Не на свободу, нет. Просто клетки стали больше.

Нас продавали. Сегодня ты охраняешь шахту на Марсе. Завтра подавляешь восстание в нижнем Шанхае. Через неделю штурмуешь бункер конкурирующей корпорации. Потом тебя возвращают в капсулу, лечат, чинят, стирают часть памяти, если надо, и снова отправляют работать.

Мы не задавали вопросов.

А потом появился он.

Нулевой пациент.

Его настоящее имя — Элиас Ворн.

До него программа «Серафим» была только удачным военным экспериментом. После него она стала ошибкой, которую корпорации до сих пор пытаются забыть, как забывают страшный кошмар.

Элиас владел телепатией.

Сначала они думали, что это полезно. Идеальный командир. Идеальный дознаватель. Идеальный инструмент — он слышал мысли, ломал волю, входил в чужие головы, как в незапертые комнаты, и выходил, оставляя после себя то, что ему было нужно. А потом однажды он вышел из-под контроля.

В тот день Нью-Йорк перестал существовать.

Не сразу. Сначала замолчали каналы связи. Потом полиция открыла огонь по собственным командирам. Потом армейские подразделения развернулись и атаковали корпоративные башни. Пилоты направили транспортники в жилые кварталы верхнего сектора. Врачи отключали пациентов. Матери бросали детей. Священники резали себе глотки перед алтарями, и никто из них не знал, что делает это не сам.

Элиас захватил город через человеческие головы.

Он превратил миллионы людей в одну армию.

Корпорации запаниковали.

Нас отозвали со всех концов мира, всех тридцать одного, даже тех, кто был на других планетах и орбитальных станциях. Нас бросили на Нью-Йорк, как последнюю пулю в барабане, уже зная, что она может быть и для нас.

Мы победили.

Но на самом деле мы выжили — что не одно и то же, хотя в официальных документах между этими словами нет разницы. Город сгорел. Бруклинский купол рухнул в океан. Манхэттенская игла расплавилась. Центральный сектор ушёл под землю. Миллионы погибли, хотя точное число засекретили, такие числа неудобны для памятников.

Из тридцати одного ангела после той операции осталось тридцать.

Элиас исчез.

А корпорации наконец поняли: они создали не солдат.

Они создали богов. И боги могли однажды посмотреть на своих хозяев сверху вниз. Убить нас они не решились.

Слишком много вложили. Слишком боялись, что кто-то из нас выживет. Поэтому придумали нимбы, тонкие металлические обручи, встроенные прямо в кость вокруг черепа. Они подавляли активность изменённых участков мозга, блокировали импульсы, глушили силы с методичностью хорошего бюрократа. Снять их было нельзя. Попытка взлома — инсульт. Попытка физического удаления — смерть. Попытка перегрузки — тишина там, где раньше был человек.

Нам сказали, что это гуманное решение.

Потом выдали документы, копеечное пособие, обязательные визиты к психологу и выбросили на помойку жизни, как выбрасывают неисправный инструмент.

В народе нас прозвали ангелами.

Из-за обручей. Они светились слабым золотым светом в темноте и правда были похожи на нимбы. Красиво, не правда ли? Бывшие дети-солдаты с ошейниками на голове, нищие, никому не нужные, с кошмарами вместо сна и пособием, которого хватало на еду, алкоголь или час виртуального счастья. Выбирай что-нибудь одно.

Я выбирал всё по очереди.

Сначала пытался работать. Грузчиком. Охранником. Чистильщиком шахт. Телохранителем у мелкого криминального босса. Но люди смотрели на нимб и боялись. А если не боялись, то хотели проверить, остался ли под ним монстр.

Один однажды плюнул мне в лицо и сказал:

— Ну что, ангел, где твои крылышки?

Я сломал ему челюсть.

Психолог потом долго спрашивала, что я почувствовал.

Я сказал: облегчение.

Она записала что-то в планшет.

Вопросы у неё всегда были одни и те же. «Какие у вас планы на жизнь, Ник? Что вы чувствуете, вспоминая программу «Серафим»? Что вы думаете о нулевом пациенте? Если бы ваши силы вернулись, что бы вы сделали?»

Глупые вопросы, не потому что на них не было ответов. Потому что ответы им и так были известны.

Несколько месяцев назад до меня дошёл слух, что ангелов начали убивать.

Сначала я не поверил.

Мы были разбросаны по миру, как осколки. Одни прятались в пустынных секторах. Другие ушли в религию. Третьи окончательно спились. Лея Мар работала врачом в подпольной клинике. Близнецы Кай и Соль держали ферму где-то в северных руинах. Громила по имени Талос участвовал в подпольных боях. Мира, которая когда-то умела делать из металла всё, что угодно, продавала украшения на чёрном рынке.

Мы не общались. Слишком много общего, чтобы смотреть друг другу в глаза.

Потом мне пришло сообщение. Без отправителя. Пять слов:

«Они исчезают. Двадцать девять пропали. Ты последний».

Я перечитал его раз десять. Потом напился. И снова перечитал.

Если бы это делали корпорации, я бы понял. Но за мной уже несколько недель следили корпоративные дроны, и они были нервными, слишком нервными для охотников. Они не шли за мной. Они держались рядом, как конвой, как охрана, как люди, которые боятся потерять то, за чем смотрят.

Значит, кто-то другой шёл за нами.

И сегодня, выходя из «Эдема», я понял: ждать осталось недолго.

Я купил бутылку виски на оставшиеся кредиты и поднялся на сороковой этаж заброшенной башни «Сектора 12».

Когда-то здесь были офисы страховой компании — место, где люди платили деньги за право не думать о худшем. Потом здание выгорело во время бунтов. Теперь в нём жили крысы, бездомные и люди, которым уже всё равно. Три категории, почти не отличающиеся одна от другой.

На крыше было холодно.

Дождь хлестал по лицу. Ветер тянул за мокрую куртку с настойчивостью кредитора. Внизу гудел город — живой и больной, как всё живое в этом мире. Над ним висели небесные платформы корпораций, яркие и недосягаемые, напоминавшие мне глаза врачей за стеклом лаборатории. Они смотрели. Изучали.

Я сел на край крыши, свесил ноги в пустоту и открыл бутылку.

Первый глоток обжёг горло — честно и без затей.

— За здоровье, — сказал я в темноту. — Моё, видимо.

Виски был дрянной. Даже не виски, наверное, спирт с ароматизатором и коричневой краской. Но он грел. А это уже больше, чем я мог сказать о людях.

Я смотрел на воздушные города и думал о том, какая удивительная штука — жизнь. В тебе может быть несокрушимая мощь. В тебе может жить пламя, способное расплавить броню и расколоть небо. Ты можешь помнить, как летел сквозь взрывы, как армии расступались перед тобой, как взрослые мужчины падали на колени, потому что видели в тебе конец света.

А потом у тебя на голове появляется тонкий золотой обруч.

И всё.

Ты снова никто. Бомж с пособием. Опасный инвалид. Ангел без крыльев, самый жалкий из всех возможных образов.

Я сделал ещё глоток.

— Ну давай, — сказал я. — Кто бы ты ни был.

За спиной что-то скрипнуло.

Я не обернулся. Просто улыбнулся — той улыбкой, которая приходит, когда устал бояться.

— Ты пришёл?

Тишина.

Дождь стучал по крыше. Где-то внизу выла сирена, протяжно, как живое существо. Потом тяжёлые шаги приблизились.

— Ник.

Голос был спокойный. Глубокий. Знакомый настолько, что у меня похолодели пальцы.

Я медленно поднялся и обернулся.

В тени стоял высокий мужчина. Широкие плечи. Мокрый плащ. Короткие тёмные волосы. Лицо скрывала темнота, но я уже знал. Я знал ещё до того, как он заговорил, знал по тому, как остановилось что-то внутри меня.

Он сделал шаг вперёд, и свет аварийного фонаря упал на его лицо.

Элиас Ворн.

Нулевой пациент. Человек, который уничтожил Нью-Йорк. Человек, из-за которого нам надели нимбы. Человек, которого я считал мёртвым двадцать лет.

Я хотел броситься на него. Правда хотел. Старая злость поднялась во мне, как зверь из клетки — тот зверь, которого я столько лет кормил виски и виртуальным раем, думая, что он умер. Я сжал кулаки, сделал шаг, уже чувствуя на костяшках его кожу, пусть даже без силы. Но тело не двинулось.

Не от страха.

Меня держала чужая воля, мягкая и непреодолимая, как вода.

— Спокойно, — сказал Элиас. — Я не враг.

— Скажи это Нью-Йорку, — прошипел я.

Он поморщился, будто я ударил его. Что-то живое прошло по его лицу — то, чего я не ожидал там увидеть.

— Я говорю это каждую ночь.

Из темноты вышли другие.

Сначала Лея Мар — худая, коротко стриженная, с серебряными шрамами на висках, похожими на трещины в фарфоре. Потом Талос, огромный, как бетонная стена, которую забыли снести. Мира с пустыми глазами и металлическими пальцами, сжимавшими маленький крестик. Близнецы Кай и Соль — одинаково бледные, одинаково тихие, стоящие плечом к плечу, как в детстве на испытаниях. Старик Йор, хотя был всего на пару лет старше меня. Девочка-призрак Нара, прятавшая лицо под капюшоном — та, что когда-то умела становиться невидимой, а теперь пряталась иначе.

Они выходили один за другим.

Мои братья и сёстры. Мёртвые ангелы. Живые.

Я смотрел на них и не мог говорить.

— Двадцать девять пропали, — сказал я наконец.

Элиас кивнул.

— Пропали для корпораций.

— Это ты?

— Да.

— Ты охотился на нас?

— Я искал вас.

— Зачем?

Он подошёл ближе. И тут я увидел. На его голове не было нимба.

Ни золотого света. Ни металлического кольца. Ничего, только мокрые волосы и старый шрам над правой бровью, такой привычный, что казался частью лица. Я заметил это только сейчас. И что-то оборвалось у меня внутри, тихо и окончательно.

— Как? — прошептал я.

— Долго, — сказал Элиас. — Больно. Не с первого раза.

— Ты снял его.

— Да.

— И не умер.

— Как видишь.

Я рассмеялся. Смех получился плохой — рваный, почти кашель, совсем не похожий на радость.

— И пришёл похвастаться?

— Я пришёл освободить тебя.

Эти слова ударили сильнее, чем пуля. Освободить — слово, которое я столько лет ненавидел, потому что оно ничего не значило. Свобода была рекламой, строчкой в корпоративной конституции, заставкой перед новостями. Свободные граждане нижних секторов. Свободный выбор работы. Свободный доступ к виртуальным зонам счастья, при наличии средств.

Я посмотрел на Элиаса.

— Зачем?

— Потому что ты последний.

— Последний дурак, которого ты решил спасти?

— Последний брат, которого я не успел найти раньше.

Я хотел плюнуть ему в лицо, но не мог. Тело по-прежнему не слушалось.

— Отпусти меня.

— Не сейчас. Ты ударишь.

— Конечно ударю.

— Знаю.

— Тогда зачем пришёл?

Он помолчал. Дождь стучал по крыше, ровно, терпеливо, не зная усталости.

— Потому что мы уходим.

— Куда?

— Далеко. — Голос его стал тише, почти интимным. — Есть остров за Южным поясом бурь. Его нет на картах, ни на старых, ни новых. Войны почти не тронули его. Там чистая вода. Земля! Настоящая земля, Ник! Не бетон, не ржавчина, не могильный пепел. Мы нашли старые системы защиты, восстановили их. Корпорации туда не доберутся. Пока не доберутся.

— И что?

— Мы хотим построить дом.

Я посмотрел на остальных. Они молчали. Талос отвёл глаза. Лея смотрела прямо на меня — не с жалостью, а с тоской. Мира сжимала свой металлический крестик и улыбалась. Кай и Соль подмигнули мне.

— Дом, — повторил я.

Слово было смешным. Почти неприличным для нас.

— Ты серьёзно?

— Мы устали воевать.

— Мы не воевали. Нас использовали.

— Тем более.

Я снова поднял взгляд на небо. На сияющие платформы. Города, где люди ели настоящие фрукты, пока внизу дети дрались за синтетическую кашу.

— А они? — спросил я. — Они просто останутся наверху?

— Да.

— После всего?

— Да.

— После лабораторий? После Нью-Йорка? После нимбов? После тридцати одной тысячи детей?

Лицо Элиаса стало жёстче. Не злым — жёстким, как что-то, что давно уже решено и больше не обсуждается внутри.

— Кровь рождает кровь.

Я усмехнулся.

— Красивая фраза. Психолог подсказала?

— Я видел, к чему приводит месть.

— Нет. — Я покачал головой. — Ты видел, к чему приводит страх. Они испугались нас и посадили на цепь. А теперь ты предлагаешь уйти на остров и выращивать помидоры?

— Я предлагаю жить.

— Это не жизнь.

— А что жизнь, Ник? — Голос его остался ровным, но в нём появилась усталость. — Умереть, забрав с собой пару городов? Сжечь тех, кто виноват, вместе с теми, кто просто родился наверху? Стать новым чудовищем, чтобы старые чудовища выглядели праведниками рядом с тобой?

Я дёрнулся.

— Не учи меня морали, Элиас. Не ты.

Он закрыл глаза.

На секунду мне показалось, что он очень старый — не лицом, лицо его почти не изменилось. Старость была глубже, внутри, в том месте, где у людей обычно живёт надежда и откуда она уходит последней.

— Да, — сказал он тихо. — Не я.

Дождь усилился. Элиас подошёл совсем близко.

— Я освобожу тебя, Ник. Но сначала ты должен ответить на один вопрос.

— Валяй, — сказал я.

— Что ты сделаешь со свободой?

Я посмотрел ему в глаза, и вдруг почувствовал, что он больше не держит меня полностью. Не лезет в голову. Не давит. Просто стоит и ждёт — так, как ждут только те, кто уже знает ответ, но всё равно хочет услышать его вслух.

Свобода. Настоящая. На расстоянии одного ответа.

Я рассмеялся.

— Что сделаю? Отомщу.

Никто не удивился.

— Я поднимусь туда, — сказал я, не отводя взгляда от небесных городов. — Сломаю их купола. Вытащу этих свиней из стеклянных дворцов. Заставлю вспомнить наши имена. Заставлю их молить о смерти так же, как мы молили в лабораториях, когда они резали нас без наркоза и называли это наукой.

Лея опустила голову.

Талос сжал кулаки.

— Разве вы не хотите того же? — Я обвёл их взглядом. — Посмотрите на себя. Посмотрите, что они сделали с нами. Мы были детьми. Детьми! А они называли нас материалом. И теперь вы хотите уйти? Просто уйти?

— Да, — сказала Мира.

Её голос был хриплым — голос человека, который долго молчал и теперь говорит только самое важное.

— Я хочу проснуться утром и не ждать приказа. Хочу посадить дерево. Хочу, чтобы у меня были руки не для убийства.

— Они придут за вами.

— Может быть, — сказал Элиас. — Тогда мы будем защищаться.

— Защищаться. — Я произнёс это медленно, со вкусом неверия. — Всю жизнь нас учили нападать, а вы решили стать фермерами.

— Мы решили стать людьми.

Это меня взбесило сильнее всего остального.

Людьми.

Как будто нам это ещё было доступно.

— Я выбираю войну, — сказал я.

Элиас долго смотрел на меня.

— Ты уверен, брат?

— Да.

— Если я сниму нимб, а ты начнёшь войну, к нам тебе будет нельзя.

— Не очень-то хотелось.

— Ник. — В его голосе впервые появилась боль, настоящая, не тщательно упакованная, не сдержанная. — Серьёзно. На остров нельзя будет прийти с армией за спиной. Нельзя будет привести туда корпорации. Нельзя принести смерть в единственное место, где мы можем начать заново.

— Я понял.

— Если ты пойдёшь наверх, ты останешься один.

Я улыбнулся.

— Я и так один.

Элиас покачал головой.

— Нет, — сказал он тихо. — Пока ещё нет.

Я посмотрел на лица вокруг. Все те, кого я считал мёртвыми, все те, с кем делил камеры и боль, кровь и тренировки, операционные столы и войну. Моя единственная настоящая семья — та, которую не выбирают.

Они пришли за мной. А я уже выбрал не их.

Странно.

Я думал, будет больнее.

— Делай, — сказал я.

Элиас медленно кивнул.

— Закрой глаза.

— Чтобы ты мог убить меня без лишних сцен?

— Чтобы ты не видел, как я боюсь.

Я хотел съязвить, но не смог. Что-то в этих словах было слишком честным. Я просто закрыл глаза.

Сначала ничего не происходило. Только дождь. Ветер. Далёкий гул нижнего города. Моё сердце, стучащее слишком быстро, предатель, выдающий меня самому себе.

Потом чьи-то руки крепко взяли меня за плечи. Ещё кто-то удерживал голову. Пальцы легли на нимб.

Элиас заговорил на языке, которого я не знал. Может, это был код. Может, молитва. Или просто набор звуков, необходимых, чтобы удержать себя от паники, когда делаешь что-то, от чего нет дороги назад.

Потом пришла боль. Не резкая. Резкая была бы милосердной. Эта боль раскрывалась медленно, как цветок из ножей, лепесток за лепестком. Она вошла под кожу, в кость, в мозг, в память. Я снова оказался на операционном столе. Мне снова было шесть. Снова горели лампы. Снова кто-то говорил: «Держите объект». Снова я кричал, пока не сорвал голос, и никто не приходил, потому что крик был частью протокола.

Он обманул меня, подумал я. Сейчас я умру.

А потом боль исчезла.

Просто оборвалась, как нить, которую наконец перерезали. Руки отпустили меня. Я упал на колени и вдохнул так глубоко, будто до этого двадцать лет не дышал по-настоящему. Дождь касался кожи. Ветер касался лица. Где-то внизу гудел город.

Но всё стало другим. Громче. Острее. Живее.

Я слышал ток в проводах. Слышал, как трещит ржавчина в стенах. Слышал сердцебиение крыс под крышей. Слышал, как далеко в небе работают стабилизаторы воздушных городов, ровный механический пульс чужого благополучия.

У моих ног лежал нимб.

Мокрый, золотой, мёртвый.

Я поднял руку.

Между пальцами вспыхнула красная искра, маленькая, живая, тёплая. Я рассмеялся. Потом искра превратилась в пламя. Оно охватило ладонь, запястье, всю руку — не обожгло, не причинило боли. Наоборот. Будто мне вернули отнятую часть тела. Будто я всю жизнь ходил без сердца, а теперь оно снова забилось в груди — красное, голодное, моё.

Я поднялся.

На крыше я был один.

Они ушли, только дождь, ветер, бутылка виски и снятый нимб у ног. Я посмотрел в небо.

Воздушные города сияли над миром.

Спокойные. Уверенные. Вечные.

Я взмыл вверх.

Не прыгнул. Не оттолкнулся. Просто мир вспомнил, кем я был, и сам выплюнул меня в небо, как вещь, которую слишком долго держали под водой.

Крыша под ногами треснула. Воздух ударил в лицо. Дождь закипел вокруг тела. Красное пламя вытянулось за спиной длинным хвостом, и я понёсся к ближайшему городу корпорации «Астер-Милитек».

Их платформы были красивыми.

Белые башни. Стеклянные галереи. Сады под куполами. Рекламные голограммы с улыбающимися семьями. «Будущее начинается с заботы». «Безопасность. Развитие. Человечность».

Я ударил по защитному куполу кулаком.

Небо вспыхнуло.

Первый удар купол выдержал. Второй — тоже. На третьем по нему побежала трещина — тонкая, как волос, как сомнение, как первое признание того, что ничто не вечно.

Внутри завыли сирены. Люди в дорогих костюмах бежали по прозрачным мостам с торопливостью, которой у них никогда не было в мирной жизни. Охранные дроны вылетали из шахт. В верхней школе дети стояли у окон с открытыми ртами и смотрели на меня.

На ангела. На чудовище. На ошибку их родителей.

Я мог остановиться. Наверное.

Элиас сказал бы, что ещё не поздно. Лея сказала бы, что дети не виноваты. Мира сказала бы, что руки можно использовать не только для убийства.

Я закрыл глаза на одну секунду. И увидел лабораторию. Тридцать одну тысячу детей.

Открыл глаза.

— Пусть смотрят, — сказал я.

Купол лопнул.

Дроны встретили меня сотнями, серебряные мошки, открывшие огонь одновременно: пули, лазеры, иглы с ядом. Всё это было создано для людей. Не для меня.

Я развёл руки, и красное пламя пошло кругом. Дроны вспыхивали один за другим и падали вниз огненными хлопьями. Стеклянные галереи трескались. Воздух выл, вырываясь наружу. Сады с настоящими деревьями переворачивались и осыпались в чёрное небо, всё то, что было запрещено нам, просто потому что мы родились не там.

Я ворвался в центральную башню, сквозь стену, сквозь кабинет, сквозь стол, за которым сидели те, кто когда-то подписывал отчёты программы «Серафим».

Один из них узнал меня.

Старик с прозрачной кожей и золотыми имплантами вместо глаз поднялся, дрожа, — человек, который, возможно, никогда в жизни по-настоящему не дрожал.

— Объект двадцать семь…

Я подошёл ближе. В комнате стало жарко. Стол начал плавиться. На стене за его спиной висел логотип «Астер-Милитек»: белое крыло над чёрной звездой.

— Моё имя, — сказал я.

Он сглотнул.

— Ник…

— Полностью.

— Ник Рейн.

Я улыбнулся. Я почти забыл свою фамилию.

— Вот теперь правильно.

Он поднял руки — жест, который должен был что-то означать.

— Мы можем договориться. Если платформы падут, начнётся хаос. Миллионы погибнут. Нижние сектора не выживут без наших систем. Мы держим мир.

— Нет, — сказал я. — Вы держите его за горло.

— Ник, послушай…

— Я слушал двадцать лет.

Пламя сорвалось с моей груди. После этого в кабинете уже никто не говорил.

Первый город падал долго.

Такие вещи не уходят сразу, они умирают, как старые верования: сначала гаснут огни, потом замолкают голоса, потом кренятся опоры. Сначала гасли огни. Потом замолкали рекламные голоса. Потом кренились башни. Потом сорвались вниз мосты, сады, машины, люди, статуи, бассейны, рестораны, школы, храмы, клиники бессмертия.

Целый рай медленно проваливался в ад, который сам выстроил под собой.

Внизу люди выходили из трущоб. Поднимали головы. Смотрели на горящее небо. Наверное, думали, что началась новая война.

Они ошибались.

Войны ведут армии.

Я был один.

Второй город поднял щиты заранее. Третий запустил ракеты. Четвёртый попытался уйти выше, к орбитальным трассам. Пятый включил общий канал и предложил мне амнистию, деньги, власть, имена виновных, доступ к архивам, собственный сектор, собственную армию, собственный трон. Я слушал их и смеялся.

Они всё ещё думали, что говорят с человеком. Ракеты ударили одновременно. Небо стало белым.

На несколько секунд исчезло всё: дождь, город, пламя, боль, память. Потом я понял, что падаю. Кожа горела. Рёбра были сломаны. Левая рука висела плетью. Во рту стоял вкус крови, горячий, железный, настоящий.

Я падал сквозь дым и огонь.

И смеялся.

Потому что они всё ещё могли причинить мне боль. Но уже не могли остановить.

Я расправил руки.

Красное пламя вспыхнуло за спиной огромными крыльями. Ангелами нас назвали люди, которые плохо читали старые книги. Ангелы приходили не только спасать. Иногда они приходили перед концом. Иногда они проходили по городам, и после них оставалась соль, пепел и тишина — и это тоже была своего рода благодать.

Я поднялся выше всех платформ.

Выше башен. Выше куполов. Выше лжи.

Подо мной висел мир: чёрный, мокрый, гнилой, живой. Над ним горели небесные города корпораций, золотая корона на голове мертвеца, не знающего ещё, что умер.

Где-то далеко Элиас уже уводил остальных к своему острову — к чистой воде, к земле, к дому. К тому, от чего отказываются те, кто не умеет прощать, и к чему приходят те, кто устал ненавидеть достаточно долго, чтобы понять разницу.

Хороший выбор.

Правильный.

Не мой.

Я поднял обе руки.

Пламя послушно свернулось вокруг пальцев, голодное, родное. Внизу миллионы людей смотрели в небо. Наверху миллионы людей молились, чтобы я исчез.

Но я не исчез. Я только начинался.

Когда рухнул второй город, тучи разошлись — и впервые за много лет нижние сектора увидели настоящее солнце. Оно пробилось сквозь дым: грязное, слабое, больное, но настоящее — то самое солнце, которое не знает, кого любить, и светит всем одинаково.

Люди внизу закричали.

От ужаса. От восторга. От надежды.

Не знаю.

Может быть, всё это одно и то же, если кричать достаточно громко.

Я стоял в небе среди огня, дождя и падающих дворцов. Нимба на моей голове больше не было. Он остался там, на мокрой крыше, маленький, золотой, бесполезный, как старая ложь, которую никто уже не помнит.

Я больше не был ангелом.

А мир…

Мир больше не принадлежал корпорациям. Мир больше не принадлежал людям. У мира появился новый бог. И он был зол.