Песнь Мёртвого моря

Песнь Мёртвого моря

Поставьте пожалуйста лайк и добавьте книгу в библиотеку кому не сложно— это очень поможет продвижению романа.

Глава 1: Соль на затворе

Я сидел на колченогом, скрипучем табурете в углу заброшенной кухни на четвертом этаже стандартной панельной хрущевки. Окна здесь были наглухо, внахлест заколочены серыми, рассохшимися от степного зноя досками. Сквозь узкие, рваные щели между ними в комнату пробивался тусклый, мертвенный свет Высохшей Черты.

За окном, не умолкая ни на минуту, выл пронизывающий восточный ветер. Он швырял мелкую, едкую соляную крошку в ржавый карниз разбитого балкона. Звук этот напоминал шуршание миллионов мелких, голодных насекомых, ползающих по сухому железу. Обычному человеку этот шелест выел бы остатки разума за неделю, но для сталкеров Кантубека он давно стал привычным белым шумом.

В углу кухни, глухо и натужно кашляя копотью, дышала самодельная чугунная буржуйка. Она медленно пожирала обломки старого советского паркета, который я битый час сдирал фомкой в соседней разграбленной гостиной. На её раскаленной, покрытой бурыми пятнами окалины поверхности дребезжал закопченный жестяной котелок. В нем пузырилась серая, густая, похожая на обойный клейстер жижа — «Сытный порошок». Этот кустарный суррогат, который Док выдавал на блокпостах за бесценок, я заправил маленькой щепоткой «Черной соли». Буквально три кристалла этой аномальной дряни заставили всю грязь и тухлый мазутный осадок местной воды осесть на дно котелка плотной коркой, сделав жидкость хоть сколько-нибудь пригодной для питья. Горчило, пахло старой известью, но выбирать не приходилось. Желудок сводило от голода так, что пальцы подергивались.

Я терпеливо ждал, пока затворная рама моего старого АК-74 окончательно высохнет после тяжелой утренней вылазки к «Ржавой Эстакаде». Ствол автомата лежал у меня на коленях, обернутый в засаленный кусок брезента. Мой «Калаш» видел лучшие времена: деревянный приклад был иссечен глубокими царапинами, покрыт белесым соленым налетом и туго обмотан синей изолентой у самого основания, чтобы не треснул окончательно от отдачи. Ствольная коробка давно потеряла заводское воронение, обнажив тусклый, серый металл, изъеденный мелкими кавернами от агрессивной щелочной атмосферы Черты. Этот автомат был изношен, пули на пятидесяти метрах уже начинали «утюжить», но его затворный механизм работал четко, как советский лом.

Рядом со мной на столе, покрытом въевшейся соляной коркой, которую невозможно было соскрести даже ножом, лежала вскрытая жестяная баночка «Завтрака туриста». Легендарная перловка с фаршем 1986 года выпуска. Толстый слой белого пушечного сала на краях жести едва начал подтаивать от тепла буржуйки, распространяя по кухне густой, тяжелый запах консервированного жира. Это был королевский подарок от Угрюмого — матерый охотник расплатился со мной за то, что неделю назад я вытащил его за шкирку из гравитационной «Плеши» на солончаке. Чуть дальше, в тени перевернутого сушильного шкафа, желтела обертка от банки «Рогачевской» сгущенки. Настоящая, жидкое золото Черты, контрабанда из-за внешней границы. Её я берег на самый крайний случай — если ранят или прижмет лучевая гниль.

Запах на кухне стоял специфический. Так пахнет вся Высохшая Черта, если у тебя хватает смелости снять респиратор в обитаемой зоне: смесь мокрого армейского брезента, ружейного масла «Глухарь», горького удушливого дыма аномальной полыни и кислого привкуса сохнущего бетона.

Я потянулся к котелку, собираясь снять его с огня с помощью грязной тряпки, как вдруг снизу, со стороны площади у заброшенного ДК «Культура», донесся глухой, вибрирующий удар.

ДОННН...

Звук пошел по бетонным перекрытиям дома, отозвавшись дребезжанием в пустых кастрюлях на полках. Пашка Звонарь ударил в подвешенный на ржавой балке обломок рельса.

Один раз. Второй. Третий.

Железный набат зачастил, срываясь на панический, рваный ритм, полностью перебивая завывание степного ветра за досками. Это была не просто тревога по поводу прорыва соляных слепцов или бандитского налета Марата.

Ветер за окном резко, словно по щелчку выключателя, стих. В наступившей звенящей, замогильной тишине я отчетливо услышал, как под окнами дома с тихим, хрустальным треском лопается и оседает соляной наст. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, во рту появился густой металлический привкус, а кожа под затертой камуфляжной курткой покрылась крупными каплями холодного пота. Небо за щелями в досках стремительно, за секунды, наливалось иссиня-черным, чернильным цветом.

На Кантубек шел «Мертвый Буран».

Я грязно, сквозь зубы выругался, бросил ложку обратно в котелок и в темноте, чисто на ощупь, натренированными до автоматизма пальцами принял загонять затворную раму обратно в ствольную коробку автомата. Металл звякнул сухо, жестко. Крышка ствольной коробки встала на место с тяжелым щелчком. О том, чтобы переждать ураган здесь, на четвертом этаже хрущевки, не могло быть и речи. Старые стены пропускали воздух сквозь тысячи мелких трещин. Едкая кристаллическая соляная взвесь за пару минут забила бы мне легкие, превратив их в кровавую кашу, а слуховые галлюцинации «Бурана» выжрали бы остатки разума быстрее, чем я успел бы доползти до двери. Нужно было немедленно спускаться в подвал, к Михалычу.

Загнав тридцатипатронный магазин в приемник автомата и с сухим треском передернув затвор, я быстрым движением нацепил на лицо старый, пропахший моим собственным потом и табаком противогаз ГП-5. Резина обжала череп, стекла мгновенно запотели от частого дыхания, пока не сработал клапан. Схватив со стола недоеденную банку перловки и закинув автомат за спину, я рванул тяжелую брезентовую штору, служившую дверью, и выскочил в темный, холодный коридор подъезда.

Снизу, из глубин лестничного пролета, уже доносился частый топот тяжелых сталкерских сапог, перемежающийся паническим матом и грохотом бросаемого снаряжения. Сталкеры бросали свои обжитые углы в квартирах и бежали вниз, туда, где за толстыми бетонными блоками Гастронома 1 скрывались спасительные стальные гермодвери старого советского бомбоубежища.

На лестничной площадке второго этажа я едва не сбил с ног Лёньку Челкаша. Этот девятнадцатилетний воришка бежал, задыхаясь, прижимая к груди ржавую банку шпротного паштета и засаленную колоду карт. Его глаза за стеклами грязного гражданского противогаза были огромными от животного страха.

— Шевелись, Вереск! Быстрее, сука! — гаркнул он мне, его писклявый голос едва пробивался сквозь клапан выдоха. — Михалыч сказал, что через минуту задраит шлюз! Кто не успел в подвал — тот к утру станет соляной мумией на площади!

Мы кубарем скатились по последнему пролету и ворвались в полуподвальное помещение под Гастрономом. Здесь, в тусклом и колеблющемся отсвете двух керосиновых ламп, уже собралось человек пятнадцать бродяг. Воздух в подвале был плотным, горячим, пропитанным застарелым запахом дешевого табака «Астра», мокрого армейского сукна и глухого, липкого страха.

За массивной бронированной решеткой своего прилавка, сооруженного из перевернутого прилавка советского магазина, стоял сам Михалыч. Массивный, угрюмый, в засаленном ватнике поверх тельняшки, он держал в руках заряженную двухстволку ТОЗ-34. Его заскорузлая правая рука лежала на массивном, покрытом смазкой стальном штурвале герметичной двери, уходящей глубоко в бетонный косяк.

— Все? Все зашли, бродяги?! — прохрипел Михалыч, всматриваясь в темноту лестничного пролета за нашими спинами.

Из глубины коридора, тяжело стуча берцами, показалась высокая, угловатая фигура Гвоздя. Наемник в гниющем от местной соли натовском камуфляже тяжело дышал, его комбинезон был сплошь покрыт белым налетом. Следом за ним, тяжело опираясь на плечо молодого дозорного Пашки, хромал Седой — наш угрюмый полевой хирург, бережно прижимающий к груди железный медицинский чемоданчик.

Едва Гвоздь перешагнул порог подвала, Михалыч с натужным кряхтением крутанул стальной штурвал. Тяжелые засовы с сухим, замогильным щелчком встали в пазы. Успели.

В ту же секунду за толстой полутораметровой бетонной стеной раздался такой рев, словно прямо на крышу нашего Гастронома на полной скорости падал пассажирский самолет. Земля под нашими ногами ощутимо вздрогнула. По потолку подвала поползли мелкие трещины, и струйки старой советской побелки посыпались на капюшоны наших брезентовых плащей. «Мертвый Буран» окончательно накрыл Кантубек.

Я устало опустился на деревянный ящик из-под патронов возле стены, сорвал резиновый намордник противогаза и жадно глотнул тяжелый, застоявшийся подвальный воздух. Во рту сразу появился знакомый, едкий металлический привкус соли.

— Ну что, бродяги, — Михалыч закинул двухстволку за плечо, сплюнул на пол едкую полынную жвачку и достал из-под прилавка бутылку мутного «Кантубекского первача». — Кукуем до утра. Этот Буран стихнет не раньше рассвета. Наливай, у кого кружки есть. Будем соляную дурь из головы выжигать.

Я достал из подсумка свою алюминиевую кружку, но мои мысли были далеко отсюда. На утренней вылазке к «Ржавой Эстакаде», прямо перед тем, как поднялся этот проклятый ветер, я нашел кое-что в кабине брошенного уранового КамАЗа. Старый, покрытый соляной коркой армейский планшет. И внутри него была карта, на которой чьей-то рукой был жирно обведен сектор «Лаборатории Корпуса Б» — места, куда вольные сталкеры не совались уже года три.

Сбоку ко мне тихо, почти бесшумно подсел Катран — наш слепой проводник. Несмотря на сожженные аномалией глаза, он безошибочно повернул свою бритую, покрытую шрамами голову в мою сторону и повел носом, словно пес, почуявший след.

— Нашел что-то, Вереск? — тихо, едва слышно спросил он, и его голос заставил меня напрячься. — От тебя пахнет не только солью, сержант. От тебя пахнет мертвой бумагой из армейского спецхрана. Показывай, пока Гвоздь не протрезвел.

Глава 2: Карты на стол

Я не ответил сразу. Медленно, словно нехотя, залез пальцами в глубокий боковой карман своего потертого брезентового плаща и нащупал там заскорузлый, покрытый твердой соляной коркой армейский планшет. Кожа на нем местами потрескалась и обнажила серую гнилую нить швов. Катран сидел неподвижно, но я кожей чувствовал, как напряглось его худое тело под тяжелым кевларовым плащом. Его пустые, подернутые белесой пленкой глаза были направлены мне точно в переносицу. Старик не видел света, но он феноменально точно угадывал малейшие движения воздуха и шорох ткани.

В подвале тем временем становилось шумно. Михалыч уже выставил на прилавок вторую бутылку мутного «первача», и сталкеры жадно потянулись к ней со своими железными армейскими кружками. Запах сивухи и дешевого полынного самогона мгновенно смешался с тяжелым ароматом подтаивающего пушечного сала от моей открытой банки перловки.

— Ну-ка, расступись, рванина степная! — пискляво прокричал Лёнька Челкаш, ловко протискиваясь между массивными спинами двух бывших забойщиков. В его пальцах веером затрещала колода засаленных, липких от грязи карт. — Гвоздь, сыграем на пару патронов? Или ты только ножом махать умеешь, наемничек?

Гвоздь угрюмо зыркнул на пацана из-под нависших надбровных дуг своего шрамированного лица. Его огромная фигура в затертом натовском камуфляже занимала половину шконки в углу. Правая рука наемника лениво лежала на голенище тяжелого берца, где в пластиковых ножнах прятался длинный вороненый клинок австрийского ножа Glock.

— Отвали, щегол, — процедил наемник, даже не поворачивая головы. — Не зли меня, пока Буран за стеной воет. Я сегодня на «Эстакаде» двух соляных слепцов завалил, патронов и так в обрез осталось.

Седой — наш единственный полевой хирург — сидел чуть поодаль, под самой керосиновой лампой. Его руки, иссеченные мелкими шрамами и дрожащие от застарелой контузии, бережно перебирали старые хирургические зажимы, протирая их серой тряпкой, смоченной в техническом спирте. На его лице, бледном и осунувшемся от вечной подвальной сырости, застыла маска полного безразличия ко всему происходящему. Он знал: к утру, когда «Мертвый Буран» стихнет, у него снова будет работа. Зона всегда собирала свою дань с тех, кто не успел вовремя спрятаться за гермодверью.

Я повернулся спиной к гудящей толпе сталкеров, заслонив своим широким плечом Катрана от чужих взглядов. Осторожно, стараясь не шелестеть сухой кожей, я расстегнул ржавую медную кнопку планшета. Внутри, завернутый в кусок промасленной ветоши, лежал плотный лист плотной советской бумаги. Это была топографическая карта Генерального штаба СССР за 1987 год. Её края обгорели, а по всему полотну расплылись уродливые фиолетовые пятна — следы воздействия аномальной щелочи Высохшей Черты.

Но главное было цело. Прямо по центру карты, поверх высохшего ложа Аральского моря, чьей-то рукой в резиновой перчатке был жирно, в несколько слоев обведен красный круг. Внутри круга косой канцелярской тушью было выведено: «НИИ Микробиологии АН СССР. Корпус Б. Закрытый сектор А-2. Запечатано по приказу МО СССР от 12.11.1989».

— Ну, что ты там замер, сержант? — тихо, едва слышным шелестом прохрипел Катран, склонив голову к моему плечу. — Мои уши слышат, как твои пальцы дрожат. Что там нарисовано?

— «Корпус Б», старик, — так же тихо ответил я, не снимая пальцев с обгоревшего края бумаги. — Карта ГРУ. И на ней четко прорисован старый судоходный фарватер, который вел прямо от портовых кранов Муйнака к острову Возрождения в обход всех гравитационных «Плешей». Кто-то проложил безопасную тропу прямо к подземным бункерам.

Катран резко, словно от удара током, выпрямился. Его бледные губы судорожно сжались, а пальцы, обтянутые старой кевларовой рукавицей, мертвой хваткой вцепились в ствол его чудовищного 23-миллиметрового карабина КС-23, стоявшего между его коленей.

— «Корпус Б»... — прошептал старик, и в его слепом взгляде промелькнуло подобие первозданного, дикого страха. — Ты сдурел, Назаров. Туда вольные бродяги уже три года не совались. Там «Соляной Саван» дышит прямо из вентиляционных шахт на километры вокруг. Там Пустынники Ионы устроили свое главное капище. Они считают, что в подвалах этого НИИ заперто то самое древнее божество, которое высушило море. Если мы туда сунемся — нас не просто в соль закатают. Нам разум выжгут быстрее, чем ты успеешь автомат с предохранителя снять.

— Там списки депортации восемьдесят девятого года, Катран, — я жестко перебил его, глядя в его белые, безжизненные глаза. Внутри меня снова заворочалась та самая глухая, тяжелая злость, которая годами гнала меня через солончаки. — Капитан Воронов перед тем, как его блокпост накрыло выбросом, успел мне шепнуть: все документы роты охраны и спецпоселков острова Возрождения остались в сейфах спецхрана 3 на нижнем ярусе «Корпуса Б». Моя мать и Наташка... они были в тех списках. Я должен узнать, куда их увезли военные во время эвакуации. Или окончательно убедиться, что искать больше некого.

Катран замолчал. За толстой бетонной стеной подвала Гастронома с новой силой взвыл ураган, и до вентиляционных труб донесся протяжный, леденящий душу свист. Это аномалия «Соляной Саван» терлась о ржавые листы железа на крыше, издавая звук, похожий на плач ребенка. От этого шелеста внутри все сжималось в ледяной комок, а в ушах у меня снова едва слышно, настойчиво начал звучать далекий мотив советского марша «Прощание славянки» — первый признак того, что мелкая соляная пыль всё же пробивается сквозь старые фильтры подвальной вентиляции.

Я достал из нагрудного кармана мятую, просоленную пачку «Астры», выудил оттуда последнюю кривую сигарету и чиркнул спичкой. Горький, едкий дым советского табака обжег легкие, ненадолго заглушая этот проклятый внутренний марш.

— Ладно, сержант... — Катран медленно опустил голову, его лицо осунулось. — Карта у тебя правильная. Старый фарватер я помню, я по нему еще в семьдесят пятом на рыболовецком траулере ходил, когда море было живым и синим. До рассвета сидим тут, лечим соляную дурь самогоном Михалыча. Как только «Мертвый Буран» утихнет и соль уляжется — выходим. Но если ты мне соврал, Вереск, и в тех бункерах вместо документов лежит очередная аномальная бомба ученых... я лично оставлю тебя посреди «Плеши».

В этот момент из угла, где Челкаш крутился возле Гвоздя, раздался дикий, яростный крик пацана и сухой, хищный клик вытаскиваемого из ножен ножа.

Глава 3: Закон подвала

— Гвоздь, сука, ты карту из рукава вынул! — Лёнька Челкаш взвизгнул так, что его писклявый голос сорвался на фальцет.

Пацан резко вскочил с ящика, опрокинув пустую жестяную кружку. Засаленная, покрытая въевшейся соляной грязью колода карт веером полетела на грязный бетонный пол, усыпанный белой крошкой осыпающейся с потолка побелки.

Наемник поднимался медленно, словно нехотя, но в каждом движении его огромного тела сквозила хищная, натренированная грация профессионального убийцы. Его массивная фигура в гниющем от едкой щелочи натовском камуфляже буквально нависла над испуганным, но упрямым пацаном. На загорелой, покрытой шрамами шее Гвоздя вздулись толстые жилы. Из-за голенища его тяжелого, просоленного берца с сухим, едва слышным, но леденящим душу щелчком показался вороненый клинок австрийского ножа Glock.

— Рот завали, щегол, — тихо, сквозь зубы процедил Гвоздь. В его темных глазах не было ярости — только холодная, ленивая готовность пустить кровь. — Или я тебе его до самых ушей прямо сейчас расширю. Самогон в голову ударил?

В подвале мгновенно, словно по щелчку, повисла тяжелая, звенящая тишина. Сталкеры замерли у прилавка с кружками в руках. Веселье Михалыча испарилось, бродяги инстинктивно начали отступать к стенам, подальше от линии ножа. Седой даже не поднял своей седой головы, продолжая флегматично и методично протирать спиртом ржавые хирургические зажимы, а Матушка Марфа в самом дальнем, темном углу подвала тихо зашептала молитву, быстро перебирая четки из сушеных, жестких полынных стеблей.

Я отреагировал быстрее, чем Гвоздь успел сделать шаг вперед. Моя правая рука мягко, без лишнего шума сняла автомат АК-74 с предохранителя.

Сухой, металлический клик переводчика огня прозвучал в замкнутом бетонном пространстве подвала как пушечный выстрел. Я не стал поднимать оружие к плечу и целиться — просто плавно перевел ствол старого «Калаша» вперед, направив его в пол прямо между ногами наемника и Челкаша. Но Гвоздь замер мгновенно. Он был матерым волком и прекрасно знал, что мой Вереск бьет без промаха, без предупреждения и бронебойными патронами 5.45.

— Кончай базар, — хмуро бросил Михалыч.

Торговец даже не повернулся в их сторону и не потянулся к своей двухстволке. Он лениво сплюнул на бетонный пол едкую полынную жвачку из дикого саксаула и поправил засаленный ватник на широких плечах.

— В моем подвале кровь прольете — скормлю обоих первой же твари за порогом, как только Буран утихнет. Мне лишние трупы под шконками не нужны, от них вонь на весь Гастроном. Гвоздь, нож в голенище вернул. Быстро. Челкаш — забился под стеночку и не отсвечивай до рассвета, пока я у тебя твою банку шпрот не отобрал за аренду угла.

Наемник поджал губы, его челюсти судорожно сжались. Он медленно крутанул тяжелый нож в пальцах и с тихим, металлическим шорохом вернул его в кожаные ножны на берце. Челкаш, бледный как свежий соляной наст, шумно шмыгнул носом, подобрал с пола пару выпавших карт и быстро скользнул в самый темный угол подвала, за бочки с «Кантубекским первачом».

Я расслабил затекший палец на спусковом крючке автомата, но предохранитель возвращать не стал. Зона не прощает горячки, но она еще быстрее наказывает за излишнюю доверчивость. Здесь, под толщей бетона, пока снаружи беснуется и рвет крышу «Мертвый Буран», мы все — заложники одной железной клетки.

За стенами подвала ураган взвыл с новой, утробной силой. Сквозь старые вентиляционные трубы доносился жуткий, вкрадчивый свист. Это аномалия «Соляной Саван» терлась о ржавые листы железа на крыше Гастронома. Звук был такой, словно сотни невидимых, иссушенных мертвецов скреблись ногтями в бетон, умоляя впустить их внутрь, под защиту стен.

От этого шелеста внутри все сжималось в ледяной комок, а в ушах у меня снова начал настойчиво и громко звучать далекий, едва различимый мотив советского марша «Прощание славянки». Это был первый, самый верный признак того, что соляная микроскопическая пыль все-таки находит лазейки в старых фильтрах и начинает выжигать мозг.

— Держи, сержант, — Катран мягко коснулся моего локтя.

Его костлявая рука потянулась ко мне, и в бледном свете керосинки я увидел, как в его пальцах тускло поблескивает маленький, багровый, граненый кристалл. Это был артефакт «Октябренок». С виду он напоминал старую советскую пионерскую звездочку, чудом сплавившуюся в адском пламени Черты. От кристалла шло едва заметное, живое и вибрирующее тепло.

— Возьми, Семен, — тихо прохрипел слепой старик, заталкивая кристалл мне прямо в ладонь. — Он соляную дурь и этот проклятый марш из головы вытягивает. А то я кожей слышу, как у тебя зубы от этой музыки сжимаются.

Я сжал кристалл в кулаке. Кожу мгновенно обожгло приятным, покалывающим жаром. Ментальная музыка в голове почти сразу затихла, уступив место тяжелой, свинцовой апатии — извечной цене, которую сталкеры платили за использование «Октябренка». Но это было в сто раз лучше, чем сойти с ума под вой урагана.

Мы сидели молча, плечом к плечу, до самого рассвета. Постепенно страшный грохот над головой сменился глухим, утробным ворчанием земли, а затем и вовсе затих. Наступило утро. Самое опасное утро на Высохшей Черте.

Михалыч тяжело поднялся со своего табурета, подошел к массивному стальному штурвалу гермодвери и, натужно кряхтя, крутанул его обеими руками. Стальные засовы вышли из бетонных пазов с тяжелым, по-настоящему замогильным стоном. Тяжелая дверь со скрипом поддалась, и в душный подвал ворвался утренний воздух — ледяной, стерильный, насквозь пропитанный солью и резким запахом мокрой извести.

Я первым поднялся по бетонным ступеням подъезда и плечом толкнул перекошенную входную дверь Гастронома 1.

Мир за порогом изменился до неузнаваемости.

Кантубек лежал передо мной, полностью затопленный ослепительно белым, искрящимся морем свежей, только что принесенной ураганом соли. Барханы белой едкой пыли доходили до уровня вторых этажей хрущевок. Небо над нашими головами было свинцово-серым, тяжелым, словно спрессованным из грязной ваты. Солнце сквозь эту плотную пелену казалось тусклым, размытым фосфорным пятном, которое не давало ни капли тепла.

Вековые советские пятиэтажки стояли с облупившейся серой краской, их пустые глазницы выбитых окон смотрели на соляную пустыню с немой, обреченной тоской провинции. Кое-где из сугробов соли торчали ржавые, скрюченные остовы автомобилей «Жигули» и старых автобусов «ЛиАЗ», похожие на скелеты доисторических животных, застигнутых ледниковым периодом.

На крыше ДК «Культура» Пашка Звонарь, закутанный в три слоя грязного брезента, устало опустил руку с тяжелым армейским биноклем. На рельсе, в который он бил всю ночь, намертво застыла толстая, белая соляная корка.

Я быстро натянул резиновый намордник противогаза ГП-5 на лицо, проверил, плотно ли прилегают завязки ОЗК к голенищам берцев, и перекинул брезентовый ремень автомата через плечо. Рядом со мной бесшумно, словно серый призрак, вырос Катран. В его руке был длинный стальной щуп с наваренным на конце гаечным ключом — его единственное оружие и единственный путеводитель в этом просоленном аду.

— Ну что, Вереск, — глухо прохрипел старик сквозь резиновый клапан выдоха. — Пошли искать твой «Корпус Б». Да хранит нас советская власть, которой больше нет ни на одной карте мира.

Мы сделали первые шаги за порог Гастронома, и соляной плотный наст с сухим, хрустальным треском провалился под нашими тяжелыми сапогами.

Глава 4: Анатомия катастрофы

Мы двигались на юг, оставляя за спиной занесенные белыми сугробами пятиэтажки Кантубека. Катран шел впереди, методично и плавно опуская свой стальной щуп в хрупкий соляной наст перед каждым шагом. Хруст… пауза… хруст… Этот звук въедался в уши, становясь метрономом нашей новой, исковерканной жизни. Вокруг нас, насколько хватало взгляда сквозь свинцовую пелену тумана, простиралось ослепительно белое, искрящееся ложе бывшего Аральского моря. Потрескавшаяся соляная пустыня, усеянная скелетами ржавых кораблей, была безмолвным памятником тому дню, когда привычный мир перестал существовать.

Противогаз ГП-5 привычно давил на череп, резина пахла тальком и застарелым потом. Я шел следом за стариком, стараясь попадать точно в его следы, и смотрел на блеклое фосфорное пятно солнца, едва пробивающееся сквозь плотные облака. Внутри маски дыхание было тяжелым, с металлическим привкусом. Каждый бродяга в Черте знал эту историю наизусть, но здесь, посреди мертвой соляной равнины, воспоминания о прошлом казались особенно горькими.

Всё началось в ноябре 1989 года. Советский Союз уже трещал по швам, но в закрытом городе Аральск-7 на острове Возрождения ученые из секретных лабораторий Министерства обороны и Академии наук СССР вели разработки, далекие от мирной перестройки. Официально комплекс занимался микробиологическим оружием, но подлинной целью военных был проект «Живой резонансный контур». Они пытались подчинить себе аномальную тектоническую энергию, скрытую в глубинных разломах под Аральским морем, и создать психотронный генератор «Омега» — установку, способную дистанционно выжигать разум вражеских армий.

Двенадцатого ноября восемьдесят девятого года на установке «Омега-1» был запущен финальный, сверхмощный импульс. Ученые не рассчитали нагрузку, и аномальное поле вышло из-под контроля. Произошел так называемый Первый Морской Спурт.

Физические законы в регионе сломались за доли секунды. Из глубин субдонного разлома вырвалась неизвестная субстанция — «тяжелый рассол», аномальная щелочная энергия, которая мгновенно вступила в реакцию с морской водой. Аральское море не просто испарилось — оно выгорело изнутри, превратившись в бескрайнюю соляную пустыню всего за несколько недель. Волна колоссального электромагнитного и ментального удара накрыла побережье на сотни километров вокруг.

Большая земля в панике отгородилась от катастрофы. Советские войска спешно эвакуировали партийную верхушку и ведущих ученых, бросив регулярные роты охраны, забойщиков урановых рудников и жителей прибрежных поселков на произвол судьбы. Регион объявили зоной смертельного биологического и тектонического заражения, стерли со всех карт Генерального штаба и обнесли тремя рядами колючей проволоки, запечатав блокпостами.

Но мир внутри этой Черты не погиб. Он переродился.

Вся экосистема Приграничья мутировала под воздействием аномальной соли и радиации. Обычная степная полынь превратилась в жесткий, иссиня-черный кустарник, чьи корни высасывали из земли химикаты. Степные волки и каспийские тюлени, застрявшие на высохшем дне, скрестились и мутировали, превратившись в слепых «донных тварей», покрытых прочной соляной броней вместо шерсти. Атмосфера Черты насытилась микроскопической кристаллической солью, которая разъедала металл и брезент за месяцы, если их не покрывали специальной мазутной смазкой.

Самым страшным изменением стали люди. Ментальный удар «Омеги» стер разум тысяч местных жителей и брошенных солдат, заставив их забыть свои имена. Их глаза налились тупой, безмятежной янтарной желтизной. Зона превратила их в «оседлых» — живые, послушные полупризраки, чьи мозги круглые сутки транслировали одну и ту же частоту, заложенную советскими генераторами — марш «Прощание славянки». Они приспособились жить прямо на артефактах, их тела не чувствовали боли и лучевой болезни, но человеческого в них почти не осталось. Те же, чей разум чудом устоял — беглые уголовники, дезертиры и выжившие сталкеры — сбились в банды вроде «соляных крыс» Марата или вольные группы бродяг в Кантубеке, начав жестокую войну за остатки советского Госрезерва, патроны и артефакты.

— Слышишь, Вереск? — Катран резко остановился, прерывая мои мысли.

Его стальной щуп замер, едва коснувшись края ржавого, наполовину ушедшего в соль корабельного листа. Старик медленно повернул ко мне свою слепую, покрытую шрамами голову.

— Туман впереди густеет. Мы вышли к «Кладбищу Исполинов». И дозиметр мой на поясе... он уже не щелкает, Семен. Он греется. Мы на самом краю лучевой ямы.

Я вскинул автомат, переводя взгляд на зеленый экран прицела. Впереди, сквозь фиолетовые нити тумана, начали проступать циклопические ржавые контуры застрявших в соли военных кораблей.

Глава 5: Кладбище Исполинов

Фиолетовый кисель соляного тумана накатывал со стороны открытого дна рваными, маслянистыми волнами. В этом мареве ржавые остовы брошенных кораблей казались силуэтами допотопных чудовищ, застигнутых внезапным ледниковым периодом. Мы вошли в сектор, который сталкеры Кантубека называли «Кладбищем Исполинов». Здесь в ноябре 1989 года, во время Первого Спурта, намертво увязла целая рыболовецкая флотилия и пара военных патрульных катеров. Вода ушла из-под их килей за считанные часы, оставив многотонные железные коробки ржаветь посреди соляной пустыни.

Катран двигался медленнее, чем обычно. Его длинный металлический щуп теперь не просто простукивал наст, а бережно прощупывал каждый сантиметр серого, покрытого мазутной коркой наста. По краям облупившихся бортов сухогруза «Правда», мимо которого мы пробирались, свисали гигантские, граненые соляные сосульки длиной с человеческий рост. Когда налетала степная низовая метель, эти ледяные иглы бились друг о друга с сухим, хрустальным перезвоном.

Я шел след в след за стариком, чувствуя, как под тяжелой брезентовой тканью ОЗК спина покрывается липким потом. Встроенный в разгрузку дозиметр начал оживать. Его монотонный, ленивый шаг сменился частым, сухим треском: тик-тик-тик-тик...

— Семен, стой, — Катран резко поднял руку в тяжелой рукавице. — Впереди «лучевая яма». Ветер надул сюда пыль со складов Аральска-7. До донышка пробивает.

Я прильнул к наглазнику прицела своего старого АК-74. Зеленоватая прицельная сетка тускло фонила от статического электричества. В пятидесяти метрах впереди, прямо между разрезанным пополам корпусом буксира и соляным барханом, воздух едва заметно марился и дрожал, словно над раскаленным асфальтом в летний зной. Это была не просто радиация — в низине затаилась термическая микро-аномалия «Уголек», которая грела воздух вокруг себя, заставляя урановую пыль непрерывно циркулировать в замкнутом контуре.

— Обходим по правому борту траулера, — тихо скомандовал я сквозь резиновый клапан противогаза ГП-5. Мой голос прозвучал глухо, с характерным металлическим эхом. — Лёнька, не отставай.

Челкаш, шедший третьим, шумно дышал через свой кустарный фильтр. В его брезентовой разгрузке глухо побрякивали патроны. Пацан упрямо прижимал к груди ржавую банку шпротного паштета, словно это была величайшая ценность в Черте.

— Вереск, глянь на капитанский мостик «Правды», — прошептал Лёнька, дергая меня за лямку плаща.

Я плавно перевел ствол автомата вверх, ловя в прорезь прицела полуразрушенную надстройку корабля. Двери ходовой рубки были сорваны с петель. И там, прямо у разбитого иллюминатора, неподвижно стояла фигура в грязном советском морском бушлате.

Это был один из «оседлых». Его тело было полностью покрыто тонкой, полупрозрачной коркой соли, из-за чего в фиолетовом тумане он казался хрустальной статуей. Из его открытого рта, забитого соляными кристаллами, не доносилось ни звука, но его янтарные, лишенные зрачков глаза тупо и безмятежно смотрели в серую свинцовую даль Высохшего моря. Его разум давно выгорел на частоте 415 Герц.

— Не трогай его, Лёнька, — хмуро бросил я, опуская автомат. — Он нас не видит. Пока «Мертвый Буран» не начнется, они с места не двинутся. Они как деревья в этой соли.

Мы начали медленно огибать ржавый киль траулера, как вдруг Катран резко замер, и его стальной щуп с глухим стуком выпал из пальцев на соляной наст. Из темноты под пробитым днищем сухогруза донесся низкий, утробный, вибрирующий хрип, от которого у меня внутри мгновенно зажглась холодная сталкерская тревога.

Соляные слепцы вышли на охоту.

Глава 6: Слепцы из трюма

Низкий, утробный хрип повторился. Звук шел из-за пробоины в левом борту траулера, где ржавая обшивка разошлась широкой, зазубренной пастью. Пахнуло застарелым мазутом, тухлым йодом и сырой, гнилой солью Аральского дна.

— Соляные слепцы... — едва слышно выдохнул Катран.

Старик мгновенно опустился на одно колено, бесшумно убирая щуп и перехватывая свой тяжелый 23-миллиметровый карабин КС-23. Его слепые бельма судорожно дернулись. В замкнутом пространстве под килем корабля старик ориентировался по звукам лучше любого зрячего бродяги.

Из темноты пробоины медленно, словно нехотя, выползло первое существо. Оно переродилось из одичавшего каспийского тюленя, застрявшего на мелководье в восемьдесят девятом, но Черта полностью переписала его анатомию. Тварь была размером с хорошего кабана. Лоснящееся серое тело, лишенное шерсти, было сплошь покрыто толстыми, складчатыми наростами из известняка и слежавшейся соли. Эта кустарная броня тускло фосфоресцировала в фиолетовом тумане.

Вместо ластов у слепца развились короткие, чудовищно мощные когтистые лапы, которыми он с сухим хрустом скреб по насту. Самым жутким была морда — полностью лишенная глаз, затянутая бледной, шрамированной кожей. Тварь вела носом из стороны в сторону, шумно втягивая воздух своими огромными, сочащимися слизью ноздрями. Слепцы не видели свет, но они идеально чуяли тепло человеческого тела и вибрацию шагов на расстоянии в сотню метров.

За первой тварью из трюма показалась вторая — чуть меньше, но более подвижная. Она издала тонкий, ультразвуковой писк, от которого стекла моего противогаза ГП-5 жалобно звякнули, а в висках взорвалась острая, колющая боль.

— Вереск, они нас прижали! — панически прошептал сзади Лёнька Челкаш, лихорадочно вытягивая из-за пояса свой старый пистолет ТТ. Его пальцы в грязных рукавицах крупно дрожали. — Валить надо!

— Тихо, не дергайся, — процедил я сквозь резиновый клапан маски.

Я плавно поднял старый АК-74 к плечу, ловя на мушку широкую грудь вожака. Деревянный приклад, обмотанный синей изолентой, привычно уперся в плечо комбинезона ОЗК. Палец замер на холодном металле спускового крючка. В магазине оставались только старые патроны 5.45 со ржавыми гильзами из запасов Михалыча. Обычный свинец вряд ли пробил бы толстую соляную броню твари с первого выстрела — нужно было бить точно в открытые ноздри или под складки шеи.

Вожак слепцов резко поднял морду, его ноздри судорожно расширились. Он почуял запах подтаивающего пушечного сала от моей перловки и тепло нашего дыхания. Тварь издала яростный, булькающий рев и, тяжело переваливаясь на своих мощных лапах, с неожиданной для такой туши скоростью ринулась прямо на нас, сминая соляные сугробы.

— В сторону! — гаркнул я, отталкивая Челкаша к ржавому борту сухогруза.

В ту же секунду прямо над моим ухом оглушительно, раскатисто бахнул КС-23 Катрана. В замкнутом пространстве между кораблями выстрел прозвучал как взрыв ручной гранаты. Из огромного ствола вырвалось длинное облако серого порохового дыма. Тяжелый самокрутный заряд из рубленой свинцовой проволоки ударил вожака слепцов точно в складку шеи.

Тварь дико, пронзительно взвыла. Осколки соляной брони вместе с черной, пахнущей йодом кровью брызнули на белый наст. Вожака отбросило назад на пару метров, он завертелся на месте, калеча лапами соль, но не сдох — его мутировавшая плоть была невероятно живучей. Второй слепец, привлеченный запахом крови и грохотом, прыгнул на Катрана со стороны кормы, широко разинув пасть, усаженную тремя рядами мелких, острых как иглы зубов.

Я поймал его бледную морду в прорезь прицела и нажал на спуск.

Автомат привычно затрясся в руках, выплевывая короткую очередь из трех выстрелов: та-та-та! Три пули ушли точно в открытую пасть мутанта. Слепец споткнулся на полной скорости, ткнулся носом в соль и по инерции докатился до самых сапог Катрана, судорожно дергая когтистыми лапами в предсмертных судорогах.

Вожак, тяжело хрипя и истекая черной жижей, понял, что легкой добычи не будет. Он издал короткий, предостерегающий свист, развернулся и, оставляя за собой широкий кровавый след, стремительно скрылся в темноте пробоины сухогруза.

Я тяжело дышал, внутри резиновой маски противогаза стало жарко. Дозиметр на разгрузке продолжал сухо и часто трещать: тик-тик-тик... Выстрелы и возня подняли с солончака тучи радиоактивной мелкой пыли.

— Живой, старик? — я подошел к Катрану, помогая ему подняться.

Старик уже лихорадочно переламывал свой карабин, выковыривая пальцами дымящуюся толстую гильзу и загоняя в ствол новый патрон. Его бледное лицо было спокойным.

— Живой, Семен, — прохрипел проводник, натягивая намордник респиратора. — Но патронов у меня осталось всего три штуки. Если в трюмах «Правды» сидит целая стая, мы до «Сухого дока» не дойдем. Лёнька, кончай дрожать, подбирай мой щуп и шевели поршнями. Туман падает, скоро «Черный прилив» начнется.

Мы быстро двинулись дальше, обходя ржавые корпуса кораблей по широкой дуге. Черта вокруг нас становилась все более обитаемой и опасной.

Глава 7: Горький чай на «Ржавой Эскадре»

Фиолетовое марево тумана к полудню окончательно съело горизонт. Свинцовое небо над Высохшей Чертой опустилось так низко, что казалось, будто его можно задеть стволом автомата. Ветер стих до звенящей, пугающей тишины, в которой каждый шаг по соляному насту отзывался хрустальным, хрупким эхом.

Мы шли уже шесть часов без передышки. Мой комбинезон ОЗК насквозь пропитался потом, резина противогаза ГП-5 въелась в кожу лица, а в горле стоял стойкий, неистребимый привкус сухой щелочи. Дозиметр на разгрузке 6Б5-15 мерно и лениво пощелкивал, удерживая безопасные двадцать микрорентген. «Лучевую яму» у Кладбища Исполинов мы благополучно миновали, оставив соляных слепцов зализывать раны в трюмах гнилой «Правды».

— Пришли, бродяги, — Катран остановился и поднял свой стальной щуп, указывая вперед, в серую пелену тумана. — «Ржавая Эскадра». Наш промежуточный фарватер.

Сквозь фиолетовую дымку солончака проступили циклопические контуры трех намертво зажатых солью военных кораблей. Это был конгломерат из двух советских сторожевиков и огромного портового буксира, которые в восемьдесят девятом году выбросило друг на друга мощным тектоническим всплеском. Металл их бортов покрылся толстым слоем белой соли и рыжих каверн ржавчины. Между наклонившимися бортами кораблей на высоте нескольких метров были натянуты канатные мосты и навесные деревянные мостки, раскачивающиеся от малейшего дуновения ветра.

Это место сталкеры Черты называли «Сухим доком» — единственная относительно безопасная нейтральная база на тридцать километров вокруг, где хозяйничали вольные бродяги и не действовали законы бандитов Марата.

Мы медленно поднялись по шаткому, обледенелому штормтрапу на борт головного сторожевика «Комсомолец». Прямо в бывшей матросской кают-компании, задраенной изнутри толстыми брезентовыми шторами, располагался местный бар. Воздух здесь был теплым, густым и с ходу бил в нос тяжелым запахом мазута от дизельного генератора, дешевого табака и жареного мяса.

Я сорвал с лица резиновый намордник противогаза, жадно глотая тяжелый подвальный воздух. Во рту сразу загорчило.

За стойкой бара, сооруженной из перевернутого спасательного плота, стоял Батор — старый, приземистый монгол с лицом, похожим на печеное урановое яблоко. На нем был засаленный фартук поверх выцветшего армейского бушлата без погон. Заметив нас, он оскалился, блеснув золотыми коронками.

— Опа! Вереск, старый лис, и слепой Катран! — Батор хрипло хохотнул, бросив грязное полотенце на стойку. — А мне люди Марата вчера трепались, что вас у «Ржавой Эстакады» соляные слепцы в наст закатали. Живые, значит. Что пить будете? Есть свежий «Мертвый якорь», только из трюма буксира подняли. Кислый квас с мазутом, зато хмель вышибает соляную тоску из башки на раз.

— Нам бы чего погорячее, Батор, — я устало опустился на металлический приваренный стул у стойки. Все мышцы гудели от долгого марша. — Завари степного чаю «Горчанка». И плесни туда «Черного сока» из саксаула, а то зубы ломить начинает от местной воды.

Торговец понимающе кивнул и выставил перед нами две закопченные железные кружки с дымящимся, черным как деготь отваром полыни и диких степных трав. Запах горечи и хвои мгновенно ударил в нос.

Рядом со мной Лёнька Челкаш с облегченным стоном грохнулся на соседний ящик. Он бережно достал из кармана свою помятую банку шпротного паштета и положил её на стойку перед Батором.

— Слышь, Батор, выменяй на пару кусков «Бородинского» сухаря и щепотку сахара-рафинада, — шмыгнул носом пацан, косясь на кружку с чаем. — Сил моих больше нет эту серую жижу Дока всухомятку грызть.

— Ладно, щегол, держи, — Батор сгреб банку паштета и выкатил Лёньке три черных, жестких как гранит ломтя хлеба, пахнущих тмином и сыростью.

Торговец оперся локтями о спасательный плот стойки и понизил голос, переводя свои желтоватые глаза на меня:

— Слышал, ты к югу целишь, Семен? К «Корпусу Б»? Не ходи туда. Там сейчас люди Марата совсем страх потеряли, «соляные крысы» все тропы перекрыли. Вчера караван Ильяса Скупщика на укрепленном «Урале» едва от них ушел у «Гнилого Маяка». Три колеса в хлам, двоих парней Марат лично в соль закопал. Они ищут проход к подземным лабораториям. Говорят, Марату какой-то теневой чинуша с большой земли чемодан советских золотых червонцев пообещал за документы из тамошних спецхранов.

Я замер с кружкой в руке, чувствуя, как горький чай обжигает язык. Значит, бандиты Марата тоже ищут архивы депортации и спецхраны НИИ. И у них есть люди, оружие и колеса, чтобы перекрыть нам весь фарватер.

В этот момент тяжелая железная дверь кают-компании с грохотом распахнулась. На пороге, покачиваясь от усталости и соляного психоза, стоял человек в глухом, старом костюме водолаза с обрезанными резиновыми шлангами и тяжелым шлемом-трехболтовкой под мышкой. Это был Профессор — бывший школьный учитель истории Вадим Андреевич, сошедший ума после гибели семьи в восемьдесят девятом. На его ржавом скафандре ровным рядом были приколоты советские значки: «Ударник пятилетки», «ГТО», «Отличник просвещения». Его глаза горели безумным, лихорадочным блеском.

— Товарищи! — закричал он, взмахнув свободной рукой в грязной рукавице. — Сводка Совинформбюро! План тринадцатой пятилетки выполнен! На «Корпусе Б» зажглись огни! Красный флаг реет над лабораторией! Скоро прибудет спецпоезд из Москвы! Вставай, страна огромная!

Сталкеры в углу бара угрюмо, недобро заржали. Кто-то бросил в сумасшедшего сухую корку от полынного хлеба, но Профессор даже не шелохнулся. Он бережно подобрал корку, засунул её в карман скафандра и тихо, едва слышно зашептал под нос: «Союз нерушимый республик свободных...»

Я посмотрел на Катрана. Слепой старик сидел замерев, его костлявые пальцы судорожно сжимали железную кружку с горьким чаем.

— Он не врет, Вереск, — тихо, одними губами прошептал старик, склонив голову к моему плечу. — Сумасшедшие и «оседлые» в Черте первыми чувствуют, когда Зона начинает ворочаться в своем соляном гробу. «Корпус Б» действительно просыпается. Аномальные поля вокруг него приходят в движение. Если мы не поторопимся, Марат или фанатики Пустынников перекроют нам все безопасные тропы старого фарватера. Допивай чай, сержант. Пора двигаться к «Гнилому Маяку», пока «Черный прилив» не отрезал нам дорогу.

Глава 8: Мертвый свет и Клондайк

Мы покинули тепло «Ржавой Эскадры» через два часа, когда фиолетовый туман на поверхности окончательно превратился в удушливое, плотное варево. Ступени штормтрапа эсминца «Комсомолец» покрылись свежей, скользкой коркой щелочи, которая с тихим шуршанием осыпалась под нашими тяжелыми берцами.

Катран вел нас строго на юг. Его стальной щуп мерно отстукивал рваный, ржавый ритм по соляному насту. На палубах брошенных траулеров, мимо которых мы пробирались, замерли еще несколько «оседлых». В фиолетовой мгле их покрытые белым налетом фигуры казались соляными пилонами, подпирающими свинцовое небо. Они не шевелились, но в звенящей тишине Черты мне казалось, что из их сухих, забитых солью глоток доносится едва уловимый, вибрирующий гул — та самая частота 415 Герц, выжигающая остатки человеческого разума.

К исходу третьих суток марша туман впереди внезапно разорвался, и перед нами из ослепительно белого соляного поля вырос гигантский, уродливый каменный зуб. Это был «Гнилой Маяк» — огромная скала, которая до катастрофы 1989 года была уединенным скалистым островом посреди Аральского моря, а теперь торчала посреди соли мертвым остовом.

На самой вершине скалы, цепляясь за выветренный известняк, высилась полуразрушенная кирпичная башня старого советского маяка. Его циклопическая стеклянная линза, деформированная и перерожденная адской термической энергией Первого Спурта, непрерывно, в такт биению сердца Зоны, пульсировала зловещим, резким фиолетовым светом.

— Глаза прикройте, бродяги! Фильтры зажмите! — гаркнул Катран, резко падая на колени прямо в соляной сугроб под защитой огромного придонного валуна.

Я рухнул следом, увлекая за собой Лёньку Челкаша. В ту же секунду гигантский фиолетовый луч «Мертвого света» скользнул по верхушкам соляных барханов всего в десяти метрах от нашей засады. Воздух в том месте мгновенно затрещал, наполнившись едким запахом озона и жженой шерсти. Старый ржавый лист обшивки от какого-то катера, торчавший из соли, под воздействием этого луча прямо на наших глазах покрылся густым слоем пушистого, светящегося фиолетового мха, который за секунды растворил сталь, превратив ее в оранжевую труху.

Этот свет выжигал сетчатку глаза за доли секунды и превращал плоть в известняк. Но у него было одно свойство, ради которого сталкеры были готовы рисковать шкурой. Маяк работал как гигантский сепаратор Зоны. Его аномальная энергия выжигала слабые фракции, но сбрасывала всё самое ценное вниз, к подножию скалы, в узкое и глубокое тектоническое ущелье, которое Катран называл «слепой зоной». Там, скрытый от фиолетового ока башни, лежал настоящий Клондайк Высохшей Черты.

— Двигаем, пока линза на второй оборот пошла, — прохрипел Катран, срываясь с места.

Мы кубарем скатились по крутому соляному склону прямо на дно ущелья. Здесь, вдали от ветра, царил густой, сырой полумрак, а гранитные стены скал были густо покрыты фосфоресцирующим мхом. Мой встроенный дозиметр на разгрузке 6Б5-15 зачастил чуть быстрее: сорок микрорентген, пятьдесят... Радиация здесь въелась в камень на десятилетия вперед, но то, что я увидел на дне ущелья, заставило меня забыть о цифрах.

Артефакты лежали в черной, маслянистой химической грязи, словно выброшенные прибоем драгоценные камни докатастрофной эпохи.

Прямо у моих ног, преодолевая земное притяжение, медленно приподнималась над землей на несколько сантиметров пористая, невесомая субстанция, похожая на застывшую морскую пену — «Пена Дьявола». Она тускло отливала перламутром. Если положить такой кристалл в карман рюкзака, тело сталкера становилось легче: можно было прыгать на огромные расстояния и не проваливаться даже в самую зыбкую соляную грязь солончаков.

Чуть дальше, в узкой расщелине скалы, светилось нежным, глубоким внутренним светом «Сердце Наутилуса» — идеальная перламутровая раковина, внутри которой непрерывно, по замкнутому контуру, циркулировала чистейшая светящаяся жидкость. Этот артефакт полностью нейтрализовал любые ядовитые испарения Черты и фильтровал болотную или соленую воду, превращая её в питьевую.

А на самом дне ущелья, окруженный костями погибших птиц, переливался всеми оттенками радуги невероятно редкий кристалл — «Осколок Миража». Пространство вокруг него визуально смещалось на пару метров: казалось, что камень находится одновременно в двух местах, создавая пугающую оптическую иллюзию.

— Собирай, Семен, собирай быстрее! — лихорадочно прошептал сзади Лёнька Челкаш, дрожащими руками доставая из рюкзака брезентовый контейнер, обшитый свинцовой сеткой Шурупа. — За одно «Сердце Наутилуса» Маркитант на Перевале нам столько патронов в заводских цинках выдаст, что мы до самой Алма-Аты с боем прорваться сможем!

Я аккуратно, используя специальные стальные щипцы, подхватил «Сердце Наутилуса» и опустил его в свинцовое нутро контейнера. Кристалл мягко звякнул о стенку. В эту же секунду сверху, с вершины скалы Гнилого Маяка, донесся резкий, пронзительный свист и глухой топот тяжелых кованых сапог.

Из тумана на верхнем уступе ущелья показались несколько фигур в серых куртках, обвешанных пулеметными лентами. «Соляные крысы» Марата. И они смотрели прямо на нас, вскидывая свои старые карабины СКС.

Глава 9: Свинец и соль

— Опача! Гляньте, пацаны, у нас тут гости на Клондайке! — хриплый, прокуренный голос сверху вспорол сырую тишину ущелья.

Один из мародеров — рослый, в грязной стеганой куртке с оторванным рукавом и засаленной кепке — хищно оскалился, передергивая затвор старого карабина СКС. В его ушах тускло поблескивали серьги, выплавленные из медных гильз. Рядом с ним на скальном уступе выросли еще трое. Они стояли на фоне фиолетового неба, лениво поводя стволами потертых двустволок и укороченных автоматов. Банда Марата контролировала эти солончаки, и чужаков здесь не жаловали.

— Сумку на наст, бродяги! И стволы в грязь, если не хотите, чтобы я вам из голов дуршлаг сделал! — крикнул вожак, сплевывая вниз кусок едкого полынного стебля.

— Вереск, их пятеро... Нам хана... — Лёнька Челкаш бледнел на глазах, его пальцы судорожно вцепились в брезентовую ткань контейнера с артефактами. Он замер, боясь сделать даже вдох под прицелом пяти стволов.

Катран среагировал без единого звука. Старик, не имея возможности видеть врагов, уловил направление их голосов. Его худое тело в кевларовом плаще мгновенно сгруппировалось. Он резко вскинул свой громоздкий КС-23, целясь по звуку эха от скальной стены.

— Ложись, Семен! — рявкнул проводник.

В ту же секунду ущелье раскололось от оглушительного грохота. Из чудовищного ствола карабина вырвалось облако серого порохового дыма и пламени. Тяжелый самокрутный заряд из рубленой свинцовой проволоки ударил точно в известняковый козырек прямо над головами мародеров. Камень не выдержал удара авиационной пушки — уступ с треском лопнул, и лавина из острых обломков гранита и тяжелой соляной крошки обрушилась прямо на стрелков.

— Сука-а-а! Ноги! — взвыл кто-то на вершине, но его крик захлебнулся грохотом падающих валунов.

Я упал на колено в маслянистую химическую грязь дна, мгновенно вскидывая свой старый АК-74. Деревянный приклад, стянутый синей изолентой, намертво впился в плечо моего ОЗК. Палец рванул спусковой крючок, и автомат затрясся, выплевывая короткую, злую очередь из трех выстрелов: та-та-та!

Один из бандитов, который успел уклониться от камнепада и вскинул свой укороченный автомат, поймал грудью мои пули. Ржавые гильзы 5.45 с тихим звоном посыпались в грязь. Мародер споткнулся, его оружие вылетело из рук и со звоном покатилось по скале, а сам он тяжело рухнул с трехметровой высоты прямо на дно ущелья, окрашивая девственно-белый соляной налет багровым.

— Назад! Уходим по дну штрека! — гаркнул я, хватая Челкаша за шкирку и силой увлекая его за собой. — Катран, за мной! У них там пулемет на эстакаде может быть!

Сверху раздались хаотичные, яростные выстрелы. Пули с визгом рикошетили от гранитных стен ущелья, выбивая фиолетовые искры статического заряда и осыпая нас каменной крошкой. Одна из них чиркнула по металлической пряжке моего рюкзака, едва не сорвав лямку, но пронесло.

Мы бежали по узкому, извилистому дну расселины, тяжело дыша через резиновые клапаны. Фиолетовое око «Гнилого Маяка» над нашими головами сделало очередной оборот, и тяжелый луч «Мертвого света» прошел прямо над краем ущелья, на секунду превратив чернильное небо в ослепительно белый день. Этот свет заставил мародеров наверху прекратить преследование — никто в Черте не рисковал стоять под открытым небом, когда Маяк делал свой круг.

Мы остановились только через километр, когда стены ущелья разошлись в стороны, переходя в бескрайнее, ровное плато солончака. Вокруг снова повис плотный, фиолетовый туман. Дозиметр на моей разгрузке медленно успокаивался, снижая шаг до ленивых тридцати микрорентген.

Лёнька Челкаш упал на соляной сугроб, прижимая к груди заветную сумку с артефактами. Его противогаз ГП-5 был испачкан серой урановой грязью, а руки всё еще заметно дрожали.

— Сержант... — прохрипел пацан сквозь клапан выдоха, вытирая пот со лба рукавом куртки. — Мы сделали их... Мы забрали «Сердце Наутилуса». Теперь нам патронов хватит до конца дней. Маркитант на Перевале за этот камень душу продаст.

— Рано радуешься, щегол, — Катран угрюмо присел на валун, лихорадочно переламывая свой карабин и загоняя в ствол последний оставшийся патрон. Его лицо под слоем копоти было серым. — Марат не простит нам этих парней. Вся его банда сейчас стягивается к южным солончакам. Нам нужно срочно менять шкуру. С этим ржавым оружием и гнилыми комбинезонами мы до «Корпуса Б» не дойдем. Семен, надо выходить к тайной стоянке Ильяса Скупщика у старого железнодорожного депо. У него есть товар с военных складов. Пора менять эти ржавые железки на нормальные стволы.

Я посмотрел на свой АК-74. На затворной раме под слоем ружейного масла уже проступали новые мелкие каверны от едкой соляной взвеси ущелья. Старик был прав. Зона становилась жестче с каждым километром пути на юг. Чтобы выжить на территории «Корпуса Б», нам нужна была совершенно другая защита и патроны, которые не дают осечек.

Я закинул автомат за спину, поправил лямки ОЗК и хмуро кивнул:

— Веди, Катран. Пойдем искать Ильяса. Пора обновить снаряжение, пока бандиты Марата не перекрыли нам все выходы с плато.

Глава 10: Сделка у старого депо

Соляной туман на подступах к заброшенному депо стал настолько плотным, что казалось, его можно резать охотничьим ножом. Мы продвигались вдоль полузатопленной солью железнодорожной насыпи. Ржавые, перекошенные рельсы уходили в серую мглу, а деревянные шпалы от времени и аномальной щелочи превратились в труху, покрытую фосфоресцирующим мхом. Катран шел первым, его стальной щуп издавал глухой, вязкий звук, натыкаясь на занесенные белыми барханами шпалы.

Впереди из фиолетовой пелены проступили очертания огромного кирпичного здания с провалившейся крышей. Это было старое паровозное депо узкоколейки, когда-то связывавшей портовые склады с материком. Прямо у разбитых ворот, под навесом из проржавевших листов железа, стояло циклопическое чудовище — трехосный грузовик «Урал-4320», кустарно обшитый толстыми бронелистами, сорванными с карьерных экскаваторов. На бампере машины была грубо намалевана белая звезда, а в кузове, укрытом брезентом, угадывались контуры тяжелых деревянных ящиков.

— Стой, бродяги! Руки на виду держим, стволы в пол! — из темноты депо выросли две фигуры в тяжелых армейских бронежилетах 6Б5 и глухих сферических шлемах. В их руках были ухоженные, вороненые автоматы АК-74М с пластиковыми прикладами. Это были не мародеры Марата. Это была личная охрана Ильяса «Скупщика».

— Свои, Абдулла, — прохрипел Катран, снимая резиновый намордник респиратора и сплевывая на соль горькую слюну. — Вереск со мной. Мы к хозяину, по делу. Свежий товар принесли.

Охранник внимательно оглядел наши затертые комбинезоны ОЗК, задержал взгляд на моем потрепанном АК-74 с синей изолентой на прикладе и хмуро кивнул в сторону кузова грузовика:

— Проходи. Только без глупостей. Ильяс сегодня не в духе, «соляные крысы» Марата ночью его передовой караван обстреляли.

Ильяс Скупщик — плотный, усатый татарин в чистом камуфляже «Бутан» и теплой меховой безрукавке — сидел на откинутом заднем борту «Урала» и пил настоящий, горячий зерновой кофе из железного термоса. Запах этого кофе, густой и крепкий, показался мне в эти минуты самым прекрасным ароматом, который я слышал за все годы выживания в Черте.

— А, Вереск... Катран... — Ильяс удивленно поднял брови, аккуратно закручивая крышку термоса. — Мне на Перевале трепались, что вас люди Марата у Гнилого Маяка в соль закатали. Гвоздь лично божился, что вам конец. Что принесли? Если опять ржавые гильзы или порченый полынный самогон Марфы — разворачивайте поршни обратно в Кантубек.

Я молча шагнул вперед и с тяжелым, глухим стуком опустил на деревянный борт грузовика наш брезентовый контейнер. Медленно, стараясь не делать резких движений, я расстегнул кожаные ремни и откинул свинцовую крышку.

Фиолетовый и глубокий перламутровый свет озарил уставшее лицо торговца. Ильяс даже присвистнул, его глаза лихорадочно блеснули, отражая сияние артефактов. Он бережно, используя специальные стальные щипцы с резиновыми наконечниками, приподнял «Сердце Наутилуса». Жидкость внутри раковины циркулировала ровно, испуская мягкое тепло.

— Мать твоя покойница... — прошептал Скупщик, поднося артефакт ближе к глазам. — Чистый. Свежий. За один этот камень мои люди в Чимкенте мне генеральские погоны выправят и три вагона тушенки из Госрезерва отгрузят. А уж «Пена Дьявола»... Что ты хочешь за это, сержант? Советские рубли? Царское золото? Патроны?

— Мне не нужны твои бумажки и золото, Ильяс, — я решительно оперся руками о бронированный борт грузовика, глядя ему прямо в глаза сквозь запотевшие стекла противогаза. — Мы идем к «Корпусу Б». Нам нужно снаряжение, с которым мы пройдем сквозь соляной ад и вернемся обратно живыми. Полный фарш. Для меня и для пацана. Старику подбери что-нибудь полегче, но убойное. И патронов — заводских, в цинках, чтобы без осечек.

Скупщик хитро прищурился, потер ладони друг о друга, словно согреваясь, и коротко кивнул своим бойцам:

— Открывай спецотсек в глубине депо. Выдайте сержанту то, что мы три дня назад со склада спецназа ГРУ в Самаре вывезли. Гулять так гулять, Вереск. Ты заслужил эту обнову.

Через два часа я стоял перед треснувшим зеркалом в каптерке депо, и сам себя не узнавал. Мой старый, воняющий потом и гнилой солью комбинезон ОЗК отправился в ржавую бочку для мусора.

На мне сидел абсолютно новый штормовой комбинезон «Сель-М» — кустарная, но невероятно качественная модификация тяжелого армейского костюма «Корунд». Он был сшит из прорезиненной кордуры со свинцовыми экранирующими пластинами в районе груди и паха. Ткань не гнила от местной щелочи, защищала от химических ожогов и могла выдержать удар мелких осколков. Вместо старого, давящего на череп противогаза ГП-5 на мне была зафиксирована облегченная замкнутая система дыхания «Аист-3» с широкой панорамной маской, которая подключалась к двум композитным баллонам за спиной. Воздуха в них хватало на шесть часов марша, и никакая соляная взвесь или «Мертвый Буран» теперь не могли сжечь мне легкие.

Вместо моего изношенного АК-74 на трехточечном ремне теперь покоился модернизированный АК-74М. Абсолютно новый, в густой заводской смазке. На левой стороне ствольной коробки была наварена планка «ласточкин хвост», на которую Ильяс установил тяжелый советский дневной оптический прицел ПСО-1. На ствол автомата был навинчен кустарный, но массивный глушитель «Тишина-М», полностью гасящий вспышку выстрела. В подсумках тяжелого разгрузочного жителя 6Б5-15 теперь сидели шесть новеньких магазинов, забитых патронами калибра 5.45 БП (бронебойные), способными прошить любой бандитский бронежилет или толстую шкуру мутанта. Дополнительно на бедре в пластиковой кобуре теперь покоился тяжелый Автоматический Пистолет Стечкина (АПС) с тремя магазинами на двадцать патронов — идеальное оружие для ближнего боя в узких коридорах.

Лёнька Челкаш крутился рядом, в восторге ощупывая свой новый кустарный комбинезон «Экран-3» из прорезиненной ткани и примеряя офицерскую фуражку Воронова, которую он наотрез отказался выбрасывать. Вместо старого ТТ Ильяс выдал ему тяжелый армейский пулемет ПКМ (Пулемет Калашникова Модернизированный) с огромной коробкой на сто патронов. Пацан едва удерживал это железное чудовище в руках, но его глаза горели диким, фанатичным восторгом.

Катран от сложной электроники и тяжелых бронежилетов наотрез отказался. Для него Ильяс подобрал длинный плащ из кевларового брезента, пропитанный специальным гидрофобным составом, который не промокал и защищал от мелких осколков. А вместо его старой, разболтанной одностволки старик бережно лапал своими узловатыми пальцами легендарное оружие спецназа — карабин КС-23 (Карабин Специальный 23-миллиметровый), сделанный из отбракованных стволов авиационных пушек.

— Вот это вещь, Семен... — довольно прохрипел старик, загоняя в толстый патронник массивный патрон «Шрапнель-25». — С такой игрушкой я вожаку соляных слепцов башку с одного выстрела сниму вместе с его броней. Ильяс, накинь еще десяток патронов «Волна-Р» с резиновой пулей, мало ли, пленных брать придется.

Скупщик щедро отсыпал нам три цинка патронов, коробку медицинских армейских аптечек АИ-2 с противорадиационными шприц-тюбиками и несколько брикетов «Сытного порошка» высшего качества.

Я закинул за спину обновленный, тяжелый рюкзак, проверил, как ходит затвор новенького АК-74М. Металл звякнул мягко, уверенно, без единого лишнего звука. Теперь мы были по-настоящему готовы к тому, что ждало нас впереди.

— Ну, бывай, Вереск, — Ильяс протянул мне свою крепкую ладонь. — Если найдешь в недрах «Корпуса Б» то, о чем капитан Воронов перед смертью бредил, и выживешь — неси мне. За те документы депортации мои люди на большой земле меня золотом осыплют. А я тебя до конца дней кофе поить буду. Настоящим. Из самой Бразилии.

Я пожал его руку. Мы с Катраном и Челкашем вышли из ворот старого депо. Фиолетовый соляной туман привычно принял нас в свои холодные объятия, но теперь сквозь чистое стекло новой маски я видел мир четко, а тяжелые пластины бронежилета на груди давали приятное, забытое чувство защищенности.

Первый том нашей истории подошел к своей поворотной точке. Мы сменили шкуру. Впереди, на самом горизонте, сквозь ядовитую дымку солончаков, уже угадывались серые, монолитные бетонные контуры «Лаборатории Корпуса Б». До нашей главной цели оставался один дневной переход.

Глава 11: Фиолетовый кисель и броня «Сель-М»

Когда мои берцы оторвались от стальной подножки бронеплощадки поезда «Железняк», мир вокруг мгновенно сузился до размеров защитного стекла панорамной маски «Аист-3».

Фиолетовый туман, поднявшийся из тектонических разломов у подножия Каратау, не был похож на сырую просоленную дымку Аральского дна. Он был густым, маслянистым и осязаемым, словно полужидкий кисель. Мелкие фиолетовые искры — статический аномальный заряд — с тихим, сухим треском разбивались о композитный пластик моего шлема, оставляя на прорезиненной ткани комбинезона «Сель-М» едва заметные фосфоресцирующие разводы.

Позади нас, содрогая скальные стены ущелья, ревел «Железняк». Тяжелые пулеметы ДШК и старые флотские «Максимы» майора Сабита Тлеулина без умолку поливали внешние баррикады «Архитекторов» — так здесь, на материке, называли самую агрессивную ветвь секты Пустынников. Грохот выстрелов отражался от гранитных круч, превращаясь в сплошной, давящий гул, от которого закладывало уши даже сквозь плотные наушники шлемофона.

— Вереск, держись левее! За вагоны! — сквозь клапан респиратора прохрипел Катран.

Старик двигался с поразительной для слепого скоростью. Его длинный металлический щуп с наваренным гаечным ключом не просто простукивал землю — он чертил глубокую борозду в каменистой серой осыпи, по которой, как по нити Ариадны, ориентировался бегущий следом Пашка Звонарь. В руках Катрана глухо поблескивало его вороненое чудовище — 23-миллиметровый карабин КС-23. Тяжелый приклад из карельской березы, кустарно подогнанный под его кевларовый плащ, был плотно прижат к плечу.

Я перехватил поудобнее новенький, пахнущий заводской смазкой АК-74М, полученный от Маркитанта. Тяжелый оптический прицел ПСО-1 сейчас был бесполезен — фиолетовое марево забивало линзы причудливыми бликами, поэтому я целился по обычному открытому механическому прицелу. В подствольнике ГП-25 «Костер» уже сидела осколочная граната ВОГ-25. Мой палец в плотной прорезиненной рукавице замер на спусковом крючке.

Справа от меня, тяжело отдуваясь, бежал Лёнька Челкаш. Его пулемет ПКМ, казалось, весил больше самого пацана, но Лёнька упрямо пер его вперед, низко пригибаясь к земле. Его кустарный комбинезон «Экран-3» шуршал, а офицерская фуражка Воронова, чудом удерживающаяся на затылке, была сдвинута на самый лоб. На его ремне болталась брезентовая сумка с артефактами и заветными шпротными паштетами, которые он берег пуще жизни.

Мы скользнули под защиту перевернутого четырехосного советского полувагона с облупившейся надписью «МПС СССР. Люки закрыть». Здесь, в относительной тишине, туман был чуть разреженнее.

Встроенный в мой разгрузочный жилет 6Б5-15 дозиметр, снабженный свинцовой экранирующей пластиной, мелко, но настойчиво зудел: ззз... ззз... ззз... Около шестидесяти микрорентген. Это был радиационный фон урановых хвостов, вынесенный Бураном из вентиляционных стволов «Каратау-4». Дышать без фильтров тут означало подписать себе смертный приговор.

— Куда теперь, проводник? — я прижался спиной к ржавому, покрытому соляными наплывами колесу вагона. — До входа в депо метров сто открытого пространства. Бойцы Сабита прижали их пулеметами к земле, но долго они «Железняк» тут держать не смогут. Радиационный ураган сорвет обшивку поезда через полчаса.

Катран прислушался, повернув свои слепые бельма в сторону глухого, утробного гула, идущего из-под земли.

— Нам не нужен главный вход, Семен, — тихо ответил старик. — Там Шахтер всё залил бетоном и выставил растяжки из аномальных соляных мин. Мы пойдем через обводной дренажный коллектор обогатительной фабрики. Вон там, видишь ржавую цистерну из-под мазута? За ней гранитная плита отошла. Это наш лаз.

Глава 12: Быт подземного тупика

Мы проскользнули в узкий, сочащийся маслянистой химической жижей лаз за цистерной. Как только Пашка Звонарь, замыкающий наш отряд, втащил внутрь тяжелую сумку с приборами, Катран навалился всем телом и задвинул проход ржавым стальным листом.

Грохот пулеметов «Железняка» мгновенно отдалился, превративсь в глухое, вибрирующее ворчание где-то высоко над нашими головными шлемами.

Мы очутились в длинном, бесконечном бетонном коридоре. Так выглядело большинство подземных коммуникаций советских закрытых НИИ и горно-обогатительных комбинатов семидесятых годов. Стены из грубого серого бетона были покрыты потеками извести и ржавчины. Вдоль потолка тянулись гигантские короба вентиляции, из прорех в которых свисали серые нити «Ржавого волоса». Местами под ногами хрустели разбитые стеклянные изоляторы и обрывки старых советских плакатов по технике безопасности: «Работать в средствах индивидуальной защиты!», «Береги урановый концентрат — достояние Родины!».

Я щелкнул тактическим фонарем на цевье Калашникова. Белый луч выхватил из темноты развилку коридора. В углу, привалившись к стене, стоял ржавый шахтерский автомат по продаже газированной воды — без стакана, с сорванной стальной панелью, из нутра которого теперь сиротливо торчали разноцветные медные провода.

— Всё, бродяги, привал на полчаса, — я опустился на перевернутый деревянный ящик из-под кабельной продукции. — Лёнька, снимай пулемет, проверь затворную раму. Если урановая пыль забилась в газовый поршень, ПКМ заклинит на третьем выстреле. Пашка, доставай сухпай. Пора почистить желудки.

Сталкерский быт под землей лишен романтики. Мы сорвали резиновые маски респираторов — здесь, в глубине коллектора, воздух был затхлым, холодным, но дозиметр успокоился, снизив зуд до безопасных двадцати микрорентген. Во рту тут же появился стойкий, вяжущий вкус полыни и сырого железа — извечный спутник материковых подземелий.

Челкаш с глухим стоном повалился прямо на бетон, положив пулемет на колени. Его пальцы в грязных рукавицах лихорадочно зашарили по карманам куртки. С тихим триумфальным писком он выудил оттуда помятую пачку Кофейного напитка «Наша марка» и завернутый в пергамент кусок Сухой кровяной колбасы «Степная».

— Вереск, глянь, — Лёнька довольно оскалился, стругая колбасу своим охотничьим ножом. — Маркитант на Перевале подсунул, свежак. Твердая, как рукоять ТТ, зато калорий в ней, как в трех банках перловки. Пашка, давай котелок на буржуйку.

Звонарь быстро достал из рюкзака маленькую кустарную спиртовку, сооруженную из двух жестяных банок из-под паштета «Шпротного». Через пять минут в алюминиевом армейском котелке забулькала соленая, сомнительного вида вода, которую мы набрали на станции Перевал. Пашка бросил туда горсть кофейного суррогата и щепотку «Черной соли» — аномального пищевого концентрата, который мгновенно осадил всю муть и тяжелые металлы на дно котелка, сделав жидкость пригодной для питья.

Мы сидели в темноте, передавая по кругу железную кружку с обжигающим, горьким напитком. Сухой сухарь «Бородинского», густо намазанный паштетом, казался в эти минуты пищей богов. Каждый из нас понимал: этот подземный тупик — возможно, последнее относительно безопасное место на ближайшие несколько дней.

— Катран, — я прислонился спиной к холодному бетону стены, глядя на тусклый отсвет спиртовки. — Ты ведь знал Шахтера до того, как его мозги спеклись от радиации? Кем он был?

Старик отхлебнул из кружки, зажмурив свои слепые бельма, и тяжело вздохнул. Из его респиратора вырвался тонкий шлейф полынного дыма — Катран умудрялся тайно курить едкую «Астру» даже в урановых штреках.

— Был он человеком, Семен. Звали его Мишей. Михаил Коршунов, лучший бригадир проходчиков на всем Южном КазССР. В evacuation восемьдесят шестом его бригада ставила рекорды, их портреты в газетах печатали. А в восемьдесят девятом, когда бахнул Первый Спурт, Миша отказался подниматься на поверхность. Его смена была на двенадцатом ярусе. Когда военные перекрыли гермозатворы и бросили нас, Миша взял отбойный молоток и три дня пробивал ход к спецпоселку, где его жена с сыном жили.

Катран сделал долгую паузу, его пальцы судорожно сжали ствол карабина КС-23.

— Не успел он, Вереск. Когда пробил — там уже стоял «Соляной Саван». Жена и пацан его превратились в белые столбы. Миша тогда сошел с ума. Залез обратно в шахту, наглотался радиации так, что у него кожа кусками сходила. Пустынники Ионы нашли его, напоили своими полынными отварами. Теперь он считает, что если запустить «Омегу-2» на полную мощность, время повернется вспять и море вернется вместе с его семьей. Он не злодей, Семен. Он просто сломанный Зоной несчастный старик. Но если мы его не остановим — его безумие похоронит весь материк.

Слова Катрана легли на душу тяжелым, свинцовым грузом. Я закрыл глаза, чувствуя, как тепло от кофейного напитка разливается по телу, убаюкивая измученный разум. Сон пришел мгновенно, увлекая меня прочь из бетонных казематов депо.

Глава 13: Сны о заснеженной тайге

Сон пришел мгновенно. Тяжелая, свинцовая усталость навалилась на сознание, стирая контуры бетонного штрека и глухой стук дизеля где-то наверху. Зона на материке была милосерднее к моему измученному разуму, чем удушливое Аральское дно. Вместо привычных кошмаров о фиолетовых лучах Гнилого Маяка или булькающем реве Немого, она подарила мне видение удивительной, кристальной красоты. Оно пахло чистым снегом, хвоей и морозным утром.

Мне снилась зима 1985 года. Моя родина — далекая, бескрайняя сибирская тайга. Это было время до того, как меня призвали в армию и отправили в закрытый сектор Аральска-7 охранять секретные лаборатории.

Я стоял посреди векового хвойного леса. Огромные сибирские кедры и вековые корабельные сосны взмывали вверх, подпирая своими заснеженными шапками пронзительно-синее, глубокое и абсолютно чистое зимнее небо. Воздух был настолько морозным и свежим, что от каждого вздоха внутри все приятно покалывало. Никакого запаха мазута, никакой урановой пыли или едкой щелочи. Вокруг царила оглушительная, величественная тишина первозданной природы.

Снег под моими ногами был девственно-белым, пушистым и мягким. Он искрился в лучах полуденного солнца миллиардами крошечных алмазов. На мне был легкий охотничий тулуп из овчины и теплые меховые унты, а за спиной висело старое отцовское ружье ТОЗ-34 — простое, надежное, пахнущее ружейным маслом и лакированным деревом.

Из-за ствола огромного кедра, поднимая пушистую тучу снежной пыли, с веселым криком выбежала моя маленькая сестра Наташка. Ей было всего семь лет. На ней была забавная кроличья шапка-ушанка с завязанными на подбородке тесемками и красные вязаные шерстяные варежки. Её щеки горели здоровым, ярким румянцем, а глаза были чистыми, серыми, без единого намека на ту жуткую янтарную желтизну, которую я видел у «оседлых» в Черте.

— Сема! Догнать не сможешь! — звонко смеялась она, бросая в меня пушистый снежок и убегая вперед по узкой заячьей тропе, петляющей между сугробами. — Смотри, сколько снега! Настоящий, не соленый! Давай бабу лепить!

Я смеялся в ответ, делал шаг вперед, собираясь побежать за ней, подхватить её на руки, закружить посреди этого белого великолепия... Но в следующую секунду картинка вокруг меня начала стремительно рушиться. Белый пушистый снег под моими ногами на глазах начал сереть, тяжелеть и оседать, превращаясь в едкую урановую пыль и соляную крошку. Огромные зеленые кедры начали стремительно сохнуть, их ветви покрывались толстой рыжей коркой ржавчины и соляных сосулек, которые со страшным, стеклянным звоном падали на землю.

Наташка остановилась и медленно обернулась ко мне. Её теплая кроличья шапка превратилась в рваный капюшон Пустынников из грубой мешковины, а из её чистых серых глаз на серую рудную пыль потекли мелкие, блестящие кристаллы белой соли.

— Сема, почему ты нас не спас? — прошелестел ее голос, стремительно превращаясь в тяжелый, вибрирующий гул работающих трансформаторов. — Мы все здесь, под землей... Музыка играет, Сема. Почему ты не выключишь этот марш?..

Я вскочил на деревянном ящике с глухим криком, судорожно хватая ртом воздух. Пальцы намертво вцепились в цевье АК-74М. Лоб был мокрым от холодного пота. В коллекторе по-прежнему царил сырой полумрак, пахло полынью, мазутом и мокрым бетоном. Спитовка Пашки давно погасла, и только тусклый зеленый свет фосфорных грибов на стенах выхватывал из темноты силуэты моих товарищей.

Сбоку ко мне тихо подсел Катран. Старик не спал весь этот час, мерно обтачивая напильником новую деревянную ложу для своего карабина КС-23.

— Снова сны, Семен? — тихо спросил слепой проводник, не прерывая работы. Металл напильника с сухим шелестом ходил по дереву. — Это Зона с твоим разумом разговаривает. Она показывает то, ради чего ты еще коптишь

Глава 14: Перекресток трех штреков

Мы двигались вперед по дренажному коллектору еще около получаса, почти не переговариваясь. Конденсат со старых вентиляционных труб срывался вниз тяжелыми, маслянистыми каплями, с тихим стуком разбиваясь о композитный пластик моего шлема. Замкнутая система «Аист-3» работала ровно, но в узких проходах дышать становилось все тяжелее — воздух словно сгущался, превращаясь в невидимый урановый пресс.

Через триста метров бетонные стены коллектора резко оборвались. Мы вышли на гигантский подземный перекресток, который материковые караванщики называли «Узлом Трех Штреков».

Это было циклопическое подземное пространство, вырубленное прямо в монолитном граните хребта Каратау. Его своды уходили вверх, в непроглядную тьму, на добрые тридцать метров. Отсюда в разные стороны, словно щупальца гигантского спрута, разбегались три огромных тоннеля, каждый диаметром с вагон метро.

· Левый штрек, ведший когда-то к дробильно-обогатительной фабрике, был полностью погребен под тоннами взорванной породы. Сквозь щели между гранитными глыбами пробивались ядовито-фиолетовые споры аномального лишайника, который тускло, зловеще пульсировал в такт подземным токам.

· Центральный штрек круто уходил строго вниз, на двенадцатый ярус. Оттуда, из самой глубины урановых нор, доносился тяжелый, низкочастотный гул промышленных трансформаторов. Там было логово Шахтера.

· Правый штрек представлял собой старый кабельный коллектор спецсвязи. На его стенах на ржавых стальных полках лежали сотни метров оплавленных проводов. И именно оттуда, из правого тоннеля, доносился отчетливый, тяжелый скрежет шин и хриплые крики наемников.

Маркитант шел напролом. Его люди использовали тяжелый бронированный грузовик «Урал», расчищая себе путь от завалов с помощью кустарных направленных зарядов.

— Вереск, они перережут нам путь к спецхрану Министерства обороны, — Гвоздь, шедший в арьергарде нашего отряда со своим потертым автоматом, хмуро заглянул в глубь кабельного штрека. На его натовском камуфляже серая пыль лежала плотным слоем. — У Исаака Маркитанта там человек пять бывших бойцов ЧОРа — охраны рудников. Все упакованы в броники 6Б4 и шлемы «Сфера». Если они заберут папки депортации первыми, Маркитант продаст их Шахтеру, и нам отсюда уже не выйти.

Я посмотрел на центральный тоннель, откуда тянуло едким озоном, затем на правый, где раздавались сухие хлопки выстрелов — наемники Маркитанта отстреливались от рудных гномов, пробивая дорогу своей машине. Зона снова ломала линейный сюжет, заставляя нас принимать решение на ходу, прямо под миллиардами тонн горной породы.

— Гвоздь, берешь Катрана и Пашку, уходите по центральному штреку вниз. Сделайте скрытный наблюдательный пост у входа на двенадцатый ярус, — жестко скомандовал я, перекидывая брезентовый ремень АК-74М через плечо и проверяя крепление тяжелого прицела ПСО-1. — Мы с Челкашом срежем через верхнюю вентиляционную галерею и зайдем Маркитанту прямо во фланг. Я должен лично забрать у этого тылового Исаака ключ от спецхрана, пока он не доехал до Шахтера.

— Сержант, это самоубийство, — Катран покачал головой, его слепые бельма тревожно задергались под фиолетовыми бликами аномального лишайника. — Их там пятеро. Твой Лёнька со своим пулеметом там все стены свинцом измажет, но их бронированный грузовик вам двоим не пробить.

— У меня есть «Костер», Катран, — я похлопал ладонью по стволу подствольного гранатомета на своем автомате. — И десяток осколочных ВОГ-25 в разгрузке 6Б5-15. Лёнька, за мной. Пора объяснить Исааку Абрамовичу, почем нынче тушенка на Перевале.

Челкаш молча кивнул. Его лицо под офицерской фуражкой Воронова было бледным, но руки в брезентовых рукавицах уверенно перехватили рукоять тяжелого ПКМ. Мы рванули к ржавой железной лестнице, ведущей к узкому техническому лазу под самым потолком перекрестка.

это небо. Пацан твой, Челкаш, спит как сурок. Рана затянулась. Пора подниматься, сержант. Рация поймала сигнал от Сабита. Маркитант со своими наемниками уже прошел южный кабельный коллектор. Они дышат нам в затылок, пытаясь первыми выйти к двенадцатому ярусу.

Я поднялся, натягивая паноманную маску «Аист-3». В груди по-прежнему стоял тяжелый, холодный комок после сна, но я знал: единственный способ вернуть ту чистую тишину — дойти до самого конца.

Глава 15: Свинец и гофра

Железная лестница, ведущая к технологическому лазу вентиляционной галереи, вибрировала под моими пальцами, словно живой, бьющийся в лихорадке организм. Ржавчина, въевшаяся в перекладины за тридцать лет сырости, осыпалась мелкой, едкой чешуей, пачкая новые плотные рукавицы моего штормового комбинезона «Сель-М».

Я лез первым, закинув модернизированный АК-74М за спину. Тяжелый оптический прицел ПСО-1 больно бился о титановую пластину разгрузочного жилета 6Б5-15 при каждом рывке вверх. Сзади, шумно и натужно дыша через фильтры комбинезона «Экран-3», карабкался Лёнька Челкаш. Его пулемет ПКМ, подвешенный на широком брезентовом ремне, то и дело скрежетал стволом о железные ступени, выбивая фиолетовые искры статического заряда. В замкнутом пространстве шахты этот звук казался оглушительным.

Когда я плечом отжал перекошенную, сорванную с одного нижнего навеса заслонку лаза, вентиляционная галерея встретила нас сущим адом из гофрированного железа. Короб был узким — не более полутора метров в ширину и едва ли метр в высоту. Нам пришлось опуститься на четвереньки, буквально вжимаясь коленями и локтями в скользкое, покрытое белесым налетом щелочи дно. Ткань комбинезона терлась о металл с противным, скрежещущим звуком.

— Вереск, сука... — донесся сзади приглушенный мембраной респиратора хрип Челкаша. Пацан закашлялся, и я услышал, как он судорожно сглотнул слюну. — У меня этот гроб пулеметный... за каждую заклепку цепляется. Проводку порву к чертям. И рука... мазь Умай-эне жжет так, будто мне под кожу жидкий уран залили. Долго еще ползти?

— Молчи, Лёнька, и шевели поршнями, — не оборачиваясь, процедил я.

Воздух внутри моей панорамной маски «Аист-3» был сухим и стерильным, но через клапаны выдоха я чувствовал, как сильно нагревается резина от бешеного ритма сердца. Композитные баллоны за спиной мерно шипели, отсчитывая драгоценные литры кислорода.

— Выйдем на позицию — оторвешься. Главное, не вздумай дергать затвор, пока я команду не дам. Внизу, под этой гофрой, идут магистральные кабельные полки. Если внутри распределительных шкафов подстанции остались живые кумулятивные артефакты, от малейшей искры мы тут все ляжем. Нас этот короб как фарш из мясорубки выдавит.

Мы проползли еще метров двадцать. Гофрированное железо под моими ладонями становилось все более горячим. Откуда-то снизу, сквозь стыки листов, начал пробиваться едкий, удушливый запах пережженного солярового масла, мазутной гари и озона. «Урал» Маркитанта был совсем близко. Тяжелый трехтонный дизель грузовика работал на первой передаче, натужно завывая и скрежеща мостами по гранитным обломкам штрека.

Я замер у тринадцатого технологического люка. Это было небольшое прямоугольное окошко, закрытое частой стальной решеткой для улавливания крупного мусора. Я аккуратно, стараясь не задеть шлемом металлический бортик, приник глазами к щели.

Прямо под нами кабельный штрек спецсвязи расширялся, переходя в прямоугольную бетонную камеру подземной распределительной подстанции. Свет здесь был странным — тусклым, ровным, фосфорическим. Его давали огромные гроздья зеленых грибов, которые плотным ковром облепили сырые бетонные стены и ржавые корпуса трансформаторных шкафов.

Посреди этой камеры, тяжело переваливаясь на соляных барханах и выплевывая из вертикальной выхлопной трубы густые клубы черного, маслянистого дыма, замер бронированный «Урал-4320» Ильяса Скупщика, который Маркитант тайно угнал с Перевала. Кабина машины и деревянные борта её высокого кузова были наспех обшиты толстыми стальными листами, сорванными с карьерных экскаваторов. На дверях еще можно было разглядеть грубо закрашенные белые тактические знаки «Стального Союза».

Вокруг грузовика, настороженно поводя стволами оружия, прохаживались пятеро наемников Маркитанта. Это были бывшие бойцы ЧОРа — Частной Охраны Рудников, матерые караванщики, прошедшие не один десяток рейдов через солончаки. Они резко отличались от оборванных мародеров Марата: все были одеты в плотные, чистые камуфляжи «Бутан», тяжелые армейские бронежилеты 6Б4 с титановыми пластинами и сферические шлемы СТШ-81 «Сфера», полностью закрывающие уши и затылок. В руках они держали короткие, разгруженные автоматы АКС-74У с примотанными изолентой спаренными магазинами и тяжелые помповые дробовики Сайга-12, идеально подходящие для того, чтобы превратить человека в кашу в тесных подземных коридорах.

В кабине грузовика, испуганно вжавшись в кожаную спинку сиденья, сидел сам Исаак Абрамович Маркитант. Его дорогое каракулевое пальто было наглухо застегнуто, а очки в золотой оправе съехали на самый кончик носа. Его пальцы, усыпанные перстнями, судорожно сжимали тяжелый брезентовый планшет Капитана Воронова, в котором хранились первичные коды доступа к спецхрану.

— Шевелитесь, идиоты! — донесся снизу сквозь решетку люка писклявый, сорванный от страха голос Маркитанта. Он приоткрыл тяжелую бронированную дверь кабины и сплюнул в соль. — Шахтер не будет ждать нас до рассвета! Если Сабит Тлеулин со своим БТРом перекроет нам выход из центрального коллектора, ваши титановые броники вам не помогут! Занимайте позиции у входа в шлюз спецхрана! Проверяйте кабели!

— Гвоздь не наврал, упакованы как на парад в Самаре, — тихо, едва слышно прошептал Челкаш, аккуратно выдвигая сошки своего тяжелого ПКМ сквозь стальные прутья вентиляционной решетки люка. Металл пулемета тихо звякнул о гофру, и пацан мгновенно замер, затаив дыхание. — Вереск, я их одной очередью не положу. У них «Сферы» на головах, пули от титана рикошетить будут прямо в бетон. Да и «Урал» этот бронированный с пулемета не взять, там листы десятки наварены.

— Не надо одной очередью, Лёнька, — я мягко, стараясь не издать ни единого звука, нажал на фиксатор подствольного гранатомета ГП-25 «Костер».

Маленькая, тяжелая осколочная граната ВОГ-25 с сухим, едва слышным щелчком встала на боевой взвод внутри короткого ствола под автоматом. Я плавно повел стволом АК-74М, наводя его через решетку люка вниз.

— Видишь у них на кузове, прямо за кабиной, привязаны три свинцовых ящика? Маркитант там везет запасные щелочные фильтры для респираторов и кустарный первач для обмена с проходчиками. Я влеплю гранату прямо под задний мост «Урала», чтобы срезать кардан и заклинить колеса в этом узком проходе подстанции. А ты сразу, как только бахнет, открывай огонь по ногам. Слышишь меня? Целься строго ниже среза их титановых пластин бронежилетов, по коленям и берцам. Нам нельзя дать им рассредоточиться за шкафами.

Я глубоко вздохнул, прижимаясь щекой к холодному пластиковому прикладу Калашникова. В ушах, перебивая глухое ворчание дизеля, снова начал настойчиво, медленно и давяще зудеть мотив марша «Прощание славянки» — верный признак того, что близость «Омеги-2» на нижних ярусах начинает пробивать ментальную защиту моего разума. Я зажмурился на секунду, прогоняя образ Наташки из сна, открыл глаза, поймал в прорезь прицела заднее левое колесо грузовика и плавно выжал спуск подствольника.

Бууум! — короткий, раскатистый взрыв гранаты встряхнул вентиляционный короб, осыпав наши спины ржавой окалиной.

Глава 16: Бой за распределительный узел

Вспышка от разрыва гранаты ВОГ-25 на долю секунды ослепила меня, превратив зеленый полумрак подстанции в яростный, огненный сполох. Тяжелый бронированный «Урал» Маркитанта ощутимо подбросило. Задний мост грузовика с глухим, скрежещущим треском лопнул, и многотонная машина, мгновенно потеряв опору, со страшным грохотом рухнула на брюхо. Карданный вал, вырванный взрывом, с визгом крутанулся по бетону, выбивая каскады белых искр, и наглухо заклинил ведущие шестерни. Грузовик полностью перекрыл узкий проход подстанции, превратившись в стальной капкан для тех, кто находился внутри.

— Гуляй, ЧОРовцы! — дико, сорванным голосом заорал сзади меня Лёнька Челкаш.

В ту же секунду его тяжелый ПКМ заговорил сплошным, непрерывным басом. Крупный калибр 7.62х54 в замкнутом бетонном мешке распределительного узла прозвучал настолько оглушительно, что у меня мгновенно заложило уши, несмотря на плотный шлем комбинезона «Сель-М». Потолок вентиляционной галереи ходил ходуном, а стреляные гильзы горячим золотым дождем посыпались сквозь решетку люка вниз, с сухим звоном ударяясь о соляной наст.

Пулеметная очередь Челкаша прошлась точно по нижнему ярусу подстанции, как я и приказывал — по ногам наемников. Рикошеты от бетонного пола с визгом рвали штанины их камуфляжей «Бутан». Двое бойцов охраны, стоявших ближе всего к корме «Урала», даже не успели вскинуть свои укороченные АКС-74У. Пули буквально перекусили им колени, и они с диким матом повалились в маслянистую соляную грязь штрека, судорожно зажимая хлещущие раны ладонями в плотных рукавицах.

Однако оставшиеся трое наемников проявили завидную, звериную выучку. Они не побежали назад по коридору. Вместо этого они мгновенно, слаженными прыжками скатились под защиту бронированного передка грузовика и массивных колес, укрываясь от смертоносного ливня свинца. Спустя секунду они открыли частый, плотный ответный огонь вверх, целясь точно по нашей вентиляционной решетке.

Тук-тук-тук-тук! — пули калибра 5.45 с сухим, яростным стуком начали пробивать тонкое гофрированное железо нашего короба. Ошметки ржавчины, окалина и едкая соляная пыль полетели мне прямо в лицо, забивая обзорные стекла маски «Аист-3». Один из наемников, вооруженный тяжелым полуавтоматическим дробовиком Сайга-12, влепил заряд крупной свинцовой картечи прямо в решетку тринадцатого люка. Железо с треском выгнулось внутрь галереи, обдав мою голову горячим воздушным ударом и запахом паленого пороха.

— Назад, Лёнька! Сменяй позицию, зажмут! — гаркнул я, хватая пацана за лямку его комбинезона «Экран-3» и с силой увлекая его в глубь гофрированной трубы.

Я прополз назад три метра, лихорадочно нащупывая ногой заслонку соседнего, четырнадцатого технологического люка, который выходил на узкий металлический мостик, шедший вдоль всей восточной стены подстанции на высоте трех метров. С силой выбив створку ударом тяжелого берца, я вывалился наружу, в душное, заполненное мазутным дымом пространство зала.

Мой модернизированный АК-74М уже был намертво прижат к правому плечу. Переводчик огня я переставил на одиночные выстрелы — в тесных штреках Каратау автоматический огонь только тратит драгоценные бронебойные патроны 5.45 БП. Я поймал в прорезь механического прицела фигуру одного из наемников. Это был рослый парень со шрамом через всю щеку. Он как раз пытался вытащить испуганно визжащего, брыкающегося Исаака Абрамовича через разбитое лобовое стекло кабины «Урала».

Я взял упреждение на полделения и дважды плавно нажал на спуск.

Тюк! Тюк! — сухие, хлёсткие хлопки моего автомата, приглушенные массивным глушителем «Тишина-М», слились в один звук. Обе бронебойные пули БП ударили точно в стык титановых пластин его шлема «Сфера». Наемник неестественно дернулся, его укороченный автомат вылетел из рук и со звоном покатился по бетону, а сам он тяжело повалился спиной на капот грузовика, окрасив ржавое железо густой, темной кровью.

— Маркитант, сидеть на месте! Убью, сука! — заорал я, спрыгивая с трехметрового мостика прямо на соляной бархан у переднего левого колеса «Урала».

Тяжелые сапоги комбинезона «Сель-М» глубоко увязли в мягкой соляной крошке, полностью самортизировав сильный удар о землю. Мой разгрузочный житель 6Б5-15 глухо звякнул свинцовыми пластинами о стальной кустарный борт грузовика. В ту же секунду из-за кормы машины, уходя от пулеметного огня Челкаша, выскочил последний живой ЧОРовец. Заметив меня, он дико вытаращил глаза под шлемом и вскинул свою Сайгу-12, ловя мою грудь на мушку.

Времени на то, чтобы вскинуть длинный автомат, у меня не было физически — его ствол смотрел в землю. Чисто на рефлексах, выработанных годами рейдов в Высохшей Черте, я выпустил цевье АК-74М из левой руки, позволяя ему повиснуть на трехточечном брезентовом ремне, а моя правая рука молниеносным движением рванула из набедренной пластиковой кобуры тяжелый Автоматический Пистолет Стечкина (АПС).

Флажок предохранителя Стечкина я еще в полете перевел в крайнее нижнее положение — режим автоматического огня. Вскинув руку вперед, я в упор, почти не целясь, полоснул по груди наемника длинной серией.

Пистолет бешено, судорожно задергался в моей ладони, выплевывая струю тяжелых патронов калибра 9х18. Замкнутое пространство подстанции заполнилось сухим, частым треском: тра-та-та-та-та! Пистолетные пули, конечно, не смогли пробить титановые пластины тяжелого бронежилета ЧОРовца, но страшная, колоссальная кинетическая энергия двадцати выстрелов, всаженных в упор в одну точку, сделала свое дело. Она буквально смяла его грудную клетку, ломая ребра и разрывая внутренние органы. Наемника отбросило назад на пару метров, он сильно ударился спиной о ржавые металлические корпуса распределительных шкафов и медленно сполз по стене, оставляя за собой широкий, серый след урановой пыли.

В подстанции распределительного узла мгновенно наступила оглушительная, звенящая тишина. Она нарушалась лишь тонким, свистящим шипением пробитого радиатора «Урала», откуда на белую соль тонкими струйками вытекал горячий антифриз, и глухим, испуганным всхлипыванием, доносившимся из задымленной кабины грузовика.

Я медленно опустил дымящийся ствол Стечкина, чувствуя, как ладонь в прорезиненной рукавице вибрирует от зашкаливающего адреналина. Дозиметр на моей разгрузке продолжал свой сухой, частый бег, напоминая, что время здесь дорого.

Я подошел к помятой двери кабины, рванул её на себя со страшным скрежетом металла и за шиворот дорогого каракулевого пальто вытащил Исаака Абрамовича Маркитанта наружу, бесцеремонно бросив его лицом прямо в грязный соляной наст под ногами.

Глава 17: Анатомия предательства

Исаак Абрамович Маркитант ткнулся лицом прямо в мокрую, пропитанную мазутом соляную крошку. Из его нагрудного кармана с тихим звоном выпали тяжелые золотые часы на цепочке — трофей еще из докатастрофного Чимкента, — но он даже не попытался их подобрать. Снабженец «Стального Союза» мелко дрожал, его полное лицо было бледным, как куски рафинада, которые так любил грызть Челкаш, а каракулевый воротник дорогого пальто покрылся грязными серыми разводами урановой пыли.

— Ой, Семен, не надо! Не стреляй в пожилого человека, у которого больное сердце! — запричитал он, судорожно закрывая голову пухлыми руками в перстнях. Его золотые очки слетели и утонули в жиже под колесом грузовика, поэтому он смешно щурился, пытаясь разглядеть меня сквозь задымленный воздух подстанции. — Я же всё для дела! Я же хотел как лучше! Сабит Тлеулин — он же солдафон, он только устав знает! А людям на Перевале кушать надо! Полынный хлеб Марфы уже в горло не лезет, цинга всех косит! Шахтер пообещал мне три вагона чистой муки и ящик артефактов «Уголек» в обмен на эти папки депортации! Зона всё равно заберет эту землю, Семен! Какая разница, кто получит коды?

Я ничего не ответил. Мои берцы, окованные стальными мысами, глухо хрустнули по соли. Я нагнулся, схватил Маркитанта за липкий от грязи каракулевый воротник и одним рывком поднял его на ноги. Снабженец весил немало, но гидравлические усилители штормового комбинезона «Сель-М» сработали безупречно, сняв нагрузку с моих мышц.

Сдернув с его плеча тяжелый брезентовый планшет Капитана Воронова, я рванул медную застежку. Клапан поддался с сухим треском. Внутри, среди вороха чистых бланков накладных Горторга, лежал массивный стальной ключ с тяжелой свинцовой биркой, на которой кустарно, выбитыми буквами было выведено: «Спецхран 3». Тот самый ключ, ради которого Воронов пролил свою кровь у Белых скал.

— Лёнька, потроши ЧОРовцев, — жестко скомандовал я, оборачиваясь к люку. — Забирай все аптечки АИ-2, сухие патроны из их подсумков и фильтры для респираторов. У нас баллоны на три четверти пустые.

Челкаш лихорадочно спрыгнул с мостика, цепляясь кабельными полками и бережно прижимая к груди свой тяжелый пулемет ПКМ. Его прорезиненный комбинезон «Экран-3» был густо заляпан мазутом, а офицерская фуражка Воронова съехала набок, но в глазах пацана горел дикий, сумасшедший азарт. Он принялся ловко стругать ножом карманы убитых наемников, вытряхивая дефицитные оранжевые коробочки аптечек и снаряженные магазины к АКС-74У.

— Маркитант, пошел вперед. Шаг влево, заминка — влеплю в затылок девять миллиметров из Стечкина, — я ткнул стволом АПС в спину снабженца. — Мы двигаемся к двенадцатому ярусу. Будешь лично рассказывать Сабиту, почем нынче урановый концентрат на Черном рынке.

Мы конвоировали Маркитанта по центральному штреку больше двух часов. Коридор уходил всё глубже под гранитный массив Каратау, сужаясь и превращаясь в узкую каменную кишку. Бетонные стены давно закончились — вокруг был только голый монолитный гранит, покрытый влажным, склизким слоем соли, которая сочилась из межпластовых трещин.

Воздух становился не просто горячим — он обжигал гортань при каждом вдохе. Наша замкнутая система дыхания «Аист-3» работала на пределе сил, индикаторы запаса воздуха на моем запястье тревожно мигали желтым. Пахло чистым, концентрированным озоном. Встроенный в разгрузку дозиметр 6Б5-15 сорвался на сплошной, утробный, беспрерывный зуд: зззз... зззз... ззз... Сто микрорентген. Сто двадцать. Мы подходили к самому порогу радиационного ада.

У самого входа на двенадцатый ярус, в нише заброшенной каптерки урановых проходчиков, нас встретил Катран. Старик сидел на перевернутом деревянном ящике из-под взрывчатки аммонала, положив свой огромный карабин КС-23 на колени. Рядом с ним Пашка Звонарь лихорадочно крутил ручку кустарного радиоприемника, но из динамика прорывался лишь мертвый треск статики и аномальный свист Зоны.

— Живые, бродяги? — Катран поднял свои слепые бельма на нас, поводя носом, словно пес. — Пахнет от вас свежим свинцом, пороховой гарью и... каракулем. О, Исаак Абрамович! Какими судьбами в наших урановых краях? Неужели решили лично спуститься в забой за трудовыми рекордами?

Маркитант лишь угрюмо шмыгнул носом, усаживаясь в самом дальнем углу каптерки прямо на грязный, сырой брезент и подтягивая пухлые колени к подбородку.

— Всё, привал на три часа, — я сбросил с плеч тяжелый рюкзак, чувствуя, как каждая мышца в тени комбинезона ноет от дикого напряжения боя. — Баллоны пустые почти в ноль. Пашка, подключай компрессор, перекачаем остатки воздуха из резервной емкости, пока мы не полезли в сам Эпицентр-2. Лёнька, чисти затвор пулемета. Если урановая пыль забилась в газовый поршень, ПКМ заклинит на третьем выстреле. Звонарь, давай сухпай. Пора сделать нормальный сталкерский обед, силы на исходе.

Наш быт в этой заброшенной подземной каптерке был суров, сер и прост. Пашка Звонарь быстро соорудил маленькую плитку из двух пустых жестяных банок от паштета, заправив её сухим спиртом. В алюминиевом армейском котелке забулькала соленая, сомнительного качества вода, добытая нами на Станции Перевал. Туда пацан щедро бросил горсть кофейного суррогата «Наша марка» и щепотку «Черной соли» для очистки от тяжелых металлов.

Через десять минут по каптерке разнесся густой, горький аромат полыни, цикория и разогретого железа. Лёнька Челкаш с тихим триумфальным кряхтением достал из своего рюкзака заветную банку Китайской тушенки «Великая стена» — ту самую, сочную, жирную, из Госрезерва, которую он чудом выменял у Маркитанта перед выходом на Перевале.

Он вскрыл жесть штык-ножом, и по подвалу пополз такой умопомрачительный запах настоящего, сочного мяса, что даже у угрюмого Маркитанта в углу громко и отчетливо заурчало в желудке. Челкаш разделил тушенку ровными долями на куски черствого сухаря «Бородинского». Мы ели молча, экономя каждое движение, бережно подбирая пальцами каждую крошку хлеба и запивая горьким, обжигающим кофейным отваром.

— Вереск... — Маркитант тихо поднял голову из своего угла, глядя на то, как я бережно протираю ветошью, смоченной в масле «Глухарь», затворную раму своего АК-74М. — Ты думаешь, я враг тебе? Ты думаешь, Шахтер — это просто бандит с уранового рудника? Ты не понимаешь всей красоты этой Мёртвой земли. Комплекс «Каратау-4» в семидесятых годах строился не для войны с американцами. Ученые из Москвы пытались создать здесь «Живой резонансный контур». Они поняли, что аномальная энергия Арала может соединять разум людей в единую сеть. Если Шахтер включит «Омегу-2»... мы все перестанем чувствовать боль, голод и радиацию. Мы станем частью одного великого, бессмертного подземного бога. Твоя семья... твоя мать и сестра в саманном ауле... они не мучаются, Вереск. Они просто первыми вошли в этот контур. Они поют этот марш, потому что их разум обрел вечный, советский покой. Без дефицита, без очередей, без войн.

Я замер, держа в пальцах замасленную тряпку. Слова Маркитанта въедались в мозг не хуже урановой пыли.

Я вспомнил желтые, безжизненные глаза Аскар-аги. Вспомнил, как Пашка Звонарь бил в ржавый рельс во время «Мертвого Бурана». Этот вечный, давящий марш «Прощание славянки», который Зона транслировала прямо в подкорку разума каждому, кто слишком долго дышал соленой пылью... Это был не покой. Это была ментальная тюрьма, в которой советские ученые заперли души тысяч людей ради создания идеального, послушного оружия.

— Этот твой «бессмертный бог», Маркитант... — тихо сказал я, вгоняя затворную раму обратно в ствольную коробку автомата с сухим, хищным кликом металла. — Он пахнет ржавым железом, мазутом и мертвой солью. И если моя сестра Наташка должна всю жизнь ходить с соляными кристаллами вместо слез ради твоего «советского покоя»... я лично выжгу этот генератор вместе со всеми вашими кодами и тумблерами.

Я откинулся спиной на холодный бетон стены каптерки, прижимая к груди автомат. Глаза слипались от страшной усталости. Сон пришел мгновенно, унося меня из урановых лабиринтов Каратау в мир, которого больше никогда не будет на картах.

Глава 18: Сны о полынной степи и чистой воде

Сон навалился мгновенно, тяжелый и вязкий, словно фиолетовый кисель Аральского дна. В урановых штреках Каратау, под непрекращающийся гул работающих трансформаторов, человеческий разум устает вдвое быстрее. Но в этот раз Зона не стала выжигать мне остатки сознания кошмарами. Напротив, она подарила мне видение такой пронзительной, ослепительной красоты, что у меня под веками зажглись горячие, настоящие слезы.

Мне снился сентябрь 1988 года. Мой самый последний месяц срочной службы в роте охраны Аральск-7 перед тем, как тектонический разлом разверзся и превратил цветущий край в мертвый солончак.

Я стоял на самой вершине Белых скал, у самого края отвесного известнякового уступа. Но вокруг не было этой бесконечной серой пустыни Высохшей Черты. Все гигантское ложе Аральского моря, насколько хватало взгляда до самого горизонта, было заполнено чистейшей, прозрачной лазурной водой. Сильный, свежий морской ветер бил мне в лицо, принося с собой густые, пьянящие ароматы цветущей степной полыни, спелых чимкентских дынь с колхозного рынка и нагретого на солнце песка. Небо над моей головой было пронзительно-синим, высоким, без единого намека на тяжелую марганцевую свинцовость урановых рудников.

В небе над лазурными волнами кружили сотни белых чаек. Их крики были звонкими, чистыми и радостными. У самого подножия скал, покачивая белыми бортами на мелкой зыби, стоял наш старый рыболовецкий сейнер «Альбатрос». Из его узкой трубы поднимался легкий, прозрачный дымок, пахнущий березовыми дровами и уютом.

На палубе сейнера, опершись локтями о деревянный фальшборт, стояла моя мать. На ней был красивый праздничный платок с красными цветами, и она тепло, с любовью смотрела на меня снизу вверх. А рядом с ней, у самого штормтрапа, лихорадочно прыгала моя маленькая сестра Наташка. На ней были короткие шорты и тельняшка, которая была ей сильно велика, а в руках она держала большую плетеную корзину, доверху наполненную перламутровыми ракушками. Они переливались на солнце всеми оттенками розового, лазурного и чистого золота.

— Сема! Сема, ну что ты там замер?! — звонко, как серебряный колокольчик, кричала Наташка, махая мне своей маленькой ручкой. — Море вернулось! Смотри, сколько воды! Оно всё смыло, Сема! Всю грязь, всю ржавчину, все эти страшные железные машины ученых в подвалах! Иди к нам, Сема! Мы плывем домой!

Я делал шаг вперед, собираясь сойти с уступа Белых скал прямо на палубу сейнера, почувствовать мягкое тепло маминых рук, услышать её тихий, успокаивающий голос... Но вдруг лазурная вода моря вокруг корабля начала стремительно густеть. За доли секунды она превратилась в тяжелую, маслянистую фиолетовую грязь, которая с шипением начала разъедать белые борта «Альбатроса». Белые чайки в небе замертво падали в этот фиолетовый кисель, мгновенно превращаясь в мелкие соляные фигурки.

Мать и сестра обернулись ко мне снова. Но на их лицах больше не было улыбок. Их кожа стремительно бледнела, покрываясь толстым слоем серого уранового налета, а глаза налились той самой безжизненной, тупой янтарной желтизной «оседлых». Из их открытых ртов вместо слов полетела мелкая, сухая соляная пыль, а в воздухе над гибнущим морем оглушительно, настойчиво и торжественно зазвучал давящий, вибрирующий мотив марша «Прощание славянки»...

— Сема... почему ты не выключишь радио? — прошелестел тихий, иссушенный солью шепот Наташки, который доносился прямо из глубин этого фиолетового кошмара. — Нам больно петь этот марш, Сема... Выключи эту музыку... Нам так хочется тишины...

Глава 19: Прорыв через лучевые колодцы

Я проснулся от сильного толчка в плечо, судорожно хватая ртом горячий воздух через клапан маски. Пальцы намертво, до хруста в суставах, вцепились в пластиковое цевье АК-74М. Гранитный пол каптерки проходчиков мелко и часто дрожал, словно под нами на полную мощность работал гигантский отбойный молоток или двигатель БелАЗа. Со старых кабельных лотков под потолком сыпалась мелкая, едкая рудная окалина, которая с сухим шуршанием усеивала брезент рюкзаков.

— Вереск, подъем! Слышишь?! — Лёнька Челкаш лихорадочно тряс меня за воротник комбинезона «Сель-М». Его тяжелый пулемет ПКМ уже лежал сошками в узком оконном проеме каптерки, направленный стволом в темноту штрека. — Началось! Шахтер запустил первичные контуры «Омеги-2»! Весь двенадцатый ярус на уши встал!

Я рванул тяжелую брезентовую штору, служившую дверью каптерки. Центральный штрек, уходящий по крутому уклону вниз к тринадцатому горизонту, был полностью залит плотным, пульсирующим багровым светом. Горная порода буквально сочилась аномальным термическим теплом, бетонные плиты под нашими тяжелыми берцами стали горячими, как крышка работающей на полную мощность буржуйки. Наш встроенный дозиметр на разгрузке 6Б5-15 сорвался на сплошной, утробный, беспрерывный писк: сто тридцать микрорентген. Воздух в коридоре мгновенно стал сухим, едким и пах чистым озоном.

— Маркитант, вперед! Только попробуй отстать или скинуть планшет — лично в забой столкну, — хмуро бросил я, хватая перепуганного торговца за воротник его засаленного каракулевого пальто.

Исаак Абрамович, полностью лишенный своих золотых очков, смешно семенил по каменистой осыпи, прижимая брезентовые документы к груди пухлыми руками. Мы двигались короткими, рваными перебежками, от одного гранитного уступа к другому, прорываясь через опаснейший сектор «Лучевых колодцев».

Это были вертикальные технологические провалы старых вентиляционных и рудоспускных шахт, откуда под чудовищным давлением поднимались клубы раскаленного радиационного и озонового газа. Воздух над ними марился, дрожал и плавился, как над костром в сильный июльский зной. Пашка Звонарь лихорадочно следил за мигающим экраном кустарного детектора, ведя наш отряд по самому краю обрыва, где глубина уходила в черноту на сотни метров.

— Дядя Семен! Справа «Петля времени»! Тормози! — закричал пацан, резко дергая меня назад за лямку разгрузки.

Прямо перед нами, всего в двух шагах, пространство визуально искривлялось, образуя идеальный прозрачный пузырь, похожий на каплю жидкого стекла. Внутри него, намертво зависнув в воздухе в трех метрах от пола, висел огромный многотонный кусок стальной рельсы и перевернутая шахтерская вагонетка. Они медленно, словно в густом сиропе, проворачивались по своей оси, подчиненные сломанным законам Зоны. Для тех проходчиков, что попали в эту ловушку во время Первого Спурта в восемьдесят девятом, взрыв происходил прямо сейчас, в эту самую секунду, растянутую на десятилетия.

Мы обошли пространственную ловушку по узкому, скользкому карнизу, буквально вжимаясь титановыми пластинами бронежилетов в горячую стену гранита. Снизу, со стороны тринадцатого яруса, сквозь гул вентиляторов начал доноситься частый, захлебывающийся стрекот пулеметных очередей и глухие, раскатистые хлопки гранат. Отряд майора Сабита Тлеулина на БТР-70 уже вел жестокий бой на верхних подступах к генераторному залу, пробивая бетонные баррикады «Архитекторов».

— Быстрее! — скомандовал я, перехватывая автомат поудобнее. — Нам нужно выйти к распределительному шлюзу до того, как Шахтер перекроет гермозатворы! Лёнька, контролируй тыл! Пашка, не отставай от Катрана!

Глава 20: Последний рубеж Гвоздя

Мы скатились по полуразрушенной железной лестнице технического штрека прямо на нижнюю бетонную платформу тринадцатого горизонта. Здесь, на самой глубине уранового бункера Каратау, фиолетовый туман с поверхности отсутствовал полностью, но дышать было почти нечем. Воздух казался жидким, перегретым и до того плотным от озона, что при каждом вдохе легкие обжигало невидимыми мелкими иглами. Багровое свечение гранитных стен стало настолько ярким и пульсирующим, что дневной оптический прицел ПСО-1 на моем Калашникове улавливал лишь сплошные тепловые блики и белесые размытые пятна. Пришлось полагаться на обычную открытую мушку.

Повсюду пахло гарью, жженой изоляцией высоковольтных кабелей, машинным маслом и свежей, солоноватой кровью. Отряд майора Сабита Тлеулина пробивался к Эпицентру-2 с боем, оставляя за собой горы стреляных гильз и развороченные бетонные блоки заграждений.

У самого поворота к главному гермозатвору генераторного зала, привалившись спиной к помятому, покрытому копотью распределительному щитку, сидел наемник Гвоздь.

Его натовский камуфляж, некогда прочный и чистый, теперь был полностью разорван на груди, обнажая страшные, рваные химические ожоги. Вся его шрамированная кожа покрылась крупной, жесткой белой коркой щелочи — верный признак того, что несколько минут назад его накрыло прямым выбросом аномальной соляной мины «Шахтера». Тяжелые титановые пластины его бронежилета были пробиты крупной картечью в трех местах, а кастомный автомат со сломанной затворной рамой и погнутым стволом сиротливо валялся рядом в грязи.

— Наемничек... — Лёнька Челкаш замер над ним, медленно опуская ствол своего тяжелого ПКМ. Пацан сдвинул на затылок офицерскую фуражку Воронова, и в его глазах, привыкших к цинизму Черты, промелькнуло что-то похожее на глухую сталкерскую жалость. — А ты-то как тут оказался? Где твои люди из тыловой группы?

Гвоздь горько, хрипло усмехнулся. Изо рта у него потекла густая, темная струйка крови, которая мгновенно засыхала едкой корочкой на соленом подбородке. Его некогда дерзкие, наглые глаза теперь стремительно наливались той самой безжизненной янтарной желтизной, которая отличала «оседлых». Радиация и соль Черты добивали его израненное тело прямо на наших глазах.

— Шахтер... эта тварь шахтерская... — прохрипел Гвоздь, судорожно хватая ртом раскаленный воздух штрека и цепляясь пальцами в разорванной рукавице за рукав моего комбинезона «Сель-М». — Он кинул мою группу, как только мы открыли спецхран 3. Пообещал Маркитанту урановые артефакты в обмен на муку, а нас пустил в расход прямо у входа в забой... Моих парней его проходчики закололи штыками прямо в темноте. Меня задело растяжкой... Шахтер лично столкнул меня в этот вентиляционный люк. Думал, я сдохну здесь от лучевой гнили...

Наемник сделал страшное, судорожное усилие, его пальцы с трудом зашарили по глубокому боковому карману разгрузки. С тихим, металлическим скрежетом он вытащил оттуда тяжелую, покрытую густым слоем черного мазута стальную деталь. Это был главный распределительный бегунок от дизель-генератора системы аварийного охлаждения «Омеги-2».

— Я успел... вырвать его из щита... когда его фанатики отвлеклись на БТР Сабита, — Гвоздь мучительно улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. — Без этой железки... генераторы охлаждения Шахтера заклинит через пять минут после пуска установки на полную мощность. Ядро перегреется... и вся эта проклятая урановая нора взлетит к чертям вместе с его Пустынниками... Забери её, Вереск. Отомсти за моих парней. И за свою семью... Они не должны больше петь этот чертов марш... Им нужна тишина...

Его пальцы судорожно разжались, и тяжелая мазутная деталь с глухим стуком упала в соляную грязь у моих ног. Гвоздь — матерый наемник, прошедший половину планеты ради денег и нашедший свой конец в глубоких шахтах Казахстана, сделал глубокий, последний вдох и затих навсю жизнь. Его янтарные глаза остекленели, уставившись в багровый потолок тринадцатого горизонта.

Я молча нагнулся, подобрал распределительный бегунок, бережно стер рукавом мазут и спрятал его в нагрудный подсумок разгрузки 6Б5-15, прямо рядом со стальным ключом Воронова. Теперь у нас был последний, смертоносный козырь против этой аномальной машины.

— Лёнька, патроны в коробе есть? — спросил я, жестко оборачиваясь к Челкашу и передергивая затвор своего АК-74М. Бронебойный патрон БП с сухим щелчком встал в патронник.

— Полный короб, сержант, — Челкаш хмуро поправил пулеметный ремень на плече и покрепче перехватил рукоять ПКМ. — Сто трассеров. Срежу любого проходчика, кто встанет на нашем фарватере.

— Пашка, держись за Катраном. Маркитанта — в центр конвоя, под прицел Стечкина, — скомандовал я, чувствуя, как внутри меня окончательно выгорают остатки жалости, страха и сомнений. Впереди, за тяжелыми стальными дверями шлюза, ревел и плевался белым огнем главный зал генератора. — Входим в Эпицентр-2. Пора закончить эту тринадцатилетнюю пятилетку.

Глава 21: В пасти подземного бога

Мы выбили тяжелую стальную решетку вентиляционного штрека и кубарем повалились на узкий металлический карниз технического яруса. Пространство, которое открылось передо мной сквозь стекло маски «Аист-3», поражало своими циклопическими, истинно советскими масштабами. Это был гигантский подземный зал тринадцатого горизонта, вырубленный прямо в сердцевине гранитной скалы. Он был размером с три футбольных поля, а его потолок терялся где-то в непроглядной, клубящейся озоновым дымом вышине.

Прямо в центре этого зала высилась она — дублирующая установка «Омега-2».

Это был колоссальный тридцатиметровый стальной конус, который буквально вибрировал от проходящего сквозь него напряжения. Его матовая поверхность была опутана тысячами толстых, пульсирующих багровым и фиолетовым светом силовых кабелей. Они змеями тянулись к распределительным шкафам подстанции. Вокруг конуса на массивных фарфоровых изоляторах со страшным, свистящим звуком вращались три гигантских стальных кольца, которые разрезали раскаленный воздух, порождая плазменные сполохи.

Вся установка была залита зловещим, мертвенным фосфорическим сиянием. Из её вершины в потолок шахты бил ослепительно белый, люминесцентный луч аномальной энергии. Горная порода над ним плавилась, стекая вниз крупными, светящимися каплями жидкого стекла, которые с сухим шипением застывали в соляных барханах пола.

На мостике управления, прямо перед огромным пультом, усаженным советскими круглыми индикаторами и тумблерами, стоял Шахтер. Этот безумный гигант в засаленной брезентовой робе проходчика и тяжелых шахтерских сапогах со стальными носками выглядел жутко. Его кожа была серой от лучевой болезни. Вместо правого выбитого глаза в его глазницу был кустарно вживлен термический артефакт «Уголек», который горел ровным багровым огнем, освещая шрамы на его лице. В руках Шахтер мертвой хваткой сжимал свой тяжелый пулемет РПК с дисковым магазином.

Вокруг пульта, замерев в религиозном экстазе на коленях прямо в соляной грязи, стояли тридцать Пустынников Ионы. Они раскачивались из стороны в сторону, их серые балахоны из мешковины были густо покрыты соляной коркой, а из их глоток вырывался оглушительный, слаженный хор, перебивающий гул трансформаторов:

«Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!»

— Огонь, Лёнька! Коси их всех! — взвыл я, вскидывая свой АК-74М.

Тяжелый ПКМ Челкаша заговорил сплошным, непрерывным басом. Трассирующие пули 7.62 огненным веером полоснули по мостику управления. Пустынники падали десятками, их балахоны разлетались в клочья, но Шахтер успел укрыться за бронированным щитом пульта. Он вскинул свой РПК и выдал длинную, злую очередь в нашу сторону.

Пули со свистом защелкали по гранитному валуну, за которым мы укрылись. Рядом со мной Катран переломил свой огромный КС-23, загнал в ствол тяжелый патрон «Шрапнель-25» и с криком выдал сноп огня прямо в сторону трансформаторной будки врага. Взрыв шрапнели разнес главный кабель питания левого кольца. Одно из гигантских колес установки со страшным, визжащим звуком сорвалось с изоляторов и на полной скорости влетело прямо в гущу нападающих мародеров, превращая их в кровавое месиво.

В этот момент со стороны верхнего транспортного штрека раздался страшный скрежет металла и грохот рушащейся породы. Ломя бетонные баррикады мародеров, в зал на полной скорости влетел тяжелый бронетранспортер БТР-70 майора Сабита Тлеулина. Окна пулеметной башни КПВТ изрыгали снопы пламени. Крупнокалиберные пули 14.5 мм начали буквально разносить основание установки «Омега-2» в клочья.

— Вереск! Генераторы охлаждения заклинило! Бегунок Гвоздя работает! — закричал Пашка Звонарь, лихорадочно сверяясь со своим кустарным детектором. — Температура ядра растет! У нас осталось три минуты! Если мы не уйдем, тут все превратится в атомную пыль!

— Держим оборону! Ни шагу назад! — гаркнул я, срывая с пояса осколочную гранату ВОГ-25 и загоняя её в ствол подствольника ГП-25 «Костер».

Я высунулся из-за валуна, поймал в прицел основания пульта управления Шахтера и нажал на спуск подствольника.

Бууум! — граната взорвалась прямо под ногами безумного проходчика. Вспышка взрыва разворотила пульт управления, советские тумблеры и датчики разлетелись во все стороны огненным дождем. Шахтера швырнуло спиной на вибрирующий корпус «Омеги-2». Его пулемет вылетел из рук, а сам он тяжело пополз по металлическому настилу мостика, оставляя за собой широкий кровавый след.

В ту же секунду вся установка «Омега-2» жутко, утробно завыла. Без системы охлаждения и с разрушенным пультом управления багровые кабели начали лопаться один за другим, со свистом летая по залу, словно гигантские огненные бичи. Из недр конуса вырвался сплошной столб ослепительно белого пламени, который начал стремительно расширяться, пожирая бетонные стены и остатки фанатиков.

— Все к подъемнику! Быстро! — заорал я, хватая Пашку Звонаря за шиворот комбинезона и толкая его в сторону технического выхода.

Глава 22: Крушение контура

Стальная клеть подъемника ходила ходуном в бетонной шахте, словно утлое суденышко в девятибалльный шторм. Снизу, из разверстой пасти тринадцатого горизонта, доносился такой скрежет и утробный, вибрирующий гул, будто сам хребет Каратау ломался пополам. Металлические тросы натянулись до предела и звенели, как гигантские струны. Из швов облупившихся железобетонных плит перекрытий тонкими струйками сыпалась вековая гранитная пыль и мелкие осколки соляных наплывов.

— Вереск, сука, мы падаем?! Мы падаем?! — Лёнька Челкаш орал мне прямо в ухо, силясь перекричать этот подземный ад.

Он мертвой хваткой вцепился одной рукой в ржавые прутья решетки подъемника, а второй упрямо прижимал к груди свой пулемет ПКМ, ствол которого всё еще дымился и пах едкой гарью трассирующих патронов. Его кустарный комбинезон «Экран-3» был вспорот на плече, обнажая свежую розовую кожу — след от скользнувшего рикошета, который чудом зажил благодаря мази Умай-эне. На голове пацана чудом удерживалась засаленная фуражка Воронова, сдвинутая на самый затылок.

— Держись за поручни, Лёнька! Пашка, прижмись к полу! — гаркнул я сквозь мембрану маски «Аист-3».

Мой штормовой комбинезон «Сель-М» потяжелел, казалось, втрое. Свинцовые экранирующие пластины разгрузки 6Б5-15 больно давили на ключицы при каждом резком рывке клети вверх. В правом углу обзорного стекла маски встроенный дозиметр выдавал глухой, сплошной свист. Цифры на индикаторе прыгали, как безумные: сто шестьдесят, сто восемьдесят, двести микрорентген... Установка «Омега-2» перед своей неминуемой гибелью выплевывала в вентиляционные стволы всю накопленную за десятилетия радиационную и аномальную дрянь. Баллоны за моей спиной были пусты почти в ноль, компрессор внутри системы хрипел, выжимая последние глотки сухого, отдающего пластиком кислорода.

Рядом со мной, намертво вцепившись свободными пальцами в железный настил подъемника, сидел Катран. Его длинный металлический щуп с наваренным гаечным ключом лежал рядом в соляной грязи. Слепой проводник сидел с закрытыми глазами, его бледное лицо под слоем копоти и мазута было абсолютно спокойным, словно он молился своему собственному, сталкерскому богу тишины. Тяжелый 23-миллиметровый карабин КС-23 лежал поперек его коленей — ствол чудовищного оружия остывал с тихим, металлическим пощелкиванием.

В самом углу клети, вжавшись в ржавый стальной угол и закрыв голову руками, выл от ужаса Маркитант. Исаак Абрамович полностью растерял свой чимкентский лоск: его дорогое каракулевое пальто было разорвано на спине, пуговицы отлетели во время суматохи в зале генератора, а брезентовый планшет с кодами, который он так отчаянно пытался продать Шахтеру, теперь сиротливо валялся под моими берцами, затопленный мазутной жижей.

— Ой, мама моя, роди меня обратно! — голосил снабженец, судорожно дергая толстыми ногами. — Всё пропало! Всё урановое депо к чертям разнесло! Сабит, родненький, вытащи нас!

В этот момент где-то глубоко под нами раздался финальный, сокрушительный удар.

Это не было похоже на обычный взрыв тротила или аммонала. Звук был глухим, утробным и бесконечно долгим, словно в глубине земли раскололось гигантское хрустальное зеркало. Волна колоссального тектонического давления догнала нашу клеть на уровне одиннадцатого горизонта. Платформу резко подбросило вверх метра на три. Стальные тросы лебедки лопнули под потолком шахты с жутким, визжащим звуком, и подъемник по инерции влетел в верхний кабельный узел, намертво заклинив между бетонными блоками. Нас швырнуло друг на друга в сплошную, летящую массу из тел, оружия и ржавого железа.

Я сильно ударился пластиковым налобником шлема о переборку. В глазах на секунду вспыхнули фиолетовые искры, а панорамное стекло маски покрылось мелкой паутиной трещин. Из клапана выдоха вырвался тяжелый хрип. Кое-как оттолкнув от себя тяжелую тушу стонущего Маркитанта, я нащупал в темноте рукоять своего АК-74М. Автомат был цел, дневная оптика ПСО-1 чудом выдержала удар, застряв в брезентовой лямке разгрузки.

— Живые?! — прохрипел я в темноту, выбивая кулаком заклинившую створку железной решетки подъемника.

— Живой я, Вереск, живой... — послышался из угла слабый голос Лёньки Челкаша. Пацан кряхтел, выползая из-под завалившего его ящика со свинцовой обшивкой. На его плече по-прежнему висел ПКМ. — Только фуражку Воронова где-то в щели оставил. Обидно, сука, хорошая была вещь, форсистая.

Пашка Звонарь уже карабкался наружу через пробитый верхний люк клети, лихорадочно подтягивая за собой сумку с кустарными приборами. Его маленький фонарик-карандаш пробивал густую, серую завесу рудной пыли узким белым пучком.

— Дядя Семен, Катран не дышит! — испуганно крикнул пацан сверху.

Я мгновенно обернулся. Старик лежал на боку, его кевларовый плащ был засыпан серой гранитной крошкой, а из-под разбитого виска по серой щеке медленно ползла тонкая, темная струйка крови. Я прижал пальцы в прорезиненной рукавице к его шее — пульс был слабым, нитевидным, но живым. Зона пропитала этого старика солью насквозь, его организм был прочнее любого советского бетона.

Я быстро залез в нагрудный подсумок разгрузки, нащупал там янтарный кристалл артефакта «Слеза Иштар», который мне подарил старейшина Аскар-ага в саманном ауле. Прижав теплый, пахнущий сосновой смолой камень прямо к разбитому виску Катрана, я затаил дыхание. Артефакт мгновенно отреагировал на живую плоть — кристалл пульсировал глубоким, багровым внутренним светом. Я увидел, как края рваной раны на голове проводника на глазах начали медленно стягиваться, а кровь остановилась, превращаясь в сухую розовую корку. Старик судорожно вздохнул, его слепые бельма открылись и часто задергались под фиолетовыми отсветами гаснущих аварийных ламп шахты.

— Ну что, сержант... — прохрипел он, слабо пытаясь оттолкнуть мою руку. — Опять твои штучки докторские... Во рту словно хвоей полынной нагадили. Поднимай меня, Семен. Сзади штрек складывается, как карточный домик. Нам нужно на выход, к свету.

Мы тащили Катрана и упирающегося Маркитанта по полуразрушенному вентиляционному штреку обогатительной фабрики больше получаса. Позади нас, со страшным, сочным хрустом обрушивались многотонные гранитные своды двенадцатого яруса. Шахта «Каратау-4» пожирала саму себя, навсегда хороня под завалами урановые секреты Министерства обороны, безумные амбиции Шахтера и остатки фанатиков Ионы.

Впереди, в самом конце бесконечного бетонного коридора, сквозь густую пелену рудной пыли вдруг блеснул яркий, пронзительный луч настоящего, живого дневного света.

Я сорвал с лица треснувшую панорамную маску «Аист-3» и отбросил её в сторону. Тяжелый, прохладный воздух материкового Приграничья мгновенно ворвался в мои легкие. И я замер на месте, не веря собственным ушам.

В моей голове воцарилась оглушительная, звенящая, первозданная тишина. Проклятый, медленный мотив марша «Прощание славянки», который тридцать лет непрерывно транслировался аномальными полями «Омеги» прямо в подкорку разума каждого, кто дышал соленой пылью, затих навсегда. Центральный контур был разомкнут.

Глава 23: Возвращение лазури

Бронемашина БТР-70 майора Сабита Тлеулина замерла у самого выхода из вентиляционного портала, уткнувшись закопченным носом в серую каменистую насыпь. Её спаренная пулеметная установка КПВТ всё еще дымилась, а из открытых десантных люков тонкими струйками шел едкий соляровый чад. Мы буквально вывалились из чрева бронетранспортера на сухую, покрытую редкой полынью землю предгорий Каратау.

Я упал на колени, упираясь ладонями в каменистую осыпь. Дыхание со свистом вырывалось из груди. Ткань комбинезона «Сель-М» была горячей, наплечники бронежилета 6Б5-15 туго давили на ключицы, но я не обращал на это внимания. Я жадно, взахлеб хватал ртом воздух материка. В нем больше не было удушливого озонового привкуса и той страшной, невидимой металлической сладости, которой дышали урановые норы тринадцатого горизонта.

Но самым главным, самым невероятным чудом была тишина.

Оглушительная, чистая тишина, от которой звенело в ушах. Тот проклятый военный марш, который тридцать лет без умолку транслировался аномальными генераторами Академии наук прямо в подкорку разума каждого, кто находился внутри Высохшей Черты, затих. Центральный контур «Омеги-2» выгорел, и ментальная тюрьма, державшая в заложниках тысячи душ, рухнула.

— Сержант... Глянь вверх-то... — Лёнька Челкаш устало опустился на сорванное колесо БелАЗа, лежащее у оболицы.

Пацан бережно положил свой тяжелый ПКМ на колени. Его лицо под слоем копоти было бледным, комбинезон «Экран-3» изодран в клочья на локтях, но он завороженно смотрел в небо. На его затылке всё еще чудом держалась просоленная офицерская фуражка Воронова.

Я поднял голову. Свинцовые, налитые урановой гарью тучи, которые годами висели над хребтом Каратау плотным серым саваном, стремительно расходились в стороны под напором свежего, яростного ветра. Пространство над нами лопалось, обнажая пронзительно-синее, глубокое и ослепительно чистое небо материка. Солнце — настоящее, живое, нежно-золотое, а не то удушливое лимонное марево, к которому мы привыкли в Черте, — заливало предгорья ярким, ласковым светом.

Вдоль каньона, насколько хватало взгляда, фиолетовый кисель аномального тумана таял на глазах. Он истончался, превращаясь в легкую, прозрачную утреннюю росу, которая оседала на ржавых бортах брошенных советских экскаваторов. Каменистая осыпь вокруг нас искрилась миллионами мелких капель. Вся эта мертвая индустриальная пустыня вдруг заиграла мягкими, теплыми красками. Степей больше не душил соляной Буран — ветер пах сухой травой, диким саксаулом и той самой терпкой, чистой полынью, которая наконец-то сбросила с себя ржавый аномальный налет.

Рядом со мной на камни тяжело опустился Катран. Старик подставил свое худое, покрытое шрамами лицо теплым солнечным лучам. Его слепые бельма больше не пульсировали зловещим фиолетовым огнем — они стали спокойными, матово-серыми. Он медленно провел узловатыми пальцами по вороненой стали своего карабина КС-23 и тихо, хрипло рассмеялся.

— Кончилась музыка, Семен... — прошептал слепой проводник. — Слышишь? Зона заснула. Насовсем заснула.

Из ДК шахтерского поселка «Горный», что высился на уступе чуть поодаль, начали медленно выходить люди. Это были «проходчики» — местная община оседлых. Они шли цепочкой, робко, постоянно оглядываясь по сторонам и прикрывая ладонями глаза от непривычно яркого, ласкового солнца. И когда они подошли ближе, я увидел их лица.

В их глазах больше не было той жуткой, безжизненной янтарной желтизны. Их зрачки обрели нормальный, человеческий цвет — серый, карий, зеленый. Это были живые люди, которые впервые за тридцать лет очнулись от долгого, затянувшегося ментального кошмара. Женщины тихо плакали, размазывая серую урановую пыль по щекам, мужчины растерянно лапали свои старые карабины СКС, словно не понимая, зачем они держат в руках это железо.

В самом центре этой толпы шла старая Умай-эне. Знахарка больше не казалась сгорбленной колдуньей. Её янтарный слепой взгляд сменился глубокими, мудрыми черными глазами старой казашки. Она вела за руку молодую женщину в выцветшем советском шерстяном платке. А рядом с ними, упрямо шагая по каменистой осыпи, шла тридцатилетняя девушка с чистыми, серыми как у меня глазами. На её плечах была накинута старая армейская тельняшка роты охраны, а в руках она бережно прижимала к груди старую, сплетенную из ивовых прутьев корзину, полную перламутровых аральских ракушек.

Мои ноги подкосились. Я сделал три тяжелых, шатающихся шага вперед, и мой новенький АК-74М с тихим стуком выпал из ослабевших пальцев прямо в каменистую пыль под колеса БТРа.

— Наташка... — прошептал я, чувствуя, как горло перехватывает тугой, горячий комок.

Девушка с корзиной остановилась в пяти шагах от меня. Её серые глаза расширились, перламутровые ракушки с тихим, хрустальным перезвоном посыпались из её дрожащих пальцев на серую землю Каратау. Она сделала шаг мне навстречу, её губы дрогнули, и она тихо, со слезами на глазах, произнесла имя, которое её разум не мог вспомнить тридцать долгих лет:

— Сема... Ты вернулся, Сема... Морской марш кончился. Тихо как...

Я бросился вперед, обнимая её и мать, чувствуя родное, живое тепло их рук и понимая, что Мёртвое море наконец-то отпустило нас. Высохшая Черта Арала оставалась позади — поверженная, безмолвная и прекрасная в своем новом, очищенном утреннем сне.

Исаак Маркитант сидел на корточках у десантного люка БТРа, тупо глядя на свои пухлые пальцы, с которых соскользнули старые перстни. Его планшет с кодами «Омеги-2» лежал в грязи. Сабит Тлеулин медленно подошел к нему, наступил тяжелым берцем на брезентовую ткань документов и сухо бросил:

— Всё, Исаак. Твой Черный рынок закрыт. Страны, может, и нет, а люди снова людьми стали. Пашка, собирай приборы. Мы возвращаемся на Перевал. Надо готовить поезда — солончаки чистить будем.

Я держал сестру за плечи, глядя на то, как на горизонте, над бескрайним хрустальным полем бывшего Аральского дна, медленно поднималось чистое золотое солнце, знаменуя начало новой, долгой и трудной, но теперь по-настоящему человеческой жизни.

ТОМ 2: ЗА КРАЕМ МИРАГлава 1: Дым над черной степью

Эшелон «Железняк» уходил на восток, оставляя за собой истерзанные урановые кручи Каратау. Старый советский паровоз серии «Л», чудом восстановленный механиками «Стального Союза», тяжело отдувался густым, угольным дымом, который жирными черными хлопьями ложился на серую степную траву. Колеса мерно, убаюкивающе выстукивали рваный ритм по стыкам рельсов: та-так... та-так...

Я сидел у открытого проема широкой грузовой бронеплощадки, свесив ноги наружу. Мой штормовой комбинезон «Сель-М» был расстегнут на груди — здесь, в сотне километров от Высохшей Черты, воздух больше не обжигал легкие соляной микроскопической пылью, но привычка держать панорамную маску «Аист-3» наготове, закрепив её карабином на поясе, никуда не делась. На моих коленях лежал новенький АК-74М. Оптика ПСО-1 была бережно протерта ветошью. В разгрузочном жилете 6Б5-15 тихо звякали магазины, забитые тяжелыми бронебойными патронами 5.45 БП.

В купе за моей спиной, на узкой деревянной полке, тихо посапывала Наташка. Рядом с ней стояла та самая плетеная ивовая корзина с перламутровыми аральскими ракушками, которые она теперь не выпускала из рук даже во сне. Её разум вернулся, но тридцать лет ментального плена урановых генераторов оставили свой след: сестра почти не говорила, лишь изредка перебирала пальцами свои перламутровые сокровища, прислушиваясь к их хрустальному звону.

— Вереск, глянь на горизонт, — Катран тихо подошел сзади, опираясь рукой на бронированный борт платформы. Его слепые, матово-серые бельма были устремлены туда, где степь материка встречалась с небом. Старик шел в своем неизменном кевларовом плаще, а за его спиной на широком брезентовом ремне болталось чудовищное оружие — 23-миллиметровый карабин КС-23. — Мы подходим к «Черным солончакам Такла-Макан». Это новая граница. Туда Сабит со своими бойцами не суется. Там материк сломан по-другому.

Я посмотрел вперед. Мир за пределами Аральского дна не был прежним. Катастрофа 1989 года, сломав физические законы в Эпицентре, пустила по всему постсоветскому пространству глубокие аномальные трещины. Предгорья, мимо которых полз наш эшелон, были удивительной, пугающей красоты. Скалы здесь состояли из чистейшего обсидиана и антрацита — они были угольно-черными, глянцевыми, и в лучах полуденного солнца сверкали, словно гигантские куски колотого пирита. Из расщелин этих черных скал пробивались пучки аномального ковыля «Серебряная нить». Его стебли были тонкими, металлическими на ощупь, и когда налетал степной ветер, вся эта бескрайняя черная степь взрывалась тихим, мелодичным звоном, похожим на шуршание сотен шелковых платьев.

Солнце здесь было настоящим, золотым. Его лучи мягко согревали остывшую за ночь броню поезда, но дозиметр на моем запястье по-прежнему мерно и лениво пощелкивал, выдавая стабильные пятнадцать микрорентген. Земля материка была чистой от соли, но урановая гарь из шахт Каратау успела пропитать почву на километры вокруг.

— Слышь, Вереск, Батор на следующей станции обещал цинк тушенки выкатить, если мы ему этот ящик «Угольков» отдадим, — Лёнька Челкаш ловко соскочил с крыши соседнего вагона-каптерки. Пацан выглядел франтом: его комбинезон «Экран-3» был аккуратно заштопан, на голове лихо сидела офицерская фуражка Воронова, а из кармана торчал заветный кусок сухой кровяной колбасы «Степная». В руках он мертвой хваткой сжимал свой ПКМ. — Нам нужно обновить рацион. Пашка говорит, пресная вода из колодцев Перевала пахнет тухлым железом, пить невозможно без фильтрации.

Я кивнул. Экономика нового мира за пределами Черты строилась по тем же суровым законам бартера. Здесь рубли СССР уже не имели такой силы, как в Кантубеке. На материке ценились урановые артефакты, чистая пресная вода без химикатов и патроны заводской укупорки.

Эшелон начал медленно сбавлять ход, оглашая черные скалы протяжным, тоскливым гудком паровоза. Впереди, в узком каньоне между обсидиановыми кручами, проступили контуры новой, огромной сталкерской локации — «База Торгового Союза "Черный Клин"». Нам предстояло сойти на эту неизведанную землю, где правила совершенно другая, доселе незнакомая нам сила.

Глава 2: Хозяева «Черного Клина»

База «Черный Клин» раскинулась на территории бывшей советской нефтебазы Госрезерва. Это был настоящий подземный и наземный укрепленный город, зажатый между черными скалами. По периметру база была обнесена двойным кольцом циклопического забора из разрезанных пополам цистерн и листов танковой брони, увенчанных колючей проволокой под напряжением. На высоких бетонных вышках, где когда-то стояли прожекторы охраны, теперь замерли часовые. Но это были не бойцы Сабита Тлеулина и не оборванные мародеры.

Это были бойцы «Торгового Гильдейского Конвоя». Они были экипированы по последнему слову докатастрофной военной моды: тяжелые штурмовые бронекостюмы «Витязь» с полным титановым обвесом, глухие шлемы с радиогарнитурами, а в руках — тяжелые автоматы АН-94 «Абакан» и бесшумные снайперские винтовки ВСС «Винторез». Торговый Союз контролировал все караванные тропы, ведущие от Каспия до Алма-Аты, и их арсенал заставил бы позавидовать любую регулярную армию бывшего Туркестанского военного округа.

Наш эшелон со скрипом замер у разбитого бетонного перрона. К бронеплощадке сразу выдвинулась группа вооруженных бойцов во главе с человеком, чья внешность заставила меня инстинктивно положить ладонь на рукоять пистолета Стечкина.

Новый начальник охраны Торгового Союза на базе «Черный Клин». Бывший старший прапорщик советской морской пехоты КТОФ (Краснознаменного Тихоокеанского Флота), направленный в Кызыл-Орду незадолго до катастрофы 1989 года. Бригадир конвоя Григорий «Зуб» Войтенко. Плотный, коренастый мужик лет пятидесяти с абсолютно лысой, покрытой шрамами головой и тяжелой челюстью. Свое прозвище «Зуб» он получил за то, что в бытность службы на флоте выбил в драке зубы трем интендантам, пытавшимся разворовать флотский сухпай. Григорий носит засаленный, прожженный искрами костров бушлат поверх тельняшки, тяжелый армейский бронежилет 6Б3 с титановыми пластинами, а в руках держит редкий кустарный дробовик, переделанный из сигнального пистолета СПШ под охотничьи патроны со стальной картечью. Он циничен, во всем видит умысел интендантов и мародеров, но свято чтит торговые договора Ахмеда Бароева.

— Стволы в пол, бродяги, — густым, утробным басом произнес Зуб, поднимаясь на нашу платформу.

- Тот самый Вереск, который выжег ядро в Каратау? Слышал про тебя. Сабит Тлеулин рацию оборвал, просил встретить твой эшелон по высшему разряду. Проходи к Хозяину Базы в Гастроном. Торговля сегодня пойдет крупная.

Нас провели через массивные стальные ворота бывшего подземного хранилища мазута, переоборудованного в огромный Черный рынок. Воздух здесь был на удивление чистым — мощные дизельные вентиляторы выкачивали всю гарь наружу. Пространство было залито мягким, янтарным светом сотен керосиновых ламп и кустарных неоновых трубок, запитанных от генераторов.

Повсюду стояли длинные деревянные прилавки, заваленные таким богатством, от которого у Лёньки Челкаша мгновенно отвисла челюсть, а из рта выпал кусок сухой колбасы.

Расширенный рацион Черного рынка «Черного Клина»:

1. Консервы «Мясо лося в брусничном соусе» — дефицитный товар из закромов сибирских складов Госрезерва. Банки чистые, без ржавчины. Настоящее, сочное мясо, которое сталкеры покупали только для празднования крупных вылазок.

2. Сублимированный суп-пюре «Таежный» — плотные фольгированные пакеты с порошком из сушеных грибов, картофеля и сушеного мяса дикого кабана. Разводился кипятком до состояния густого, наваристого бульона.

3. Аномальный концентрат «Живица» — маслянистая янтарная жидкость, добываемая проходчиками из корней обсидианового саксаула. Буквально три капли на кружку болотной воды полностью убирали радиационный фон и придавали воде сладковатый вкус лесного меда.

4. Копченый окорок сайгака «Обсидиановый» — мясо степных антилоп, закопченное на углях аномального термического камня «Уголек». Мясо становилось черным, твердым, но хранилось годами без соли и холодильников, оставаясь невероятно питательным.

5. Настоящий бразильский кофе «Пеле» — жестяные банки с пожелтевшим лицом великого футболиста. Контрабанда с южных морских границ. Цена за одну банку равнялась стоимости половины цинка бронебойных патронов 5.45.

За главным прилавком, сооруженным из стального сейфа Госбанка СССР, сидел хозяин этого изобилия.

Главный торговец Торгового Союза на материке. Пожилой, сухощавый чеченец с тонкими чертами лица и аккуратно подстриженной седой бородкой. Он носил чистый гражданский костюм-тройку фабрики «Большевичка» поверх шелковой рубашки, а на его носу сидели изящные очки в тонкой роговой оправе. Ахмед до катастрофы 1989 года был крупным теневым дельцом и цеховиком в Кзыл-Орде. Теперь он ворочал миллионными потоками оружия и продовольствия, поставляя снаряжение как вольным бродягам, так и регулярным частям «Стального Союза». Он обладал феноменальной памятью, помнил лицо каждого должника в Черте и мог достать из-под земли хоть тяжелый армейский огнемет, хоть редчайшие медикаменты для лечения лучевой болезни.

— О-о-о, заходите, дорогие гости! — Ахмед радушно развел руками, заметив нас. — Сам Семен Вереск! Человек, который вернул тишину в наши степи! Ербол, налей сержанту и его друзьям настоящего чая. Не этой вашей степной полынной горькой жижи, а цейлонского, байхового, из моих личных запасов!

Глава 3: Сделка под обсидиановым сводом

Мы опустились на мягкие кожаные кресла, сорванные из какого-то партийного кабинета исполнительного комитета. Пашка Звонарь аккуратно поставил брезентовую сумку с нашими трофеями на стальной стол сейфа.

— К делу, Ахмед, — я опустил руку на цевье Калашникова. — Сабит Тлеулин сказал, что ты контролируешь проход через «Черные солончаки». Нам нужно пробить фарватер дальше на восток, к Алма-Ате. В недрах тамошних бункеров Академии наук скрыты первичные списки тех, кого Док использовал в проекте «Живой контур». Я должен найти архивы.

Купец понимающе кивнул, его тонкие пальцы бережно протерли стекла очков шелковым платком.

— Проход через солончаки Такла-Макан сейчас закрыт, Семен, — тихо сказал торговец, и его лицо мгновенно стало серьезным. — И дело не в аномалиях. Там укрепилась новая, пугающая сила — группировка «Железный Порядок». Это бывшие штрафные батальоны и военизированная охрана лагерей ГУЛАГа из Караганды. Они полностью заковали себя в тяжелую трофейную броню, используют шагающие советские инженерные машины и считают всю территорию материка своей собственным концлагерем. Их командир — полковник Колосов «Карцер» — безумный садист, который расстреливает любые караваны без суда. Они перекрыли железнодорожные пути своими бронедрезинами.

— Нам нужен тяжелый таран, Вереск, — Ербол Кремень шагнул вперед, его титановый протез со скрежетом лег на рукоять огромного револьвера. — У нас есть броневагон «Громобой», но его пушки разбиты после встречи с «Железным Порядком» неделю назад. Если ты поможешь нам добыть на нижних ярусах заброшенного нефтехранилища редкий артефакт «Ядро Исполина» — он вырабатывает мощное кинетическое поле, — мы сможем установить его на таран поезда и пробить их дрезины на полной скорости. Взамен Ахмед упакует ваш отряд так, что вы сможете штурмовать бункеры Алма-Аты в лоб.

Я посмотрел на Лёньку Челкаша. Пацан уже вовсю уплетал кусок копченого окорока сайгака, довольно жмурясь от яркого света керосинок. Катран сидел молча, его пальцы мерно выстукивали рваный ритм по стволу КС-23.

— Что за артефакт, Ахмед? — спросил я, поворачиваясь к Купцу. — И кто охраняет это нефтехранилище?

— Там «Черные ныряльщики», Семен, — тихо шепнул Ахмед, наклоняясь ко мне через стол. — Мутанты, переродившиеся из забойщиков мазутных цистерн. Они слепы, живут в жидком мазуте под землей и нападают стаями по звуку шагов. Но у тебя есть панорамная маска «Аист-3» и бронежилет 6Б5-15. Вы с Челкашом справитесь. Маркитант перед выходом подсказал мне, что ты умеешь работать в замкнутых пространствах. Кстати, Исаак Абрамович теперь работает у меня на складе — перебирает гнилую перловку. Будет ему уроком за предательство Сабита.

Ахмед выставил на стол тяжелый деревянный ящик, внутри которого в гнездах из поролона лежали новенькие, блестящие черным воронением приборы.

Новая экипировка от Купца за контракт:

· Для меня: Тяжелый армейский тактический комплекс «Броня-90» (Экспериментальная модель Министерства обороны СССР 1989 года). Комбинезон из многослойного кевлара с титановыми интегрированными пластинами, полностью защищающий от едких химикатов и когтей мутантов. На шлем устанавливался активный прибор ночного видения третьего поколения ПНВ-57Е, работающий без статических помех даже в эпицентре аномалий.

· Для Челкаша: Облегченный штурмовой бронежилет 6Б5-19 с керамическими пластинами из карбида бора, снижающий отдачу его тяжелого ПКМ на треть, и два цинка патронов 7.62х54 с зажигательными пулями БЗ, идеальными для выжигания мазутных тварей.

· Для Пашки Звонаря: Электронный армейский детектор аномалий «Поиск-М» с цифровым дисплеем, способный фиксировать границы «Петли времени» и «Жёрнова» за сто метров сквозь толщу скал.

Я протянул руку через стальной сейф, сжав крепкие пальцы Ахмеда Бароева:

— По рукам, Купец. Готовь свой «Громобой». На рассвете мы с Челкашом спускаемся в мазутные подвалы за твоим «Ядром Исполина».

Глава 4: Сны о пшеничном поле и чистом небе

Перед тем как спуститься в подземные резервуары нефтебазы, Кремень отвел нашему отряду небольшую, чистую комнату в бывшем административном корпусе, обшитую листами свинца для защиты от фонового излучения. Наташка уже спала, свернувшись калачиком на мягком шерстяном одеяле и прижимая к груди свою корзину с ракушками. Пашка Звонарь лихорадочно разбирал схемы нового цифрового детектора «Поиск-М», а Лёнька Челкаш бережно чистил затворную группу пулемета ПКМ, смазывая детали чистым, пахнущим веретенным маслом составом от Маркитанта.

Я лег на жесткую армейскую раскладушку, подложив под голову рюкзак с запасными магазинами к АК-74М. Усталость после боя в Каратау и марша на эшелоне навалилась на меня тяжелой, свинцовой плитой. Как только я закрыл глаза, сознание уплыло прочь из обсидианового каньона «Черного Клина» в мир, которого больше никогда не будет на картах.

Мне снился июль 1985 года. Бескрайнее, золотое пшеничное поле где-то под Курганом, на моей далекой сибирской родине, до того как меня призвали в химические войска.

Солнце — огромное, ласковое, живое, бьющее в глаза чистым золотом — стояло в самом зените. Воздух был настолько плотным, горячим и чистым, что от каждого вздоха внутри все наполнялось ароматами спелой пшеницы, цветущей ромашки и теплой сухой земли. Никакого запаха озона, урановой пыли или мазутной гари. Полная, первозданная гармония живой природы.

Я стоял посреди этого золотого моря пшеницы, одетый в простую белую льняную рубаху, а под моими ногами была мягкая, теплая земля, а не обледенелый соляной наст Высохшей Черты. За спиной не было тяжелого автомата и пластин бронежилета — я чувствовал себя легким и свободным, словно птица в полете.

Из густых зарослей пшеницы, поднимая тучу золотистой пыльцы, со звонким смехом выбежала моя маленькая сестра Наташка. Ей было всего семь лет. На ней было легкое белое платьице в горошек, а на голове — криво сплетенный венок из синих васильков. Её щеки горели здоровым, ярким румянцем, а глаза были чистыми, серыми и полными жизни. Ни единого следа той жуткой янтарной безжизненной желтизны «оседлых».

— Сема! Догоняй! — весело кричала она, бросая в меня горсть спелых колосьев и убегая вперед по узкой тропинке, ведущей к горизонту, где небо было пронзительно-синим, глубоким и чистым, без единой марганцевой тучи Каратау. — Смотри, сколько хлеба! Настоящий, вкусный! Давай маме отнесем!

Я смеялся в ответ, делал шаг вперед, собираясь побежать за ней, подхватить её на руки, прижать к груди... Но вдруг золотое пшеничное поле вокруг нас начало стремительно чернеть. Пшеница на глазах превращалась в жесткие, колючие обсидиановые шипы, которые со скрежетом начали расти вверх, пробивая мне берцы. Небо над головой мгновенно налилось тяжелой, чернильной тьмой, а из земли между шипами начали сочиться густые, маслянистые струи черного мазута, пахнущие распадом и старым железом.

Наташка остановилась у самого горизонта, обернулась ко мне. Её синее платьице превратилось в серую, иссушенную солью мешковину «Архитекторов», а из её чистых серых глаз на черную мазутную грязь потекли мелкие, блестящие кристаллы белой соли.

— Сема, почему музыка снова играет? — прошелестел её тихий, иссушенный шепот, который теперь доносился прямо из глубины мазутного колодца. — В бункерах Алма-Аты включили третий контур, Сема... Нам снова больно петь этот марш... Выключи радио, Сема... Нам так нужна тишина...*

Я вскочил на раскладушке с глухим хрипом, судорожно хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, ударяясь о ребра. Лампочка в комнате тускло мигала отсветом дизеля, а за стеной Лёнька Челкаш тихо и мерно щелкал затвором своего ПКМ, проверяя подачу ленты.

Сон кончился. Зона на материке предупреждала меня: уничтожение «Омеги-2» в Каратау было лишь промежуточной победой. Впереди, в бункерах Алма-Аты, уже просыпался третий, самый мощный контур генератора, и ментальный марш в головах моих близких готов был зазвучать с новой, страшной силой. У нас не было времени на долгий отдых. На рассвете нам предстояло спуститься в бездну мазутных колодцев «Черного Клина».

Глава 5: Мазутные колодцы и первый спуск

Рассвет над обсидиановыми скалами «Черного Клина» вставал тяжелый, свинцовый. Ледяной степной ветер с воем проносился между черными антрацитовыми кручами, заставляя металлический ковыль «Серебряная нить» издавать свой тонкий, шелковый перезвон. Я стоял на краю бетонной платформы бывшего подземного нефтехранилища, застегивая тяжелые кевларовые клапаны своего нового тактического комплекса «Броня-90». Титановые интегрированные пластины на груди и бедрах сидели плотно, не стесняя движений, а новый активный прибор ночного видения ПНВ-57Е уже был закреплен на моем шлеме.

Рядом со стойкой из старого сейфа Григорий «Зуб» Войтенко шумно закручивал медную крышку своей фляги, пахнущей флотским спиртом.

— Слушай сюда, сержант, — Зуб хмуро сплюнул махорку прямо на обсидиановую крошку пола и поправил засаленный бушлат. Его тяжелая челюсть хищно двинулась в сторону темного проема мазутного колодца. — Внизу, на третьем подземном уровне, тридцать лет никто не прибирался. Когда в восемьдесят девятом бахнуло, цистерны с мазутом треснули. Там сейчас по колено этой черной жижи, смешанной с аномальной солью. И там гнездятся «Черные ныряльщики». Бывшие забойщики, у которых мозги спеклись еще при Горбачеве. Они слепые, как кроты, но на любой шорох берцев или клик оружейного затвора прыгают стаей со стен. ПКМ твоего пацана там — лучшее лекарство. Ахмед ждет «Ядро Исполина». Без него наш бронепоезд «Громобой» не сдвинется с путей.

— Сделаем, прапорщик, — я натянул на лицо глухую панорамную маску «Аист-3». Композитные баллоны за спиной привычно и мерно зашипели, подавая сухой, стерильный воздух.

Я перехватил поудобнее АК-74М, проверил, плотно ли сидит в разгрузке тяжелый пистолет Стечкина. В моем магазине были только свежие, вороненые патроны 5.45 БП. Лёнька Челкаш уже лежал у края люка, его ПКМ был взведен, а в приемнике торчал тяжелый короб, набитый зажигательными пулями БЗ. Пацан судорожно жевал кусок «Обсидианового» окорока сайгака, его глаза под офицерской фуражкой Воронова лихорадочно блестели в зеленоватом свете наших ПНВ.

— Пашка, включай «Поиск-М», — скомандовал я Звонарю.

Парень защелкал тумблерами нового цифрового детектора аномалий. На небольшом жидкокристаллическом экране прибора побежали зеленые строки цифр, а встроенный динамик выдал тонкий, прерывистый писк.

— Дядя Семен... На первом уровне подвала фон чистый, пятнадцать микрорентген, — тихо шепнул Звонарь, прижимаясь спиной к бетонному косяку люка. — Но на третьем ярусе, где цистерны, детектор ловит мощное гравитационное искажение. «Ядро Исполина» пульсирует на частоте пятидесяти Герц. И там... там очень много биологических сигналов. Они двигаются.

Я зажег тактический подствольный фонарь, направив ослепительно белый луч в черную пасть колодца. Лестница уходила вниз метров на пятнадцать. Железные ступени были полностью покрыты густым, маслянистым слоем старого советского мазута, который за десятилетия превратился в тягучую черную смолу.

— Лёнька, за мной, — жестко бросил я сквозь мембрану маски. — Катран, держи верхний люк вместе с Зубом. Если мазутные твари полезут наверх — выжигайте шрапнелью.

Слепой старик лишь сухо, беззвучно рассмеялся в своем кевларовом плаще, поудобнее перехватывая свой чудовищный КС-23:— Иди, Вереск. Мои уши этот мазутный скрежет за сто метров выкупят. Ни одна тварь мимо моего Зуба не проскочит.

Мы начали медленный, осторожный спуск в леденящую тьму подземных резервуаров «Черного Клина».

Глава 6: Охота в жидком мазуте

Второй подземный ярус встретил нас удушливой, тяжелой тишиной. Луч моего тактического фонаря выхватывал из темноты циклопические стальные цилиндры цистерн Госрезерва диаметром с трехэтажный дом. Борта емкостей были покрыты потеками извести, ржавчины и густой черной смолы. Из пробитых швов на бетонный пол медленно, лениво капали маслянистые капли мазута, издавая глухой, ритмичный стук: кап... кап... кап...

Под ногами хлюпала густая, вязкая жижа. Она доходила почти до щиколоток, налипая на кевларовые штанины моего комплекса «Броня-90» тяжелыми черными комьями. Двигаться в этом месиве было невероятно трудно — каждый шаг требовал колоссальных усилий, берцы увязали в мазуте, словно в болотном консервированном клейстере.

— Вереск, глянь на потолок... — тихо, сорванным шепотом произнес сзади Челкаш.

Я плавно перевел луч фонаря вверх, под самые бетонные перекрытия резервуара. И внутри меня снова заворочалась та самая холодная, расчетливая сталкерская злость.

На старых кабельных полках и вентиляционных коробах, намертво вцепившись длинными когтистыми лапами в железо, висели существа. Это были «Черные ныряльщики».

Мутанты переродились из советских забойщиков и чистильщиков мазутных цистерн, застигнутых Первым Спуртом на рабочем месте. Их тела были полностью лишены шерсти и кожи — вместо неё их плоть превратилась в толстую, складчатую массу темно-коричневого цвета, насквозь пропитанную мазутом и химикатами, что делало их практически неуязвимыми для обычных пистолетных пуль. Их головы были вытянутыми, лишенными ушных раковин и глаз — на месте глазниц была ровная, бугристая кость. Но их длинные, мускулистые руки оканчивались тонкими, острыми как бритвы когтями, которыми они могли с легкостью вскрывать стальные листы обшивки, как консервные банки. Они ориентировались исключительно по звуку, улавливая малейший хруст соли или клик затвора автомата под землей.

Одна из тварей на потолке резко повернула свою слепую, уродливую голову в нашу сторону. Её ноздри, сочащиеся черной жижей, судорожно расширились. Она почуяла наше тепло. Из её глотки вырвался резкий, пронзительный свист, похожий на скрежет несмазанного металла о гранит.

Стая сорвалась с потолка мгновенно. Десяток мазутных тварей огромными, бесшумными прыжками ринулись на нас прямо по стенам цистерн.

— Выжигай, Лёнька! — рявкнул я, вскидывая АК-74М.

Тяжелый ПКМ Челкаша заговорил сплошным, оглушительным басом. Калибр 7.62х54 с зажигательными пулями БЗ превратил темноту подвала в огненный шторм. Первые пули прошлись по двум ныряльщикам, летящим на нас со стены цистерны. При попадании зажигательного свинца пропитанная мазутом шкура тварей мгновенно вспыхнула ярким, копотящим оранжевым факелом. Мутанты дико, пронзительно закричали человеческими, сорванными голосами, превращаясь в живые костры и падая прямо в мазутную жижу пола.

Я поймал в прорезь прицела голову третьего ныряльщика, который прыгнул на меня с кабельного лотка. Мой Калашников выдал короткую, злую очередь из трех выстрелов: та-та-та! Бронебойные пули БП пробили костяной лоб твари насквозь, вырвав куски черного мяса. Мутант рухнул в мазут всего в двух шагах от моих берцев, обдав мой комбинезон горячими маслянистыми брызгами.

Бой в замкнутом пространстве подстанции был яростным и быстрым. Зажигательные пули ПКМ Челкаша поджигали мазутные потеки на стенах, и резервуар на глазах наполнялся густым, удушливым черным дымом. Наша панорамная маска «Аист-3» спасала от гари, но видимость стремительно падала до нуля — экраны ПНВ заливало сплошными белыми полосами от жара горящих тварей.

— Вереск, завал впереди! Они обходят! — заорал Лёнька, поливая темноту длинными пулеметными очередями. Горячие стреляные гильзы со звоном сыпались в мазут, с тихим шипением остывая в жиже.

Последний крупный ныряльщик — вожак стаи, размером с хорошего медведя — выскочил из-за ржавого корпуса трансформатора, широко разинув пасть, усаженную мелкими урановыми зубами. Его когтистые лапы уже тянулись к горлу Челкаша.

Стрелять из автомата времени не было. Я выпустил цевье Калашникова, позволяя ему повиснуть на ремне, и выхватил из набедренной кобуры тяжелый автоматический пистолет Стечкина. Переведя флажок в режим автоматического огня, я в упор всадил всю обойму из двадцати патронов прямо в открытую пасть вожака. Пистолет бешено задергался в ладони: тра-та-та-та-та! Тяжелые пули разнесли башку мутанта в клочья, и его огромное мазутное тело тяжело рухнуло на Челкаша, придавив пацана к бетонному полу.

Я уперся ногами в мазут и с трудом стащил тушу мутанта с Лёньки. Пацан поднялся, отплевываясь от черной жижи и поправляя свою офицерскую фуражку Воронова, которая чудом не утонула в мазуте.

— Ну и твари... — прохрипел он сквозь клапан респиратора. — У меня комбинезон теперь пахнет как тракторный склад на Перевале. Вереск, глянь на прибор Пашки, мы на месте?

Я обернулся к железной створке распределительного шкафа в глубине подстанции. Прямо за разбитыми изоляторами, в кустарном свинцовом гнезде, собранном советскими инженерами еще в восемьдесят девятом, лежал он.

Артефакт «Ядро Исполина».

Это был тяжелый, размером с автомобильный аккумулятор кристалл темно-изумрудного цвета, который непрерывно, пульсирующе гудел, распространяя вокруг себя мощные волны чистого кинетического поля. Воздух вокруг кристалла в радиусе полуметра был абсолютно чистым от мазутного дыма и гари — аномальная энергия артефакта буквально отталкивала любую грязь и физические объекты на лету.

Я аккуратно, используя специальные изолирующие рукавицы комплекса «Броня-90», подхватил тяжелый кристалл и опустил его в брезентовую сумку со свинцовой подкладкой. Сумка мгновенно налилась тяжестью, но гравитационный гул в моих ушах затих. Мы выполнили контракт Ахмеда.

Глава 7: Экономика «Громобоя» и новый фарватер

Мы поднялись на поверхность через час, когда радиоактивный снег на обсидиановых скалах «Черного Клина» окончательно сменился ясным, золотым полднем. Григорий «Зуб» Войтенко встретил нас у ворот подземного хранилища, хмуро осматривая наши испачканные в мазуте штурмовые комбинезоны. Его тяжелая челюсть удовлетворенно двинулась, когда он увидел брезентовую сумку в моих руках.

— Живые, бродяги, — прапорщик сухо усмехнулся, похлопав ладонью по броне тяжелого БТРа. — Исаак Абрамович на складе уже всю перловку перебрал от страха, думал, вас там мазутные ныряльщики на сувениры разобрали. Пошли к Купцу, поезд «Громобой» уже под парами стоит на путях.

В штабном вагоне Ахмеда Бароева пахло цейлонским байховым чаем и свежим «Полынным хлебом» Матушки Марфы, который караванщики только что привезли с Кантубека. Купец сидел за своим сейфом-столом, аккуратно протирая роговые очки шелковым платком. Заметив «Ядро Исполина», которое я выставил на стол, он удовлетворенно закивал, и его седая бородка дрогнула в улыбке.

— О-о-о, Семен! Настоящее чудо ГРУшной науки! — Ахмед бережно, через плотную суконную салфетку коснулся изумрудной грани артефакта. — Зуб, немедленно тащи ядро к инженерам на паровоз. Пусть монтируют кристалл прямо на передний броневой таран «Громобоя». Теперь никакие бронедрезины полковника Колосова нас не остановят — кинетический щит ядра разнесет их стальные листы на первом же метре столкновения.

Купец повернулся к Маркитанту, который испуганно жался у входа в вагон в своем рваном каракулевом пальто, и жестко бросил:

— Исаак, выдать сержанту его долю по контракту. Полный расчет. И пускай твой Черный рынок на Перевале больше никогда не шпионит против «Стального Союза».

Расчет по контракту от Маркитанта:

· Три цинка бронебойных патронов калибра 5.45 БП заводской укупорки (в деревянных ящиках с армейскими клеймами).

· Коробка со свежими шприц-тюбиками противорадиационного промедола и фильтрами для систем «Аист-3».

· Два ящика консервов «Мясо лося в брусничном соусе» и три пачки настоящего сублимированного супа-пюре «Таежный» для Наташки.

· Канистра чистой пресной воды, профильтрованной через кустарный артефакт «Сердце Наутилуса».

Я закинул обновленный тяжелый рюкзак за спину, проверил, как ходит затвор моего АК-74М с оптикой ПСО-1. Оружие работало идеально, титановые пластины нового комплекса «Броня-90» давали приятное чувство полной защищенности. Моя сестра Наташка уже сидела в соседнем купе эшелона, бережно прижимая к груди свою корзину с ракушками и тихо, беззвучно шевеля губами в такт тишине.

— Ну, бывай, Ахмед, — я пожал сухую, крепкую руку Купца через стол. — Мы выходим на «Черные солончаки Такла-Макан». Пора пробить этот фарватер до самой Алма-Аты.

— Да хранит вас устав, сержант Назаров, — тихо ответил Купец, поправляя очки. — Поезд «Громобой» готов к штурму. Григорий Зуб пойдет с вами как старший бронеплощадки. Посмотрим, насколько крепка броня у штрафников «Железного Порядка».

Эшелон огласил обсидиановый каньон «Черного Клина» длинным, яростным гудком, и тяжелые колеса платформы медленно покатились на восток, навстречу бескрайним, полным смертоносных аномалий Черным солончакам материка. Второй том нашей гигантской саги набирал свой нелинейный, мощный ход.

Глава 8: Свинцовый наст Такла-Макан

Черные солончаки Такла-Макан не имели ничего общего с мертвой, но понятной белизной Аральского дна. Это была бескрайняя, хищная равнина, покрытая свинцово-серым, игольчатым настом, который образовался в результате сплавления соли, антрацитовой крошки и тяжелых урановых шлаков. Под колесами бронепоезда «Громобой» этот наст издавал не хруст, а тяжелый, металлический скрежет, словно состав шел не по рельсам, а волочился брюхом по гигантскому напильнику.

Я стоял на передовой бронеплощадке, навалившись грудью на холодный стальной бруствер. Мой тактический комплекс «Броня-90» пах свежим кевларом и мазутом после спуска в колодцы «Черного Клина». Интегрированные титановые пластины туго стягивали ребра, давая то самое суровое чувство защищенности, без которого на материке долго не живут. В руках я сжимал АК-74М. Дневная оптика ПСО-1 была чистой, но сейчас я смотрел на мир без неё — небо над солончаками Такла-Макан наливалось зловещим, чернильно-фиолетовым глянцем.

Сбоку от меня, лениво покручивая тяжелый штурвал наводки спаренного пулемета ДШК, стоял Григорий «Зуб» Войтенко. Его лысая, покрытая шрамами голова была мокрой от пота, несмотря на ледяной степной ветер, а из-под засаленного флотского бушлата виднелась просоленная тельняшка. Старший прапорщик то и дело прикладывался к медной фляге, хмуро вглядываясь в фиолетовую даль.

— Слышь, сержант, — Зуб сплюнул махорку за борт, и едкий комок мгновенно растворился в свинцовой взвеси за броней. — Воздух замер. Это не к добру. Когда Такла-Макан затихает, это значит, что Зона внизу, в урановых пластах, переворачивается. Интенданты в Алма-Ате думали, что обнесли колючкой мертвую степь, а они разбудили суку, у которой вместо крови — жидкий уран.

В этот момент из купе радио рубки выскочил Пашка Звонарь. Его пальцы судорожно сжимали цифровой дисплей нового армейского детектора «Поиск-М». Экран прибора не просто мигал — он горел сплошным багровым светом, а встроенный динамик выдал тонкий, прерывистый свист, похожий на писк умирающей птицы.

— Дядя Семен! Зуб! Локатор поймал тяжелый сигнал! — голос пацана сорвался на фальцет. — Прямо по курсу, в пяти километрах... На рельсах стоит не дрезина. Там стоит старый советский литерный состав «Целина». Но он двигается без паровоза! Он идет нам лоб в лоб!

Я мгновенно прильнул к наглазнику ПСО-1, ловя в четырехкратное увеличение уходящую к горизонту железнодорожную насыпь. И внутри меня все сковал ледяной сталкерский зажим.

Сквозь фиолетовое марево Такла-Макан, разрезая свинцовый наст тяжелым стальным плугом, на нас несся поезд. Десяток тяжелых зеленых вагонов Министерства путей сообщения СССР, полностью заросших толстой, искрящейся коркой багровой аномальной соли. Но у него действительно не было паровоза. Вместо локомотива впереди состава шла гигантская, деформированная инженерная машина разграждения ИМР-2, чья титановая стрела-манипулятор была закручена Зоной в безумный, узловатый кулак. Окна кабины ИМР светились изнутри тем самым безжизненным, янтарным светом «оседлых».

— Это не штрафники Колосова, — прохрипел Катран, бесшумно вырастая за моей спиной. Старик сорвал респиратор, и его матово-серые бельма судорожно дернулись. Он перехватил свой КС-23, загоняя в патронник тяжелый стальной снаряд «Шрапнель-25». — Это «Мертвый Литер». Тот самый состав, который в ноябре восемьдесят девятого пытался вывезти из Алма-Аты первый контур генератора «Омега». Его накрыло Спуртом прямо в степи. Зона замкнула его в вечную петлю, и теперь этот поезд ищет живой металл, чтобы напитать ядро!

— Зуб, к орудиям! — гаркнул я, сбрасывая автомат с плеча. — Лёнька, пулемет на бруствер!

Челкаш, бледный как соляной наст, лихорадочно рванул затвор своего ПКМ. Его зажженные пули БЗ были единственным, что могло пробить обросшую солью броню наступающего призрака.

В этот момент «Ядро Исполина», смонтированное нашими инженерами прямо на переднем таране «Громобоя», жутко, утробно завыло. Изумрудный кристалл вскипел, распространяя вокруг поезда мощную, видимую глазом зеленую волну кинетического щита. Воздух перед паровозом начал скручиваться в тугую, вибрирующую линзу.

Два тяжелых советских состава неслись навстречу друг другу посреди фиолетового безмолвия Такла-Макан, готовые сойтись в страшном, сокрушительном таране, который должен был либо пробить нам фарватер к Алма-Ате, либо навсегда похоронить наши кости под свинцовым настом материка.

Глава 9: Таран на частоте 415 Герц

Расстояние между поездами сокращалось с пугающей скоростью экспресса. Две тысячи метров, полторы, тысяча... В оптику ПСО-1 я уже отчетливо видел лица тех, кто сидел за бронестеклами наступающей ИМР-2. Это были бывшие советские железнодорожники и солдаты внутренних войск в выцветших шинелях. Их руки намертво, до костей, срослись со стальными рычагами управления, а из открытых ртов вместо дыхания вырывались струи мелкой фиолетовой пыли. Они не были живыми. Они были частью единого, механического тела «Мертвого Литера».

И в этот самый момент в моей голове, перебивая грохот колес и свист ветра, оглушительно, торжественно и страшно зазвучал марш «Прощание славянки».

Звук шел не из динамиков — он вибрировал прямо в костях черепа. Частота 415 Герц, запущенная третьим контуром Алма-Аты, пробила защиту «Брони-90». Я увидел, как Лёнька Челкаш зашатался, его пальцы начали медленно выпускать рукоять пулемета ПКМ, а глаза под офицерской фуражкой Воронова начали стремительно наливаться безжизненной янтарной желтизной. Пацан начал оседать на колени, его губы судорожно шевелились, беззвучно выводя слова старого военного марша.

— Лёнька, держись! Не спать, сука! — заорал я, превозмогая страшную, разрывающую виски боль.

Я рванул с пояса контейнер, выхватил багровый кристалл «Октябренка» и с силой вдавил его прямо в ладонь Челкаша. Живое, покалывающее тепло артефакта мгновенно обожгло кожу пацана. Лёнька вскрикнул, его глаза прояснились, уступая место тяжелой, свинцовой сталкерской злости. Он снова навалился грудью на сошки пулемета.

— Получайте, проводники хреновы! — взвыл Челкаш, зажимая гашетку.

Трассирующие зажигательные пули ПКМ огненным веером полоснули по кабине ИМР-2. Пропитанная солью обшивка призрака мгновенно вспыхнула грязным, копотящим фиолетовым пламенем. Зуб Войтенко рядом со мной яростно крутил штурвал ДШК, поливая вагоны Литера крупнокалиберным свинцом 12.7 мм, который буквально отрывал от бортов куски брони вместе со старыми советскими гербами.

— Пятьсот метров! Триста! Ложись! — рявкнул Пашка Звонарь, закрывая прибор «Поиск-М» своим телом.

Я упал на железный настил бронеплощадки, обхватив голову руками. В следующую секунду мир вокруг нас перестал существовать.

Произошел удар, который по своей силе мог сравниться с Первым Спуртом. Кинетический щит «Ядра Исполина» на носу нашего поезда встретился со стальным плугом ИМР-2. Раздался такой скрежет, словно две тектонические плиты сошлись в рукопашной. Изумрудное поле артефакта взорвалось ослепительной зеленой вспышкой, которая буквально расщепила переднюю инженерную машину призрака на миллионы мелких, оплавленных осколков.

Многотонный «Громобой», подпрыгнув на рельсах, на полной скорости протаранил «Мертвый Литер» насквозь. Зеленые советские вагоны призрака лопались вдоль швов, их скручивало в аккуратные стальные спирали и выбрасывало на свинцовый наст солончака, словно щепки под ударом топора. Бронеплощадку, на которой мы лежали, швыряло из стороны в сторону, стальные заклепки вылетали из бортов с визгом пулей, обдавая наши шлемы окалиной.

Нас несло через этот стальной фарш секунд десять, которые показались мне вечностью. Когда грохот наконец затих и эшелон, тяжело отдуваясь паром, начал замедлять ход, я поднял голову.

«Мертвый Литер» перестал существовать. Позади нас, на километры вдоль путей, дымились и догорали фиолетовым огнем искореженные останки вагонов. Марш в голове затих, уступив место звенящей, первозданной тишине Такла-Макан. Наш поезд пробил заслон.

Глава 10: Проходчики Черной стены

Мы вышли из зоны солончаков Такла-Макан к исходу четвертых суток, когда свинцовый наст под колесами эшелона окончательно сменился сухой, каменистой почвой предгорий. Паровоз серии «Л» со скрипом замер у подножия циклопического сооружения, которое сталкеры материка называли «Черной Стеной».

До катастрофы здесь находился Алма-Атинский оборонительный обвод — грандиозная система противоракетных и противовоздушных укреплений, возведенная военными в середине восьмидесятых. Теперь это была огромная, десятиметровая стена из монолитного серого бетона и обсидиановых блоков, которая тянулась через все ущелье, полностью перекрывая проход к столичному региону. На вершине стены, среди сплетения ржавой колючей проволоки, тускло поблескивали стволы тяжелых зенитных орудий ЗУ-23.

Это была цитадель группировки «Железный Порядок».

— Приплыли, бродяги, — Григорий Зуб Войтенко спустился с бронеплощадки, хмуро осматривая закрытые стальные ворота обвода. Его тяжелая челюсть хищно двинулась, а рука привычно легла на рукоять кустарного дробовика. — Ворота наглухо заперты. Нам их без тарана не взять, а «Ядро Исполина» после стычки с Литером выгорело до состояния обычного булыжника. Надо идти на переговоры к штрафникам. Полковник Колосов «Карцер» шутить не любит.

Мы двинулись к воротам цепочкой. Я шел впереди, держа АК-74М на ремне, но не снимая пальца со спуска Стечкина в кобуре. Рядом бесшумно скользил Катран, его щуп мерно простукивал каменистую осыпь.

У самых ворот, за бетонными блоками КПП, нас встретили трое. Они были похожи на ожившие призраки сталинских лагерей: тяжелые, грубые стальные нагрудники СН-42, надетые прямо поверх засаленных серых шинелей, на головах — шлемы СШ-68 с приваренными железными масками-забралами. В руках они держали не автоматы, а тяжелые кустарные штурмовые винтовки, переделанные из противотанковых ружей ПТРД.

Новый персонаж: Полковник Колосов «Карцер»

Командир группировки «Железный Порядок». Сухой, поджарый старик с абсолютно белыми, как лучевая пыль, волосами и холодными, водянистыми глазами палача. Его лицо было бледным, испещренным мелкими шрамами от осколков, а вместо правого уха чернел аккуратный круглый ожог. Колосов в 1989 году командовал отдельным дисциплинарным батальоном Карагандинского ИТЛ. Когда начался Спурт, он расстрелял всю партийную комиссию, пытавшуюся бежать на самолетах, забаррикадировал обвод и установил внутри своей зоны жесткий, лагерный режим. Для него вся Зона была одной огромной зоной строгого режима, где вольные сталкеры — беглые зэки, подлежащие немедленному аресту или ликвидации.

— Назаров Семен... сержант роты охраны, — Колосов медленно прочитал данные из помятой папки, которую ему вынес один из конвойных. Его водянистые глаза остановились на моем комбинезоне «Броня-90». — Ты пробил «Мертвый Литер». Моя разведка доложила, что от состава И Some ИМР-2 ничего не осталось. Это делает тебе честь, сержант. Но дальше твой поезд не пойдет. Железная дорога — собственность Порядка.

— Мне нужны архивы Академии наук в Алма-Ате, полковник, — я сделал шаг вперед, не опуская взгляда. — Там списки моей семьи. У вас свои законы, у меня свои. Пропусти эшелон. Мы заплатим патронами БП и артефактами Купца.

Колосов сухо, беззвучно рассмеялся. Звук его смеха напоминал скрежет ржавой пилы по кости.

— Патроны у меня есть, Вереск. И артефакты твои мне без надобности. Но в недрах Алма-Атинского метро, в секторе «Центр», Пустынники Ионы начали сборку третьего, финального контура «Омеги». Если они запустят установку — ментальное поле накроет Караганду и всю Сибирь, превратив моих бойцов в таких же послушных кукол с желтыми глазами. Мой штрафбат не может прорваться через их подземные заслоны — там гнездятся «Черные ныряльщики» и соляные слепцы.

Полковник Колосов сделал долгую паузу, его пальцы судорожно сжались на стальной рукояти трости.

— Ты пройдешь через Черную Стену, Семен. Но один. Без своего поезда. Возьми своего слепого и пулеметчика. Вы спуститесь в туннели метро со стороны станции «Раимбек» и выжжете их распределительный узел. Взамен я дам тебе бронедрезину и проходной лист до самого центрального архива. Не выполнишь задачу за сорок восемь часов... — Колосов хищно оскалился, — я лично прикажу расстрелять твой эшелон из зенитных орудий вместе с твоей сестрой. Время пошло, сержант Назаров. Устав Мёртвой земли ошибок не прощает.

Я медленно повернулся к Катрану и Челкашу. Лёнька хмуро сплюнул остатки колбасы на землю и поправил ПКМ. Мы подошли к самому порогу финального, самого глубокого и страшного круга этого просоленного ада — подземным лабиринтам Алма-Аты. Второй том нашей огромной книги набирал свою максимальную, смертоносную плотность.

Глава 11: Сырость подземного тупика «Раимбек»

Вход на станцию метро «Раимбек батыр» напоминал разинутую пасть циклопического доисторического ящера, застывшего среди серых гранитных обломков. До катастрофы 1989 года этот столичный метрополитен Алма-Аты строили с истинно советским размахом — как гигантское бомбоубежище на случай ядерной войны, с толстыми железобетонными перекрытиями и массивными гермозатворами. Теперь этот подземный лабиринт превратился в сточную канаву Зоны, куда стекались все аномальные соки и радиационные шлаки предгорий Каратау.

Мы спускались по замершему эскалатору цепочкой. Шаги моих тяжелых берцев тактического комплекса «Броня-90» отзывались под сводами вестибюля гулким, металлическим эхом. Пластиковые ступени эскалатора были густо покрыты скользким слоем черного мазута, перемешанного со свежей соляной крошкой, которая хрустела, словно колотое стекло. Зеленоватый экран моего активного прибора ночного видения ПНВ-57Е превращал абсолютную тьму подземки в призрачный, фосфоресцирующий пейзаж, испещренный длинными, уродливыми тенями.

Вдоль стен вестибюля, прямо под облупившейся мозаикой, изображавшей советских рабочих и колхозников, замерли трое проводников из отряда «Железного Порядка». Полковник Колосов выделил нам их в качестве конвоя и проводников до первого кабельного коллектора. На них были те самые тяжелые, грубые стальные нагрудники СН-42, надетые поверх серых шинелей, а шлемы с приваренными железными масками-забралами делали их похожими на средневековых палачей. Из-за спин конвойных торчали массивные стволы кустарных винтовок ПТРД. Они шли молча, чеканя шаг, и в этой тишине слышно было только, как мерно и часто щелкает мой встроенный дозиметр: тик-тик-тик... Сорок микрорентген. Пятьдесят. Фон рос с каждым метром спуска.

— Слышь, сержант, — Лёнька Челкаш тихо нагнал меня, придерживая рукой тяжелый короб своего ПКМ. Его прорезиненный комбинезон «6Б5-19» шуршал о гранитные перила. — У меня от этой сырости пулеметная лента ржаветь начинает. Трассеры зажигательные БЗ, если отсыреют, мазутных тварей не выжгут. Да и Зуб с Наташкой там, на поверхности, под зенитками Колосова сидят. Если мы за сорок восемь часов этот шлюз не бахнем... Карцер ведь не пожалеет девчонку.

— Не зуди под ухо, Лёнька, — жестко оборвал его я сквозь мембрану панорамной маски «Аист-3». Сухой, стерильный воздух из композитных баллонов за спиной привычно обжег гортань. — Держи ствол наготове. Впереди перрон.

Мы вышли на платформу станции. Докатастрофный лоск Алма-Атинского метро был полностью уничтожен. Огромные мраморные колонны потрескались от тектонических сдвигов, их основание было затоплено густой, маслянистой черной жижей, доходившей до середины голени. Вода в туннелях была мертвой, пахла тухлым железом, йодом и старыми аккумуляторами. Кое-где прямо из рельсов пробивались пучки аномального «Ржавого волоса», который медленно шевелился в темноте, вытягивая свои невидимые нити навстречу теплу нашего дыхания.

Пашка Звонарь, шедший в центре нашего конвоя, лихорадочно защелкал тумблерами нового цифрового детектора «Поиск-М». Экран прибора выдал ровную, багровую дугу, зафиксировав границу мощного гравитационного поля всего в сотне метров впереди, в глубине темного перегонного туннеля.

— Дядя Семен... Впереди «Жёрнов», — прошептал пацан, прижимаясь спиной к ржавому остову советского вагона метро, застрявшего у перрона. — И там... биологические маркеры. Очень много. Они висят на стенах туннеля.

Я вскинул АК-74М, ловя в прорезь механического прицела черноту тоннеля. Ночной прибор ПНВ выхватил из темноты десятки вытянутых, лишенных глаз голов, которые медленно поворачивались в нашу сторону. «Черные ныряльщики». Мазутные твари Алма-Атинской подземки уже почуяли вибрацию наших шагов и тепло живой плоти. Из темноты донесся первый, резкий металлический свист вожака стаи.

Глава 12: Бой под сводами «Раимбека»

— Огонь! — гаркнул я сквозь клапан выдоха, падая на одно колено прямо в маслянистую жижу перрона.

Тяжелый пулемет Челкаша заговорил мгновенно, заставив подземный зал вздрогнуть от оглушительного, раскатистого эха. Зажженные пули 7.62 БЗ огненными нитями прошили темноту перегона. Первые три выстрела пришлись точно в грудь вожака ныряльщиков, который уже готовился прыгнуть на нас с кабельной полки. Пропитанная мазутом шкура твари мгновенно вспыхнула ярким, копотящим факелом. Мутант дико, пронзительно закричал сорванным человеческим голосом, превращаясь в живой костер и освещая туннель зловещим оранжевым светом.

Конвойные «Железного Порядка» действовали с хладнокровием лагерных палачей. Их тяжелые кустарные винтовки ПТРД грохнули одновременно. Звук выстрелов калибра 14.5 мм в замкнутом пространстве метро был настолько страшным, что у меня перед глазами поплыли фиолетовые круги. Огромные свинцовые пули с легкостью пробивали стальные корпуса вагонов метро и гранитные стены туннеля, буквально разрывая мазутных мутантов на куски. Ошметки черного мяса и брызги йодистой густой крови полетели на мраморные колонны станции.

Но тварей было слишком много. Из вентиляционных шахт на перрон начали сыпаться мелкие, подвижные прыгуны. Один из них, с длинными когтистыми руками, в один прыжок преодолел расстояние до наших позиций и повалил на землю Пашку Звонаря. Девочка-корзина с ракушками осталась на поезде, но Пашка был нашей единственной связью с картой, и потерять его означало остаться слепыми в этих норах.

Я выпустил цевье Калашникова, позволяя ему повиснуть на трехточечном ремне, и моя правая рука молниеносно рванула из кобуры автоматический пистолет Стечкина. Переведя флажок АПС в режим автоматического огня, я в упор, почти прижав ствол к складчатой шкуре мутанта, выпустил всю обойму из двадцати патронов: тра-та-та-та-та! Тяжелые пистолетные пули разнесли башку твари в кашу, обдав мой кевларовый комбинезон «Броня-90» маслянистыми брызгами. Я схватил Пашку за шкирку и силой затащил его за стальной щит распределительного узла станции.

— Лёнька, гранату в вентиляцию! Быстро! — заорал я.

Челкаш, непрерывно поливая туннель из пулемета, умудрился левой рукой сорвать с пояса оборонительную гранату Ф-1. Зубами выдернув чеку, он швырнул «лимонку» точно в разинутый зев вентиляционной шахты, откуда продолжали лезть ныряльщики.

Через три секунды под потолком «Раимбека» грохнул тяжелый, сочный взрыв. Огромная железобетонная плита перекрытия, подкошенная взрывом, со страшным скрежетом рухнула вниз, полностью похоронив под собой и вентиляционный узел, и десяток рвущихся к нам мутантов. Туча серой известковой и урановой пыли мгновенно накрыла станцию, полностью ослепив наши приборы ПНВ.

Мы тяжело дышали в темноте, среди дыма и копоти. Выжившие ныряльщики, испуганные страшным грохотом и зажигательным огнем пулемета, стремительно отступали назад, в глубь темных дренажных коллекторов. Бой затих так же внезапно, как и начался.

Глава 13: Тайны проекта «Живой контур»

Мы продвигались дальше по затопленному перегонному туннелю в сторону станции «Жибек Жолы» больше часа. Вода здесь доходила уже до колен, а мазутная пленка на её поверхности переливалась в багровых отсветах гранитных стен всеми оттенками фиолетового. Катран шел впереди, его стальной щуп с наваренным ключом мерно простукивал рельсы под водой. Наш конвой из штрафников «Железного Порядка» шел чуть позади, настороженно поводя стволами своих противотанковых ружей.

Коридор метро неожиданно расширился, переходя в заброшенный подземный бункер правительственной спецсвязи Министерства обороны СССР. Это была огромная комната, обшитая толстыми листами свинца и заполненная рядами перевернутых металлических столов и разбитых ламповых ЭВМ. Повсюду валялись разорванные картонные папки с грифами «Особая важность. Спецхран 4».

Я подошел к уцелевшему сейфу, дверца которого была сорвана кумулятивным зарядом Пустынников. На полу, среди осколков пробирок и химических реактивов, лежала плотная, чудом не сгоревшая папка в кожаном переплете. Я поднял её, аккуратно перевернул пожелтевшие страницы.

Это были технические протоколы финального этапа проекта «Живой контур» за октябрь 1989 года. И то, что было там написано, заставило меня сжать зубы так, что затрещал пластик клапана маски.

Ученые Академии наук СССР в Алма-Ате не просто строили третий контур «Омеги». Они поняли, что аномальное ментальное поле Высохшего моря способно полностью переписать геном человека, превратив его в биологический ретранслятор частоты. Но для стабильной работы системы требовался так называемый «Первичный Матричный Контур» — разум чистых, не подвергшихся радиации детей. Моя маленькая сестра Наташка и еще три десятка детей из прибрежных поселков Арала не были случайными жертвами эвакуации. Их тайно, по спецспискам КГБ, вывезли в Алма-Ату за неделю до Первого Спурта. Их разум заперли внутри третьего подземного генератора в качестве живых стабилизаторов частоты 415 Герц.

— Вот почему она молчит, Вереск... — тихо прохрипел сзади Катран, коснувшись своими узловатыми пальцами обгоревшего края папки. — Её разум до сих пор наполовину заперт там, внизу, в центральном резонаторе метро. Шахтер в Каратау пытался запустить дубликат, но настоящее сердце этой чудовищной машины бьется здесь, под Алма-Атой. Если Пустынники Ионы включат третий контур на полную мощность — Наташка и все «оседлые» в степи просто выгорят изнутри за секунды. Их мозг не выдержит такой нагрузки.

Я медленно закрыл папку, бережно засунул её в глубокий карман своего комбинезона «Броня-90» и повернулся к Лёньке Челкашу. Пацан хмуро чистил затвор пулемета, его лицо под офицерской фуражкой было жестким, словно высеченным из обсидиана.

— Пашка, сколько до центрального распределительного узла? — спросил я Звонаря.

Парень сверился со своим цифровым дисплеем прибора «Поиск-М». Зеленая стрелка индикатора гравитации бешено пульсировала, указывая строго на восток, вглубь технической соединительной ветки метро.

— Меньше километра, дядя Семен, — тихо ответил пацан. — Но фон там начинает расти. Уже сто микрорентген. И там... там стоит тяжелая стальная гермодверь сектора «Центр». Без ключа Карцера или Маркитанта мы её не откроем.

Я нащупал в нагрудном подсумке разгрузки 6Б5-15 тяжелый стальной ключ, который я отобрал у Маркитанта в распределительном узле «Черного Клина». Тот самый ключ с массивной свинцовой биркой.

— Ключ у нас есть, Пашка, — я передернул затвор АК-74М, проверяя подачу бронебойного патрона. — Пошли в сектор «Центр». Пора выключить это советское радио раз и навсегда.

Глава 14: Быт подземного тупика «Жибек Жолы»

Мы забаррикадировались в небольшой, узкой каптерке дежурного по станции «Жибек Жолы» на исходе сорок первого часа нашего подземного марша. Силы отряда были на исходе. Дозиметр на моей разгрузке продолжал свое монотонное, изматывающее душу зудение, удерживая стабильные сто десять микрорентген. Мы сорвали резиновые маски респираторов — воздух в каптерке был затхлым, холодным, но свинцовая обшивка стен защищала нас от прямого излучения генератора.

Лёнька Челкаш с глухим стоном повалился прямо на сломанный деревянный стол, положив свой ПКМ рядом со старыми советскими телефонами вертушками спецсвязи. Его пальцы в грязных рукавицах лихорадочно зашарили по карманам разгрузки. С тихим триумфальным кряхтением он выудил оттуда последнюю банку Китайской тушенки «Великая стена», которую нам выдал Маркитант перед выходом из «Черного Клина».

— Всё, Вереск... привал, иначе я этот пулемет просто в мазуте утоплю, — прохрипел пацан, вскрывая жесть банки своим штык-ножом.

По сырой каптерке мгновенно пополз густой, умопомрачительный запах настоящего, сочного консервированного мяса. Лёнька бережно, ножом разделил тушенку на три равные части, густо размазав жир по кускам жесткого сухаря «Бородинского». Мы ели молча, экономя каждое движение. Пашка Звонарь жадно запивал хлеб пресной водой из нашей канистры, в которую мы предварительно капнули несколько капель аномального концентрата «Живица» — вода после этого полностью потеряла металлический привкус подземки, став сладковатой, как лесной мед.

Наш конвой из штрафников «Железного Порядка» сидел у дверей каптерки. Они не прикоснулись к нашей тушенке — они флегматично жевали свои сухие лагерные галеты «Шрапнель», запивая их мутным спиртом из железных фляг. Их железные маски-забрала были подняты, обнажая бледные, исхудавшие лица мужчин, которые давно отвыкли от нормального человеческого мира.

— Слышь, сержант, — один из штрафников, пожилой мужчина с татуировкой в виде советской пятиконечной звезды на запястье, хмуро посмотрел на меня через плечо. — Карцер ведь не обманет. Если мы этот узел выжжем, он ваш поезд пропустит. Но учти: в секторе «Центр» вас ждет не просто Шахтер. Там Пустынники Ионы собрали установку на базе старой советской баллистической ракеты Р-12. Они хотят использовать её шахту как гигантский волновод, чтобы транслировать ментальный удар через спутники связи. Если они нажмут кнопку... тишина не наступит нигде.

Я доел свой сухарь, бережно слизнул остатки жира с пальцев и поднялся с раскладушки. Усталость ломала суставы, но времени на сны у нас больше не было Зона не оставляла нам выбора [INDEX].

— Подъем, бродяги, — я перекинул ремень АК-74М через плечо и проверил крепление Стечкина. — Нам осталось пройти последний перегон. Лёнька, заправляй зажигательную ленту. Пашка, включай локатор. Мы выходим на финишную прямую к третьему контуру.

Глава 15: Сектор «Центр» и стальные затворы

Перегон до станции «Центральная» оказался самым затяжным кошмаром за весь наш подземный поход. Вода под ногами, смешанная со старым советским мазутом, прибывала с каждым километром. Теперь она доходила мне почти до середины бедра. Тяжелый кевларовый комплекс «Броня-90» намок, титановые пластины разгрузки 6Б5-15 налились свинцовой тяжестью, а каждый шаг превращался в суровую борьбу с вязким, маслянистым сопротивлением штрека.

Зеленый экран моего прибора ночного видения ПНВ-57Е то и дело вспыхивал яркими, слепящими белыми полосами. Это фонила аномальная статика — верный признак того, что третий контур «Омеги» работал на предпусковых частотах. В ушах, заглушая даже шипение композитных баллонов за спиной, нарастал низкий, утробный, вибрирующий гул. Марш «Прощание славянки» теперь звучал не как далекое эхо, а как плотный, осязаемый физический пресс, который давил на лобные кости, заставляя зубы сжиматься до крошева.

— Вереск... Вереск, стой... — донесся сквозь мембрану наушников хриплый, прерывистый голос Пашки Звонаря.

Пацан едва держался на ногах, увязая в мазутной жиже. Его цифровой дисплей детектора «Поиск-М» горел сплошным, зловещим багровым огнем. Стрелка индикатора гравитационного поля намертво застыла в критическом секторе.

— Впереди... гермозатвор сектора «Центр», — прошептал парень, указывая рукой в темноту тоннеля. — Но фон... фон там запредельный. Уже сто сорок микрорентген. Наш «Сытный порошок» в рюкзаках уже светится, наверное.

Я зычно щелкнул тактическим фонарем на цевье своего АК-74М. Яркий белый луч прорезал густую озоновую гарь и уперся в циклопическое стальное сооружение, полностью перекрывавшее перегон. Это были гигантские двухстворчатые герметичные ворота спецсектора Министерства обороны СССР. Толстая трехметровая сталь, выкрашенная в защитный армейский зеленый цвет, местами покрылась рыжими язвами ржавчины и пушистым белым налетом аномальной соли Черты. По центру ворот, прямо под массивным советским гербом, чернел сложный дисковый замок с прорезью для специального ключа связи.

— Приплыли, бродяги, — хмуро бросил один из конвойных «Железного Порядка», со скрежетом поднимая железное забрало своего шлема. Его бледное лицо было покрыто каплями холодного пота. — Это шлюз «Центра». Карцер Колосов говорил, что за этими воротами начинается ракетная шахта. Фанатики Пустынников заварили все остальные входы. Если твой ключ от Маркитанта не подойдет... нам придется взрывать этот затвор всеми остатками нашего аммонала. А от детонации метана этот тоннель сложится до самого «Раимбека».

— Подойдет, — хмуро процедил я сквозь клапан выдоха.

Я подошел к замку вплотную, увязая берцами в мазутной грязи по самое колено. Мои пальцы в плотных прорезиненных рукавицах комбинезона «Броня-90» заметно подрагивали — ментальный марш в голове уже переходил в ультразвуковой хрип, от которого из носа медленно поползла тонкая струйка горячей крови, пачкая внутреннюю мембрану маски «Аист-3».

Я вытащил из нагрудного подсумка разгрузки тяжелый стальной ключ с массивной свинцовой биркой, который я отобрал у Исаака Абрамовича в распределительном узле «Черного Клина». Тот самый ключ, ради которого Капитан Воронов отдал жизнь.

Загнав стальной стержень в холодную прорезь дискового замка, я уперся обоими коленями в стальную обшивку ворот и с натужным, яростным кряхтением крутанул ключ по часовой стрелке.

В глубине гермозатвора что-то тяжело, сочно щелкнуло. Многотонные стальные засовы, не двигавшиеся тридцать лет, сдвинулись с места с таким страшным, скрежещущим и протяжным стоном, что Лёнька Челкаш сзади инстинктивно вскинул свой тяжелый ПКМ, ловя на мушку расходящиеся створки ворот.

Глава 16: В жерле «Омеги-3»

Затворы сектора «Центр» медленно, со стоном разошлись в стороны всего на полметра, заклинив в бетонных пазах. Из открывшейся щели на нас хлынул мощный, обжигающий поток горячего воздуха, насквозь пропитанного запахом паленой проводки, сухого картона, полыни и едкого озона. Но самое страшное было в том, что этот воздух буквально вибрировал от слаженного, фанатичного хора сотен человеческих глоток:

«Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!»

Мы проскользнули в узкий проем шлюза один за другим, мгновенно занимая оборону за бетонными блоками кабельного коллектора. Пространство, которое открылось перед моими глазами через сетку ПНВ-57Е, поражало своими циклопическими, истинно имперскими масштабами. Это был огромный подземный стартовый комплекс баллистических ракет Р-12 «Двина».

В самом центре зала уходила вниз и вверх бесконечная бетонная шахта диаметром метров двадцать. Но самой ракеты внутри не было. Вместо ядерной боеголовки советские инженеры в ноябре 1989 года вмонтировали в жерло шахты циклопическую установку — Третий контур генератора «Омега-3».

Это был огромный стальной цилиндр, опутанный миллионами толстых, светящихся фиолетовым и неоново-зеленым светом высоковольтных кабелей. Вокруг цилиндра, со страшным, свистящим звуком, от которого закладывало уши, вращались четыре массивных магнитных кольца на фарфоровых изоляторах, разрезая воздух и порождая длинные, ветвистые плазменные молнии, бившие прямо в бетонные стены шахты. Из вершины установки в открытый люк ракетной шахты, уходящий строго вверх на поверхность земли, бил ослепительный, люминесцентный столб чистого белого пламени.

На металлическом мостике управления, прямо у пульта с советскими круглыми индикаторами и тумблерами, стоял сам Отец Иона.

Лидер Пустынников выглядел безумно. Его балахон из грубой мешковины был полностью покрыт толстой, искрящейся коркой белой аномальной соли, из его открытого рта, ноздрей и ушей медленно сочилась мелкая соляная пыль, а глаза светились тусклым, безжизненным янтарным светом «оседлых». Он прижимал к губам тяжелый советский мегафон, и его голос разносился по залу со страшным металлическим эхом, перебивая гул трансформаторов:

— Братья и сестры! Настал час великого исхода! Живой контур замкнулся! Нажмем кнопку запуска, и Глубинный Бог очистит этот грешный мир от ржавчины и свинца! Пусть море вернется в наши сердца!

Вокруг пульта управления на коленях стояли около пятидесяти Пустынников, раскачиваясь в экстазе. А прямо за пультом, опутанные тонкими сигнальными проводами, на металлических стульях сидели тридцать «оседлых» детей с желтыми, безжизненными глазами. И среди них, в первом ряду, я отчетливо увидел свою маленькую сестру Наташку. Её руки судорожно сжимали плетеную корзину с перламутровыми ракушками, которые звенели в такт вибрации генератора. Её мозг был первичным матричным стабилизатором этой чудовищной частоты.

— Огонь, Лёнька! Коси их всех, сука! — заорал я, срывая голос и вскидывая АК-74М.

Тяжелый ПКМ Челкаша заговорил сплошным, непрерывным басом. Калибр 7.62х54 с зажженными пулями БЗ огненным смерчем прошил мостик управления. Фанатики падали десятками, их балахоны из мешковины мгновенно вспыхивали грязными оранжевыми кострами, но Отец Иона даже не шелохнулся. Он медленно, словно во сне, потянул руку к главному красному рубильнику советского пульта ГО.

Конвойные «Железного Порядка» вскинули свои массивные ПТРД. Два одновременных выстрела калибра 14.5 мм разорвали тишину зала со страшной силой. Огромные свинцовые пули ударили точно в массивные фарфоровые изоляторы верхнего магнитного кольца установки. Изоляторы разлетелись белыми брызгами, и гигантское стальное кольцо «Омеги-3» со страшным, визжащим звуком сорвалось с оси, на полной скорости влетело прямо в гущу трансформаторных шкафов подстанции, превращая их в кашу.

— Вереск! Генератор идет в разнос! — закричал Пашка Звонарь, глядя на экран детектора. — Магнитное поле падает! Если мы не выдернем детей из контура сейчас, их разум выгорит через тридцать секунд!

Я рванулся вперед, спрыгивая с бетонного бруствера прямо на металлический настил мостика управления. Мой АК-74М уже был пуст — затвор замер в заднем положении. На ходу выпустив автомат из рук, я выхватил из кобуры тяжелый пистолет Стечкина и в упор, всадил три пули точно в грудь Отцу Ионе, который уже почти коснулся рубильника.

Лидер Пустынников покачнулся, его мегафон с грохотом упал на настил, и сам он тяжело повалился навзничь, увлекая за собой оборванные сигнальные провода.

Я подскочил к пульту, судорожно вырывая кустарные шланги и провода из гнезд, освобождая Наташку и остальных детей из этого живого контура. Кристаллы «Октябрят», которые я рассовал по карманам их рваных шинелей, начали приятно покалывать их кожу, вытягивая соляную дурь из голов. В глазах сестры янтарная желтизна начала стремительно бледнеть, уступая место чистой, серой человеческой глубине.

Вся установка «Омега-3» в этот момент жутко, утробно завыла. Без магнитных колец и системы стабилизации белые лучи аномальной энергии начали хаотично рвать бетонные перекрытия ракетной шахты. С потолка зала огромными пластами посыпались многотонные железобетонные блоки.

— Все к дрезине! Назад! — закричал Григорий Зуб Войтенко, который как раз прорвался в зал со стороны верхнего транспортного штрека, ведя за собой тяжелую бронедрезину штрафников.

Я подхватил Наташку на руки, Челкаш и конвойные бережно хватали остальных детей, забрасывая их в стальное нутро дрезины. Дизель машины взревел на максимальных оборотах, колеса с бешеным буксованием рванули по рельсам назад, прочь из гибнущего сектора «Центр».

Позади нас, содрогая весь подземный мир Алма-Аты, раздался финальный, сокрушительный взрыв Третьего контура. Циклопическая ракетная шахта «Двина» сложилась внутрь себя, навсегда хороня под миллионами тонн бетона и обсидиана и Отца Иону, и саму установку «Омега-3». Центральный контур Зоны прекратил свое существование во веки веков.

Глава 17: Вечная тишина над материком

Тяжелая бронедрезина штрафников вылетела из разбитого вентиляционного портала Черной Стены на поверхность в ту самую секунду, когда золотой полдень материка достиг своего пика.

Мы буквально вывалились из душного, пахнущего пороховой гарью и соляровым маслом десантного люка прямо на сухую, покрытую редким ковылем землю Алма-Атинского обвода. Я сорвал с лица тяжелую паноманную маску «Аист-3» и шлем «Брони-90», отбросив их в каменистую осыпь, и жадно, всей грудью вдохнул прохладный степной воздух.

И я замер на месте, не веря собственным чувствам.

В моей голове воцарилась оглушительная, звенящая, первозданная и бесконечно прекрасная тишина. Тот проклятый военный марш «Прощание славянки», который тридцать долгих лет без умолку транслировался аномальными генераторами прямо в подкорку разума каждого живого существа внутри Высохшей Черты, затих навсегда. Ментальная тюрьма, созданная советскими учеными ради идеального оружия, была стерта с лица земли.

Мир вокруг нас стремительно менялся, обретая невероятную, первозданную красоту, какой эта истерзанная земля не видела с ноября 1989 года.

Фиолетовый удушливый туман, клубившийся в каньонах «Черного Клина» и солончаках Такла-Макан, на глазах начал бледнеть, истончаться и таять под теплыми лучами солнца, превращаясь в легкую, прозрачную утреннюю росу, которая оседала на обсидиановых скалах. Тяжелые свинцовые и марганцевые тучи над горами Каратау расходились в стороны, обнажая пронзительно-синее, глубокое и абсолютно чистое небо. Солнце — настоящее, живое, нежно-золотое — заливало степь ярким, ласковым светом, согревая наши остывшие за время подземного похода бронежилеты.

Бескрайнее поле черного ковыля «Серебряная нить» больше не издавало пугающего металлического звона. Ветер материка, налетевший со стороны бескрайних сибирских лесов, был мягким, прохладным и пах удивительно свежо — цветущим степным разнотравьем, диким саксаулом и чистой горной полынью, которая впервые за тридцать лет сбросила с себя ржавый аномальный налет Зоны.

С вершины Черной Стены штрафники полковника Колосова медленно спускали свои тяжелые железные маски-забрала. Их водянистые глаза палачей были мокрыми от настоящих, человеческих слез. Они растерянно смотрели на свои тяжелые винтовки ПТРД, словно не понимая, зачем они держат в руках это страшное железо. Ментальный контур рухнул, и они снова стали людьми, возвращающимися из долгого, затянувшегося лагерного кошмара.

По каменистой тропе, ведущей от заброшенного шахтерского поселка, медленно шла группа людей. Это были оседлые — жители Приграничья, проходчики урановых рудников. Они шли не спеша, оглядываясь вокруг удивленными, счастливыми взглядами. В их глазах больше не было той жуткой янтарной безжизненной желтизны. Их зрачки обрели нормальный, человеческий цвет — серый, карий, зеленый.

Я медленно повернулся к бронедрезине. Наташка сидела на стальной подножке машины, бережно прижимая к груди свою старую плетеную корзину. Её серые глаза были чистыми, глубокими и полными слез. Она посмотрела на меня, её губы дрогнули, и она тихо, со слезами на глазах, произнесла имя, которое её разум вспомнил впервые за тридцать долгих лет:

— Сема... Ты вернулся, Сема... Морской марш кончился. Слышишь? Музыка затихла... Тихо как на свете...

Я бросился вперед, падая на колени перед ней и обнимая её за худые плечи, чувствуя родное, живое тепло её рук и понимая, что Мёртвое море и урановые шахты Каратау наконец-то отпустили нас на свободу. Высохшая Черта Арала оставалась позади — поверженная, безмолвная и бесконечно прекрасная в своем новом, очищенном утреннем сне.

Полковник Колосов «Карцер» медленно подошел к нам, оперся руками на стальную трость и сухо бросил своим конвойным:

— Всё, штрафбат. Отставить караул. Открывайте ворота Черной Стены. Путь на восток свободен. Поезда «Стального Союза» готовы к выходу на большую землю. Будем строить новый мир. Без колючки и без генераторов.

Лёнька Челкаш сидел на броне дрезины, бережно положив пулемет ПКМ на колени. Пацан поправил офицерскую фуражку Воронова на голове, зажмурился от яркого золотого солнца и впервые за всё время выбросил в траву недогрызенный кусок сухой колбасы. Наша огромная сталкерская сага была дописана до самого конца. Мы наконец-то пробили свой главный фарватер. Мы наконец-то были дома, под чистым, синим и вечным небом материка.

Поставьте пожалуйста лайк и добавьте книгу в библиотеку кому не сложно— это очень поможет продвижению романа.