Перелом

Глава 1

Цивилизация. Перелом.

Двое слуг, глухо шурша ногами по опавшей листве, остановились на небольшой поляне. Здесь, в самой чаще, где «лунный» свет пробивался лишь жалкими лоскутами, они молча сбросили мешки с плеч. Раздался мягкий, но тяжелый стук. Они постояли ещё пару секунд, переглянулись, и так же беззвучно, как пришли, растворились меж деревьев, возвращаясь к поселению.

Я начал анализировать увиденное, не понимая одного странного факта: а какой смысл оставлять всё это в лесу⁈ Это было странно для такого недоверчивого циника, как Заргас. Здесь не было ни тайника, ни даже ямы. Только груда мешков на земле.

Значит, это лишь промежуточная точка. Перевалочный пункт. Истинное хранилище — где-то здесь, но его увидят только избранные. Вернее, один-единственный избранный.

Прижался к шершавой коре дерева, превратившись в еще один темный вырост на стволе, и не ошибся, что остался. Спустя минут десять из-за массивного бурелома, точнее — шагов на двадцать левее, возникла еще одна тень. Шаман. Он вышел на поляну, огляделся и, убедившись, что слуги ушли, подошел к мешкам.

Я не двинулся с места, затаив дыхание. Старик, взвалив один тюк на плечо с удивительной для его возраста легкостью, направился обратно к бурелому. Его фигура растворилась в черноте за валежником. Значит, там был вход. Не дупло, не пещера — слишком банально для Заргаса. Возможно, под самим буреломом. Или за ним.

Он вернулся за вторым мешком, потом за третьим. Я считал в уме. Пять. Пять туго набитых узлов. Мой внутренний голос уже прикидывал, сколько всего можно уместить в пяти здоровенных мешках.

«У него там явно целое состояние, — подумал я. — Надеюсь, что-то действительно ценное, что пригодится мне в будущем!»

Но какие бы мысли не бродили в моей голове, я понимал одно: с тем, что я там найду сегодня — скорее всего можно будет купить себе целую жизнь в городе, причем жизнь хорошую, а не жалкое существование беглеца'.

Я дождался, пока шаман скрылся с четвертым мешком. Думал, пойти… но быстро избавил себя от этой навязчивой мысли. Идти за ним следом прямо сейчас — верх глупости. Он мог остановиться, прислушаться. Но если подождать, когда он понесет последнюю ношу… Он будет сосредоточен на тяжести, на завершении задачи. Мысленно он уже будет там, в своем тайнике, раскладывать сокровища. Именно тогда его бдительность должна притупиться.

Мысленно и с юмором, я уже представлял, как отчитываю самого себя за эту авантюру.

«И ради чего? Ради мешков с сушеными лягушачьими лапками? Может, он просто вывозит мусор?»

Но нет. Слишком таинственно, слишком расчетливо для мусора. Это пахло настоящим делом.

Он появился в очередной раз, подошел к последнему мешку. В лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, его лицо не выражало — ни усталости, ни напряжения. Он был сосредоточен, как жук-навозник, который только что слепил шар из дерьма и вот-вот, начнёт его катить.

Заргас наклонился, вновь взгромоздил ношу на спину и, слегка сгорбившись под тяжестью, зашагал к бурелому.

Вот сейчас!

Я отлип от дерева, став частью «плывущей тени». Двигаться нужно было не за ним, а параллельно, чуть сбоку, используя каждое дерево как укрытие. Ноги сами находили твердые участки земли, минуя сухие ветки. Я благословлял темноту и собственный темный наряд.

Он не свернул за бурелом, как я ожидал. Он обошел его и, кажется, просто уперся в сплошную стену молодых деревьев. И тут, совершив несколько странных, скользящих шагов, будто повторяя давно заученный танец, он… провалился.

«Чё-чё⁈ Эй! Какого чёрта⁈»

Нет, не провалился. Его силуэт просто растворился среди стволов. Я замер, прижавшись к дереву, не веря своим глазам.

Магия?

«Да я свою жопу сожру, если в мире есть магия…»

Иллюзия?

«Тоже херня…»

Я подошёл ближе, до самого края бурелома, и затаился. Минуту. Две. Тишина. Он ещё не вернулся. Значит, его тайник был где-то тут, в двух шагах от поляны.

Наконец, в чаще снова зашевелилась тень. Шаман вышел на поляну без мешка, потянулся и странно хрустнул костяшками. Он обвел пустое место взглядом и потёр руки.

«Тащил, тащил, вот и дотащил, старый хрыч, — ядовито подумал я. — Теперь домой, пить чай с печеньем и планировать, когда и где ты укуришься».

Заргас не спешил уходить. Он замер на месте, и его голова медленно повернулась в сторону моего укрытия. В тот же миг по моей спине прошлись мурашки. Он что, услышал? Учуял?

В следующую секунду он просто громко крякнул, сплюнул в сторону и, наконец, неспешной, развалистой походкой зашагал прочь, к поселению. Я выдохнул только тогда, когда даже шорох его шагов полностью растворился в ночном лесу.

«Ну что, знаток тайных ходов, — мысленно обратился я к себе. — Теперь твой выход. Или ты так и будешь сидеть, обнимаясь с деревом?».

Я выждал еще несколько минут, пока шорох его шагов окончательно не растаял в ночи. Сердце колотилось о ребра с глухим, настойчивым стуком. Сосчитал до ста, медленно, растягивая секунды. Потом ещё до ста пятидесяти — для верности. Лес вокруг замер, будто и сам ждал моего решения. Я оттолкнулся от дерева.

Подойдя к тому месту, где исчез шаман, я сначала ничего не понял. Передо мной была лишь чащоба — плотная стена молодых деревьев, ветви которых были будто бы переплетены между собой. Я протянул руку, и пальцы уперлись в жесткие, мокрые от росы ветви. Никакого прохода. Суеверный холодок пробежал по спине.

«Сим-сим, откройся! Сим-сим… отдайся!»

Я ещё раз обошел груду бурелома и оказался перед той же самой стеной молодых деревьев. Вплотную они казались совершенно непроходимыми, чащей в человеческий рост. Но, приглядевшись, я заметил: два ствола стояли чуть дальше, чем остальные, образуя едва уловимый темный промежуток. Под ногами, в слое листвы, угадывалась узкая, слабо утоптанная тропка. Именно сюда он и шагнул.

Повторив его «танец» — боком, почти протискиваясь между стволами — я ощутил, как за спиной смыкается живая стена. Пройдя три шага, я уперся в каменную

От входа тянуло сырым, холодным воздухом и чем-то еще — сладковатым, терпким запахом трав.

Я засунул руку в черноту входа. Пальцы скользнули по холодной, сырой земле, нащупали выступ корня, а дальше — пустоту. Глубина была приличной. Спуститься в темноту, не видя дна, было чистым безумьем. Я отполз от щели, сел на корявый валежник, вытирая грязь о штанину. Теперь всё встало на свои места. Шаман таскал мешки не в пещеру, а в подземное хранилище. Вход был настолько узким, что пронести туда сундук или ящик было невозможно — отсюда и мешки. Удобно и гениально просто. Заргас физически не мог бывать здесь часто — только чтобы пополнить запасы или забрать часть. Значит, клад копился годами.

Сейчас внутри лежало пять свежих мешков, доверху набитых чем-то плотным и, судя по легкости шамана, не слишком тяжелым. Но что именно? Монеты? Самоцветы? Или, как ехидничал внутренний голос, кипы старых свитков и пучки целебных кореньев?

Я встал, снова подошел к щели. Запах был явственным — смесь сырой глины, перегноя и той самой сладковатой сушеной травы. Возможно, чем-то, что напоминало мне мяту или чабрец. Значит, небольшая часть содержимого точно была растительного происхождения. Но шаману не нужны тонны травы.

Явно, траву тут для того, чтобы всякого зверя отогнать. Может лис, может моронов, или ещё кого…

Но всё же… Рассвет наступит не скоро, а лезть в чёрную яму без света значило сломать шею или напороться на что-либо. Да и Заргас мог вернуться — проверять, не оставил ли следов, не притаился ли соглядатай. Находиться здесь дальше было опасно. Я отступил и стал пробираться обратно к поселению.

Я лихорадочно соображал… мне нужен был свет. Что-то маленькое и не дымное. В поселении можно было взять масляный огарок или, на худой конец, сделать факел из смолистой ветки. Но это — внимание. Лучше всего дождаться дня и под видом сбора дров или трав осмотреть место при солнечном свете.

Хотя нет — тоже бред. Главное, что я знал: у Заргаса есть свой тайник, и там явно что-то покруче, чем лоскут ткани, кусок мяса или слезы девственницы. Что-то, что можно хранить долго.

Добравшись до опушки, я оглянулся на спящий лес. Поляна с буреломом теперь казалась не просто точкой на карте, а вратами. Глупыми, глиняными, пахнущими кореньями вратами к чему-то большему. Я повернулся и пошел к поселению, чувствуя привкус азарта.

«Я знаю где ты прячешь золото, старый укуренный гоблин… и когда придёт время, ты вдруг осознаешь — что у тебя ничего нет. Если, конечно, не сдохнешь раньше!»

Прошло два дня. Два дня внешнего спокойствия, за которыми скрывалась лихорадочная работа ума. Я вел себя как примерный, немного туповатый помощник, с энтузиазмом готовящийся к первой в жизни поездке в каменную деревню.

А вот Айя в последние дни вела себя странно. Она то замирала посреди хижины, уставившись в стену, то вдруг принималась нервно перекладывать вещи в моем походном мешке, который я собрал в тот же день, когда узнал, где тайник у шамана. Ее обычная уверенность дала трещину. Она отмалчивалась, отвечала невпопад и несколько раз за день просто исчезала, не сказав ни слова.

Впервые я нашел ее недалеко у дома, где она, стиснув черенок ведра до побелевших костяшек, о чем-то горячо шепталась с двумя девушками из поселения. При моем приближении разговор резко оборвался, и подруги Айи быстро ретировались, бросив на меня быстрый, не то испуганный, не то виноватый взгляд. Сама же она повернулась ко мне с натянутой улыбкой, в которой читался неприкрытый страх.

— Ты что, готовишь заговор? — пошутил я, беря у нее подобие ведра.

Айя не засмеялась. Она лишь провела ладонью по моему рукаву, будто смахивая невидимую пыль, и сказала, глядя куда-то мимо меня:

— Нет, дорогой муж.

Так же, я, наконец, познакомился с теми, с кем предстояло идти в каменную деревню — мастерами Борк и Эрном. Мужики оказались дельными, спокойными и, что было важнее всего, абсолютно обычными. Они говорили о предстоящем пути без тени таинственности, лишь как о рутинной, хотя и дальней, поездке за инструментом и заготовками для какой-то печи и за ножами для тканей.

Их жёны, когда я видел их вместе, вели себя просто… ясно, по-человечески. Никаких замерших взглядов в стену, никаких нервных перебирании вещей. Они выглядели жизнерадостными и нормальными.

На фоне этой нормальности поведение Айи резало глаз еще острее.

Ночью, я попытался заговорить с ней напрямую. Спросил не нужно ли отложить поездку? Мол, не в ней ли дело? Но Айя быстро покачала головой, уставившись в огонь.

— Всё нормально, — сказала она глухо. — Просто первая разлука. Глупости.

Но это были не глупости. Её «нормально» звучало как заученная молитва, за которой скрывалась настоящая буря. Я видел, как дрожали её плечи…

Зато внимание Мироса я стал замечать всё чаще. Походный Вождь будто специально попадался навстречу, и его тяжёлый, изучающий взгляд буквально впивался в меня. Он не спрашивал ни о чём, просто смотрел, будто я у него деньги спёр или подворовывал муку из общего амбара.

Я кивал ему как ни в чём не бывало, но одна мысль пробивала этот настрой насквозь: если он или кто-то другой тронет Айю, пока меня не будет… Я мысленно разводил руки в стороны, представляя, как отрываю ему яйца. Не знал ещё, как именно я это сделаю, но клялся себе — найду способ. Обязательно.

На последний, в третий перед поездкой вечер, моё терпение лопнуло. Я застал её у очага, где она в сотый раз перебирала содержимое моего мешка, хотя всё было уложено ещё дня два назад.

— Хватит, Айя, — сказал я тихо, садясь напротив. Огонь освещал её лицо, делая резкими тени под глазами. — Говори. Что происходит? Это из-за поездки?

Она вздрогнула, словно я вылил на неё ушат ледяной воды. Долгое время она смотрела на пламя, облизывая пересохшие губы, будто подбирая слова.

— Каменная деревня… — начала она наконец, и голос её был чужим, натянутым. — Это не просто городище, где меняют кожу на соль. Ты должен понимать. Это совсем другой мир.

Она замолкла, и я не стал её подгонять. Потом она заговорила снова, медленно, вглядываясь в моё лицо, словно проверяя, понимаю ли я цену каждого слова.

— Наши мужчины ходят туда раз или два в год. И каждый раз они возвращаются… с кем-то…

— Ого, — я искренне удивился. — Ты думаешь, что я…

— Они возвращаются не просто… просто, — перебила она меня. — Другими! А иногда и не одни, — её голос упал до шёпота, и она наклонилась ко мне через очаг. — Там живут не так, как мы. Женщины там ходят с красивыми лицами, смеются громко на улицах, смотрят мужчинам прямо в глаза. Их дома из камня, они спят на подушках, набитых птичьим пухом, и пьют напитки, от которых кружится голова и теряется воля. И они… они как будто ловят наших мужчин в силки. Красивыми тканями, сладкой едой, разговорами о вещах, которых мы здесь не знаем.

Она отвернулась, чтобы сгрести угли кочергой, но её рука дрожала.

— Моя подруга, Нури… её муж после третьей поездки сказал, что его душа затосковала за простором каменных стен. Он ушёл туда насовсем. Бросил её с двумя детьми. И он не единственный. Каменная деревня забирает сильных мужчин! Не воинов! Сначала ты идешь за солью и знаниями. А потом понимаешь, что уже не можешь дышать этим лесным воздухом, что он для тебя густ и тепел, а стены родной хижины давят.

Я молчал, слушая. Теперь её странное поведение обретало хоть какую-то логику. Это была не ревность к конкретной женщине. Это был животный, первобытный страх перед целым миром, который мог увести меня, растворить в себе, стереть того человека, за которого она выходила. Её мир был здесь, в хижине у очага, рядом со мной, в этой сраной деревне с придурком шаманом. А там — каменный лабиринт, способный украсть душу.

— Я не муж Нури, — твёрдо сказал я, ловя её взгляд. — Меня не прельстят ни подушки, ни сладкие напитки. Я иду туда за тем, чтобы найти знания, посмотреть мир, и понять торговлю. И я вернусь. За тобой.

Айя смотрела на меня с такой мукой и надеждой, что сердце сжалось. Она что-то бормотала, гладя свой плоский живот — и вдруг замерла, осознав, что выдала себя. Я заметил этот жест. Воздух вокруг нас застыл, стал густым и тяжёлым. Тишину разрывало только потрескивание поленьев.

— Айя? — произнёс я, и собственный голос прозвучал глухо, будто из соседней пещеры.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её выражение лица была буря — паника, отчаяние, стыд и какая-то дикая, ликующая радость. Она попыталась что-то сказать, но только беззвучно пошевелила губами. Потом, сдавленно выдохнув, положила мою ладонь себе на живот и прижала её своей, холодной и влажной от волнения.

— Ты вернёшься, — прошептала она, и это прозвучало не как просьба. — Ты должен вернуться! Потому что теперь, тебя буду ждать не только я…

Огонь в очаге вспыхнул, осветив её бледное лицо, а моё сознание на секунду провалилось в абсолютную, оглушительную пустоту. Все планы, все расчёты, весь притворный энтузиазм — всё разлетелось в прах.

Осталось только это: её дрожащие руки, прижимающие мою ладонь к тайне внутри неё, и оглушающий грохот собственного сердца, выбивающий в висках один-единственный, невероятный и пугающий ритм:

«Отец. Отец. Отец».

Я чувствовал под ладонью плоский, еще ничем не выдающий себя живот, но казалось, будто я прикоснулся к самой сердцевине мира, к чему-то раскаленному и священному. Весь шум в голове — планы, осторожность, притворство — сменились оглушительной тишиной. А в ней пульсировало только это новое, чудовищное и прекрасное знание.

Отец! Я буду отцом!

Во мне не было той умильной нежности, о которой пишут в книгах.

Был шок. Глубокий, животный страх, от которого свело желудок. И поверх него — яростная, всесокрушающая волна ответственности, что разом смела все остальные чувства. Этот ребенок, это будущее, теперь было главной точкой на карте. Важнее тайника шамана, важнее каменной деревни, важнее моего прошлого мира.

Глава 2

Ночь выдалась длинной и беспокойной.

Айя, уткнувшись в моё плечо, уснула практически сразу. Ну а я так и не смог сомкнуть глаз. В голове был полный хаос, из-за которого я не мог «выдохнуть».

Я стану отцом. Эта мысль глухо билась в голове, меняя смысл каждого будущего шага. Я уже не просто шёл в каменную деревню, чтобы свалить отсюда и найти себе новый дом. Я шёл туда, чтобы освоиться, а затем — вернуться за женой. Чтобы обеспечить свою семью. Чтобы построить не просто жизнь, а крепость для Айи и ребёнка. Хотя пока я слабо себе представлял, стоит ли радоваться этому самому ребёнку.

Мысль о том, что он будет расти здесь, в этой деревне, бегать лет до пяти в одной рубахе и с голой жопой, мыться раз в сезон по велению шамана и учиться у него же… Эта мысль меня ни хрена не вдохновляла, а, скорее, расстраивала. Получается, я огрёб себе на шею лишние заботы.

Я попытался выстроить логичную цепочку: прийти в каменную деревню; разнюхать почву в местной торговле, чтобы знать, чем зарабатывать дальше; узнать, как живут в более развитом мире, вернуться, забрать семью. Но между пунктами «разнюхать почву в торговле» и «обеспечить семью» возникла гигантская пропасть, полная неизвестности и сложных вопросов.

Как именно обеспечивать семью? Что «им» нужно? Мне? Этому… малышу? Мальчику или девочке? Да и нужно ли мне вообще всё это⁈

Айя тихо пошевелилась, и я автоматически притянул её ближе.

«Обеспечить семью» — фраза давила грузом, который я не мог правильно оценить. В моём прошлом мире обеспечить

Но я в примитивном мире. Здесь… что подразумевало собой обеспечение?

Наверное, много еды. Много мяса. Мяса, которое не убежит и не съест меня первым. И тёплая одежда. И прежде всего — безопасный дом. Дом, в котором не будет сквозняков и шамана, а также недовольных горожан с вилами.

В моём прошлом мире обеспечить семью также включало в себя выбор между ипотекой и арендой, сравнение тарифов на интернет и регулярные дебаты о том, стоит ли покупать органические продукты или приобрести жратву в какой-нибудь «Пятерочке». Здесь же «обеспечить» означает, что я должен сначала найти эту еду, а потом убедиться, что она не пытается меня съесть в процессе приготовления. Романтично, мля…

Моя логическая цепочка начала расползаться, как старые швы.

Айя снова вздохнула, и я подумал, что обеспечение семьи в диком мире, возможно, начинается с того, чтобы просто не дать ей превратиться в часть этой экосистемы.

Я закрыл глаза, пытаясь представить не абстрактную «крепость», а конкретный день. День, когда я вернусь, заберу жену, сокровища Заргаса и свалю…

К слову, о шамане…

Он вернулся незадолго до рассвета. Я услышал его кряхтение в доме, тяжёлые шаги и шум опускаемого на пол мешка. Айя не шевельнулась.

Я осторожно отодвинул её руку, оделся и вышел в основное помещение. Заргас сидел на скамье перед уже почти потухшим очагом. Он не глядел на меня, его взгляд был прикован к последним тлеющим углям, но я чувствовал, что он знает: я здесь.

— Садись, — сказал он тихо, без обычной для него повелительной грубости.

Я сел на противоположную скамью, ожидая. Он долго молчал, протянув руки к слабому теплу, будто пытаясь через него увидеть что-то важное.

— Поездка в каменную деревню… это не только разведка для будущих торгов, — начал он, наконец, и его голос звучал устало и нарочито медленно. — Для тебя это шанс. Большой шанс. Там есть знания, которых нет здесь. Мастерство обработки металла, строительства, даже письма. Ты молод и умный. Должен научиться.

Я слушал, внутренне напрягаясь. Это была не инструкция вождя, это был монолог со скрытым смыслом.

— Поэтому я даю тебе личное задание, — продолжил он, поворачивая голову, и его глаза в полутьме казались двумя глубокими провалами. — Ты останешься там подольше. Не неделю. Не две. Достаточно, чтобы не просто изучить, какой товар сейчас нужен каменной деревне, а чтобы понять. Вникнуть. Узнать, как они строят свои печи для обжига глины. Как хранят зерно. Как лечат болезни травами, которые не растут в наших лесах. Всё это запомнишь. И принесёшь знания обратно. Для меня.

Он замолчал, давая мне время переварить. И я переваривал. Медленно, холодно, с нарастающим внутренним ознобом. Личное задание. Остаться подольше. Под маской благородной цели: принести прогресс, знания, силу для общины.

Но под этой маской скрывался старый, изъеденный подозрительностью и властью мудила. Он видел мои успехи здесь. Видел, как я встраиваюсь, как Айя — его бывшая опора — теперь слушает только меня. Видел, как мужики, Борк и Эрн, говорят со мной без отстранения. Видел, как на меня смотрят местные…

Моя интеграция шла слишком быстро, слишком успешно. И для шамана, чья власть зиждется на контроле и «тайном» знании, это было угрозой.

Его план был простым и гениально подлым: удалить меня из деревни на долгое время. Не просто на неделю, а на несколько месяцев. Пока я там «вникаю», здесь время будет работать на него. Айя, беременная и одна, естественно, вернётся под его влияние, под его «заботу». Все мои мелкие, но важные достижения будут стёрты временем и его мягким постоянным пересказом событий в свою пользу.

Он нивелировал меня. Не силой, не прямым запретом, что вызвало бы ропот. Он делал это под благородным предлогом развития деревни. Я должен был стать его долговременным эмиссаром, а по сути — изгнанником с почётной миссией. И когда я вернусь — я уже не буду тем, кто начал менять жизнь здесь. Я опять стану чужим, принесшим странные знания, которые, возможно, и не пригодятся в лесу. Их, эти знания, можно будет осмеять и провозгласить ненужными. А его позиция, его контроль над местными и над Айей будут восстановлены и укреплены. Ну, и после того как он в волю потешится принесёнными сведениями, никто не помешает ему пользоваться ими, предварительно уничтожив меня.

Я сидел и смотрел на его профиль, освещённый последним светом углей. Внутри меня бушевала ярость. Но теперь она была другой. Не просто личной. Она была связана с плоским животом Айи и с будущим, которое пульсировало в этом слове: «отец». Его план был не просто угрозой моему положению. Он был угрозой моей семье. Он пытался разлучить меня с беременной женой, подчинить её себе в самый нужный период, отнять моё место рядом с ней в момент, когда оно должно было быть незыблемым.

— Я понимаю, — сказал я, наконец, и голос был спокойным, почти покорным. — Принесу знания. Для деревни.

Шаман медленно повернул голову и посмотрел на меня прямо. В его взгляде было что-то: удовлетворение? Проверка? Он увидел покорность и принял её как победу.

— Хорошо, — отозвался он, вставая. Его тень, огромная и неуклюжая, заполнила половину помещения. — Готовьтесь к пути. С рассветом я попрошу духов указать вам правильный путь и защитить.

Я остался сидеть перед мёртвым очагом, когда он ушёл в свою нишу.

Может, его нужно просто убить⁈

Просто взять дубину. Или нож. Решить проблему раз и навсегда. Это был бы логичный финал для этой безумной саги. Но почти сразу же мысль наткнулась на стену холодных неудобных фактов.

Убить его — значит навлечь на себя гнев всей деревни. Даже если бы это сошло мне с рук технически, я стал бы изгоем в лучшем случае, а в худшем — мишенью для кровной мести его немногочисленных, но фанатично преданных «друзей» типа Мироса. Можно, конечно, сделать это втихаря, так, чтобы никто на меня не подумал. Только

Айя окажется в центре этого хаоса, разрываясь между мной и племенем. А ребенок… ребенок родится во время конфликта, и не факт, что я смогу его уберечь.

Нет, грубая сила здесь не решение. Это ловушка.

Тени от костра плясали по суровому лицу Заргаса, делая его похожим на ожившее изваяние. Он долго смотрел на Мироса, а тот выдерживал этот взгляд, не отводя глаз. Тишину нарушал только треск поленьев и далёкий вой стынущих в ночи.

— Я поговорил, — наконец, отозвался Мирос. — Мальчишка зовётся Кай. Глаза честные, но в них сидит страх. Не страх смерти — страх себя. Старый Грок научил его слышать шёпот трав и читать по полёту птиц, но не научил запирать дверь в собственную душу. Это было несложно.

Заргас медленно кивнул:

— Ты же понимаешь, как Макс должен умереть⁈ Так, чтобы ни тени подозрения не пало на тебя.

— Я это понял, — Мирос скрестил на груди руки. — Кай будет выжидать. Кай обучен. Моё слово для него отныне — закон. Осталось только решить, что именно нужно сделать. Но… стоит ли это того, Говорящий с Духами? Как ему выполнить предначертанное?

— Играющий музыку духов слишком быстро встал на тропу злых духов, — почти сразу же заявил Заргас. — Я говорил с ним. Дал ему задание, а он смотрел глазами, в которых больше нет преданности нашим предкам. Он — угроза для нашего поселения. Он чужак — и своим не станет.

Мирос молчал, ожидая продолжения. Заргас откинулся на грубо сколоченную спинку скамьи, и тени заиграли в глубоких морщинах его лица.

— Угроза, — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Он не воин, чтобы бросить вызов в открытую. Не завистливый старейшина, чтобы плести интриги в кулуарах. Его оружие — тихое, оно действует незаметно. Он приносит новые песни, новые слова, новые взгляды. Он слушает людей, и люди начинают слушать его. Они начинают задумываться. Он задаёт вопросы. Вопросы — это черви, которые точат здоровое дерево изнутри, пока снаружи оно кажется крепким. Айя… — Заргас на мгновение замолчал, и в его лице мелькнуло что-то тяжёлое: не гнев, а, скорее, холодное разочарование. — Айя уже поддалась его чарам. Она смотрит на мир его глазами. А теперь он станет отцом. Он пустит корни в нашу почву. И если его не вырвать сейчас, через несколько лет его слово в нашем доме будет значить больше, чем моё или твоё. Потому что моё слово — о выживании, о тяжёлом труде, о страхе перед духами леса. А его слово… его слово — о чём-то другом. О чём-то, чего я до конца не понимаю. И это пугает больше всего. Он не говорит, где его корни, где его люди. Значит — желает нам зла и хочет отдать власть над нами своим предкам.

Он взял щепку с земли и бросил её в огонь, наблюдая, как языки пламени жадно облизывают сухое дерево.

— Поэтому он должен умереть. Каменная деревня — идеальное место. Там чужие люди, свои законы, свои опасности. Путники могут поссориться из-за женщины или украденной котомки. Могут не поделить кров с бродягой. Могут просто свернуть шею, поскользнувшись на мокром камне у чужих ворот. Его задание — остаться там. Надолго. Этого времени Каю будет более чем достаточно, чтобы всё подготовить. А когда весть о его смерти дойдёт сюда, это будет трагедия, но не тайна. Несчастный случай. Злая судьба. Мы справим костёр, поплачем, Айя родит ребёнка — ребёнка героя, погибшего ради знаний для общины. И я помогу ей его воспитать. Правильно воспитать. Без чужих песен и чужих слов.

Мирос кивнул, но в его неподвижном лице читалось сомнение.

— А если он не поедет? Если он уже заподозрил неладное?

— Он поедет, — уверенно отрезал Заргас. — Потому что я дал ему то, что он хочет. Шанс. Шанс увидеть большой мир, шанс принести сюда силу и знания. Я сыграл на его самом главном качестве: на этой его странной ненасытной жажде большего. Он увидит в моих словах не подвох, а доверие. Возможность доказать свою ценность. Он умный, но его ум молод и прямолинеен. Ему недостает опыта и хитрости. Он уже принял решение. Я видел это в его глазах.

Шаман замолчал, и в тишине снова было слышно только потрескивание огня. План был выверен, как полёт стрелы. Устранялась угроза его власти, причём так, что его руки оставались чистыми, а авторитет лишь крепчал — ведь это он отправил юношу за великим знанием.

Айя возвращалась в лоно общины, под его неусыпный контроль. Ребёнок, лишённый отца, воспитывался в правильной вере. А каменная деревня получала труп чужака, на который всем было плевать. Все элементы складывались в идеальную, радующую своей простотой картину. Оставалось лишь дождаться.

Мирос беззвучно поднялся и растворился в ночи, чтобы передать новый приказ Каю. Заргас остался один, глядя, как догорают последние угли, символизируя скоротечность жизни тех, кто осмеливается бросить вызов установленному порядку вещей.

Мирос бесшумно скользил между домами, думая о своём:

'Ты просчитался, старый шакал! Я знал, что рано или поздно ты просчитаешься! Но сейчас я не буду возражать. Если чужак сгинет… Посмотрю, кого родит Айя. Если у ребёнка будет два глаза — возьму её второй женой. Тебе придётся принять меня как зятя и обучать! Ты привёл чужака и перехитрил сам себя, Заргас. Теперь, хочешь ты или нет, а учить придётся!

Мы вышли из деревни с первыми лучами солнца. Шаман провожал нас у частокола, совершая свой обряд: дымящейся веткой водил по воздуху, выкрикивая что-то гортанное. Его взгляд скользнул по мне, и в нём читалась уверенность в том, что колесо проверенного временем механизма провернулось. Айя молча сжала мою руку, её пальцы были холодными. Я чувствовал её тревогу, но не мог успокоить. Только обнял её, чувствуя под ладонью ещё плоский, но уже священный живот, и прошептал одно слово: «Жди». Оно звучало как клятва.

Нашей «охраной» командовал старый орм по имени Грок. Не сам Походный Вождь, как я предполагал ранее, а что-то вроде старшего дружинника, чей авторитет был выкован из шрамов и здравого смысла. С ним были пять парней, двоих из которых я знал: Бран и Торг. Им было лет по двадцать, и «учениками» их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это были полноценные воины: крепкие, молчаливые, с холодными глазами, оценивающими местность не на удобства, а на угрозы.

Первые часы шли молча. Только когда деревья немного поредели, и мы вышли на старую звериную тропу, орм дёрнул за поводья и замедлился. Вскоре наши варги поравнялись.

— Тяжело тебе будет, песенник, — сказал Грок без всякого предисловия. — Каменная деревня — не место для лёгких ног и слабых дум. Там законы простые: либо ты сильнее, либо ты умнее, либо ты уже мёртв. Шаман говорит, ты привезёшь домой знания. Что за знания?

Я ощутил, как взгляды остальных пятерых прилипли к моей спине. Обернулся, столкнулся взглядами с ремесленниками, но те молчали.

— Знания о растениях, которые могут лечить, а не только кормить, — ответил я, стараясь держать голос ровным. — О том, как сохранить зерно от гнили. О новых инструментах, которые облегчат труд.

Грок хмыкнул, будто услышав детскую болтовню.

— Лечить, — произнёс он с нескрываемым скепсисом. — Наши духи лечат нас. Наши травы кормят. Наши руки трудятся. Зачем нам что-то новое? Какую пользу ты приносишь нашему дому?

— На то воля шамана, — сказал я. — Я принесу то, что может сделать нас сильнее. А наш дом… — я запнулся, прикидывая, что можно сказать. — Уже становится лучше благодаря моим духам.

Орм долго смотрел на меня, его глаза, выцветшие до цвета мутного льда, были неподвижны. Затем он резко отвернулся и крикнул что-то Брану, указывая на дорогу впереди. Разговор был окончен. Но его тон, его скепсис — это было важно. Заргас выбрал не просто охрану. Он выбрал людей, которые изначально не верят в успех этой миссии. Людей, которые видят в ней либо глупость, либо обман. Они не будут моими союзниками. Они — лишь надзиратели, ведущие меня к месту назначения.

К вечеру дорога медленно, но неуклонно стала менять свой характер. Лес начал отступать: сначала был густой и сплошной, потом островками, а потом лишь жалкими искривлёнными соснами и одиночными деревцами, с трудом держащимися за каменистую почву. Земля твердела под ногами варгов, трава становилась жёсткой и низкой.

Мы оставили еле заметную тропку к вечеру первого дня.

Степь открылась перед нами внезапно, как огромное жёлто-зелёное море, колышущееся под ветром. Вдали, на самом краю видимого, темнели горы, а там, среди гор, со слов Грока, есть тропа, ведущая к Каменной деревне.

Глава 3

Ночь в степи наступила быстро. Леса не было, чтобы укрыться, и ветер, который днём лишь рябил ковыль, теперь выл старательно и открыто. Мы остановились в неглубокой лощине, едва прикрывавшей от его порывов. Костёр не разводили, Грок сказал просто: «Свет — как знак для всего, что бродит в темноте».

Вскоре, когда ремесленники начали стягивать с варгов походные мешки, те начали подвывать. Звук был очень непонятным. Как будто они не «завывали», а посвистывали. Один из учеников орма, чистивший своё копьё, замер, прислушиваясь. Грок, сидевший чуть поодаль, поднял голову.

— Мороны, — коротко бросил он, и в этом слове не было волнения, а лишь холодное признание факта. — Встаём.

Вскоре мы их увидели — сперва просто движение теней на фоне чуть более светлого горизонта, потом силуэты. Их было много, может, с десяток, а может и больше — в потёмках трудно было сосчитать. Они не нападали, а кружили по краю лощины, сливаясь с шевелящейся травой. Их вой был негромким, каким-то сдавленным, больше похожим на собачье повизгивание

— Бояться должны, — пробурчал орм, не отрывая взгляда от темноты. Он медленно поднялся, взяв в руки своё копьё. — Варгов. Скопления людей. Значит, с места их согнал их кто-то. Или голод. Смотрите, — ткнул копьём в сторону и в этот момент, я различил не только тело твари, но и увидел блеск его глаз. — Ребра наружу проступают. Не охотятся они, бояться варгов, но от отчаяния пришли.

Грок и остальные встали в кольцо, окружив себя кольцом варгов, которые, ощетинившись, рычали на приближающиеся тени.

Первый морон бросился незаметно моему глазу и совершенно беззвучно. Это была не атака, а прощупывание — тёмная туша проскользнула под ногами варга и метнулась к Брану. Попыталась вцепиться в ногу и отскочила, едва избежав удара копьём. После этого всё смешалось. Тени ожили, задвигались с неестественной скоростью. Воя не было, только шуршание трав и тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием, ударами, рычанием варгов и сдавленными вскриками самих моронов, когда железо находило свою цель.

Я замер, прижавшись к крупу своего варга, сжимая в потной ладони короткий нож — жалкое подобие оружия.

Я ничего не видел. Я не успевал за реакцией воинов. Я… я к такому просто не был готов!

Поэтому стоял, пытался отследить бросок «тени», но моих навыков было недостаточно, чтобы драться с местной фауной в темноте… Слышал хруст, похожий на ломающиеся сухие прутья. Бран работал копьём, отгоняя двоих, пытавшихся зайти с фланга. «Главный» орм же стоял почти неподвижно, как скала, и копьё вздымалось и опускалось с методичной точностью. Каждый удар означал конец. Он не тратил сил на лишние движения, а просто ждал, когда голодная тварь сама бросится на верную смерть.

Это длилось недолго. Мороны, и правда ослабленные и отчаявшиеся, не смогли пробить оборону воинов. Последний из них, хромая, попытался утянуть в темноту тело своего сородича, но тяжелый нож, брошенный одним из ремесленников, настиг его. Наступила тишина, ещё более звенящая после недавней схватки. В воздухе пахло кровью и, по-моему, тухляком.

— Уберём туши подальше, — хрипло сказал Грок, прерывая молчание. — А то на запах ещё кто сбежится. И спать. Небольшой костёр всё же нужен. На рассвете — в путь.

Мы молча принялись волочь отощавших, непривычно длинноногих и

Когда закончили, я сел на землю, прислонившись к теплому боку своего варга, и вдруг ощутил, как дрожь мелкими мурашками бежит по спине. Это была не та резкая дрожь страха, что сковывала в самой гуще схватки, а запоздалая, глубокая, идущая из самых костей. Я смотрел на свои руки и пытался понять пустоту внутри. Я не сражался. Я просто стоял.

Грок подошел к Брану, который сидел у костра, зажимая ладонью глубокую царапину на предплечье.

— Давай посмотрю, — бросил орм, опускаясь на корточки.

Он достал из поясного мешочка комок чего-то и грубо втер ее в рану. Бран лишь стиснул зубы, не издав ни звука.

— До утра затянется.

Когда Грок поднялся, его взгляд скользнул по мне. Он ничего не сказал. Но в этом молчании не было ни презрения, ни упрека. Была все та же холодная оценка, словно он рассматривал еще один элемент пейзажа — камень, куст, бесполезного в бою спутника.

Он отвернулся и негромко скомандовал выставить дозорных на остаток ночи. Я понял, что для него все уже закончилось. Эпизод исчерпан. Угроза ликвидирована. Потери минимальны. Можно спать.

Я не мог спать. Лежа в своем мешке, я вглядывался в черное небо, выискивая хотя бы намёка на звёзды. Но их не было…

К следующей ночи мы добрались до высохшего русла. Ормы назвали его «Костистая Река» — лишь редкие лужицы ржавой воды напоминали о том, что когда-то здесь тек поток. Грок приказал ставить ночлег именно здесь, у глиняного обрыва. Костра опять не разводили. Поели всухомятку: жесткая вяленая лента мяса, горсть зерновых лепешек. Стража менялась без слов, по какому-то лишь им ведомому графику.

На третий день пути степь начала меняться. Ковыль стал редким и низким, земля — каменистой и твердой, как скорлупа. Мы двигались вдоль странных, изогнутых скальных выходов.

В середине дня мы увидел их. Сперва — просто пятна на горизонте, непонятные и неподвижные. Затем, когда варги поднялись на очередную каменистую гряду, я различил сидящие фигуры. Несколько человек, сгорбившись над чем-то небольшим и темным — возможно, котелком или тлеющими углями. Когда наш отряд стал приближаться, они вскочили. Движения были резкими, но без какой-либо угрозы.

Они были старыми. Лица, стянутые сеткой глубоких морщин. Ни воинов — ни одного щита, ни одного копья, только короткие ножи для хозяйства. Ни детей — только эти шесть иссохших тел, одетых в рваные туники из грубой ткани. Они не кричали, не пытались бежать. Они просто стояли, плотно прижавшись друг к другу и смотрели на нас.

Грок остановил варга. Он не сделал ни одного движения к оружию, лишь медленно, как бы давая чужакам время осознать, повел рукой, приказывая своим остановиться.

Затем один из стариков, самый высокий, с седой, спутанной бородой, сделал шаг вперед. Он не говорил — его губы лишь беззвучно двигались, словно он был немым. После он протянул руки — пустые, открытые, показывая, что в них ничего нет.

Грок повернул своего варга и двинулся вперед, не прямо к ним, а по широкой дуге, оставляя между нами и стариками расстояние. Он не смотрел на них больше. Это был сигнал. Мы двинулись за ним, медленно, обходя эту маленькую, жалкую группу, как обходят камень или яму на пути. Когда мы проходили, я видел, как они постепенно опускались назад, на землю, снова сгорбившись вокруг своего маленького темного пятна, от которого тянулся вверх слабый дымок. Они не провожали нас взглядами. Они просто сидели, уставившись в землю перед собой.

Мы шли еще с час, прежде чем кто-то нарушил тягостное молчание. Рядом со мной, пристроившись в седле своего неторопливого варга, ехал ремесленник по имени Борк.

— Жалко, — внезапно, глухо проговорил он, не поворачивая головы. Его слова прозвучали так неожиданно, что я поначалу не понял, о чем он. — Вид у них был… жалкий. Как затравленные звери.

Я кивнул, хотя он вряд ли видел этот жест.

— Они нас боялись, — продолжил Борк, глядя куда-то в пространство перед мордой своего варга. — Не напасть, не защититься — просто стояли и ждали, что будет. Как овцы перед резней. Знаешь, от кого так бегут, что даже оружие бросить готовы? Или детей… — Он замолчал, тяжело сглотнув. — Детей с собой не взяли. Значит, либо их уже нет, либо… не смогли забрать. Отчаяние — оно страшнее любого морона. Морон — он просто голодный зверь. А это… это уже сломленные люди. Беглецы.

Он замолк, и в тишине было слышно только мерное постукивание копыт варгов по каменистой тверди и свист степного ветра в ушах. Мир вокруг и вправду казался беспросветным, диким и бесконечно чужим. Никакой пощады, никакого снисхождения.

— Грок правильно сделал, что не тронул их, — снова заговорил он. — Ничего ценного у них не было. А связываться… Зачем? Лишняя кровь на копье. Да и кто знает, что за ними могло идти. Может, племя, которое их выгнало, где-то рядом рыщет. Он обошел их, как опасную трясину. Умно. По-хозяйски.

— Почему тебе их жалко? — вдруг спросил я.

Борк наконец повернул ко мне свое обветренное, квадратное лицо.

— Когда я попал в наш дом, мне было семь сезонов от роду. Походный Вождь Мом, отец Мироса, встретил нас у гор, когда нашу деревню сожгли дикие.

— Дикие?

Он не стал ничего объяснять, просто отвернулся и замолчал.

На четвертый день пейзаж окончательно переломился. Вместо ковыля — щебень, вместо земли — сплошная серая плита, на которую мы ступали, словно на скользкую крышу гигантского подземного мира. Варги нервно хрипели, чувствуя непривычную твердь под

Под вечер мы подошли к краю и я охренел окончательно!

Мы подошли не просто к краю, а к огромному, длинному и широкому обрыву! Перед нами расстилалась пропасть такой глубины, что дно ее казалось лишь темно-синим пятном, сливающимся с тенью.

Но удивила не только эта бездна, а участок «земли», который вёл через эту пропасть. Мост. Самый настоящий мост! Причём, явно не построенный людьми, а рождённый природой!

Две гигантские арки из черного, как ночь, камня срослись в середине пропасти, образовав естественную перемычку. Мост был широким, способным выдержать, наверное, целый полк, а по краям его камень был обгрызан чем-то до острых, зубчатых ребер. С него свисали редкие, жалкие кустики какой-то колючей растительности.

Я уставился на эту чертову штуковину, и первая мысль, которая, как варг, лягнула меня в темя, была простая и идиотская: а может, его создали люди?

«Люди? Да ну, бред…».

Чтобы такое возвести, нужны леса, блоки, подъёмники, тысяча рабов и инженер, который не спьяну это чертил. Тут и палатки-то нормальной не поставишь — ветер сдует. Значит, само выросло. Так и запишем: мир с приветом, породил себе чёрный каменный хребет ровно над бездной. Очень удобно. Очень логично.

Но если это не люди, то что? Я глянул в ту бездну, и мороз пробежал по спине. Она была не просто глубокой. Она была длинной. Уходила в обе стороны, насколько хватало глаз, — две гигантские царапины на лице мира. И мост был единственным местом, где эти царапины сходились.

Возникал резонный вопрос: а если это не пропасть, а… рана? Или шов? Мол, тут когда-то два куска земли решили разойтись, как в ссоре два упрямых варга, а потом передумали и слепились обратно, да криво. Или, может, здесь когда-то текла подземная река из огня, а потом костяк мира остыл и треснул. А мост — это просто застывшая корка над этим шрамом.

Мысли полезли дурацкие: а что, если мы на самом деле идём не по земле, а по скорлупе? И вот такие трещины — это нам намёк, что снизу что-то есть, и оно, возможно, смотрит на нас сквозь эту синюю щель.

«Ладно, — тормознул я себя, — хватит придумывать чушь…».

Грок тем временем слез с варга и, присев на корточки у самого края, стал щупать камень моста, словно торговец на базаре щупает ткань. Потом он встал, плюнул в бездну, не дожидаясь, пока плевок долетит до дна, и махнул рукой.

— Идём. Перевал чист.

«И что он имел ввиду?»

И там, на самом мосту, я увидел снег. Сначала я не понял, что это: белые, рыхлые пятна, с проплешинами и вкраплениями темных фрагментов, больше похожие на странный мох или плесень.

Это был снег. Обычный грязный снег, какой бывает поздней весной в глубокой тени. Его было мало, лишь жалкие клочки, забившиеся в трещины моста, но он был настоящим. Я не видел в этом мире снега… хоть и слыхал про холодные времена.

Чёрт, да я по снегу соскучился!

Снег… Я остановил своего варга и просто смотрел на эти белые клочья, лежащие на черном камне. Они казались чужими, призрачными, как память из другого мира. Мой варг, почуяв что-то новое, неуверенно потянул воздух и издал короткое, недоуменное хрипение. Грок, уже двигавшийся вперед, бросил на меня быстрый взгляд и что-то хрипло сказал Брану. Бран лишь отмахнулся, как от назойливой мошки, и двинулся за ним. Я ткнул варга в бок, и мы двинулись дальше.

Переход через мост выдался странным, волнующим…

Я не испытывал страха высоты — ее почти не ощущалось, потому что края моста были высокими, зубчатыми, как стены. Ощущалась пустота. Под ногами — твердь, а вокруг — только ветер, свистящий в этих естественных стенах, и дымчато-синяя, бездонная муть внизу. Варги шли осторожно, их копыта четко отбивали по камню, и этот звук был единственным, что напоминал о реальности. Я думал о том, как легко можно сойти с этой дороги и упасть в эту синеву. Или не упасть, а просто раствориться в ней.

Мысли были дурацкие, но от них становилось легче.

«Представляю, как тут зимой, — думал я, глядя на снег. — Ветер подхватит, закружит белые хлопья над пропастью, и будет казаться, что мост летит. О… а не из-за снега ли, Грок говорил что-то про чистоту перевала?»

А мой варг, наверное, думал о том же, но в более практичных терминах: «Холодно. Камень твердый. Где трава?»

Мы прошли мост. И там, на другом берегу пропасти, я увидел стены. Не просто скалы или обрыв — а стены. Сделаны они были грубо, из того же черного камня, но явно руками. Большими, неуклюжими руками, которые не особо заботились о красоте, но понимали, что главное — чтобы стояло крепко.

Высота — два-три человеческих роста, верхние края были неровными, как сломанные зубы. Но они стояли. И выглядели надежно. Как коробка, поставленная на этот проклятое каменное плоскогорье, чтобы хоть что-то защищало от ветра, который тут, за мостом, дул уже с новой силой, принося с собой запах чего-то холодного и древнего.

Мы двинулись между этих стен. Они создавали ощущение замкнутости, даже безопасности, хотя и были пустыми. Ни охраны, ни знаков, ни следов. Просто коридор из черного камня, ведущий вперед. И через несколько сотен шагов коридор закончился, а перед нами открылся город.

Стены оказались не просто стенами — они были началом. Как рамка вокруг картины. И за ними открылась эта картина: город.

Не город в привычном смысле. Ни крепостных башен, ни широких улиц, ни теснящихся друг к другу домов. Это было что-то распахнутое, рассеянное по огромной, почти плоской поверхности черного плато. Постройки стояли не вместе, а как будто вразброс — кто посмелее, поселился ближе к центру, кто осторожнее, прижался к остаткам тех самых грубых стен, что теперь я понял: это был лишь внешний пояс, полуразрушенный остаток чего-то более древнего.

Здания были разные: низкие, широкие, из темного, почти черного дерева, похожего на мореный дуб, и другие — из того же местного камня, но уже отесанного,

И люди. Они были тут. Не толпились, но их было видно: кто-то двигался между домами, кто-то сидел на камнях у входа, кто-то работал у открытого навеса, где дымок от маленькой печи смешивался с ветром. Одежда их была темной, простой, из грубой ткани или кожи, и она казалась частью этого места — ни ярких пятен, ни броских украшений. Они не смотрели на нас прямо, но движения их замедлились, когда наша маленькая группа варгов вышла из каменного коридора на открытое пространство. Это был не страх, скорее — внимание, выдержанное и недоверчивое. Как будто мы не всадники, а просто еще один элемент пейзажа, который нужно учесть и не терять из виду. Не боясь, но опасаясь.

Я ожидал шума, голосов, жизни — но звуков было мало. Ветер, который теперь гудел свободно, заглушал всё. Слышны были только редкие удары — возможно, молота по металлу, или глухой стук дерева — и иногда отрывки слов, резкие и короткие, которые ветер тут же уносил в пропасть. Город жил, но жил сдержанно, будто берег силы. Ни детей, ни стай животных, ни обычной для поселений суеты. Все было подчинено этому пространству, этой твердой плите под ногами и этому затянутому вечными тучами небу, которое здесь казалось ниже и тяжелее.

Грок не остановился. Он повел нас дальше, не к центру, а вдоль одной из расходящихся линий этих разрозненных домов. Варги шагали медленно, их копыта теперь отбивали ритм по щебню и твердой земле, и этот звук был единственным, что четко обозначало наш путь среди этого безмолвного, рассеянного порядка. Я смотрел на лица людей, которые теперь, при близком проходе, отворачивались или делали вид, что заняты делом. В них не было ни дружелюбия, ни открытой вражды.

— Пройдём первую торговую линию, заночуем здесь, — донесся до меня голос Грока. — Завтра в каменную деревню.

А-а-а, так это ещё и не город⁈

Глава 4

Грок указал на длинное, низкое строение из тёмного дерева с широким навесом.

— Здесь. Место для проходящих.

Никаких табличек, никаких хозяев, встречающих гостей. Мы загнали варгов под навес, где уже стояли несколько других животных, похожих на уставших костлявых лошадей. Они лишь искоса посмотрели на наших приземистых спутников. Но варгов не испугались, что было странным.

Они казались высокими, но не за счет роста, а из-за длинных тонких ног, невероятной худобы, проступающей острыми углами лопаток и дуг рёбер под мышиного цвета кожей. Их ноги, несуразно длинные, но жилистые, заканчивались не копытами, а чем-то вроде широких ороговевших лап с тупыми когтями, будто приспособленными для хождения по каменистым осыпям. Шеи казались хрупкими и негнущимися, а головы — излишне удлинёнными, с узкими мордами и большими тёмными, непроницаемыми глазами, лишёнными белой склеры.

«Кони» не жевали сено и не переступали с ноги на ногу, а стояли в полной и странной неподвижности, лишь изредка поводя ушами, похожими на кожистые лоскуты.

Варги принюхались, зарычали вполголоса, но не посмели подойти ближе. Местные лошади же продемонстрировали лишь полное, почти оскорбительное равнодушие: они не видели в варгах угрозы.

Под навесом резко пахло зверьём, мокрым камнем и кисловатым потом незнакомых животных. Грок слез с варга первым.

— Стойла нет. Привязывай там, — бросил он, кивнув на массивные каменные тумбы, вмурованные в пол. — Корм свой. Вода в жёлобе.

«Место для проходящих» оказалось большим сквозным сараем. С одной стороны — мы, с другой — те странные кони, за ними — улица. Посередине, у дальней стены, тлел в яме жалкий огонь, над которым висел почерневший котёл. Возле него сидел человек, завёрнутый в плащ. Он даже не поднял головы, когда мы явились. Ни просьбы денег за ночлег, ни вопросов, ни даже взгляда.

Бран, кряхтя, стал рассёдлывать своего варга. Я последовал его примеру. Условия и правда были так себе: сквозняк гулял по всему помещению, с потолка капала где-то просочившаяся влага, образуя на полу тёмные пятна. Но крыша над головой, пусть и дырявая, была. И платить не просили. В этом был свой, здешний, расчёт: ночлег для путников — как вода из ручья. Бери, если надо. Но не задерживайся и не проси лишнего.

— И что, просто так? — тихо спросил я Брана, протирая потную спину своего варга грубой тряпицей. Тот фыркнул, выбрасывая из-под ногтей кусок засохшей грязи. — Ни денег, ни вопросов?

— Так. Не наше дело, почему. Может, закон. Может, чтоб чужаки под присмотром были, а не шастали по щелям. Спи и не думай.

Мы устроились на скудной подстилке из колючей травы, принесённой Браном откуда-то из угла. Ужинали опять всухомятку: жёсткой лепёшкой и вяленым мясом. Грок молчал, методично пережёвывая пищу и глядя в тлеющий огонь. Сторож у котла так и не пошевелился. Только ветер выл в щелях стен, да кони изредка шуршали своими кожистыми ушами.

Я заснул под этот вой, укрывшись плащом, и спал тревожно, чутко, как будто сам впитывал каменный холод пола и настороженную тишину этого места.

Утром нас разбудил не свет — его под навесом почти не прибавилось, — а резкий, порывистый ветер и глухие удары откуда-то извне. Сторож исчез, оставив на месте кострища уже остывшую золу. Кони стояли на тех же местах, будто недвижимые изваяния.

Мы покинули «место для проходящих» без каких-либо проводов. Город — или то, что я считал городом, — проснулся.

Движения стало больше: люди в тёмном пересекали открытые пространства, несли какие-то связки, толкали грубые деревянные тележки на колёсах. Звуки по-прежнему тонули в ветре, но жизнь ощущалась плотнее, упрямее.

Мы двинулись за Гроком дальше, внутрь этого странного поселения. И постепенно картина начала меняться. Рассеянные постройки стали сгущаться, промежутки

И там, внутри, он открылся по-настоящему.

Это был уже не набор разбросанных строений, а единое, выросшее из камня тело. Скалы не просто стояли по бокам — они стали стенами, фундаментами, продолжениями домов. Дома врезались в каменную породу, нависали над узкими проходами каменными выступами, лепились друг к другу ярусами, соединёнными наружными лестницами из отполированного ветром и временем дерева.

Кривые улочки уходили вверх и вниз по естественным террасам, а над ними смыкались мостики-переходы, создавая полумрак даже посреди дня. Воздух здесь был тише, гуще, пахнул дымом, углём и чем-то пряным: может, сушёными травами из приоткрытых ставней.

И по-своему город был красив. Не броской красотой, а суровой, абсолютной, как отшлифованный водой булыжник. Каждый дом, каждая арка, каждый пролёт лестницы были продолжением скалы, её логическим выводом. Ничего лишнего, ничего для украшательства. Только необходимость, высеченная в камне и выросшая из дерева, почерневшего от времени и непогоды. Окна были узкими щелями, двери — низкими и массивными. И повсюду, на всех выступах, карнизах, даже на крышах, лежал снег. Тот самый, грязный и рыхлый. Лежал серыми клочьями, припудренный угольной пылью или сажей.

— Вот она, деревня после Перевала, — хрипло сказал Бран, впервые за утро обращаясь ко мне. Он кивнул на стены, уходящие ввысь. — Не просто поселение. Это как… преддверие. Дальше только тропы в Высокие Ледники.

Люди здесь не отворачивались. Они смотрели. Их взгляды, оценивающие и лишённые тепла, скользили по нам, по нашим варгам, по оружию за спиной Грока. Но в их молчаливом внимании уже не было той отстранённости внешнего пояса. Здесь мы были гостями, вошедшими в самое сердце. Чужаками, которых видят насквозь.

Грок остановился на маленькой площадке, где сходились три улицы. Тут бил источник: вода вытекала прямо из скалы, была собрана в каменный жёлоб и падала в глубокую чашу, выдолбленную в полу. Метра три в диаметре, не меньше, прикинул я.

Вокруг источника кипела жизнь: несколько женщин наполняли кожаные бурдюки, двое подростков поили упряжных яков, точнее, их маленькое подобие, больше походящее размерами на овцу: низкие и косматые.

Разговор был тихим, но непрерывным, и слова были мне понятны. Все вокруг говорили на языке, который я учил, будучи рабом. Он чуть отличался от того, которым пользовалось племя: слова звучали резче, а окончания слов произносились чётко.

— Жди, — бросил Грок и, оставив нам варгов, направился к одному из домов, дверь которого была отмечена высеченным на косяке знаком: тремя перекрещенными линиями.

Мы слезли с сёдел, давая животным напиться. Я оглядывался, чувствуя одновременно подавленность и восторг. Этот каменный мир жил по своим, непонятным мне законам, и эта жизнь была на редкость цельной. Всё здесь было на своём месте, выстрадано и выношено. Даже снег в тени выглядел не случайным гостем, а частью пейзажа. Мой варг, утолив жажду, фыркнул и потянул меня к стене, где в щели между плитами пробивался жёсткий серо-зелёный мох. Он начал методично его общипывать, хрюкая от удовольствия. Видимо, находил в нём какой-то вкус.

Первым делом мы направились в подобие местной таверны. Точнее, это был тот же принцип «места для проходящих», правда, раза в три больше, но с кучей перегородок и скамьями вдоль стен. У входа стоял бочонок с водой, которую можно было пить, пользуясь общим черпаком.

Стойло для варгов находилось в соседнем помещении без двери — тебя никто не обслуживал, ты просто вёл животное туда, где оно не мешало проходу. Комнат в моём привычном понимании не существовало. Были ниши в скальной стене, завешенные грубой тканью, с лежаками, застеленными колючим сеном. Удобств, конечно, не было. Просто место, чтобы сидеть под крышей, а не на улице.

— Там и выпивка есть, — Бран мотнул головой в сторону дальней стены, где за низкой каменной стойкой стояли глиняные кувшины. — И горячее дают.

Войдя внутрь, я действительно почувствовал, будто шагнул в знакомую по фильмам и сериалам таверну. Только вместо уютного камина — глубокая каменная ниша в стене, где на железной решётке шипело и потрескивало что-то жирное, распространяя густой дымный запах. Запах был на редкость аппетитным: жареного мяса, пряных кореньев и горелого жира. За стойкой, больше похожей на крепостной вал, стоял широкоплечий мужчина с лицом таким, будто только что понюхал грязный подгузник. Он молча кивнул Гроку, бросил на нас взгляд и вернулся к протиранию деревянных кружек грубой тряпицей.

Людей было на удивление много. Они сидели на грубых скамьях вдоль стен, говорили негромко, но много, активно. Кто-то играл в кости, выстукивая ими по каменному полу. Двое в углу, закутанные в тёмные плащи, с азартом что-то чертили на столе ножами, вероятно, решая спор о маршрутах. И да, была выпивка.

Мой взгляд зацепился за массивный бочонок, из которого парень с обветренным лицом наливал в кружки мутную жидкость, пахнущую чем-то кисло-сладким, вроде забродившего мёда с хвоей. Это было так знакомо и так непривычно одновременно — островок почти что цивилизации, вырубленный в сердце скалы.

Грок оставил варгов и исчез в одной из ниш. Бран уселся у бочонка, методично черпая воду и глядя в пространство. Я ожидал, что нам принесут хоть похлёбку, но ничего не произошло. Через некоторое время Грок вернулся, и мы двинулись дальше. Зачем мы пришли сюда? Видимо, чтобы показаться. Чтобы местные видели, где мы. Грок расплатился за это «присутствие» — я видел, как он бросил в каменную чашу у входа несколько стеклянных камушков, тусклых и невзрачных. Дикость.

А затем началась торговля. Или её подобие. Мы с двумя ремесленниками — ормы с нами не пошли — двинулись в торговые ряды. Ряды — это узкий проход вдоль скалы, где под навесами стояли открытые ларьки без столов, зато стены были увешаны полками. Впрочем, в некоторых ларьках полки были просто выдолблены в скале. На них лежали предметы: инструменты с чёрными рукоятками, свёртки ткани, керамические горшки простых форм. Никакого

Но и тут меня удивило кое-что. Ремесленники — двое мужчин с нашими тюками — не начали раскладывать товар и торговаться. Они прошли мимо этих рядов, уверенно свернули в боковой проход и двинулись вдоль лепившихся к каменным стенам трещины низеньких домиков с массивными дверями. Подошли к низкой, неотличимой от других двери. Один из них постучал в каменную плиту рядом. После паузы плита отодвинулась, оказавшись тонким сланцем и открыв нечто вроде окошка. Оттуда нас кто-то внимательно осмотрел, и окошко закрылось, зато распахнулась дверь.

Мы вошли внутрь, и я понял, что это даже не лавка, а нечто вроде кладовой или каземата. Помещение было вырублено в скале, низкое и сырое, освещалось одной-единственной жировой лампой, чадящей в углу. Воздух пах плесенью, пылью и чем-то звериным. За каменным выступом, служившим прилавком, стоял худой, костлявый мужчина с глазами-щёлочками. Он не поздоровался, лишь скользнул по нам бесстрастным взглядом и уставился на тюки ремесленников.

Мои спутники молча развязали один из свёртков. В тусклом свете я разглядел меха.

Ремесленник бросил связку на камень. Хозяин кладовой, не говоря ни слова, взял один мех, развернул, пощупал пальцами, потом поднёс к самой лампе, будто пытаясь разглядеть невидимые изъяны. Процесс занял минут пять, в течение которых в тесной норе царила гробовая тишина. Наконец, он кивнул, столь же скупо, как сторож у котла.

Затем началось невероятное. Мужчина полез под прилавок и высыпал на него горсть тех самых тусклых стекляшек, которые я видел у Грока. Которые я видел и раньше — как подношение за «мою» жизнь, тогда, на огромной ярмарке.

Хрень, как по мне. Просто стекло, не имеющее ценности.

Они звякнули, покатившись по неровному камню. Ремесленник, не торгуясь и не пересчитывая, сгрёб их в небольшой кожаный мешочек и затянул шнурком. На этом всё закончилось. Они взяли пустой тюк и вышли, а я, ошеломлённый, поплёлся следом. Я смотрел на этот мешочек и думал:

«Бред полнейший. За целый вьюк шкур, которые добыли, выделали, высушили, довезли через Перевал — горсть битого стекла? Да тут, в цивилизованном мире, за одну такую шкуру дали бы…»

Но я тут же сообразил, что никакого «цивилизованного мира» здесь нет и в помине. Пока что.

Здесь есть только камень, ветер и эти странные, будто высеченные из того же камня, люди со своей чудовищной экономикой.

Также в голове «гудела» ещё одна мысль…

«Как… вот как они всю эту каменную коробку, все эти туннели, ниши, желоба для воды и полки — всё это ВЫРУБИЛИ? В СКАЛЕ? Чем⁈ У них что, есть алмазные или отбойные молотки? А может, они поколениями сидели и долбили это место медными зубилами, пока не сформировалась целая деревня? Или же я просто чего-то не знаю? Ведь и в моём мире были такие постройки в скалах…»

Здесь же, фактически, местные умудрились создать нечто среднее между средневековой таверной, пещерой троглодита и бункером. Более того, это выглядит на редкость устоявшимся и логичным. Просто моему мозгу, воспитанному на бетоне и пластике, нужно было время, чтобы перезагрузиться и принять правила игры под названием «жизнь в камне».

К слову, на торговле за стекляшки цирк не закончился. С этими же стекляшками мы отправились дальше, углубляясь в ещё более узкий и тёмный проход, где с потолка капала вода.

Наш путь преградила кованая решётка, за ней виднелось второе помещение, и оттуда доносился звон металла. Один из ремесленников потряс мешочком, звякнув стеклышками. Из темноты материализовалась фигура: низкорослый, жилистый человек с обожжёнными руками — видимо, кузнец. Он молча отодвинул заслонку, впустив нас.

Здесь пахло углем, окалиной и раскалённым железом. В нише тлел небольшой горн, вокруг валялись заготовки. Но кузнец не предлагал нам мечи или топоры. Вместо этого он указал пальцем на ряд крюков, висевших на стене: тяжёлых, кривых, похожих на якорные. Затем на клубок грубой проволоки и на зазубренный кривоватый серп. Ремесленники, снова без единого слова, отсчитали часть своих стекляшек, положив их на плоский камень у входа. Кузнец сгрёб их в ладонь, кивнул. Мы взяли железный хлам и вышли.

Я шёл сзади, неся часть покупок, и мысленно ржал.

«Торговцы из них — дерьмо полнейшее!»

Никакого торга, никаких попыток оценить, обмануть, выгодно предложить. Просто немой обмен одних необходимых в этом каменном мешке вещей на другие с посредничеством никому не нужных стекляшек.

Убыточный, с точки зрения любого нормального купца, бартер, облечённый в странную форму псевдоторговли. Они меняли реальное, осязаемое — мех, железо — на эти блестящие камушки, а потом сразу же меняли камушки на другое железо. Зачем этот ненужный этап? Видимо, здесь это и есть закон. Примитивная, тупая, но система. Им не нужна прибыль. Им нужно распределение. А я, с моими представлениями о выгоде, был здесь просто диковинным животным, не способным понять порядков вечного камня.

Мы двинулись дальше, и тут мои глаза начали различать новые детали. На шеях у некоторых местных поверх грубых шкур висели связки тонких, потемневших от времени металлических пластинок с дырками посередине. С виду — обыкновенное железное барахло, но отношение к нему было иное. Они не звякали в мешочке, их перебирали пальцами с сосредоточенным, даже благоговейным видом. И вот мы замерли у расщелины, из которой нёсся аппетитный, жирный дух копчёного мяса.

Там, на каменном выступе, лежали окорока, рёбра и длинные полосы копчёного сала. Покупатель, один из тех самых, с железными пластинами на шее, молча отсоединил одну монетку и протянул её продавцу — такому же угрюмому каменному истукану.

Тот, не моргнув глазом, взял пластинку, укусил её, видимо, проверяя подлинность, а может, от избытка чувств, и вручил покупателю целый окорок!

Я обомлел. Рядом же стоял другой мужчина, наш брат-дикарь, и за три свои жалкие стекляшки получил лишь крохотный, жилистый кусок сала, который тут же принялся жадно глодать.

Внутри у меня всё перевернулось.

Блядь, да нас — обладателей этих никчёмных стекляшек — просто наёбывают! Нагло, цинично и в открытую. Вся их «священная» система распределения оказалась дымовой завесой для

Реальная валюта, дающая доступ к хорошему мясу и, я подозреваю, ко всему остальному ценному, висит на шее у избранных. А нам подсунули крашеные камушки для первоклашек, чтобы мы не скучали и чувствовали себя при деле.

Я едва сдержал хохот, глядя на серьёзные лица моих спутников, которые бережно затягивали свои полупустые мешочки.

Они верили в эту игру! Им и в голову не приходило, что их тяжкий труд — выделка шкур, долгая дорога — был оценён в фантики, в то время как где-то здесь ходит настоящая цена.

Мне вдруг дико захотелось узнать, как заполучить эти железные знаки отличия.

Украсть? Заработать? Или, может, они передаются по наследству, и мы, пришлые, обречены вечно торговать мехом за бисер?

Это открытие не озлобило, а, скорее, развеселило. Весь этот суровый, молчаливый каменный мир оказался пронизан самой что ни на есть человеческой, пахнущей подвохом и хитрожопостью алчностью.

Ирония была потрясающей: мы, «дикари» с навьюченными варгами, тащимся через перевалы, чтобы наш товар обменяли на разменную монету для нищих и убогих.

Гениально!

Я шёл, пошатываясь под тяжестью старого серпа и крюков, и давился смехом, который грозился вырваться наружу неуместным истеричным рёвом.

Глава 5

Но даже эта ослепительная ирония блекла перед лицом другого открытия: еда здесь была просто ужасной! По крайней мере, та, которую давали нам.

После двухдневного пребывания в каменной деревне и ночёвок в промозглых нишах мой желудок напоминал о себе. То, что подавали в общей каменной столовой, лишь подливало масла в огонь. Серая каша из какого-то зерна с запахом затхлости и прогорклого сала, жёсткие лепёшки, напоминающие по текстуре высохшую глину, и изредка — те самые жилистые, солёные до невозможности ломтики мяса или сала, которые надо было не жевать, а рассасывать, как камень, чтобы не сломать зубы. Всё это запивалось водянистой кислой бурдой, которую местные называли пивом.

Голод и опыт рабства, конечно, заставлял всё это проглатывать, но после каждой такой трапезы в душе поднималась тоска по нормальной человеческой пище, по простым лепёшкам, кореньям и жареному мясу, которые чудесно готовила Айя.

Это был не голод выживания, а унизительное гастрономическое падение в каменный век, которое ярче любых стен говорило о нашем месте в тамошней иерархии: на самом дне.

Самым неприятным было то, что еда, фактически, у нас была: походная. Остатки вяленого мяса, домашние лепёшки, немного корнеплодов, но… всё это лишь раздражало глаз. Ибо я понимал: съесть это сейчас — и по пути домой я буду сосать лапу. Ремесленники, к слову, обедали отдельно от нас. А ормы к такой еде относились нормально. Хотя, на их месте, я бы раскошелился этими сраными стекляшками, чтобы должным образом отобедать.

Поскольку торговля затягивалась, у меня появилось время. Точнее, оно и так было, но в первые дни я ходил только по маршрутам своих. Мне было интересно, и я начал, как мог, изучать это каменное гнездо. Ко мне, разумеется, приставили присмотр: одного из ормов по имени Кай. Он был молчалив и, как мне казалось, недоволен тем, что ему пришлось ходить со мной. Выше меня — примерно метр девяносто — и массивнее, широкоплечий, с лицом бухаря: опухший, узкие глаза, нос перебит и отличается изрядной горбинкой.

Благо, он не препятствовал моим блужданиям, но всегда был там, в трёх шагах сзади, тенью, растворяясь в полумраке туннелей, когда я останавливался, и материализуясь, стоило мне двинуться дальше. Попытки заговорить наталкивались на короткие, односложные ответы или просто на молчание и пожимание плечами. Кай был не стражем, а, скорее, живым ограничителем, напоминанием, что некоторые коридоры завалены, некоторые арки ведут в жилые отсеки, куда соваться не стоит, а у некоторых ниш с решётками просто надо проходить мимо, не замедляя шаг.

На третий день я наткнулся на нечто похожее на небольшую кузницу. Из открытой арки лился жар и слышался ритмичный стук молота о железо. Я замедлил шаг, заглядывая внутрь. В багровом свете раскалённого горна коренастый кузнец с обвязанным вокруг лба платком методично обрабатывал заготовку. Воздух пах углём, металлом и потом. Кай, моя тень, кашлянул у меня за спиной. Я двинулся дальше.

На пятый день я обнаружил источник воды: огромную чёрную как смоль подземную реку, низвергавшуюся в бездонный колодец с оглушительным рокотом. Здесь толпились местные, что-то кричали и размахивали руками. Может, молились, а может, что-то другое — я не слушал их. Мост через реку был высечен из цельной каменной глыбы. Здесь, у рёва воды, Кай впервые заговорил первым.

— Не подходи к краю, — прокричал он сквозь шум, его голос прозвучал непривычно громко и почти естественно. — Течение затянет. Не выплывешь.

Я лишь кивнул, чувствуя на лице мелкую холодную водяную пыль.

Постепенно я начал улавливать внутреннюю логику этого лабиринта. Основные тоннели, по которым таскали грузы и водили рабов, были прямыми и широкими, с высокими потолками. Ответвления же, ведущие в жилые кладки, сужались, их своды становились ниже, а от них, в свою очередь, отходили ещё более узкие ходы, похожие на норы. Воздух там застаивался, пахнул плесенью, дымом очагов и спёртой теснотой. Иногда из этих щелей доносились приглушённые голоса, плач детей или лязг утвари. Я быстро понял, что наш «гостевой» отсек с промозглыми нишами — это ещё не самое дно. Были уровни и похуже.

Как-то раз, возвращаясь с променада, я увидел знакомого ремесленника — того самого, что вёл с нами торг. Он стоял у одной из «заваленных» арок, о которых мне напоминал Кай, и о чём-то коротко разговаривал с другим местным. Проходя мимо, я уловил обрывок фразы:

— … сказал, чтобы к полной луне было готово. И чтоб без брака.

Кузнец заметил мой взгляд. Его глаза встретились с моими на секунду. В них не было ни злобы, ни дружелюбия — лишь холодная, оценивающая констатация факта: я здесь, я это видел. Затем он развернулся и скрылся в арке, которую мне было велено считать непроходимой. Кай тяжело вздохнул сзади, и мы пошли дальше, к нашей каменной столовой, где уже витал тошнотворный дух залежавшегося зерна.

Медленно, кусочек за кусочком, мозг начал складывать мозаику.

Город-скала не был хаосом. Это был жёстко упорядоченный улей, где каждый камень имел своё назначение. Верхние ярусы, куда вела широкая, но тщательно охраняемая лестница, источали иной запах: не дым и пот, а запах масла, кожи и, мне почудилось, даже специй. Туда поднимались те, у кого на шеях звенели железные пластины, а не стекляшки. Там, как я догадывался, текло настоящее пиво, жарилось мясо и, возможно, даже горели не жировые светильники, а свечи.

Средние уровни — это царство ремесла: кузнечный гул, стук по дереву, запах дубления и тот самый закопчённый мясной ряд, где я наблюдал бесстыжую сделку. Нижние же галереи, где ютились мы и нам подобные пришлые, были миром базовых потребностей: сон, скудная еда и обмен принесённого извне добра на внутренние «фантики». Но было и самое дно, разумеется.

Целую неделю я разнюхивал это каменное гнездо. Строго говоря, город-скала был огромен, но его нижние галереи, доступные мне, имели чёткую унылую структуру, которую мозг постепенно освоил. Я уже знал, где воздух становился чуть менее спёртым, где тень от светильника падала так, что можно было разглядеть трещину в стене, а где лучше не замедлять шаг. Осваивался — не значит чувствовал себя дома. Это было похоже на изучение правил тюремного блока.

Одним из самых сильных открытий стало отсутствие мыла. Вода здесь была, но чистота явно не считалась добродетелью. Местные омывались в своеобразных банях: низких каменных бассейнах, куда по жёлобу стекала горячая вода из какого-то подземного источника. Я заглянул в одно такое помещение, когда из открытой арки валил густой пар. Внутри в тусклом свете несколько местных сидели в воде, покрытой слоем серой пены, похожей на взбитую грязь. Они скребли кожу деревянными скребками, растирая тело до красных пятен.

Запах был тяжёлый: смесь влажного камня, пота и того странного дыма, который вечно витал в туннелях. Процесс напоминал скорее ритуальное очищение, чем нормальное мытьё. Мне вспомнились описания ацтекских темаскалей — тех же общественных парных, где мылись и лечились, но там, как писали хронисты, хотя бы использовали травы. Здесь же было лишь механическое стирание грязи и, возможно, просто способ согреться. Увидев это, я окончательно понял, почему от всех здесь постоянно шёл этот специфичный затхлый запах старой кожи и печного дыма.

Если даже на верхних ярусах нет мыла, то… у меня есть шанс разбогатеть, получить имя и всё в том же духе.

Но самым практичным выводом моих блужданий было другое: даже такой чужак, как я, мог найти здесь работу. Не работу ремесленника или торговца — для этого нужны были связи, право и знание местных правил. А работу слуги, подручного, временного носильщика — «принеси-подай-съеби-не мешай».

Система была простой и циничной. В узловых точках, на перекрёстках основных туннелей или у входов в ремесленные ряды, часто стояли местные: не воины с железными пластинами, но какие-то надзиратели, у которых на шеях висели не один, а несколько тяжёлых стеклянных дисков. Они смотрели на поток людей — своих и пришлых — и, если нужно было быстро переместить груз или выполнить чёрную работу, кивали на любого, кто казался свободным и достаточно крепким.

Никаких слов. Просто кивок и жест рукой: «иди туда, делай это». Отказаться было нельзя. Это не было наказанием, это было использованием ресурса. Ты становился живым инструментом на десять минут, на час. После выполнения тебя либо отпускали, либо иногда давали в ладонь маленькую шершавую стекляшку: местный «фантик» для нижних уровней.

За день таких случайных задач можно было собрать две-три. На них нельзя было купить еду в столовой: там кормили только по статусу. Но можно было, если знал где, получить чуть более съедобную лепёшку у каких-то старух в боковых нишах или долить в свою кружку не той кислой бурды, а более тёмного, горького напитка, который хоть немного напоминал пиво.

Я попробовал это на себе на шестой день. Кай, как всегда, был позади. Когда один из таких надзирателей — морщинистый мужик с тремя синими стекляшками на груди — указал на меня и затем — на груду сырых кирпичей у печной арки, я просто пошёл и начал перетаскивать их внутрь. Кай не вмешивался. Он наблюдал.

Работа была тяжёлой. Через полчаса надзиратель хлопнул меня по плечу — жест «стоп» — и бросил мне в ноги одну стекляшку, маленькую и тусклую. Я взял её. В тот момент я чувствовал не гордость, а глубокое, почти физическое отвращение. Это было ещё большее падение, чем еда в общей столовой. Там меня кормили, как раба. Здесь я использовался как временная скотина, и мне платили местной пародией на деньги. Но в этом отвращении была и холодная, ясная мысль: система работает. Она позволяет выживать — даже здесь, даже чужаку. Она — часть логики улья.

Кай ненавидел эти хождения. Стоять на страже у входа в отсек — другое дело: ясная задача, чёткие границы. А вот быть тенью, привязанной к этому чужаку, который совал свой нос куда не следует… Это было похоже на присмотр за козой в огороде. Только коза эта не жрала капусту, а впитывала всё вокруг — стены, воздух, взгляды — своими слишком внимательными, слишком живыми глазами. Глазами, которые не опускались при встрече с местными, а нагло изучали, оценивали. Глазами, которые видели слишком много.

Сначала Кай просто ждал, хотя несколько раз за неделю ловил себя на том, что рука сама тянется к рукояти ножа за поясом, когда они проходили мимо чёрного колодца реки или сворачивали к обрывным галереям Внешнего Пояса. Тихая, будто случайная смерть в лабиринте — и вопрос решён. Но каждый раз что-то останавливало. Не жалость — что за глупость. А приказ.

Мирос сказал «смотреть» и ждать лучшего момента, и Кай смотрел, ждал. А ещё его раздражало поведение чужака. Оно было… неправильным. Он не ныл, не забивался в угол, не пытался подольститься. Он лез всюду, куда мог. Он изучал. И в этом изучении чувствовалась какая-то холодная целесообразность. Это раздражало Кая и одновременно отпугивало. Когда чужак пошёл таскать кирпичи за стекляшку, Кай впервые почувствовал не раздражение, а лёгкую ледяную струйку уважения. Грязная работа, но… Но чужак получил стекло! Живуч,

Завтра их должны были выводить к выходу. И на одном из узких карнизов над пропастью, куда часто сносило путников порывом шального ветра с Глубин, всё и должно было закончиться. Чисто, без лишних вопросов.

Наступило завтра. Кай проснулся раньше других. Он наблюдал, как чужак потянулся на своем каменном ложе, сел, потёр лицо ладонями. Всё, последнее утро. Сегодня он избавится от этой обузы. Мысль была почти приятной.

Но когда Кай вышел из ниши, чтобы размять затёкшие мышцы, он услышал знакомую тяжёлую поступь, и из полумрака туннеля возник Крог.

— Он остаётся, — без предисловий сказал Крог, мотнув головой в сторону отсека с Максом.

Кай несколько секунд молча переваривал слова.

— Кто?

— Ученик шамана остаётся. Все уходят, он — нет. Торговля закончилась.

В груди у Кая что-то холодно оборвалось и тут же вспыхнуло колючим ядовитым гневом. Он не выполнит приказ Мироса. Это провал.

— Почему? — выдавил он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло.

Крог пожал массивными плечами.

— Шаман велел. Мальчишка-ученик остаётся здесь на сезон, и ты вместе с ним. Мы вернёмся за вами.

Кай стоял, словно вкопанный, ощущая, как прилипшая к спине влажная рубаха вдруг стала ледяной. Слова Крога повисли в спёртом воздухе тоннеля, обретая чудовищную весомость. Он остается. Не на день, не на неделю — на целый сезон. Весь этот каменный ад, вся эта тошнотворная чуждая община, этот ученик с его изучающим взглядом — всё это теперь его, Кая, повседневность, его тюрьма. А главное — приказ Мироса. Чистый, ясный приказ, который теперь превратился в пыль. Он не выполнил его. Он даже не успел начать.

— Почему я? — голос Кая прозвучал глухо, сдавленно, будто ему на грудь положили каменную плиту. — Я моложе остальных! Есть же Бран, Варак… они знают это место, а я — нет!

Крог не моргнул. Его широкое обветренное лицо было непроницаемо, как стена пещеры.

— Потому что я тебе доверяю, Кай. Это не наказание. Это испытание. Ученик шамана — это будущие глаза и уши племени. Его жизнь здесь дороже твоей и моей, вместе взятых. Шаман видит дальше любого из нас. Если он сказал, что мальчишка должен пропитаться этим местом, научиться его языку и страхам, взять их знания — значит, так надо. А ты будешь его тенью. Его щитом. Ты не дашь ему сгинуть в этих галереях, не дашь свалиться в чёрную реку и не дашь местным крысам разобрать его на кости за пару стекляшек. Ты сделаешь так, чтобы через сезон, когда мы вернемся, он был жив, цел и полон знаний. Это будет твоим долгом. Твоей славой или твоим позором.

Слава. Позор. Кай сглотнул ком ярости, подступивший к горлу. Какая слава в том, чтобы нянчиться с мальчишкой в каменной норе⁈ Какая честь в том, чтобы нарушить приказ Походного Вождя? Он видел уже, как Мирос, человек, чьё слово было законом, посмотрит на него по возвращении. Невыполненный приказ — это слабость. А слабости в их мире не прощали. Остаться здесь означало не просто выживать. Это означало быть отрезанным от своего племени, от своих собратьев, от своих законов. Стать таким же чужим, как и тот, за кем он должен был приглядывать.

— А если я откажусь? — спросил Кай, и сам удивился этой вспышке наглости. Но отчаяние делало его смелым.

Крог медленно, тяжело шагнул вперёд, нависая над ним. Запах пота, дыма и старой кожи от него исходил почти осязаемый.

— Тогда ты откажешься от меня, Кай. Ты откажешься от слова шамана. От воли духов, что говорят через него. Ты станешь никем. Не изгой — хуже. Пустое место. И тогда тебе не будет дороги ни назад, в племя, ни вперёд, в эти галереи. Потому что я лично выброшу тебя с самого верхнего карниза города-скалы, и твоё тело даже не долетит до дна пропасти — его унесёт ветром в Глубины. Выбор есть. Но он простой: жизнь ученика или твоя смерть.

Выбора не было. Это Кай понимал прекрасно. Железная логика племени, та самая, что заставляла его беспрекословно слушаться Крога, теперь оборачивалась против него. Приказ шамана был выше приказа Походного Вождя. Так было всегда. Он почувствовал, как гнев и обида внутри него медленно, нехотя оседают, превращаясь в тяжёлый, холодный ком смирения. Не покорности, нет. А того самого понимания, которое было и у чужака, таскавшего кирпичи: система работает. Она ломает тебя, но даёт путь. Пусть даже этот путь — адская тропа в пропасть.

— Хорошо, — выдавил Кай, отводя взгляд в сторону, где в отсеке копошился Макс. — Я остаюсь. Но что нам делать? Как жить? Они не будут кормить лишние рты.

Крог, видя, что сопротивление сломлено, немного отступил, и в его взгляде мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— Чужак уже начал учиться. Пусть учится дальше. Ты — его сила, его кулаки. Он… — Крог мотнул головой в сторону отсека, — его голова. Заргас говорит, у него ум, который видит узоры в хаосе. Выжмите стекляшки из этой каменной губки, как сможете. Найдёте свою щель. А когда придёт время… вы узнаете. Шаман сказал: «Когда камень над головой начнёт петь, будьте готовы». Запомни это.

С этими словами Крог развернулся и тяжело зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в полумраке тоннеля. Кай остался стоять один, слушая, как вдали стихают шаги его сородичей, готовящихся к выходу на поверхность — к солнцу, ветру и простору. Звук этот был похож на последний стук захлопывающейся каменной крышки. Он обернулся и увидел, что Макс уже стоит у входа в их нишу, опёршись о косяк. Чужак смотрел на него тем самым невыносимо-внимательным, всё понимающим взглядом. Он всё слышал.

— Значит, мы соседи, — тихо, без эмоций сказал Макс.

В его голосе не было ни злорадства, ни страха. Был холодный аналитический интерес. Констатация факта.

Кай ничего не ответил. Он прошёл мимо него в отсек, сел на своё каменное ложе и уставился в стену.

«Воля Мироса была — убить мальчишку… Я не справился. Хотя… он может умереть, когда

Глава 6

Наших проводили без особых церемоний. Крог бросил нам по узелку с сушёным мясом и грибами — «чтоб не сдохли в первую неделю» — и повёл своих прочь вместе с ремесленниками и учениками. Кай стоял рядом со мной с каменным лицом, но я видел, как сжаты его челюсти. Он смотрел на спины уходящих сородичей так, словно это была последняя вода, утекающая в песок.

Я молча наблюдал, чувствуя себя странно: с одной стороны, я снова был отрезан от своего племени, пусть и не своего по крови. Но там — Айя и будущий ребёнок… С другой — в этой каменной ловушке появился слабый, призрачный шанс. Шанс не просто выживать, а что-то понять. Шаман, леший бы его поимел в зад, говорил про знания. Что ж, придётся копать.

Первые дни были самыми тяжёлыми. Еда кончилась быстро из-за воина, а статус «гостя» испарился вместе с ушедшим караваном. Мы стали просто двумя лишними ртами. Кай, похоже, понял это сразу. Его молчаливая ярость сменилась мрачной целеустремлённостью.

Он почти не разговаривал со мной, только отрывисто указывал: «Сюда не ходи», «Этого не трогай», «За мной». Он был моей тенью, но тенью угрюмой и колючей.

Но больше меня взбесило именно то, что он сожрал и мою еду тоже.

Я плевался крошками той последней лепёшки, глотая комья обиды. Кай игнорировал мой взгляд, уплетая свою долю. Он действовал без вызова, просто как факт: сильный ест, слабый голодает. Закон степи, перенесённый в каменные стены. В ту ночь я ворочался на жёстком ложе, слушая, как у меня урчит живот — громче, чем у него. И понял: его дело не в жадности, а в отчаянной экономии сил. Он вёл себя как зверь в капкане, отгрызающий себе лапу, лишь бы двигаться дальше. Только его «лапой» была наша последняя еда, а возможно, и моя полезность в его глазах.

Первым делом я продолжил изучать правила этой каменной биржи труда. Кай молча следовал за мной, как мрачный призрак, его присутствие было ощутимо за спиной — тяжёлое и неодобрительное. Я снова начал подходить к перекрёсткам, ловя взгляды надзирателей со стекляшками.

Работы были дерьмовые: расчистить завал из жирной глины у стока, таскать вонючие тюки с чем-то, что было похоже на спрессованные водоросли, отдраить до блеска медные трубы в какой-то душной прачечной.

Кай не помогал. Он стоял в сторонке, прислонившись к стене, и смотрел. Его молчание было красноречивее любой ругани. В нём читалось: «Ты унижаешь себя. И меня вместе с тобой».

После каждой такой подработки я получал свою шершавую стекляшку. Иногда — две. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда я почти надорвался, таская каменные блоки, надзиратель — женщина с лицом, как старый сапог, — сунула мне в руку три стекляшки сразу и коротко бросила:

— Не сдох, крепкий. Заходи ещё.

Это был мой первый успех.

На эти «фантики» нужно было жить. Еду по статусу нам, конечно, не давали. Но я нашел старуху в нише у шахты. Её звали Грета — или что-то в этом роде. Она продавала лепёшки, которые были не просто съедобными, а иногда в них даже попадались кусочки чего-то белкового.

— Для работяг, — хрипела она, заворачивая мою покупку в серую ткань. — Смотрела я на тебя. С тобой тот воин, что молчит?

Я кивнул.

— Он тебя охраняет или приговор твой?

Я не нашёлся, что ответить.

— Неважно, — махнула она рукой. — Только смотри, чтоб он тебя не прирезал во сне. У него в глазах пустота, а это опасно. Пустота всегда заполняется скверной.

Я принёс лепёшку в отсек, разломил пополам и протянул часть Каю. Он взял, не глядя, и стал есть, отвернувшись к стене. Спасибо не сказал.

«А может, пошёл-ка ты на… все четыре стороны? — мысленно начал ругаться. — С хрена ли я вообще тебя кормлю?»

В горле у меня застряла не крошка, а ком. Горячий, колючий ком невысказанного.

— С хрена ли я вообще тебя кормлю? — выпалил я.

Кай прекратил жевать. Повернул голову. Его глаза были как два куска обсидиана: чёрные, бездонные и совершенно пустые.

— Я твой охранник. Так сказал Грок.

— Ты мой охранник, — передразнил его я, чувствуя, как внутри всё начинает закипать. — Значит, я тебя кормлю?

— Ну да…

— Да с хрена ли⁈ Где логика⁈ Ты, сволочь, даже… — меня аж колотить начало. — Ни слова. Ни «спасибо». Ни даже «плохая лепёшка». Ты что, тупое животное? Или воин должен быть таким? Берёшь всё, что дают, и молчишь, как камбала на берегу?

Он уставился на меня. В его взгляде не было понимания. Не было даже вопроса. Было лишь наблюдение: как будто я был странным насекомым, издающим незнакомый звук.

Хотя нет, скорее всего — непонимание. Ибо я переходил на свой родной русский язык во время монолога.

— Слушай, — я уже почти кричал, но звук был приглушённым, захлёбывающимся. — Мы здесь не в степи. Здесь есть правила. Есть… есть долги. Есть обязанности! Я таскаю камни, я чуть не надрываюсь в этих проклятых прачечных, чтобы получить эти стекляшки! А ты просто стоишь и смотришь! И потом берёшь половину моей еды! Что ты делаешь для меня? Что охраняешь? Этот пустой отсек? Мою спящую задницу от голодных мышей?

Кай медленно доел свой кусок. Проглотил. Затем произнёс два слова:

— Грок сказал.

— Грок сказал, что ты мой охранник! — я чуть не подпрыгнул. — Но он не сказал, что ты должен быть безмозглым паразитом! Охрана — это действие! Это… это наблюдение за опасностями, отражение угроз! А не просто стояние у стены с лицом похоронной урны! С-с-с-ука, да с твоими руками — самое то камни таскать! С хрена ли ты не работаешь?

— Опасности нет, — сказал Кай. — Здесь стены.

— Опасность — это голод! — я вложил в эти слова всю свою злобу. — Опасность — это то, что мы можем просто сдохнуть здесь, и никто не заметит! А ты… ты даже не пытаешься найти работу! Не пытаешься помочь! Ты просто ждёшь, что я буду кормить тебя, потому что «Грок сказал»! Ты — уёбок, понимаешь? Тупой уёбок!

Он смотрел на меня после этого слова, и впервые в его пустом взгляде что-то дрогнуло. Не обида. Не гнев. Что-то похожее на… на недоумение. На попытку анализа неизвестного термина.

— Уёбок? — произнёс он, как будто пробуя новое оружие на вес.

— Да! Уёбок! Это тот, кто берёт, но не дает! Тот, кто думает только о себе! Тот, кто… кто сидит в яме и ждёт, что другие будут таскать ему еду, пока он сам не двинет пальцем!

Кай встал. Его движения всегда были плавными, но теперь в них была тяжёлая, угрожающая точность. Он шагнул ближе. Я отступил, задняя часть моего сознания кричала о глупости — провоцировать воина в каменной ловушке.

— Я не сижу в яме, — сказал он тихо. — Я стою. И наблюдаю. Грок сказал охранять тебя. Ты делаешь что-то… неправильное. Бегаешь. Тысячи людей. Шум. Это ослабляет. Ослабленный — умирает. Я не даю тебя ослаблять.

— Это что… ты охраняешь меня во время работы? — я прошептал, и мой гнев начал растворяться в абсурде.

— От опасностей. От шума. От… — он поискал слово, — от уёбков, которые дают стекляшки за бег.

Мы стояли друг против друга в тусклом свете ниши. Лепёшка была съедена. Гнев ушёл, оставив лишь странную холодную щель в понимании. Он не был паразитом. Он был… солдатом на посту, который видел в моей деятельности не труд, а беспорядочную, опасную суету, истощающую ресурсы.

Его логика была простой: задача — сохранить меня. Всё, что истощает, вредно. Поэтому он не «помогает» в этом. Он лишь обеспечивает базовый минимум: принимает еду, чтобы не ослабевать самому, и наблюдает, чтобы я не совершил ещё более глупой ошибки.

— И если опасность появится, — добавил он, как будто прочитав мои мысли, — я буду действовать. А сейчас опасность — ты сам. Ты бегаешь. Как кролик перед мороном. Морон не устаёт, кролик умирает.

Я сел на холодный камень. В голове не было слов. Было лишь медленное, тягучее понимание. Мы были не просто двумя людьми в ловушке. Мы были двумя разными видами мышления, запертыми вместе. Он — просто воин, способный только оценивать риски. Я — тактик, пытающийся выжить сегодня, чтобы иметь шанс завтра.

— Значит, ты просто… сохраняешь силы, — сказал я уже без гнева.

— Да, — ответил Кай и вернулся к своей стене.

Его поза снова стала той же: статичной, наблюдающей. Но теперь я видел в ней не молчаливый паразитизм, а вынужденное дисциплинированное бездействие. Ожидание настоящей угрозы, которая, по его расчётам, обязательно придёт. А пока — он будет беречь свои силы и, как неприятный побочный эффект, мои. Пусть даже методом отъедания половины лепёшки.

Я посмотрел на свои руки, покрытые грязью и мелкими ссадинами от «бессмысленного движения». Возможно, он был прав. Возможно, я действительно бегал, как кролик. Но кролик, хотя и умирает иногда, иногда тоже находит новые тропы в лабиринте. А морон, сохраняя силы, может просто засохнуть в ожидании у входа в одну-единственную нору.

Остаток ночи мы провели в молчании. Но теперь оно было другого качества: не гнетущим и обиженным, а напряжённым и полным невысказанных расчётов. Двух стратегий, столкнувшихся в тесной каменной клетке. И мне вдруг стало ясно, что настоящая битва здесь началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда Грок бросил нам узелок и ушёл. И она будет продолжаться каждый день, с каждой лепёшкой, с каждым молчаливым взглядом этого воина у стены. Битва не за жизнь, а за понимание того, что жизнь вообще означает.

Мои будни обрели чёткий, хоть и тошнотворный ритм. Утром я уходил в лабиринт, оставляя Кая в нашей конуре. Он не сопровождал меня после нашей перепалки. Считал, что и так делает слишком много. Урод, твою мать.

Ну а я снова ловил на себе кивки надзирателей с синими дисками. Таскал тюки с каким-то сухим мхом, чистил засоры в дренажных канавках, помогал грузить глиняные болванки на тележки. Работа была однообразной и тяжёлой, но я стал замечать закономерности. Например, старуха у печи в ряду гончаров всегда давала за три стекляшки не одну, а две лепёшки, если подойти после полудня. А глухой водонос у Чёрной реки мог за час работы налить целую флягу горьковатого, но крепкого и бодрящего «чая» из пещерных лишайников.

Успех пришёл на третьей неделе, и был он гротескным.

Я заметил, как двое местных подростков вяло, с ошибками вели учёт привезённых кирпичей у строительной арки. Их таблички с зарубками и система расчётов были примитивны и путали даже их. Я подошёл, взял у ошалевшего надзирателя палку и на земляном полу начертил простую таблицу. Столбцы: «откуда», «сколько», «куда».

Так как я ни слова не умел писать на местном, ограничился простыми символами: Х, Y, Z…

На всё про всё ушло десять минут. Надзиратель, мужик с обожжённым лицом и четырьмя дисками, смотрел молча, потом хрюкнул и бросил мне не одну, а сразу пять стекляшек — целое состояние. Но главное не это.

На следующий день он уже ждал меня у арки и жестом велел становиться рядом. Моей новой работой стало ведение этого учёта. Я стал не грузчиком, а учётчиком. Смешно, правда? В подземном аду ценятся не мышцы, а умение считать.

Кая мой «успех» раздражал ещё сильнее.

Он сидел в нашей нише и точил свой нож о камень с таким усердием, будто хотел сточить его в пыль. Когда я приносил еду — теперь уже не одну лепёшку, а две, и иногда даже кусок солёной рыбы, — он брал свою долю молча, отворачивался и ел, глядя в стену.

Но я чувствовал

Однажды я вернулся раньше обычного. Кай стоял посреди отсека и смотрел на мои немногие пожитки: свёрток с одеждой, флягу. В руке он держал ту самую первую тусклую стекляшку, которую я заработал здесь. Услышав шаги, он не вздрогнул, не бросил её суетливо. Он медленно повернул голову, встретился со мной взглядом и намеренно, с вызовом, разжал пальцы. Стекляшка с глухим стуком упала на камень. Он перешагнул через неё и вышел. Не сказав ни слова.

Я начал потихоньку общаться с другими, изучая город.

Новый статус принёс не только еду, но и опасность. Слух о том, что у Чёрной арки появился «умный», уже разошёлся. Дважды по дороге домой меня пытались ограбить: один пытался вырвать мешочек силой, второй, жуликоватый паренёк, предлагал «защиту» за половину заработка. Я отбился, но понял: Кай с его молчаливой наблюдательностью был не такой плохой идеей. Только он теперь отказывался даже от этого.

Его молчание стало формой войны. Он демонстративно игнорировал мои попытки объяснить систему, то, как учёт снижает хаос и ворует меньше сил, чем таскание камней. Для него любая активность вне стен отсека была слабостью. А любая сложность — уязвимостью. Мои таблицы и счёты были для него таким же «бегом», только умственным. Вероятно, он считал, что я сам создаю вокруг себя опасность, привлекая внимание. Я начал подумывать о том, чтобы снять его с довольствия.

Интерес к металлическим монетам проснулся во мне почти сразу, но удовлетворить его было непросто. Стекляшки были валютой низшего порядка, платой за повседневный труд, которой хватало лишь на еду и самую простую услугу. Монета же была знаком принадлежности к другому кругу. Её обладатели носили не рваные плащи, а добротные куртки, селились не в нишах общих галерей, а в выгороженных каменных каморках с дверьми, и их не трогали уличные грабители. Их охранял сам статус.

Спросить напрямую у надзирателя с обожжённым лицом было опасно: интерес к монетам мог выдать амбиции, а амбиции пришлых здесь приравнивали к крамоле. Я начал слушать. В перерывах, притворяясь уставшим, я садился у стенки неподалёку от старых работяг, деливших скудный обед. Они говорили мало и о конкретном: о ценах на хлеб, о том, что в третьем отводе Чёрной реки снова завал, о произволе того или иного старшего. Но иногда, ворчливо и между делом, упоминали нужное.

Выяснилось, что монеты чеканят где-то в верхних ярусах, куда нет хода с нашими мордами, а ещё — у нас не было жетонов. Тех самых дисков, которые носили на шее надзиратели.

Получить же их можно двумя способами. Первый — занять должность, связанную с доверием и ответственностью: стать старостой артели, ключником склада, проводником по одному из забытых туннелей. Это означало долгую службу, вхождение в местную иерархию и, что вероятнее всего, обязанность доносить на других. Второй путь был рискованнее, но быстрее: выполнять особые поручения для мастеров или торговцев, чьи лавки ютились в более широких галереях центрального ствола. Те платили металлом за риск, молчание и умение решать проблемы, до которых у городской стражи «не доходили руки».

Моим шансом стало знакомство со стариком-резчиком по имени Хорст. Он сидел в крохотной каморке рядом с гончарными рядами и занимался тонкой работой: украшал костяные пластины для поясов и рукоятей, которые потом покупали те, кто побогаче. У него была проблема: его подмастерье, мальчишка, сбежал, испугавшись долговой кабалы, а заказ для одного из старшин просрочен. Резьба была сложной, а времени — в обрез. Я увидел его отчаяние, когда зашёл купить у его соседа кусок сала.

Я предложил неожиданное. Я не умел резать кость, но умел считать и организовывать. Пока Хорст корпел над основным узором, я, следуя его кратким указаниям, взял на себя всю подготовительную работу: рассортировал пластины по качеству, разметил на них контуры будущих орнаментов простым углём и делал грубый эскиз зарубками на заготовках — особого искусства это не требовало. А также приготовил и поддерживал в порядке инструменты: затачивал затупившиеся лезвия. Я превратил его хаотичную суету в упорядоченный процесс. За три дня, работая вечерами после основной смены, мы справились.

Хорст, молчаливый и подозрительный, как и все, выживавшие здесь долго, в день сдачи заказа долго смотрел на меня, а потом протянул не горсть стекляшек, а одну холодную, зубчатую по краю металлическую пластинку. На ней был оттиск с изображением закрытых ворот.

— Это за умение не путать мои инструменты и за то, что не спёр ни одной пластины, — буркнул он. — Но если проболтаешься, откуда она у тебя, — мы не знакомы. У меня заказов больше нет.

Монета лежала на ладони невесомо и в то же время нестерпимо тяжело. Это был ключ. Точнее — часть ключа. Но я понимал, что одна часть не откроет дверь. И что самая большая опасность теперь исходила не от уличных воришек, а от молчаливого наблюдателя в моей же каморке.

Кай ничего не говорил, но его спина, повёрнутая ко мне, когда я вернулся той ночью, была красноречивее любых слов. Он почуял перемену. Металл имел иной запах, нежели стекло. Он пах возможностью, а значит — новой непредсказуемой активностью, которая в его простой солдатской логике равнялась смертельному риску.

Глава 7

Монету я спрятал в потайное отверстие в каменной стене нашей ниши, замазав его грязью. Но скрыть изменения в своём поведении и жизни было невозможно. Я стал возвращаться позже, с новыми запахами: смолой, древесным углём, маслом для обработки кожи.

И, в целом, мне стало плевать на заботы и проблемы спутника. Кай спросил несколько раз, почему я пришёл позднее, почему принёс меньше еды, но я его просто слал на хрен. Мои мысли теперь занимало развитие в городе, а не он со своим угрюмым видом. Я стал больше общаться с местными.

У гончарных печей я познакомился с Лейной, женщиной лет сорока, работящей, грубоватой, с усталым лицом, управлявшей небольшим хозяйством. Она делала не только лепёшки, но и простую посуду, которую по старой договоренности развозил её брат к торговцам в Центральном Стволе. Брат заболел и слёг — судя по всему, надолго, — а система развозов была

Я увидел в её мастерской груду черепков с зарубками — её попытку вести учёт. За два вечера я создал для неё простую систему: таблицу клиентов, график поставок и даже расчёт оптимального размера партии, чтобы меньше платить перевозчикам. Лейна сначала смотрела с подозрением, потом с интересом, а когда я показал ей, как одна упорядоченная поставка дала ей выгоду в пять стекляшек, её лицо озарилось редкой здесь улыбкой.

— Ты не похож на местных, Макс, — сказала она, уже не бурча, а тихо. — У тебя в голове не куча камней, а… порядок!

Она не дала мне монеты, но её лепёшки стали всегда вдвое больше, и она начала оставлять для меня в горшке под печкой кусок сыра или вяленого мяса — бесценный здесь дар.

Через Лейну я узнал о Барке, скорняке из галереи Глухих Колодцев. Он был огромным молчаливым человеком с руками, покрытыми шрамами и татуировками-зарубками. Его проблема была в противоположном: он работал слишком хорошо.

Его кожаные изделия были крепкими, добротными, и на них начали претендовать не только рядовые покупатели, но и надзиратели с тремя и четырьмя дисками. Они забирали товар, обещая «решить вопросы» с поставками сырой кожи, но вопросы только умножались.

Барк был готов рвать на себе волосы, но его репутация грозила рухнуть, а сам он мог попасть в долговую яму. Я предложил ему не экономическую, а социальную стратегию. Мы составили список его «сильных покровителей», оценили их реальную полезность и потребности.

Для двух самых влиятельных я через Лейну организовал индивидуальные поставки особо качественных вещей «без очереди». Для остальных создал видимость «очереди» и «дефицита», искусственно ограничив доступ, что повысило ценность того, что они уже получали. Барк, с его грубой прямотой, смотрел на мои схемы как на магические знаки.

Но когда один из надзирателей, ранее забиравший вещи молча, принёс ему в качестве «благодарности» целый бок свежей свиной кожи, Барк просто положил свою тяжёлую руку на мою голову.

— Чужой. Но хороший мужик, — выдохнул он.

Его каморка стала для меня безопасным местом, куда даже уличные шестёрки не заглядывали.

Я продолжал свою основную работу учётчика у арки, но моя жизнь теперь делилась на два мира.

Первый — это глиняная пыль, грубые крики надзирателей и стекляшки, которые я теперь копил на будущее для себя и Айи.

Второй мир — это узкие мастерские, запах дерева, кожи и металла, тихие содержательные разговоры и медленно растущее уважение. Меня начали узнавать. Не как «умного» из Чёрной арки, а как «Макса, который может разложить дело по полочкам». Моя странность — моя способность видеть систему, связи, причину и следствие — стала моей силой в этом хаотичном подземном обществе.

И я копил не только стекляшки и немного монет, пряча их в разных местах. Я копил знания. Как здесь движутся ресурсы. Кто реально влияет на потоки пищи, инструментов, защиты. Где находятся узлы власти, скрытые за грубой силой дисков.

Я запоминал лица, имена, договоры и долги. Это была карта, которую я рисовал в своей голове. Карта, которая однажды может показать мне путь к личной выгоде.

Кай, чувствуя эту тихую умственную активность, стал ещё более напряжённым. Он не видел угроз в коже или глине, но он видел, что я становлюсь другим. Что я создаю связи. И для солдата, чья задача — охранять один объект в замкнутом пространстве, любая связь — это уязвимость, путь для потенциальной опасности.

Наши молчаливые вечера теперь были наполнены этим невысказанным конфликтом: между стратегом, строящим сеть, и часовым, который хочет изолировать свою крепость. И я понимал, что настоящая схватка ещё впереди. Она произойдет не тогда, когда придет внешняя опасность, а тогда, когда моя внутренняя, медленно созидаемая сила столкнётся с его абсолютной, отрицающей всё паранойей.

Постепенно, день за днём, я начал рисовать в голове не просто карту связей, а полноценную социальную топографию третьего уровня. Моя работа у арки была ключом: я видел, кто и какие грузы пропускает, кто с кем говорит, кому надзиратели кланяются чуть ниже, а кого откровенно игнорируют. Я стал соединять точки.

Я узнал Роха, коренастого мужика, отвечавшего за распределение воды из подземного родника. Его власть была невидима, но абсолютна. Без его согласного кивка целая галерея могла остаться без воды на сутки. Мы разговорились, когда он принёс мне для отметки накладную на бочки с медными обручами.

— С обручами что? — спросил я, сверяясь со свитком.

— Гниют, — буркнул он. — Дерево-то держит, а металл в сырости исходит ржой. Меняй каждый сезон.

Я посмотрел на него, потом на его потрескавшиеся, вечно влажные руки.

— А если перед сборкой обруч проварить в сосновой смоле? — спросил я задумчиво. — Смола отталкивает воду. Металл прослужит втрое дольше.

Рох перестал ковырять ногтем в столе и пристально на меня посмотрел.

— Кто тебе такое сказал?

— Никто. Это просто логично. Вода и железо — враги. Нужна прослойка. Смола — как кожа между ними.

Он молчал, обдумывая мои слова. Потом кивнул, коротко и решительно.

— Проверим. Если сработает — будешь пить не мутную жижу, а чистую воду, когда захочешь.

Так я приобрёл не покровителя, а партнёра. Он знал всё про подземную сеть труб и желобов, а я начал понимать, как устроен баланс самого главного ресурса здесь, внизу. От Роха я узнал, что на втором уровне вода не просто течёт по трубам — её греют на геотермальных источниках. Там есть настоящие бани, а не то жалкое подобие, что на третьем.

Потом была старая Мари, горбатая швея, которая чинила униформу надзирателям. Она сидела в крошечной нише возле домов надзирателей. Через её руки проходили все слухи, все потаённые конфликты. Её я «подкупил» не схемой, а просто вниманием.

Приносил ей иногда лепёшку от Лейны, слушал её бесконечные жалобы на боли в спине, усталость и скверных заказчиков. Она, ворча, рассказывала уйму деталей.

— Вот

Я запоминал. Злость, которую можно предсказать, — уже инструмент.

От Мари я узнал про «чистильщиков» — особую касту на втором уровне. Это были не надзиратели, а, скорее, техники. Они обслуживали сложные механизмы, если они где-то тут были. Их ценили, их боялись, и они жили по своим законам, почти не спускаясь к нам. Но их помощники, мальчишки-ученики, иногда бегали вниз за деталями. Через одного такого, по имени Элик, я и познакомился с Гургом.

Гург был чистильщиком. Низкорослый, жилистый, с глазами, привыкшими всматриваться в темноту шахт. Мы столкнулись с ним в полузаброшенной галерее, где он искал старые медные трубы. Я помог ему отыскать склад с хламом, о котором знал от Роха. Гург был на удивление разговорчив.

— Ты не местный, — констатировал он, не глядя на меня, обшаривая груду металла.

— Это заметно?

— У всех тут в глазах — туман. Как будто смотрят в стену в двух шагах от себя. Ты смотришь дальше. Ищешь концы.

Гург оказался кладезем знаний о технической стороне жизни в Стволе. От него я узнал, как устроена вентиляция, откуда берётся слабый, но постоянный приток воздуха, и главное — как моются люди на разных уровнях. Его описания были сухими и точными, как отчёт механика.

— На третьем — каморки с подогретой водой от стоков кухонь да мастерских. Грязь с грязью смешивают, — фыркал он, откручивая болт. — На втором есть трубы. Горячая вода идёт из глубин, но её мало, распределяют по графику. Комнаты с каменными желобами.

— А чем моются?

— В смысле? Водой!

— Нет, — я заметил в его лице непонимание. — Мажутся чем-то? Чем грязь смывают⁈

Гург призадумался, замолк на минуту, а затем выпалил:

— Берут жирный пепел от сожжённых водорослей, иногда растирают корень мыльнянки, если привезут. Пахнет горелым да травой. А на первом… — он на мгновение завис. — Говорят, там бассейны. И пар. И склянки с ароматами. Но это для богатых, для инженеров да учёных. Не наше дело.

Его слова зажгли в моей голове целую цепь выводов. Они не гнали спирт. Ароматы — это настойки на масле или воде. Всё примитивно, всё на уровне самого базового выживания и ремесла. У них не было химии в нашем понимании. Мыло, духи, спирт — это не просто товары. Это целые пласты свободы, роскоши, контроля над своим телом и пространством, о которых тут даже не догадывались. Моё сердце забилось чаще. Я не просто нашёл нишу. Я обнаружил целый непаханый континент.

Я стал аккуратно зондировать эту тему с другими. Как-то раз, принеся Мари лепёшку, я спросил, как местные красавицы ухаживают за собой, чем мажут кожу. Старуха фыркнула, поправляя очки на носу.

— Красавицы? Кто богаче — те привозные травы скупают, а остальным… — она пренебрежительно отмахнулась от мысли об этих «остальных». — Им-то на что красота⁈

— Красота есть на всех уровнях, — негромко возразил я.

— Ну нет… Сушат ляту да чабец, толкут, в мешочки кладут или в тёплую воду кидают. От запахов и вони хоть чуть отвлечь. А чтобы кожу чистить? Да песком трут, и всё! Кто понаряднее — тот жир маскора выменяет, им мажется. Склизко, зато не трескается.

Я кивал, делая вид, что просто любопытствую. Но внутри всё ликовало. Они использовали пепел — щёлочь, но не умели её правильно соединить с жиром для реакции омыления. У них был доступ к жирам и маслам — из той же кожи, от кухонь. Были щёлочи — из пепла. Но не было знаний.

У меня же в голове была не просто теория, а довольно чёткие, опробованные рецепты из моего мира. Простое хозяйственное мыло, то самое, что я сделал в своей деревне! Туалетное с отварами трав. Ароматические масла методом дистилляции. Если найду здесь шёлк — то с протеинами шёлка можно премиум-класс забабахать!

А ещё я мог сделать спирт — ведь если они делали настойки, то брожение им было знакомо, а перегонка — нет. Это была бы тихая революция, которая могла начаться в одном из глиняных горшков Лейны.

Каждый новый контакт, каждое случайно подслушанное слово теперь ложилось в эту стратегию. Я уже не просто запоминал связи — я искал в них потенциал для своего будущего предприятия.

Рох, с его доступом к воде, мог бы стать ключевым звеном для производственного процесса. Лейна, с её печами и умением обращаться с жаром, идеальный кандидат для организации дистилляции. Барк, чьи покровители с более высоких уровней, мог стать каналом сбыта, защитой и источником более качественного сырья. Даже угрюмый Кай, с его паранойей, мог невольно стать охраной для моего маленького цеха.

Я мысленно расставлял этих людей, как фигурки на шахматной доске, видя не их самих, а их функции в грядущей системе.

Но я понимал и риск. Введение чего-то принципиально нового в замкнутое консервативное общество — это взрыв. Это зависть, это жадность, это вопросы о происхождении знаний. Если в деревне меня в некотором роде защищал статус зятя шамана и его ученика, то здесь всё сложнее.

Мыло могло принести мне влияние и богатство, а могло стать петлёй на шее, если я не подготовлю почву. Нужно было не просто сделать продукт. Нужно было создать вокруг него ауру исключительности, связать его распределение с уже существующими сетями влияния, чтобы выгоду чувствовали не только я, но и те, кто будет меня прикрывать. Я должен был стать не изобретателем-одиночкой, а архитектором новой маленькой империи внутри империи Ствола. И каждый вечер, лёжа в нише и глядя в потолок, я продумывал эти шаги, пока Кай, сидя у входа, точил свой нож, чувствуя, как в тишине между нами зреет что-то большое и неизвестное, чего он

За полтора месяца я достиг высот, которые в Стволе считались недосягаемыми для выходца из Чёрной арки. У меня был плотный мешок стекляшек — не просто плата за труд, а первый капитал. Пять монет, тщательно отложенных, уже были не случайным кладом, а стратегическим резервом. Знания о водных потоках, печах, людях и их слабостях складывались в единую систему. Связи — с Рохом, Мари, Гургом, даже с угрюмыми надзирателями через Лейну — стали сетью, на которой можно было держать целый бизнес.

Мы перестали жить в той убогой нише у мастерских. Я нашёл отдельный небольшой дом на окраине третьего уровня, в глухом каменном кармане, где не было соседей. Это была одна комната с толстой дверью и собственным закутком для печи, но для Кая это оказалось дворцом. Переезд стал для него шоком. Он молча смотрел на каменные стены, на плотный замок, на место, где можно стоять спиной к выходу и не опасаться каждой тени за спиной. Это было первое почти безопасное место после его долгих лет службы в караулах и на передовой. Он даже разговорился.

— Почему ты это сделал? — спросил он однажды вечером, глядя на огонь в печи. Его голос был грубым, но без привычной агрессии.

— Потому что ты стоишь спиной к двери, а не к моей спине, — ответил я просто. — Это значит, что ты охраняешь место, а не меня как проблему.

Кай долго молчал, переваривая эти слова. Для него, солдата, вся жизнь была разделена на задачи, угрозы и объекты охраны. Я был объектом, который постоянно создавал новые угрозы: связи, разговоры, планы. Но теперь этот объект предоставил ему удобную крепость. Маленькую, но свою.

Это нарушало всю его внутреннюю логику. Он начал смотреть на меня с неохотным уважением. Он видел, что я не просто умный — я был эффективен. Я мог превращать информацию в ресурсы, а ресурсы — в реальные изменения. Это было для него магией, которую он не понимал, но уже не мог игнорировать.

В новом доме я начал первые эксперименты. От Лейны я получил доступ к жиру из кухонных отходов — тому самому, что использовали для смазки кожи. От Роха — к щелочной воде из определённого источника, которую он называл «живой» и которую обычно использовали только для промывки металла. В глухом закутке, под видом изготовления новой мази для инструментов, я начал процесс омыления.

Первый результат был грубым, пахнул горелым и жиром и не был куском мыла. Мыло должно созреть и высохнуть, потому у меня оказался целый горшок сероватой и слизкой жижи, но она уже смывала грязь значительно лучше песка или простого пепла. Я назвал её «чистителем для рук мастеров» и через Гурга передал знакомым чистильщикам. Обратная связь пришла быстро: они спрашивали, где взять ещё.

Это был первый маленький успех. Но я не стал расширять производство. Я создавал «нужность», необходимость своего продукта, этакий искусственный дефицит, чтобы набить цену, а потом вернуться и дать людям то, что они хотят.

Также я сделал три более качественных настоящих куска, добавив в них отвар корня мыльнянки, который Мари использовала для стирки. Их пришлось сушить в тёплом месте, следя, чтобы не отволгли, а именно сохли побыстрее. Получилось это мыло гораздо хуже того, что я варил в деревне, но для местных и оно было диковиной.

Эти куски я преподнёс Барку, Роху и старому надзирателю, который иногда заказывал у Лейны особые лепёшки. Я не просил ничего взамен. Я просто сказал, что это пробный материал, и хочу знать, как он работает в разных условиях: у воды, в мастерской, в карауле.

Так я превратил первую продукцию не в товар, а в инструмент укрепления связей. Каждый из них стал не потребителем, а невольным участником моего эксперимента. И каждый, получив что-то исключительное, начал смотреть на меня уже не как на учётчика или странного собеседника, а как на источник потенциального преимущества.

Я чувствовал, как тихая революция начинает набирать обороты. Но я также видел, как Кай, сидя у двери, всё чаще смотрит не на внешнюю угрозу, а на меня. Его паранойя нашла новый объект: теперь он охранял не просто дом, а место, где происходило что-то необъяснимое и важное. И в его солдатском сознании это стало новой миссией: охранять не стены, а сам процесс.

Это было именно то, чего я добивался. Его абсолютная, направленная вовне агрессия теперь начинала служить моим внутренним планам. И в этом невысказанном договоре между стратегом и часовым я видел залог будущего успеха. Скорость, с которой я двигался, уже не была скоростью одного человека. Это была скорость крошечной, но уже работающей системы.

Глава 8

Прошло еще полтора месяца. Моя «империя» внутри Ствола обрела четкие, хоть и невидимые для постороннего глаза, контуры. Три куска мыла в неделю — стабильный выход продукта. И самое главное: никто не видел, как я его делаю.

Один кусок через Гурга отдавал чистильщикам, уже сформировавшейся группе из пяти человек, которые платили за него не стекляшками, а реальными медными монетами. Два других шли на «укрепление связей»: Рох теперь регулярно получал свою порцию за доступ к щелочному источнику, а старший надзиратель Торг — за молчаливое покровительство. Мыло для них перестало быть диковинкой, превратившись в привычный, ценимый ресурс, как крепкий табак или хороший коньяк.

Хотя… вру, мой товар был гораздо ценнее.

Именно Торг, грузный мужчина с лицом, изуродованным шрамами от ожогов, однажды после получения очередного куска задержал меня у выхода из караулки.

— Ты неспроста тут копошишься, парень, — хрипло произнес он, вращая в толстых пальцах брусок. — Видел я таких. Не из Чёрной ли ты архи? Там, слышал, шаманы разные водятся.

«Оу, друг, ты это… не туда мыслишь. Забудь нахер про шаманов и духов. Я этого не поддерживаю.»

Но ответил я ему иначе, ибо прекрасно понимал, один удар — и моя голова лопнет, как переспевший арбуз.

— Откуда человек, неважно, — осторожно ответил я,

— Нет, не плохо, — согласился тот. — Но если с этим твоим… мылом, в нашу душу…

— Нет, духов здесь нет и не будет, — перебил его я.

Торг хмыкнул. Мой ответ его устроил.

— Слышал, на высшем уровне, богачи, тоже мучаются с язвами, — как бы невзначай бросил он. — Но там люди другие. Им подавай не просто чисто, а с запахом.

Информация была полезной, тем более, что в будущем, я планировал поставки в верхние ярусы города. Там другие деньги. Торг, тем временем, продолжил:

— Слышал, в далёких городах, за Великой Расселиной, травы такие есть, что пахнут, будто утро после дождя.

Это была первая за все время откровенная отсылка к внешнему миру. Моё сердце екнуло.

— Далеко те города? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Две полных луны пути, — отмахнулся Торг. — Караваны ходят раз в сезон, везут металл, привозят ткани, сухую еду. Говорят, там светильники горят без огня…

«Отсылка к электричеству? — задумался я, но быстро отмёл эту идею. — Нет, точно нет. Слишком большая разница в уровне жизни здесь и там. Скорее — какие-нибудь светящиеся жуки, травы или бактерии.»

Мысль о том, что где-то есть иной мир, не просто дикий и мрачный, а, возможно, знающий больше, засела во мне как заноза. Два полных лунных цикла пути…

Два месяца верхом на варге, мать его!

Это невообразимо далеко для мира, но если туда ходят караваны, значит, есть пути. И есть спрос. Моё мыло, пахнущее не горелым жиром, а чем-то иным, могло стать не предметом первой необходимости, а предметом роскоши. А роскошь всегда ценится выше.

Я поблагодарил Торга за беседу кивком и вышел. Его слова перевернули моё представление. Я был не дикарем среди руин, а, скорее, невежественным туземцем на окраине пусть и убогой, но империи. Мои планы надо было масштабировать. Не просто «империя внутри империи», а создавать цепочку поставок. Но для этого нужен был не просто продукт, а бренд. Тайна рецепта была моим щитом, но теперь она должна была стать и моим знаменем.

Вернувшись в наш каменный мешок, я застал Кая за необычным занятием: он натирал рукоять своего ножа тем самым грубым «чистильщиком для рук». Увидев меня, он не вздрогнул, лишь кивнул в сторону стола.

— Приходил Гург. Говорит, чистильщики с нижнего второго хотят двойную партию. Готовы платить монетой. Я сказал, что передам.

Его тон был деловым. Он уже не просто охранял, он стал буфером, фильтром и первым контактом. Его солдатский ум идеально подходил для оценки прямых угроз и честности намерений.

— Откажи, — сказал я, разжигая очаг для новой партии. — Скажи, что сырья мало. Пусть подождут неделю.

— Они будут недовольны, — предупредил Кай, но в его голосе не было вопроса, лишь констатация.

— Пусть будут. Голодный покупатель платит больше и ценит выше. А нам сейчас нужны не новые клиенты, а новые ингредиенты.

Я поделился с ним тем, что узнал от Торга. О караванах, о далёких городах, о травах, что пахнут утром. Кай слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на пламя.

— Далёкие города… — наконец произнёс он. — Там другие законы. Другие войны. Ормов там, наверное, тоже кормят лучше. Или убивают быстрее.

«Кормят лучше? Дружище, ты каждый день жрёшь мясо, похлёбку, ты живёшь лучше ормов в нашей деревни, защищая лишь одного человека и его работу. Куда ещё-то лучше?»

Тем не менее, в его словах не было тоски, лишь холодная констатация факта чужой, недоступной жизни. Но в них же я услышал нечто важное: его мир тоже расширился. Угроза была уже не в тени за дверью, а где-то там, за горизонтом, в лице неизвестных солдат и чужих законов. И охранять теперь надо было от этого.

— Нам не нужно идти туда, — сказал я. — Нам нужно, чтобы это «там» пришло к нам само. Через их монеты, через их желания. Твоя задача — следить, чтобы к нашему «здесь» никто не подобрался слишком близко. Особенно теперь. И помни, Кай, кто тебя кормит и благодаря кому, ты живешь лучше остальных.

Ответом был короткий кивок: Кай всё прекрасно понимал.

Конфликт, которого я ожидал, пришёл не сверху, а снизу, и не из-за мыла, а из-за зависти. Мастеровой по имени Борк, тот самый, что когда-то пытался прижать меня у печи, прознал про мои сделки с чистильщиками. Он не понимал сути товара, но видел медяки, которые текли мимо него. И однажды вечером, когда я возвращался с порцией жира от Лейны, он с двумя подручными перегородил мне дорогу в узком тоннеле, ведущем к нашему дому.

— Слышал, учётчик, у тебя тут всё хорошо получается, — сипло процедил он. — Места тут тесные. За место надо платить. Или делиться секретом.

Он был крупнее и сильнее, а его ребята смотрели жадно. Я оценил расстояние до поворота. Бесполезно. Я медленно поставил ведро с жиром на пол.

— Секрет в голове, Борк, — тихо ответил я. — Его не отнимешь. А платить я привык только за услуги. Ты что мне предлагаешь?

— Я предлагаю не ходить с переломанными ногами! — рыкнул он, делая шаг вперёд.

И тут из темноты за его спиной, бесшумно как тень, возник Кай. Он не кричал, не произносил угроз. Он просто двинулся вперёд с такой абсолютной, животной уверенностью в своём праве на насилие, что двое подручных Борка инстинктивно отпрянули.

Его кинжал ещё был в ножнах, но рука лежала на рукояти. Он даже не смотрел на них. Его взгляд, был прикован к затылку Борка.

— Он охраняет место, — сказал я, не повышая голоса. — А ты на него посягаешь. Он считает

Борк обернулся и замер. Он был драчуном, но не солдатом. Он видел в Кае то, что видели все — пустоту в глазах человека, для которого убийство не грех, а ремесло. Мгновение всё висело на волоске. Потом Борк опасливо отвел взгляд от Кая и, бормоча проклятия, попятился назад, увлекая за собой прихвостней. Они растворились в темноте.

Кай повернулся ко мне, и в его взгляде впервые я увидел не просто выполнение долга, а нечто вроде мрачного удовлетворения.

— Теперь они знают, — коротко сказал он. — Больше не придут.

Борк оказался лишь первым звонком. Моя деятельность привлекала не только желающих сотрудничать, но и тех, кто видел за ней лишь лакомый кусок, который можно отгрызть силой. Вскоре на горизонте появилась более серьёзная тень — Грон, один из старшин чистильщиков, ответственный за распределение воды на нескольких уровнях.

Он был не просто драчуном, он обладал влиянием и сетевыми связями. Грон считал, что любой доход в его секторах должен проходить через его руки, и моя самостоятельная торговля с его людьми была прямым нарушением этого негласного правила.

Он действовал умнее Борка. Не через прямую угрозу, а через давление. Мои постоянные клиенты среди чистильщиков начали получать «проблемы» с доступом к воде, их нормы внезапно сокращались. Гург, моя главная точка связи, пришёл с тревожным сообщением: Грон требует встречи.

— Не для разговора, для договора, — сказал Гург, и я знал, что он зависел от Грона больше, чем от моего мыла.

Я отправился на встречу не в тоннель, а в одну из каморок Грона, расположенную рядом с резервным водохранилищем. Это было уже признаком статуса. Грон, мужик с обвисшим и уже морщинистым лицом, но мощными челюстями и руками, похожими на корни, сидел за грубо сколоченным столом. Он не предложил мне сесть.

— Ты нарушаешь поток, — начал он без предисловий. — Мои люди покупают твой товар. Это значит, он проходит через мою территорию. За проход по территории платят. Плата — половина.

— Половина чего? — спросил я спокойно. — Дохода? Или продукта?

— Дохода, — уточнил Грон. — Монеты. Стекляшки я не считаю. И контроль. Я назначаю человека, который будет принимать у тебя товар и распределять его. Ты делаешь своё дело, я своё. И никто не страдает от недостатка воды.

Это было уже не просто вымогательство, это была попытка взять под контроль весь процесс, превратить меня в придаток его системы. Моя независимость, самая ценная часть моей «империи», уничтожалась одним росчерком.

— Моя работа — это секрет, — ответил я. — Его нельзя разделить. И контроль над распределением — это моё дело. Ваши люди получают мыло, потому что я доверяю Гургу. Если в цепочке появится ваш человек, секрет станет уязвимым. А без секрета нет товара.

Грон усмехнулся, густая слюна собралась в уголках его рта. Он был похож на французского бульдога, осталось только захрапеть.

— Секреты хорошо хранятся в мёртвых головах. Ты думаешь, твой солдат у двери защитит тебя от того, кто контролирует воду? От жажды? Все на этих уровнях зависят от меня. Я могу просто перекрыть её. Для всех. И тогда твои покупатели придут ко мне и будут просить, чтобы я устранил проблему. Проблему — тебя.

В его словах была холодная, административная жестокость. Он не собирался драться, он собирался устроить блокаду. Это была война ресурсов, а не силы. Кай был бесполезен против такого. Моя операция могла быть задушена без единого удара.

Я должен был действовать сейчас. Не защищаться, а атаковать. Но не физически. Я посмотрел на его толстые пальцы, лежащие на столе.

— Вы правы, вода — это жизнь, — сказал я, меняя тон. — Но чистота — это тоже жизнь. Ваши люди, ваши чистильщики, работают в гнили. Их раны воспаляются, их тела истощаются от болезней. Моё мыло не просто очищает, оно сохраняет их работоспособность. Если они станут слабее, меньше будет работать, меньше будет чистить. А если меньше будет чистить, каналы засоряются, резервуары загрязняться. Ваша вода… станет грязной. И тогда проблемы будут не у меня, а у вас. У того, кто контролирует воду.

Я сделал паузу, позволив логике осесть. Грон перестал усмехаться. Он не был глупым, он понимал взаимосвязи системы. Тем более, что результат от моего товара тоже был. Люди меньше болели, гораздо меньше, от инфекций, по крайней мере.

— Я предлагаю не раздел, — продолжил я. — предлагаю союз. Вы обеспечиваете бесперебойный доступ к воде для моих клиентов — тех самых чистильщиков, которые поддерживают чистоту в ваших секторах. И я гарантирую, что они будут меньше болеть. Вы получаете не половину моих монет, а устойчивость вашего собственного положения. Моя продукция уже стала частью вашей жизни, и лишившись её, вы поймёте, что со мной было лучше. Так что, контроль над товаром и его продажей остается за мной, — с этими словами я положил перед ним небольшой кусок мыла.

Возникла пауза, Грон думал, а я продолжил свою речь:

— Один раз в полную луну и только вам. Другие пусть платят.

Это была откровенная взятка, но тут всё равно присутствовал риск. Я предлагал ему взаимозависимость вместо подчинения. Если он согласится, он продолжит получать пользу без прямого контроля над моим секретом. Если не согласится… тогда война действительно началась. И в войне ресурсов мой товар был уникальным оружием, но…

Грон долго молчал, его глаза изучали меня. Он оценивал не мою физическую силу, а силу моей позиции. Он понял, что я не просто торговец, а что я стал элементом системы, которую он считал своей.

— Ты говоришь о пользе, — произнёс он. — Значит, ты понимаешь, как все зависят друг от друга. Хорошо. Мы попробуем. Но если чистильщики станут слабее… если поток загрязнится… наш союз закончится. И закончишься ты.

Это не было согласием, это было условное перемирие. Но оно давало мне время и пространство. Я покинул его каморку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Этот конфликт был отложен, но не разрешён. Грон

Возвращаясь, я анализировал ситуацию. Моя «империя» теперь существовала в поле напряжения между Торгом, который предоставлял покровительство, и Гроном, который контролировал жизненно важный ресурс. Я балансировал между ними, используя свой продукт как дипломатический инструмент. Но баланс был неустойчивым. Для реальной безопасности мне нужна была собственная сила, не просто один Кай, а сеть Каев, сеть лояльности, которая была бы независимой от воды или щелочи.

Именно тогда я решил, что следующий конфликт должен быть демонстрацией силы. Не оборонительной, а показательной. Чтобы все — от чистильщиков до старшин — поняли, что посягательство на меня или мой бизнес имеет четкую, конечную цену. Цену жизни.

Мой план сработал, но цена оказалась выше, чем я рассчитывал. Грон держал слово: давление на чистильщиков ослабло, вода потекла по прежним нормам. Однако взамен я получил не покой, а пристальное, недоброе внимание человека, привыкшего всё держать в ежовых рукавицах. Моя деятельность теперь проходила под его молчаливым, подозрительным взором. И это внимание, как магнит, притянуло к нам тех, кто решил, что раз на меня смотрит старшина, значит, у меня есть что взять.

Конфликт, которого я ждал, пришёл не от Грона, а из его тени. Один из его дальних родичей, здоровенный кузнечный подмастерье по имени Браг, работавший в мастерской у главного плавильного желоба на нижнем ярусе, решил, что правила дяди не писаны для семьи. Он заказал пробную партию мыла для всей кузни — крупнейший разовый заказ на тот момент. Когда я с Каем доставил тяжёлые свёртки в указанное место у раскалённых воздуховодов, Браг с тремя такими же угрюмыми мужиками встретил нас не для расчёта.

— Вовремя, — хрипло пробасил он, загораживая собой узкий проход обратно. — Но качество не проверить прямо сейчас. Оставляй всё тут. Вернёшься через сутки — получишь монеты, если всё хорошо. Не понравится — заберёшь, что останется.

Это была даже не попытка грабежа с угрозой, а простая, наглая экспроприация. Они стояли, уперев руки в бока, уверенные в своей массе и в том, что родство с Гроном делает их безнаказанными. Кай, как всегда, был безмолвен, но его поза изменилась — он заметно напрягся, будто пружина, взгляд скользил от одного подмастерья к другому, вычисляя порядок действий. Я понял: это тот самый случай. Тот, после которого разговоры должны прекратиться навсегда.

— Я не работаю в кредит, — сказал я тихо, но чётко, понимая, что у них нет в словарном запасе такого слова: кредит. — Товар отдаётся за монеты. Сейчас. Иначе сделка не состоялась.

Браг усмехнулся, и его ребята переглянулись, принимая это за браваду. Он сделал шаг вперёд, его огромная, покрытая ожогами рука потянулась не ко мне, а к Каю — видимо, он решил нейтрализовать угрозу первым. Это было роковой ошибкой.

Кай не стал вытаскивать кинжал. Он двинулся навстречу, как торпеда, и его первый удар — ребром ладони в кадык — был опасен даже без лезвия. Браг захрипел, схватившись за горло, и рухнул на колени. Двое других кинулись на Кая с кузнечными молотами, третий, самый молодой, с диким воплем бросился на меня.

Время замедлилось. Я увидел его перекошенное лицо, свинцовую кувалду, занесённую для короткого удара. Инстинкт и месяцы жизни в вечном напряжении сработали сами. Я рванулся не назад, а вперёд, под его руку, и со всей силы вогнал ему в бок короткий заточенный нож, который всегда носил с собой. Нож был предназначен не для этого, он был для бытовых нужд, но сталь не знает разницы.

Тёплая струя хлынула мне на руку. Парень ахнул, больше от удивления, чем от боли, и застыл, зажимая рану грязными крепкими пальцами. Пошатнулся… Ошеломлённо посмотрел на свою окровавленную ладонь…

«Твою мать…»

Шум борьбы стих так же быстро, как и начался. Кай стоял над телами двух других подмастерьев. Они не были мертвы, но больше не могли подняться. Он посмотрел на меня, затем на моего раненого противника, который очень тихо подскуливал, прижимаясь к стене и медленно сползая по ней.

Тишина после боя была оглушающей. Только хрип Брага, далеко позади, и прерывистое, булькающее дыхание парня у моих ног нарушали её. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными непонимания глазами. Рука его слабо дергалась, пытаясь зажать рану, но кровь продолжала пробираться тонкими струйками сквозь пальцы. Он был жив. Пока что…

Мысль ударила с леденящей ясностью: я должен добить этого парня. Браг должен понять, что за его попытку обокрасть меня, будут санкции.

Кай молча наблюдал, понимая дилемму без слов. Он не сделает этого за меня. Это должен был быть мой выбор, моя грязная работа, мой первый сознательный шаг через черту, которую я уже переступал дважды и не хотел делать это снова.

Глаза парня забегали, он попытался отползти, но его тело уже слушалось плохо, рука, которой он опирался о камень, скользила по слою крови.

Я не смотрел ему в лицо, когда взялся за рукоять ножа. Мой взгляд был прикован к стыку каменных плит на полу рядом с его головой. Я стиснул в кулаке рукоять ножа, настраиваясь на необходимую работу. Это просто нужно сделать… А затем, не давая себе времени подумать, нанёс один точный, тяжёлый удар под подбородок. Хрип оборвался. Тело дёрнулось в последней судороге и затихло.

Перед тем как разогнуться, я вытер лезвие о грубую ткань его же робы. Рука не дрожала, но внутри всё было пусто и холодно, будто я проглотил кусок льда. Это было не как тогда, с Харуном. Тогда были ярость, отчаяние, инстинкт. Сейчас — лишь холодный расчёт и тяжёлое, безрадостное знание: так будет и дальше. Чтобы защитить своё, придётся отнимать чужое. Навсегда.

В глазах Кая промелькнуло что-то вроде холодного одобрения. Браг, сипя и давясь, пытался отползти.

Я подошёл к нему. Не для добивания. Для разговора. Сердце колотилось так, что звенело в ушах, но голос, к моему удивлению, звучал ровно.

— Ты видишь это? — спросил я, показывая ему свою окровавленную руку, а потом обводя взглядом всю кровавую сцену. — Это не его работа.

Я наклонился к нему ближе, и он зажмурился от ужаса.

— И скажи Грону, что наш союз дорог мне. Но дороже — моё право отвечать. Это был не вызов ему. Это — правило для всех. Понял?

Браг, не в силах выговорить слово, лишь судорожно кивнул. Мы оставили их там, забрав свой товар. Кай молча взвалил на плечи труп и на обратном пути молча столкнул тело в боковой сточный коллектор. Никто не видел. Это был последний, неоспоримый штрих, который ставил точку в истории.

Весть разнеслась быстрее пара по трубам. Не как сплетня, а как холодный, железный факт. Учётчик, который торгует мылом, не только имеет при себе тень-убийцу. Он сам способен нанести смертельный удар и принести «дар» в жертву порядку. Это меняло всё.

Страх перед Каем был абстрактным, он был страхом перед стихией. Страх перед моим собственным, осознанным, расчётливым и жестоким поступком — был страхом перед конкретным человеком, который установил своё правило и не позволит его нарушать.

Теперь я был не просто непонятным элементом системы, балансирующим между силами. Я сам стал силой, которая устанавливает свои законы на перекрёстке интересов. И это знание давало не спокойствие, а новый, более тяжёлый груз. Демонстрация силы состоялась. Теперь предстояло жить с её последствиями.

Глава 9

Прошло почти три месяца с того дня, как «колесо нашего фургона» заскребло по булыжникам въезда в этот город. Теперь это колесо, казалось, вращалось гораздо быстрее, отсчитывая последние дни. Скоро должны были вернуться наши — те, кто привёз нас сюда — чтобы забрать обратно в деревню. Мысль об этом висела в воздухе моей новой, пахнущей щёлоком и воском конторы, словно тяжёлые испарения от чана. Я ловил себя на двойственном чувстве: рациональная часть понимала, что нужно возвращаться, к своим, к порядку, к беременной жене. Но другая часть — та, что за три месяца выковала из учётчика новую силу — с отвращением сжималась при мысли о возвращении в роль ученика шамана…

Вернуться к интригам этого сраного укуренного старика. Вернуться в место, где влстьимущие с трудом терпели меня, тогда как здесь… слишком уж многое я изменил в своей жизни за эти три месяца. Слишком.

Кай стал моей тенью в прямом смысле. Он не просто охранял, он присутствовал, безмолвный и неотъемлемый, как стена. Его молчание больше не было пустым — оно стало языком, в котором я научился читать оттенки. Лёгкий наклон головы — внимание, замершая поза — угроза, едва уловимое движение пальца у бедра — готовность. Мы почти не разговаривали. И потому, когда вечером, в полной тишине подсобки, где сушились новые плитки, он внезапно заговорил:

— Наши вскоре приедут, — сказал он, глядя не на меня, а на пламя горелки. — Мы поедем с ними.

Это было не вопрос. Это была констатация, в которой, однако, я уловил щель для сомнения.

— Да, — ответил я, откладывая учётную палочку. — Таков договор. Нас привезли на сезон. Сезон кончается.

— Ты хочешь вернуться? — его взгляд медленно скользнул ко мне.

Я долго молчал, глядя на свои руки. Руки, которые научились не только взвешивать щёлок и вести подсчёты, но и держать нож, нанося точный, конечный удар. Эти руки уже не вписывались в деревенский уклад.

— Не знаю, — сказал я честно. — Здесь — моё дело. Моя сила. Но там… там свои. Там… проще.

— Проще — не значит безопаснее, — отрезал Кай. — Там ты снова станешь тем, кем был. Здесь ты — тот, кто есть.

В его словах была доля правды. Он замолк, словно собирался с мыслями, что для него было редкостью. Потом произнёс следующее так тихо, что я едва расслышал, но смысл ударил с невероятной силой.

— Я хочу остаться.

Я уставился на него, не веря в услышанное. В каком это нахрен смысле? Ты ученик орма, у тебя своя миссия, так сказать. Да и он всю жизнь знал, что станет ормом в будущем. Какой нахрен остаться⁈

— Что? Как? Твой учитель… блин, Кай, ты же воин. Ты типа, на балансе нашей деревни. У тебя наверняка там семья, друзья…

— Мне нравится жизнь здесь, — пояснил воин. — Там, нет такого… а учитель… он не найдёт меня, если я не захочу.

— Почему? — вырвалось у меня. Я был в полном ахере. — Ты боишься возвращаться? В чём дело-то? Ты боишься учителя?

Казалось, он вообще не собирался отвечать. Но потом его взгляд опустился на собственные сцепленные руки — мощные, исчерченные шрамами.

— Мирос, — он сделал едва уловимое движение подбородком, словно указывая в сторону несуществующей родины, — он пожелал, чтобы ты умер. Я — нож. Острый. Опасный. Но просто нож. Его носят в ножнах и достают, когда нужно резать. Здесь, — он поднял глаза на меня, — ты смотришь на меня, как на равного, а не сквозь меня. Ты спрашиваешь. Ты… оставляешь выбор. Мирос — нет. Если ты вернёшься со мной — меня убьют. Если я вернусь без тебя — тоже убьют. Кто много знает — долго не живёт. Мирос уже делал так… Но я не хочу возвращаться.

В его откровении было что-то, что перевернуло всё с ног на голову. Не его желание остаться — а причина. Мирос… Пожелал, чтобы я умер… С-сука поганая! Не сам пошел убивать, ублюдок. Чистеньким хочет остаться.

Желчь во рту. Горький, едкий привкус ярости поднялся от самого желудка. Не просто интриги. Это был приговор. Исполнение. Шаман, скорее всего, тоже был в этом замешан. Он отправил меня сюда, зная — или надеясь — что город меня сожрёт.

— Убью суку, — прорвалось у

Картина встала перед глазами с пугающей ясностью: Мирос у нашего очага, его хитрая ухмылка, обращённая к Айе, его рука, тянущаяся не за травой, а к её животу, к её плечу. Моя жена, мой ребёнок, мой дом — всё это он уже считал своим, просто ожидая формального подтверждения моей гибели и рождения ребёнка. Хочет убедиться, тварь поганая, что дитя не будет одноглазым. Недоумок… А потом… Зачем ему чужой ребёнок потом⁈

Я поднял взгляд на воина. Его лицо было спокойным, но в глазах — не вызов, а вопрос. Тот самый, что он озвучил: может ли он остаться? Он не просто спрашивал разрешения. Он спрашивал, вижу ли я в нём того, кого он сам в себе увидел здесь: не инструмента, а человека. Союзника.

— Он сказал тебе это прямо? — голос мой звучал хрипло, будто я долго не говорил. — Убей его, если будет шанс?

Кай медленно покачал головой.

— Нет. Не шанс. Просто убить. Ты не должен вернуться.

— Значит, шанса не было, — мои слова повисли в тяжёлом воздухе, пропитанном запахом глины и пепла. — Только факт. Я — помеха. И ты, исполнитель, становишься свидетелем. Слишком рискованно оставлять в живых.

Кай кивнул, один раз, коротко. В этом жесте была вся его суровая логика. Он не был предан Миросу. Он был предан долгу воина, который требует чистить поле после себя. И этот долг теперь противоречил чему-то другому, что проросло в нём здесь, среди чужих стен.

Гнев во мне не утихал, но он начал кристаллизоваться, принимать форму. Абстрактное раздражение на «интриги старика» и козни походного вождя обрело чёткие, смертоносные очертания. Шаман решил убить меня, сказал это Миросу, тот нашёл исполнителя — все просто. Твари нашли общий язык.

Мысль о взгляде походного вождя на мою жену вызывала новую волну ярости, которая сжимала всё внутри.

Я посмотрел на Кая. Не на воина, а на человека, который только что пересёк невидимую черту, предав доверие своего рода, и отдав его мне. Доверившись мне. Он предложил себя. Не как нож, а как стража. Ключ. Его желание остаться было не слабостью, а выбором в пользу другой верности. И это меняло всё.

— Ты останешься, — сказал я твёрдо. — Здесь. Сторожить то, что мы начали. Деньги есть. Тех, что я отложил сверху, хватит больше, чем на сезон. Ты будешь ждать.

— А что ты скажешь моему учителю? — спросил Кай.

— Скажу, что ты погиб, — ответил я, и план начал выстраиваться в голове. — Когда приедут наши, ты просто… исчезнешь. На время. Я скажу, что ты стал жертвой уличных разборок. Город большой, людей теряют. Учитель, возможно, будет искать, но следы будут вести в никуда. А ты будешь здесь. Никто из наших не знает этого места, кроме нас. Ты сможешь работать грузчиком, охранять — ты слился с камнем города не хуже меня.

Кай молча кивал, оценивая. Его учитель, старый орм, был хитер, но его влияние заканчивалось на городской заставе. Здесь, в этих стенах, Кай становился призраком.

— А ты? — наконец спросил он.

— Я вернусь, — тихо сказал я. — Я выполню формальности. Отчитаюсь о работе. А потом я заберу Айю.

Мы узнали о их приезде через посредников — один из моих постоянных покупателей, всегда державший нос по ветру, сообщил, что в «Место для проходящих» прибыло четыре гостя на степных варгах. Это были наши, очевидно.

Я ушел в нашу старую нишу при местной таверне, оставив Кая в новом доме. Я разбросал по соломенному матрацу свои вещи — старую одежду, пустой мешочек, припрятал в ' тайник' немного стекляшек и еды — создавая видимость того, что живу здесь всё время. Каю я оставил набитый стеклышками мешочек для мелких трат, и одну монету, чистую и звонкую, для чрезвычайного случая.

— Этого хватит, — сказал я воину. — Дождись меня. Если я через сезон не вернусь — крутись дальше сам.

Он лишь кивнул, его лицо в тени уже было лицом другого человека — не воина орма, а молчаливого стража, у которого есть свой угол и свои дела.

Встреча в «таверне» была сухой и деловой. Грок пришёл к вечеру, уселся за стол и молча пил местное пойло. Он не искал меня, не высматривал, видимо, ждал, когда я сам появлюсь. Три его ученика были чуть постарше Кая, но их я видел впервые. Не те ребятишки, с которыми мы ехали сюда.

Я появился сам, как он и ожидал. Увидев меня, орм лишь чуть свел губы, что у него заменяло улыбку, и кивнул на табурет напротив. Его спутники, трое крепких парней со скучающими и настороженными лицами, оценивающе скользнули по мне взглядами, но Грок отпил из кружки, давая понять, что разговор будет вести он.

— Ну что, ученик шамана? Город тебя отпускает? Знания добыл?

— Добыл, — ответил я, садясь и ощущая, как привычная маска покорного ученика Заргаса снова наползает на меня, будто тесная, знакомая одежда. — Счет, меру, обращение с товаром, печи. Все, что требовалось.

— Это хорошо, — он отхлебнул еще, вытер губы тыльной стороной ладони. — Через три дня уезжаем. Я не один пришел, с торговцами. Наши меха ждут своего покупателя. Три дня на торги, потом — домой.

Внутри все похолодело. Три дня. Лишнее время, лишние глаза, лишний риск. Но спорить было нельзя. Я лишь кивнул, изобразив понимание. Потом наступила тяжелая пауза, которую следовало заполнить.

— Кая со мной нет, — сказал я, глядя в столешницу. Сказал так, как договаривались — без эмоций, констатируя факт. — Погиб.

Грок перестал пить. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, остановились на мне. Молчание его учеников стало плотным, внимающим.

— Как?

— Уличная разборка. Ночью. Назад шел от меня, напали, видимо, с ножами. Я… не успел. Тело в реке. Искать бесполезно. — я поднял на него взгляд, стараясь, чтобы в глазах читалась лишь усталая горечь, а не

Грок долго смотрел на меня, и я почувствовал, как его взвешивают, как щупают историю на прочность. Но что он мог найти? Улиц здесь сотни, река мутна и быстра, а город действительно пожирает людей. Наконец он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было не столько горе, сколько досада на потерянный инструмент.

— Эх… Ладно. Вины на тебе нет, город — не степь. Три дня. Будь здесь на рассвете, когда соберемся.

Остаток вечера я провел в нише, делая вид, что досыпаю. Все пошло по плану. У меня было три дня. Я дождался, когда ормы уснут и пошёл в сторону своего дома.

Кай не спал. Он сидел в углу на полу, спиной к стене, и в темноте был лишь сгустком еще более непроглядной тени. Я закрыл дверь, прислонился к ней и выдохнул то напряжение, которое копилось часами.

— Все прошло как по маслу, — сказал я тихо, отчетливо. — Поверили. Дали три дня. Через трое суток мы двинемся обратно.

В темноте я услышал, как он слегка пошевелился. Не было ни слова, ни вопроса. Он просто ждал продолжения.

— Тебе остаётся только ждать. Еда в доме есть, её хватит на неделю. Не выходи из дома раньше времени. Когда придут наши постоянные покупатели, скажи им, что Макс — уехал, скоро вернётся. Без подробностей. Мыло — только чистильщикам, из запаса, который я сделал. Понятно?

— Понятно.

Я подошел к закопченному очагу, разжег крошечный огонек от заранее припасенных углей. В слабом свете проступило лицо Кая — все то же каменное, но в глазах, поймавших отблеск пламени, читалось не ожидание приказа, а сосредоточенное понимание. Он уже не был тем воином, что приехал сюда три месяца назад. Он стал чем-то иным — ядром, вокруг которого будет держаться все здесь, в мое отсутствие.

— Значит, ждать, — наконец произнес он. Не вопрос. Утверждение.

— Ждать, — подтвердил я. — Сторожить это место. Работать с поставщиками, которых я тебе указал. Жить тихо. Если через сезон меня не будет… значит, не судьба. Тогда это все твое. Крутись как знаешь.

Кай кивнул, и на его лице впервые промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее человеческое выражение — не сочувствие, а признание чужой, схожей боли.

— Тогда удачи, — произнес он, и эти два простых слова в его устах прозвучали весомее любой клятвы.

Мы больше не говорили. Я потушил огонек, и темнота снова поглотила комнату.

Три дня ожиданий прошли в напряженном, почти болезненном молчании. Я бродил по рынкам, делал мелкие покупки, которые могли оправдать мое присутствие в городе, и каждый вечер возвращался в нишу при таверне, где Грок и его ученики ждали наших ремесленников. Они не спрашивали больше о Кае, но я чувствовал, как их взгляды иногда остаются на мне. Я спал мало, а когда спал — видел в коротких, рваных снах лицо шамана Заргаса, его руки, и лицо Айи, застывшее в ожидании.

На рассвете четвертого дня мы покинули город. Я сел на приведенного для меня варга, бросил последний взгляд на туманные, утренние улицы, где в одном из домов, за плотной дверью, теперь жил Кай. И мы двинулись. Путь домой займёт неделю.

Дорога была пыткой знакомых видов. Каменистая земля постепенно начала уступать место степи. Казалось, я уже знал каждый изгиб этой дороги, каждый одинокий камень, что служил нам вехой в прошлый раз. Теперь же каждый знакомый ориентир был словно укором: вот высохшее дерево, под которым мы ночевали; вот расщелина, где нашли немного спасительной тени в один из жарких дней. Виды не менялись, менялся я, и от этого пейзаж казался чужим, равнодушным и насточертевшим.

Мы делали остановки в предписанных местах. Грок был молчалив и погружен в себя, его ученики, вся троица учеников, тоже не разговаривали. Ремесленники — всю дорогу молчали.

Вечера проходили в монотонном ритуале: разгрузить варгов, разжечь скудный костерок, вскипятить воду, поесть. Я лежал, глядя в небо, где не было звезд, мысленно возвращаясь в городскую полутьму и каждую ночь, слушая вой ветра, я продумывал свой план. Людей встречали редко — одиноких кочевников с тощими стадами, обоз торговцев-смельчаков, бредущий в противоположную сторону, к городу. При встрече обменивались кивками, иногда — горсткой соли на новости.

Новости были скудны: мороны стали смелее, вода в дальних колодцах пропала. Ни слова о нашем поселении, о лесе. Эта тишина должна была успокаивать, но она лишь нагнетала напряжение. На седьмой день запах сменился.

Тяжелый дух пыли и полыни стал редеть, его сменила влажная прохлада, а потом — первый, еле уловимый запах хвои. Степь окончательно растворилась, уткнувшись в пологие, поросшие молодым дубняком склоны. Сердце забилось чаще — это были уже наши края.

Мы поднялись на последний перевал, с которого открывался вид на долину и темную полосу нашего леса на горизонте. Грок остановил своего варга и замер, щурясь. Я последовал за его взглядом.

Над зеленым массивом, там, где должно было быть лишь марево теплого дня, в неподвижное небо вставал столб. Не прозрачный дымок очагов, а густой, маслянисто-черный дым, клубящийся и тяжелый.

Грок издал звук, среднее между стоном и рычанием.

Ни слова не было сказано. Он дернул поводья, и его варг рванулся с места с хриплым криком. Остальные, как и я — ударил пятками в бока своих зверей, и мы понеслись вниз по склону, уже не сберегая силы животных, летя навстречу черному дыму.

Камни и корни мелькали под ногами варгов, ветер свистел в ушах, но он не мог заглушить гулкой, нарастающей тишины внутри.

Глава 10

Вниз по склону мы неслись как одержимые, но у самой кромки леса Грок резко осадил своего варга, вздыбив гравий и сухую землю. Зверь встал на дыбы, фыркая кровавыми пузырями из пораненной пасти. Мы последовали примеру орма. Здесь, среди первых высоких деревьев, «лететь» было уже нельзя: корни, вывороченные буреломы, густой подлесок. Угробить варга здесь означало остаться пешим на долгие дни.

— Шагом! — рявкнул Грок.

Он спрыгнул на землю и не оглядываясь ринулся в зелёный полумрак, ведя усталое животное на поводу. Мы двинулись за ним. Бег сменился тяжёлой, почти безумной рысью. Варги, чуя тревогу хозяев, фыркали и мотали головами.

Сначала никто не говорил. Только позвякивание сбруи, прерывистое дыхание и глухой стук копыт по хвойной подстилке. Запах гари становился всё явственнее, теряя примесь дальнего дыма и обретая ужасную конкретность: горелое дерево, тлеющая шерсть, что-то ещё, сладковатое и отвратительное. Молчание прервал один из ремесленников, низкорослый бородач.

— Не очаги это, — пробормотал он, и его говор был громче крика. — Очаги так не воняют. Это горели стены или дома!

— Молчать! — бросил через плечо Грок, но в его приказе уже не было прежней силы, лишь та же животная сдерживаемая ярость.

Ещё один ремесленник, помоложе, с трясущимися руками, заговорил, словно не в силах удержать слова внутри.

— А если… если это набег? Калги? Или лесные…

— Кто ж в такое время? — перебил первый, уже громко. — Сейчас не сезон для набегов. Да и лесные… они же по осени только суются, за запасами. Да и на нас не пойдут!

— Молчать, сказал! — на этот раз Грок рявкнул, обернувшись. Его лицо, освещённое пробивающимся сквозь хвою призрачным светом, было искажено. — Болтовню оставь! Увидим — узнаем.

Но разговор, начавшись, уже не утихал. Он висел между нами, шёпотом полз по цепи людей.

— Помнишь, старик Борк говорил, духи в прошлом году сухое дерево под деревней спалили… — неслось откуда-то сзади.

— Какие там духи! — парировал другой голос. — У нас великий шаман! Он не допустит скверну! Это поджог. Чей-то.

Я шагал, уткнув взгляд в спину Грока, и слушал. Каждое слово впивалось в сознание, складываясь в картины, одна страшнее другой. План, который я выстраивал все эти ночи, рассыпался, как песок, уступая место первобытному липкому страху. Айя. Ребёнок. Дом.

Мы шли так, казалось, вечность. Лес постепенно менялся. Знакомые тропки, промытые дождями и утоптанные ногами, исчезли, уступив место дикой чаще. Грок вёл нас напрямик, ориентируясь по запаху и, видимо, по какому-то внутреннему чутью. Свет сквозь кроны стал приобретать медный зловещий оттенок: отблеск не солнца, а огромного пожара. Воздух стал горячим и едким, в горле першило.

Внезапно лес расступился, и мы вышли на старую гать — бревенчатую дорогу через топкое место у ручья. Здесь, на открытом пространстве, дым был виден явственно. Он клубился серо-чёрной стеной чуть впереди, за следующим подъемом.

Грок первым выскочил на гать, окинул взглядом дымящийся горизонт и резко опустил руку: сигнал «стой». Мы сгрудились вокруг него, варги нервно били копытами по старым брёвнам.

— Здесь оставляем варгов, — он говорил тихо, но так, что слышали все. — Монт, Рогрх — с варгами, — велел он ремесленникам. — В лес, к камню-седлу, место знаете.

— Но что нам там делать? — спросил бородач.

— Ждать. Не шуметь. Если увидите бегущих оттуда — не кричать, не звать. Прятаться. Если мы не вернемся к закату — уходите шагом в сторону реки, к старой заставе. Дальше — сами по себе.

Бородач и молодой ремесленник молча приняли поводы. Их лица были белыми от напряжения, но они не спорили. Грок повернулся к остальным. Его глаза скользили по каждому.

— Оружия у тебя нет, — он бросил это мне не как упрек, а как простой факт. — Иди рядом. Твоя задача — слушать. Шорох, крик, хруст, плач — всё. Понял?

Я кивнул, горло было сухим, а тело не слушалось. Ормы, два здоровенных пацана с обветренными лицами, лишь переглянулись.

— За мной, — Грок сказал это, уже поворачиваясь спиной, и мы двинулись, оставив ремесленников с дрожащими и нервничающими варгами на гати.

Подъём за гатью был крутым и открытым, но мы шли не по тропе, а по самому краю склона, где земля была твёрже и кусты реже. Дым теперь не просто висел в воздухе — он был его составной частью, густой, едкий, с нотами той сладковатой гари, что заставляет желудок сжиматься. Я натянул рубаху на морду, чтобы дышалось хоть немного легче. Ормы, не останавливаясь, сделали то же самое.

Сквозь дым пробивался медный неровный свет: отблески огня, ещё невидимого, но уже близкого. Мы двигались почти бесшумно. Ормы, несмотря на свою грузную силу, ступали, как тени, обходя каждый сухой сучок.

Грок вёл, его плечи были напряжены, голова чуть повёрнута, как у зверя, что чует ветер. Я шёл за ним, пытаясь дышать через рот, и слушал. Но, кроме нашего осторожного шуршания, редкого и тихого шороха опавшей листвы под ногами Грока и далёкого глухого гула, — ничего. Ни плача, ни зова, ни даже обычного треска горящего дерева. Эта тишина внутри дымного шторма была хуже любого шума.

Мы достигли вершины подъёма почти одновременно. Грок замер, резко пригнулся за полуоблетевший куст и встал на колени. Мы последовали его примеру. Впереди, за последней гребёнкой кустов и молодых сосен, лежала ложбина, а в ней — то, что осталось от деревни.

Это не было пеплом. Пепел — это что-то окончательное. Это было ещё горящим, ещё умирающим селом. Половина длинных, узких домов ещё даже стояла, но их стены были чёрными, сквозными, с красными прожилками продолжающегося тления. Другие — просто груды обугленных головешек, из которых, как из гигантских чёрных ран, вырывались клубы дыма и яростные вспышки пламени.

Палисадников не было видно. Плетни исчезли. Центральная площадь, где всегда стоял столб со знаками, была пустым выжженным пятном. Мой дом — частично разрушен и уже не горел.

Но самое страшное — не было движения. Никакого. Ни бегущих людей, ни пытающихся что-то спасти, ни даже… тел. По крайней мере, я не мог различить их в этой гари. Только огонь, дым и эта абсолютная, немыслимая неподвижность.

Один из ормов, тот, что был слева, глухо выдохнул. Грок не шёл дальше.

Тишину разорвал не звук, а движение. Сперва это было лишь колебание дыма в дальнем конце ложбины,

За первой фигурой появилась вторая. Потом третья. Чужаки двигались легко, как люди, закончившие тяжёлую работу, и остановились, оглядывая выжженное пространство. Словно хотели проверить, не шевельнётся ли хоть где-нибудь кто-то уцелевший.

Я не видел их лиц, слишком далеко было, но вот алые тряпки на шее — словно в лицо им плеснули кровью.

— Сантора, — прошипел Грок так тихо, что слово почти растворилось в гуле пожара. Его рука сжала рукоять меча так, что костяшки побелели. — Деревня-щит. Они первые принимали удар, если что-то шло с востока… но они здесь. Значит… духи отвернулись от нас.

Я замер, вжимаясь в землю. Я понятия не имел, кто это такие.

Их было человек тридцать. Они перекликались гортанными отрывистыми криками, похожими на карканье ворон. Один, повыше ростом, видимо, старший, махнул рукой в сторону, откуда они пришли. И тогда из-за груды обгорелых брёвен вытянулась другая цепочка. Длинная, медлительная, понурая.

Дети.

Их вели гуськом, связанными одной длинной веревкой за руки. Мальчики и девочки, от малышей, едва державшихся на ногах, до подростков. Лица их были чёрными от сажи, одежда — обгорелой и порванной. Они шли, не поднимая голов, словно стадо покорных овец. Ни одного взрослого среди них. Ни одного.

— Духи… — хрипло выдохнул один из учеников старого орма, что был позади меня. Его звали, кажется, Ульф. — Это месть. Духи тех шаманов, чьи деревни Мирос спалил дотла в прошлый сезон. Они пришли за долгом.

«Нас же было… куча. Как они смогли разбить нас?»

Ответ на мой вопрос пришёл сам собой.

Новый гул родился не из тишины, а словно из-под земли: тяжёлый ритмичный стук, от которого дрожала сажа на обугленных брёвнах. Он нарастал с восточной части деревни. И тогда из дымной пелены показались они.

Всадники. Но не на варгах. Звери под ними были крупнее, приземистей, с мощными косматыми лапами и короткой шеей. Их морды напоминали медвежьи, но были длиннее и острее. Они двигались странной развалистой рысью, от которой сотрясалась земля. На их спинах, в высоких сёдлах с шипами, сидели воины в таких же стёганых кафтанах с алыми тряпками на шеях. Их было много — больше полусотни. Отряд разведчиков замер, а старший каркнул что-то, указывая копьём на центр деревни.

Кавалерия въехала на выжженную площадь ровным строем, не спеша. И началось. Они прочёсывали руины, методично, как жнецы — поле. Длинные копья с широкими наконечниками опускались и с коротким сильным толчком вонзались во что-то, лежавшее в пепле и тенях. Мне казалось, что я слышу каждый звук, сопровождающий их движения. Они были далеко, слышать я не мог, но всё равно слышал!

Иногда из-под копья вырывался хрип, тонкий, как писк мыши, и тут же обрывался. Чаще — был лишь глухой мягкий звук, будто втыкали во влажную землю. Только потом, с ужасным опозданием, сознание сложило картинку в целое.

«Они добивают… Добивают…»

Раненых, умирающих, а может, и уже мёртвых. На всякий случай.

У меня свело живот. В горле встал ком. Я смотрел, не веря, пытаясь найти в этой каше огня, дыма и движущихся фигур знакомый силуэт, цвет платья, волосы. Мой взгляд метался от одной чёрной груды к другой, к тем местам, где стоял мой дом.

Грок лежал рядом, и его дыхание стало похоже на тихий непрерывный рык. Я видел, как дёргается жилка на его виске. Но он не двигался. Он считал. Считал их, смотрел на оружие, на дисциплину, на этих страшных зверей. Его рука всё так же сжимала рукоять, но теперь это была хватка не для удара, а чтобы не сойти с ума. Мы все цепенели, понимая одно: то, что случилось здесь, было не набегом. Это была зачистка.

Сантора смела нашу деревню с такой лёгкостью, словно мы были муравейником.

— Мой дом, — прошептал один из учеников Грока.

— Молчи! — прошипел Крог.

Я повернул голову, посмотрел на старого орма и увидел в его глазах слёзы.

По лицам остальных было понятно: они в ужасе.

А я… я понимал главное: это бумеранг. Заргас, старый ублюдок, наш «президент», совершил многое, чтобы расширить зону влияния и разбогатеть. Он выжигал скверну, как он это называл. А на самом деле — просто убивал деревни вокруг себя.

И теперь «скверна» пришла за ответом. Только не в виде духов, а в виде людей с алыми тряпками и острыми копьями. Людей, которые уводили в рабство весь будущий род деревни, оставляя позади только пепел и тишину.

Значит, после похода Мироса кто-то остался в живых. Кто-то, кто нашёл защиту в лице деревни Санторы, дал данные, может, даже шпионил… а может, пока я был в каменном городе, Заргас натворил и другой дичи.

Но… сука… моя Айя, мой ребёнок…

Мои глаза цеплялись за каждого нового ребёнка, выходившего из руин. Я вглядывался в каждый силуэт, покрытый грязью и пеплом, искал знакомую фигуру, узнаваемый поворот головы. С каждым новым пленником надежда, глупая и безумная, вспыхивала в груди, а затем угасала. Выводили только детей. А взрослых… взрослых не было.

Медленно, с чудовищной ясностью, понимание оседало в сознании: все взрослые в деревне были мертвы. Их не взяли в полон — их добили. Тот методичный, мерный стук копий, вонзающихся в пепел, которого я не мог слышать… Это умирали они… Мои соседи, охотники, да и просто местные. Те, с которыми я делил трапезу и труд. Теперь они лежали там, в чёрных грудах, и их уже никто никогда не назовёт по имени.

Айя была взрослой. Айя была женщиной. Она не могла быть среди этих детей. Если её не убили сразу, в доме… то что они сделали с ней? С женщинами?

Ледяная волна ярости прокатилась по спине, сводя мышцы в болезненный спазм. Картины, от которых мозг

Я сжал зубы так, что челюсть заболела, пытаясь вытолкнуть эти образы. Но они возвращались, тихие и безжалостные, как тот самый дым.

Ормы рядом замерли в абсолютной неподвижности. Ульф, молодой ученик, тихо, беззвучно плакал, его лицо было искажено гримасой, которую он пытался сдержать. Грок не плакал. Он превратился в камень, в стражу, которая только наблюдала и подсчитывала силы врага. Но в его взгляде, обычно твёрдом и уверенном, теперь была пустота — пустота человека, который видел конец своего мира.

А для меня этот конец был личным. Айя. Дом. Будущее, которое мы рисовали в долгих вечерах. Всё растворилось в этом едком дыме, превратилось в пепел под лапами чужих зверей. Моя семья в этом мире больше не существовала. Она осталась там, в дымящихся руинах, часть этого общего, безымянного горя.

И я лежал здесь, беспомощный, почти безоружный, и мог только наблюдать, как уводили последних детей деревни. Как уводили её будущее, её последнюю кровь. Внутри росла не ярость, не жажда мщения — лишь огромная, всё заполняющая пустота. Холодная, бездонная, как ночное зимнее небо.

— Мы не пойдём, — просипел Грок. Голос его предавал. — Нас четверо. Мы ничего не сделаем. Только умрём и отдадим им наших варгов в придачу.

— Но дети… — начал было Ульф.

— Дети уже почти мертвы, — перебил Грок. В его словах не было жестокости. Была лишь страшная, окончательная ясность. — Если их поведут через Степь — до рынков дойдут два десятка. Если мы бросимся сейчас — они перебьют их первыми, чтобы не мешались под ногами. Пусть духи решат, кто выживет. Мы будем ждать. Смотреть. Запоминать лица, направление. Это единственное, что мы должны сделать. Это всё, что мы можем сделать…

Воины Санторы собрали детей в кучку посреди выжженной площади. Старший что-то крикнул, и один из его людей стал обходить пленников, суя им в руки какие-то тёмные комки: вероятно, остатки еды или подгоревшие лепёшки. Не из жалости. Так поступают с рабочим скотом, чтобы он не пал в дороге. Дети машинально брали еду, но почти никто не ел. Они просто стояли, прижимаясь друг к другу, глядя в землю.

Я искал среди них знакомые лица. Маленькую Лию, дочь гончара. Братьев Хоргов с их вечными деревянными мечами. Но сажа и расстояние стирали черты, превращая их в безликую цепочку теней. Айи среди них не было. И шамана. Никого из взрослых.

Мы лежали, и время текло, словно расплавленная смола. Санторовцы дали детям немного отдохнуть, а потом рывком за верёвку подняли их на ноги. Цепочка дёрнулась и поплелась обратно, туда, откуда пришла, в восточную часть деревни, к частоколу.

Они уходили, растворяясь в дыму, и, когда последняя алая тряпица исчезла за поворотом, деревня окончательно опустела. Остался только гул тлеющих головней, треск лопающихся балок и тот сладковато-горький запах, который теперь навсегда будет означать для меня конец всего.

Грок не шевелился ещё долго после того, как они скрылись. Потом он отполз назад, за гребень, и мы, оцепеневшие, последовали за ним. Только спустившись в небольшую лощину, где нас скрывали кусты, он позволил себе выдохнуть. Его лицо было пепельно-серым.

Мы молчали. Он молчал. Казалось, слова теперь были лишней, непозволительной роскошью. Что можно сказать, когда внутри только пепел и этот леденящий звон пустоты? Мы поднялись и, не глядя больше на дымящиеся руины, пошли назад, к оставшимся в лесу ремесленникам.

Они встретили нас вопрошающими, уже напуганными взглядами. Грок остановился перед ними, его плечи были ссутулены, будто под невидимой тяжестью.

— Всё, — сказал он глухо, без предисловий. — Деревни больше нет. Все мертвы. Сантора.

Тихий стон вырвался у бородача. Мужчины замерли, в их глазах неверие быстро сменялось той же окаменевшей пустотой, что была в нас. Шок был слишком глубоким, чтобы вырваться наружу сразу.

— Мы подождём здесь ещё, — добавил Грок. — Потом вернёмся. Надо дать душам наших близких увидеть нас. Чтобы они знали, что не все ушли. Чтобы им было за кого держаться.

Мы расположились в лощине. Никто не разводил костёр. Сидели, прижавшись спинами, глядя в серое, затянутое дымом небо. Я закрыл глаза, пытаясь представить её лицо — не в последнем ужасе, а спокойное, улыбающееся, каким оно было тем утром, когда я уходил. Но образ расплывался и уплывал, тонул в чёрном дыму памяти. Оставалось только чувство острой, почти физической боли, будто разом вырвали кусок плоти и души.

Мы ждали. Без слов, без движений. Я слушал тишину, которая теперь была и вокруг, и внутри. Ветер доносил запах гари, и с каждым порывом мне казалось, что я слышу в нём отголоски тихих звуков, шагов, смеха — всего того, что навсегда умолкло. Мы прощались. Не с людьми — их уже не было. А с тем миром, в котором они жили, и в котором совсем недавно жили мы сами. Этот мир кончился сегодня, с восходом солнца над дымящимися головнями. А что будет завтра — не знал никто.

Глава 11

Мелкий дождь моросил уже пару часов. Дым над домами почти пропал. Вечерело…

Грок поднялся первым, и мне показалось, что он не хотел вставать. Его движения были тяжёлыми, будто каждую конечность приходилось отрывать от земли силой воли. Не сказав ни слова, он кивнул в сторону деревни.

Я смотрел на остальных, и по их движениям можно было предположить, что они не хотели идти туда. Им было страшно, возможно. Но приказ «старшего» был понятен.

Надо было вернуться домой, увидеть… найти подтверждение тому, во что отказывалось верить наше сознание.

Тишина в лощине была густой и вязкой, будто мы сидели на дне глубокого озера. Каждый звук — шорох плаща, сдавленный вздох — казался здесь кощунственным. Я боялся пошевелиться, боялся нарушить это хрупкое безмолвие, в котором, как мне чудилось, ещё теплились души тех, кого не стало. Но больше всего я боялся мысли о том, что сейчас придётся делать. Вернуться. Увидеть.

Взгляд Грока был прикован к серой полосе дыма на опушке.

— Надо идти, — произнёс, наконец, бородатый ремесленник. Его голос был лишён всякой интонации.

Он не спрашивал и не предлагал. Он просто констатировал неумолимый факт, как смену времени года.

— Зачем? — сорвался шёпот у Ульфа. Он сидел, обхватив колени, и трясся мелкой дрожью. — Что мы там увидим? Пепел и кости. Духи их уже унесли. Мы только… только оскверним это место своим видом.

Я хотел с ним согласиться. Каждая клетка моего тела вопила против этого возвращения. Лучше помнить деревню живой — с дымом из труб, криками детей, стуком молота в кузнице. Войти в это пепелище означало принять реальность. Поставить жирную, окончательную точку. И я был не готов к этой точке.

Внутри всё ещё теплился жалкий, глупый огонёк надежды: а вдруг Айя спряталась? Вдруг чудом выжила? Разум смеялся над этим, называл малодушием, но заглушить его не получалось.

— Не для вида, — глухо отозвался Грок, не оборачиваясь. — Для долга. Они лежат непогребёнными. Их глаза смотрят в небо, а духи мечутся у порога, не зная дороги. Мы должны найти своих. Уложить лицом в землю, как положено. Чтобы они не стали теми, кто стучится в стены в сезон мёртвых.

Он говорил, как я понял, о каком-то древнем законе, о первом долге живых перед мёртвыми.

— А если… если мы их найдём? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от долгого молчания. — Узнаем?

Грок повернулся, тяжело выдохнул и на мгновение закрыл глаза, а после — сильно-сильно зажмурился. Его лицо исказилось гримасой такой немой муки, что мне захотелось отвернуться.

— Ты должен понимать, ученик шамана… — тихо сказал он, уже глядя прямо на меня. — Надо будет хотя бы узнать своих. Даже если не захочешь. Чтобы в памяти остались не просто «они». Чтобы помнить лица… шрамы и раны. Чтобы у них остались имена. Иначе… иначе это просто чужое горе. А оно наше. Его надо принять и нести, так нас учили предки… Всё.

Он выдохнул, и его плечи, казалось, стали ещё тяжелее от этой ноши, которую он только что взвалил на всех нас. Это был не приказ воина, а исповедь такого же разбитого человека. Он шёл не как победитель или мститель. Он шёл как сын, как муж, как страж, который проспал свой пост и теперь должен был убрать за собой.

Хард медленно поднялся, за ним — остальные. Никто больше не спорил. Просто потому, что иного выбора не было. Можно было остаться здесь, в кустах, и медленно сходить с ума от неопределённости и глупой, бесполезной надежды. Или пойти туда, в самый центр боли, и сойти с ума от ясности. Второе казалось честнее. И даже виделось сейчас каким-то извращённым долгом.

Я встал последним. Ноги были ватными, в груди саднило. Я посмотрел на спины этих мужчин — согбенные, потерянные. Мы были не отрядом. Мы были похоронной процессией, отправившейся хоронить самих себя, свою прежнюю жизнь. Грок кивнул, и мы, не глядя друг на друга, поплелись из лощины навстречу дыму и тишине, которая была страшнее любого крика. Мокрая одежда липла к телу, накопившаяся на волосах влага сбегала по лицу щекотными ручейками, но мы молча шли к пепелищу.

Чем ближе мы подбирались к частоколу, тем явственнее звучала в ушах натянутая звенящая тишина, нарушаемая лишь редким пугающим треском: где-то рухнула прогоревшая крыша, с шипением осела куча углей.

И, сука… запах! Даже моросящий дождь не смог смыть эту мерзость.

Запах висел плотной влажной пеленой, проникал в поры, в волосы, в лёгкие. Сладковатый, тяжёлый, с отвратительными нотами палёной шерсти и жареного мяса.

Каждый силуэт, каждый обгорелый столб на периферии зрения заставлял сердце бешено колотиться, а рука сама тянулась к рукояти ножа, от которого, по сути, не было толка.

Я шёл, стиснув зубы до боли, чувствуя, как холодная пустота внутри начинает заполняться чем-то новым: липким животным ужасом перед тем, что предстояло увидеть.

Мы вошли через пролом — тот самый, где утром были смерть и ярость, а теперь лежали лишь безмолвная тишина и тлен. Первое, что бросилось в глаза, — это неестественность поз. Они не лежали, как спящие. Они застыли в последних судорогах, в отчаянных попытках уползти, закрыться, вцепиться в жизнь.

Чёрные от сажи, обугленные фигуры у порогов, в проёмах, на площади. Я смотрел и не мог сопоставить эти страшные изваяния с людьми, которых знал. Мозг отказывался складывать картинку.

Вот контур, похожий на дядю Барта, ремесленника, всегда такого громадного и неуязвимого. Теперь он был съёжившимся комком горелой плоти в дверях своего же дома. Дальше, у колодца — несколько тел, сваленных в кучу. Три женщины. Дети. Горла перерезаны, и дождь смывает с бледных лиц копоть. Этого мальчишку, что кинут сверху, я даже как-то угощал лепёшкой. Вода в колодце была окрашена в мутно-розовый цвет.

Я отвёл глаза, и они наткнулись на то, что раньше было старым варгом Мироса. Его знали все, варга готовили на продажу. Теперь это был просто огромная туша свалявшейся, местами палёной шерсти.

Я не плакал. Слёз не было. Существовал только этот невыносимый фокус, впитывающий каждую деталь: вырванную дверь, сейчас валяющуюся рядом с тропинкой, разбросанную утварь, разбитый глиняный горшок у нашего… у порога моего дома. Остановился перед ним.

Крыша провалилась, брёвна почернели, сбоку, там, где раньше было жилище рабов, валил слабый, угасающий дымок. Войти в дом сразу просто не было сил. Не было права. Я стоял и тупо смотрел в чёрный провал двери, а эта картинка выжигалась на сетчатке, становясь новой точкой отсчёта в моей жизни.

«Было» и «стало». Между ними лишь несколько часов — и вечность.

Шаг за шагом, медленно, как в тяжёлом сне, я двинулся внутрь. Ноги проваливались в мягкий, ещё тёплый пепел. Пол был усеян обломками, чёрными и нечитаемыми. Сердце не колотилось теперь — оно тяжко, глухо замирало при каждом движении. Я знал, куда иду. В комнату, где мы спали.

Дверь отвалилась совсем. Одна из балок рухнула внутрь комнаты. И там… там было то, что я уже ожидал увидеть, но что всё равно оказалось хуже любого предчувствия. Оно лежало рядом с нашей кроватью, которая теперь была лишь грудой обугленных дров.

Тело Айи. Горелое, маленькое, как будто ссохшееся ещё до огня. И не целое. Голова была отдельно. Откинута чуть в сторону, словно её просто положили рядом. Волосы, её прекрасные волосы, теперь были коротким чёрным пучком, слипшимся от… от всего. Я не мог смотреть на лицо. Я видел только контур, только эту чёрную, обезображенную форму. Но даже этот контур был ею. По положению рук, по тому, как она лежала, прикрываясь, — как всегда спала, зарывшись в одеяло.

В комнате не было ничего живого. Ничего, что могло бы рассказать. Только дым, тихий и сладковато-омерзительный, и эта картина. Я не зашёл дальше. Просто опустился на колени прямо в пепел в нескольких шагах от того места. Руки сами собой поднялись и закрыли лицо. Но не чтобы плакать. Чтобы не видеть. Чтобы хотя бы на мгновение не видеть.

И в этот момент я почувствовал не боль, не ужас — пустоту. Такую огромную, всепоглощающую пустоту, что даже дыхание остановилось. Внутри ничего не осталось. Ни надежды, ни страха, ни злости. Просто белое гулкое пространство, где ещё секунду назад была целая жизнь. Я не думал о потерянной любви. Была ли она вообще? Но Айя и ребёнок… Это моя семья, которую я не смог уберечь…

Потом я медленно опустил руки и посмотрел вокруг. Разглядывал, как будто искал ответы в этих обломках. Крыши почти не было: несколько балок держались кое-как и могли рухнуть в любой момент, всё остальное открывалось серому низкому небу. И тогда я увидел на дальней стене, у того места, где она всегда вешала свою одежду, металлическую пластину. То самое зеркало. Просто кусок отполированного металла, который её отец привез из города.

Она так любила его. Оно было целым, не тронутым огнём, лишь покрытым слоем сажи. И в нём, в этом тусклом отражении, я увидел себя. Своё лицо — почерневшее от дыма, с белёсыми кругами вокруг глаз, где я тёр их. Смотрел на это лицо, и оно казалось мне лицом совсем чужого человека. Не ученика шамана. Не мужчины Айи. Кого-то постороннего, случайно забредшего в этот дом смерти.

Я поднялся, двинулся дальше, в другие комнаты. Кухня полностью выгорела, там были лишь остатки стола и тело. Женское, тоже обугленное. Но не Лили. По форме, по положению — это была другая. Возможно, одна из соседок, которая пыталась здесь спрятаться. Лили исчезла. И это, эта маленькая деталь, вдруг прорезала пустоту внутри первым острым чувством: не облегчением, а странным холодным интересом. Она исчезла. А шаман… шамана тоже нет. Я обошёл остатки его комнаты, и там не было тел.

Я вышел назад, на улицу. Грок и другие уже двигались по деревне, тихо, методично, как те, кто делает самое тяжёлое дело. Они собирали тела, оттаскивали их в одно место, к старому дереву на краю поселения. Я видел их согбенные спины, видел, как они берут эти чёрные формы на руки, не глядя на лица, и переносят. Никто не говорил. Просто работа. Работа, которую нужно сделать до темноты.

Я стоял у своего порога и смотрел на них, а потом повернулся и посмотрел на деревню. И тут мысль, ясная и чёткая, возникла из ничего: шаман не здесь. Его тела нет среди мёртвых. Он либо сбежал заранее, либо… либо его взяли.

И тогда пустота внутри заполнилась не горечью, не печалью — она заполнилась холодной, тихой целью. Я не буду просто собирать тела. Я не буду просто оплакивать. Я найду его. Найду этого ублюдка, который называл себя защитником, который вёл обряды, который знал всё о деревне и её людях. И если он жив, если он где-то там, вне этого пепелища, то он ответит. Он ответит за каждый этот чёрный силуэт, за каждый обгорелый столб, за Айю, лежащую в пепле с отделённой головой. Он ответит.

Я двинулся к Гроку. Он стоял у дуба, смотрел на уже сложенные несколько тел, его лицо было каменным, без выражения.

— Шамана нет, — сказал я тихо, но так, что он услышал.

Грок обернулся, его глаза встретились с моими. Он молчал несколько секунд, тяжело дышал.

— Значит, его взяли, — произнёс он глухо.

— Мы должны найти его, — сказал я, и это уже было не предложение, не вопрос — это было утверждение.

Грок смотрел на меня, потом на деревню, на дым, ещё клубящийся над некоторыми домами.

— Сначала закончим здесь, — сказал он. — Сначала выполним долг. Затем… затем будет время для другого долга.

Я кивнул. Потому что понимал: он прав.

Я вытащил тело Айи. Её тело и её… голову. Обернул их тем, что нашёл: какими-то тряпками из обгорелого сундука. Тело оказалось страшно лёгким, как будто я нёс не человека, а пустую внутри куклу. Я нёс его, а по щекам текли слёзы, первые за весь этот день.

С каждым шагом я терял не только жену, но и нашего ребёнка внутри неё. Я нёс к дереву то, что осталось от всего этого мирка, и эта ноша была тяжелее любого камня.

Потом я направился за свой дом, к рабским хижинам. Там тоже лежали тела. Я смотрел на них рассеянно, не всматриваясь в черты. Лили здесь не было. А может, и была — я не искал её лицо среди этих обугленных масок. Мой путь вёл дальше, к тайнику. Разум, холодный и отстранённый, уже выстроил логическую цепь: забрать всё нужное из тайника Заргаса. Ему не нужно. Мне — нужно. Для новой, мать его, жизни…

Я вошёл в лесную чащу. Тишина здесь была иной: живой, настороженной. И тогда я увидел в кустах у подножия старого дерева тело. Вернее, не тело. Движение. Лили. Она была жива. Лежала на боку, прижав руку к животу, откуда сочилась тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Её глаза, широко открытые, смотрели в небо сквозь листву. Она дышала, коротко и прерывисто.

Наша взгляды

И я нашёл то, что не ожидал. Старого наркомана.

Он, сука, был там! Живой! Грязный, в потрёпанной одежде, но целый и невредимый. Он возился у входа, вытаскивая из тайника свою утварь: свёртки с травами, глиняные горшочки, связки чего-то. Его движения были суетливы, жадны. Он спасал не жизнь — он спасал свой ремесленный инструментарий.

Я замер в двадцати шагах, скрытый стволами деревьев. Вся пустота внутри мгновенно кристаллизовалась в ледяное, абсолютное внимание. Я не дышал. Я наблюдал. Он выносил разное барахло, складывая его в кучу. Мне было нужно не это. Я ждал, когда он вынесет реально ценное. И дождался.

Спустя несколько минут он, оглядевшись, нырнул обратно в расщелину и вышел с небольшим, но явно тяжёлым мешком. Он поставил его с особой осторожностью, даже погладил. Это было оно. Его сокровище. Полученные за десятилетия «подарки», плата за «защиту», всё, что имело настоящую цену.

Именно в этот момент, когда он наклонился, чтобы подцепить ещё один свёрток, я вышел из-за дерева. Не бросился, не закричал. Я просто вышел и пошёл к нему по мягкой лесной подстилке. Мой нож был уже в руке. Он услышал шорох, обернулся — и замер. Его глаза округлились от чистого, непритворного испуга.

— Привет, ублюдок, — сказал я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти буднично. — Собираешь манатки?

Он отшатнулся, прижимаясь спиной к камню. Его взгляд метнулся к моему ножу, потом к лесу за моей спиной, ища спасения.

— Ты… ты жив, — прохрипел он. — Вернулся! Ты пришёл спасти…

— Да закрой ты своё хлебало, — рыкнул я, делая ещё шаг. — А вот ты жив — это, знаешь, несколько несправедливо. Все там горят, а ты тут… инвентаризацию проводишь. Удобно.

— Я ничего не мог сделать! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Они были сильнее! Я пытался… я предупреждал!

— Предупреждал? — я приподнял брови, остановившись в трёх шагах от него. — Интересно. А в какой именно форме было это предупреждение? «О, духи шепчут о беде»? Или сразу «спасайся кто может, но сначала заплати шаману за оберег»?

Он попытался выпрямиться, натянуть на лицо подобие былого достоинства.

— Ты не понимаешь высших сил, мальчишка. Я должен был сохранить знания! Знания племени!

— Ага, — я указал ножом на мешок. — Особенно вот эти знания. Очень духовные. Особенно — когда ты тарабанил юную деваху, за которую тебе голову бы оторвали. Особенно — за твоё поганое нутро, когда ты убил своими руками, пусть и через Мироса, кучу деревень. Ты, шакал старый, думал, я не знаю всего этого? Не вижу? Ты накуриваешься и общаешься с тем, чего нет, и тем самым ебёшь мозги остальным.

Все краски сбежали с его лица. Он понял, что я видел. Что я знаю.

— Я не… это они… духи предков проклянут тебя, щенок! Они велели мне…

— Они, они, — я вздохнул с преувеличенной усталостью. — Вечно вокруг одни «они» виноваты. А ты, чистенький, знания спасаешь. Скажи, а когда на Айю напали, ты что сделал? Обосрался и сбежал? Не захотел защитить единственную дочь? Почему на тебе ни царапины? Знал, сука, что за вами придут⁈

Он что-то залопотал, несвязное, про судьбу и жертвы. Я перестал слушать. Всё было ясно. Эта жалкая дрожащая тварь просто сбежала. И он думал, что его пронесло.

— Знаешь, в чём твоя главная ошибка? — перебил я его, сделав последний шаг. — Нельзя было делать меня своим учеником, а затем и зятем. Ты видел во мне угрозу, ты знал, что я умнее и сильнее каждого из вас.

Его рука дёрнулась к поясу, где висел ритуальный костяной клинок — бесполезная игрушка. Моя рука взметнулась быстрее. Удар ножом был не яростным, а точным и холодным, как всё, что теперь было во мне.

Он легко вошёл под рёбра, встретив на мгновение сопротивление, а потом свободно скользнув внутрь. Шаман ахнул — не крикнул, а именно ахнул, как человек, которого внезапно толкнули. Он посмотрел на меня с глупым детским удивлением. Потом взглянул на рукоятку ножа, торчащую у него в животе.

Я не стал ждать, пока он упадёт. Резко выдернул клинок и отошёл в сторону. Он медленно осел на колени, обхватив себя руками. Он что-то пробормотал, глядя на свои красные ладони.

— Я Говорящий с духами… — с трудом выдавил он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде вопроса.

— Ты? Нет! — тихо ответил я, глядя, как жизнь покидает его. — Ты — старый бесполезный кусок дерьма.

Он повалился набок, замер, дёрнулся раз, другой — и затих. Я стоял и смотрел на эту ещё одну бездыханную форму. Ни триумфа, ни облегчения я не чувствовал. Был лишь холодный, безошибочный момент поставленной точки.

Глава 12

Я стоял над телом Заргаса и смотрел, как кровь медленно впитывается в лесную подстилку. Пустота внутри не заполнилась ничем: ни удовлетворением, ни жалостью, ни даже облегчением. Было только чувство завершённости, как будто я перевернул страницу в книге, которую давно уже пора было закончить.

Пнул его ногой, проверяя, не притворяется ли. А хотя…

Да куда там притворятся? Это я так, чтобы окончательно убедиться.

Старик мёртв! Определённо мёртв!

— Всё, ушлёпок, — сказал я ему громко, по привычке, хотя вряд ли он мог услышать. — Больше ты не напыхаешься, не будешь лапать малолеток… чё, выродок? Не спасли тебя твои духи? А знаешь почему? Потому что их никогда и не было! — я усмехнулся и неожиданно понял, что делаю «грязь». Нельзя так с умершими. Скорее всего.

Забавно,

Хотя, скорее всего так и было.

В общем, засунул его под гнилые ветки, накрыл сверху прелыми листьями. Даже не накрыл — просто скинул, как дохлую собаку. Никакого погребального костра. Никаких слов. Только сухой треск веток под ногами, когда я развернулся и пошёл обратно к тайнику.

Мешок оказался тяжелее, чем я думал. Я высыпал содержимое на землю и опустился на корточки, перебирая добычу пальцами. Монеты — десятки монет разного чекана, тяжёлые, с незнакомыми гербами. Я поднёс одну к глазам: там, где должно было быть лицо правителя, проступал какой-то зверь, то ли волк, то ли медведь.

Такие монеты я ещё не видел, видимо, из каких-то дальних городов и есть шанс, что цена у них повыше, чем те, которые я собирал в каменной деревне.

Ещё были мелкие самоцветы. Именно самоцветы, а не стекляшки. Они были завернуты в промасленные тряпицы, разные по цвету и форме. Один из них был мутно-зелёного оттенка, в котором, если приглядеться, можно было увидеть что-то, напоминающее трещину. Другой, ярко-красный, лежал поверх остальных.

Но самое главное: я в них ни черта не смыслил! Для меня они — просто разноцветные камешки, которые можно выгодно спихнуть какому-нибудь богачу.

Ещё в мешке оказался свёрток, перетянутый старой кожей. Я развернул его и увидел несколько листов бумаги, исписанных странными знаками. Будто кто-то попытался нарисовать карту, но передумал и начал писать рецепт яблочного пирога. Я покрутил их в руках, пытаясь понять, что это: заклинание? Список долгов? Или просто бред старого дурака, который верил в своих духов?

Наконец, я засунул их обратно, решив разобраться позже.

Среди добычи я нашёл небольшой кинжал, который, видимо, Заргас использовал для своих «ритуалов», хотя, честно говоря, он больше походил на инструмент для чистки ногтей. Рукоятка была обмотана тканью, которая когда-то была белой, но теперь превратилась в грязно-серую. Я попробовал лезвие пальцем: острое.

«Хорошо, хоть одна полезная вещь», — подумал я, прикрепляя его к поясу.

Под ним лежал маленький мешочек с каким-то порошком. Я понюхал его и сразу чихнул: смесь золы, сушёной травы и, кажется, пыльцы, от которой начинало щипать нёбо.

А ещё было несколько золотых колец с мутными камнями. Я покрутил одно на пальце — велико, явно мужское, с грубой резьбой.

«Снял с мёртвого. Явно!»

Или с живого — неважно.

Важнее всего оказались три кожаных мешочка, плотно набитых мелкими монетами чекана как в каменной деревне!

Я собрал всё в свой походный мешок, затянул горловину и проверил, не осталось ли чего ценного. Нашёл ещё несколько глиняных горшочков с травами и мазями — те самые, которые Заргас использовал в своих ритуалах. Я знал, что это не просто дурман. В одном была густая чёрная паста — она останавливала кровь и снимала боль. В другом — сухой порошок, который при вдыхании прочищал лёгкие и давал силы.

Я сунул их в мешок без раздумий. Не из веры в духов и не из уважения к ремеслу. Просто некоторые вещи имеют реальную ценность, и я не собирался оставлять их гнить под буреломом вместе с хозяином. Затем я поднялся, закинул мешок на плечо и направился туда, где оставил Лили.

Она лежала там же, но дыхание стало реже — короткие, поверхностные вдохи. Кровь вокруг раны не останавливалась. Тут и медиком не нужно было быть, чтобы понять: у неё что-то повреждено внутри. А что именно? Один «леший» знает.

Я стоял над ней и смотрел. В голове было пусто… ни жалости, ни чувства долга — только холодный расчёт. Раненая девчонка — это обуза. Она будет тормозить меня, возможно, даже умрёт по дороге, и тогда все мои усилия пойдут прахом. Логичнее всего было оставить её здесь, прикрыть листьями, как Заргаса, и уйти. В конце концов, я не её нянька.

Но я не мог. И это бесило больше всего. Не какая-то высокая мораль или внезапно проснувшаяся совесть — просто внутри что-то щёлкнуло, когда я представил, как ухожу, а она остаётся здесь одна, в этой глуши, с пустыми глазами и редеющим дыханием. Я выругался сквозь зубы, скинул мешок на землю и присел рядом.

Осторожно отодвинул край её рубахи, чтобы взглянуть на рану. Края были рваные, но кровь шла не струёй, а сочилась, значит, крупные сосуды не задеты. Однако цвет кожи вокруг раны был бледным, с синеватым отливом, и это мне совсем не понравилось.

Я достал горшочек с чёрной пастой, которую забрал у Заргаса. Запах у неё был резкий, отдавал дымом и гнилью, но я помнил, как старик когда-то мазал ею порезы своим прихвостням. «Грязь» работала.

Я зачерпнул пальцем густую массу и толстым слоем намазал ей на рану, затем оторвал кусок своей рубахи, прижал ткань и перевязал всё тем же кожаным ремешком, что нашёл в мешке. Лили даже не шелохнулась, только веки дрогнули, но глаза не открылись. Я сидел рядом ещё с минуту, прислушиваясь к её дыханию. Оно стало чуть глубже, ровнее. Или мне показалось.

— Ладно, — сказал я себе, затягивая мешок. — Потащу.

Я подхватил её на руки, она была лёгкой, тело безвольно повисло, голова откинулась назад. Я сделал несколько шагов, остановился, поправил лямку мешка на плече и двинулся через лес, проклиная всё на свете. Долго я такой груз не проволоку.

В голове уже начинал зреть план: нужно добраться до тракта, а там — до первой деревни. Найти знахаря, заплатить монетами, которые я забрал у Заргаса, и либо оставить её там, либо, если повезёт, продать как служанку местному старосте. Второй вариант был выгоднее. Люди всегда ищут рабочих рук, а живая девчонка — товар ходовой, даже если она полумёртвая. Я усмехнулся собственной циничности и ускорил шаг.

Лес расступился неохотно, как будто тоже не хотел выпускать меня обратно к людям. Я нёс Лили на руках хоть и не слишком долго, но руки уже начали неметь. С

Когда за деревьями показались чёрные остовы сгоревших домов, я выдохнул. Деревня встретила меня запахом гари и тишиной, которую лишь изредка нарушал треск «углей».

Грок, как и думал, работал не покладая рук. Его фигура маячила на фоне догорающих развалин — орм тащил за ноги тело какого-то мужика, волоча его к общей куче у дуба. Рядом с ним суетились двое его учеников, они сгружали трупы в ряд, словно дрова. Грок увидев меня, кивнул и указал подбородком на груду тел, мол, присоединяйся. Я молча опустил Лили на относительно чистое место у колодца, скинул мешок и пошёл помогать.

Вонь стояла неимоверная. Жирный, густой дух горелого мяса, дерева и тряпья был щедро сдобрен туалетными нотами — от загонов для зверья тоже остались только угли и обгорелые кучки дерьма.

Через час мы управились. Последнее тело — сгоревший до черноты мальчишка лет двенадцати лёг поверх остальных. Грок стянул с головы пропотевшую тряпку и вытер ею лоб, глядя на эту гору мёртвой плоти. Ремесленники тем временем сидели у полуразрушенной мастерской и что-то пили. Они, как я понял, решили не помогать.

И вот, когда всё было закончено, мы подошли к остывающему костру. Грок сел на полено, я пристроился на бревне, напротив. Его ученики остались стоять поодаль, как сторожевые псы.

— Ну и что дальше? — спросил Грок, глядя на догорающие головешки. Его голос звучал глухо, словно он сам не знал ответа. — Деревни больше нет. Людей нет.

Я слушал его и молчал. В голове крутились мысли о мешке, который я притащил, и о том, что теперь это единственный наш козырь. Грок тяжело вздохнул, посмотрел на меня исподлобья, будто ждал, что я предложу гениальный план. Но я не был стратегом. Я был тем, кто выжил, и кто умеет находить выгоду там, где другие видят лишь пепел.

— Есть кое-что, — сказал я наконец и скинул мешок на землю.

Звякнули монеты, глухо стукнули горшочки. Я развязал горловину и высыпал содержимое перед Гроком. Монеты разного чекана рассыпались по выжженной траве, самоцветы блеснули в свете угасающего пламени, а свёрток с бумагами упал чуть в сторону. Грок уставился на это богатство, и его глаза полезли на лоб. Ученики тоже подошли ближе, разглядывая добычу.

— Это что такое? — спросил он, поднимая одну из монет с незнакомым зверем. — Ты где это взял?

— Из тайника Заргаса, — ответил я спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я убил его. Он мёртв, лежит под буреломом, и его духи ему не помогли.

Повисла тишина. Я видел, как Грок переглянулся с учениками, как на их лицах появилось недоверие, смешанное с удивлением. А потом Грок расхохотался — громко, надсадно, до кашля. Он хлопнул себя по колену и ткнул в меня пальцем:

— Ты? Убил шамана? Ты ведь ученик!

«Ну, в смысле? Ученик не может убить учителя? Ты сам то понимаешь, что несёшь⁈»

И тогда я начал нести чушь. Не потому, что врал осознанно, а потому что правда — она была слишком простой и одновременно слишком сложной, чтобы в неё поверили. Я говорил о том, что его духи никогда не защищали деревню, что он ссал всем в уши, втирая сказки о покровительстве древних сил.

Разве настоящие духи допустили бы, чтобы деревня сгорела дотла? Разве они позволили бы увести всех детей в рабство, пока их шаман сидит в своём логове, обмазывается дешёвыми мазями и молится пустоте?

— А знаешь, почему он не спас никого? — спросил я, поднимаясь на ноги. — Потому что он никого не собирался спасать. Ему было плевать на деревню. Ему было плевать на ваших женщин и на ваших детей. До этого момента Заргас просто слаще всех жрал и мягче всех спал, да меньше всех работал. Он копил добро, прятал его в тайнике и ждал, пока все сдохнут, чтобы уйти и начать новую жизнь где-нибудь подальше. Вот чем занимаются настоящие шаманы, Грок. Не защитой, а наживой. И это я тоже забрал.

Грок смотрел на меня, его смех угас так же внезапно, как и начался. Он переводил взгляд с монет на моё лицо, и я видел, как в его глазах недоверие медленно сменяется чем-то другим — может быть, уважением, может быть, страхом. Он поднял одну из монет, повертел её в пальцах, затем бросил обратно в кучу и тяжело вздохнул.

— Допустим, ты прав, — сказал он наконец, потирая переносицу. — Но это ничего не меняет. У нас нет дома, нет скота, нет припасов. Даже если мы разделим это добро, каждый получит по горсти монет, которых хватит разве что на месяц-другой пропитания в ближайшем трактире. А дальше — что? Скитаться по трактам и ждатьпока нас не прирежут такие же отчаявшиеся?

Я слушал его и понимал, что он прав. Разделить добычу — самый простой путь, но он ведёт в никуда. Если отряд разбредётся по своим норам — через месяц от нашей маленькой общины не останется и следа. Я посмотрел на учеников Грока, они стояли, опустив головы, и в их позах читалась та же безнадёжность, что и в голосе их наставника. Ремесленники у костра тоже притихли, прислушиваясь к нашему разговору.

— А что если не разделять? — сказал я, и слова прозвучали твёрже, чем я ожидал. — Что если мы используем это всё вместе? Мы можем вернуться в каменную деревню, до неё пять дней пути, если идти напрямую, через лес. Монеты с незнакомыми гербами — это редкость, за них можно выручить вдвое больше номинала. Про самоцветы я вообще молчу — если найти правильного покупателя, за один такой камешек можно получить столько, сколько надсмотрщик зарабатывает за полгода. Я предлагаю не просто разделить это и разбежаться. Я предлагаю пойти в город вместе, вложить эти деньги в дело и начать всё заново.

Грок молчал, и я чувствовал, как его взгляд буравит меня насквозь. Он был старым ормом, видел многое, и его не так легко было провести

— В городе у меня есть связи, — продолжал я, чувствуя, как слова льются сами собой. — Я работал там, знаю, кто даёт ссуды под честное слово, кто торгует оружием, а кто скупает краденое. Мы не пропадём. Я помогу вам найти крышу над головой, устроиться на первое время. Ормы нужны везде — в охране караванов, в складах, в мастерских. Ваши руки — это тоже капитал, Грок. Не менее ценный, чем эти монеты. А когда мы встанем на ноги, когда у нас появится свой угол и постоянный доход, мы сможем решить, что делать дальше, остаться в городе или двинуться ещё дальше, туда, где земля плодороднее и люди добрее.

Я замолчал и посмотрел на Лили. Она лежала у колодца, бледная, но дышала ровно — чёрная паста делала своё дело. Я знал, что если мы останемся здесь, в этом пепле, нас ждёт только смерть. И если я смогу убедить их идти за мной, у нас появится шанс.

Грок долго смотрел на меня, затем перевёл взгляд на учеников, на ремесленников, на гору трупов под дубом. Он поднялся с полена, подошёл к куче монет, нагнулся и подобрал один из самоцветов — тот самый, мутно-зелёный, с трещиной внутри. Повертел его в пальцах, словно пытаясь разглядеть в нём будущее, и сунул в карман.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Мы пойдём за тобой.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но радоваться было рано. Грок обернулся к своим ученикам, и те, переглянувшись, кивнули — неохотно, но согласно. Однако среди тех, кто сидел у костра, послышался недовольный гул. Один из ремесленников, худой мужик, поднялся и шагнул вперёд. Он смотрел на меня исподлобья:

— А мне плевать на твои планы, — сказал он, сплёвывая в пепел. — Я тридцать лет прожил в этой деревне. Я строил свой дом своими руками, я растил детей, которых теперь нет. А ты приходишь, щенок, и говоришь, что мы пойдём за тобой в город, будто ты наш вожак!

«О, а вот и первый ушлёпок.»

— Деньги делить надо сейчас, по справедливости, — продолжил ремесленник. — а не нести их неизвестно куда. Я своё заберу и уйду. Мне хватит на новую жизнь где-нибудь на юге, подальше от этого пепла.

Грок нахмурился, хотел что-то возразить, но ремесленник махнул рукой и шагнул к куче монет. Я не двигался, смотрел, как он нагибается и начинает собирать монеты в подол своей прожжённой рубахи. К нему присоединился второй — молодой парень, ученик Грока, который до этого молчал, но теперь жадно загребал монеты горстями.

Остальные колебались, глядя то на меня, то на них. Грок тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости, чем гнева.

— Берите, — сказал он глухо. — Только запомните: кто уходит сейчас, тот уходит навсегда. Не ждите, что мы примем вас обратно, когда монеты кончатся, а по южным трактам начнут рыскать банды.

Ремесленник усмехнулся, не поднимая головы, и продолжил собирать добычу. Глядя на это Грок нахмурился и шагнув к кучке барахла провел рукой, отделяя небольшую часть.

— То, что до черты — ваше. Остальное не трогать, — голос его был спокоен, но один из ремесленников, стоящих на коленях, даже чуть съежился и на мгновение замер. Руки второго стали работать медленнее и аккуратнее: теперь он не грёб всё подряд, а подбирал каждую кроху из того, что отделил им орм.

Когда работяги наполнили свои «карманы», унося лишь малую часть того, что я принёс, они развернулись и молча ушли в темноту, не попрощавшись.

Угли костра вспыхнули на ветру, осветив их спины на мгновение, а затем лес поглотил их. Я сжал челюсти до скрежета, но промолчал. Грок подошёл ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

— Не смотри так. Такие, как они, долго не живут. Мы же сделаем по-умному.

Оставшихся было четверо: Грок, двое его учеников и ещё один ремесленник, которые решили довериться мне. Я пересчитал оставшиеся монеты и самоцветы, прикинул в уме — не тратить на лишнее, этого хватит, чтобы пару-тройку месяцев безбедно просуществовать в каменной деревне. Но у меня были другие планы на этот счёт.

Глава 13

Следующим утром мы стояли на краю пепелища, которое ещё вчера называли домом. Нас осталось пятеро. И все как один: измученные, пропахшие смертью, но живые.

Варги, оставленные на гати с ремесленниками, были целы. Те двое, что ушли ночью с горстью монет, забрали одного зверя на двоих. Грок, осматривая оставшийся скот, лишь хмыкнул. Его широкая, покрытая шрамами рука легла на холку огромного серого варга — вожака стаи.

— Значит, так, едем линией. Я впереди. Вы, — он кивнул своим ученикам, Ульфу и второму, молчаливому крепышу по имени Тарл, — по бокам. Ремесленник… как тебя?

— Брин, — глухо отозвался тот самый оставшийся мастеровой. Он выглядел паршиво: лицо серое, глаза вразбежку, руки дрожат.

— Брин, ты в конце. Оружие есть?

— Нож и молоток в седельной сумке.

— Молоток оставь для костей, если дойдёт до драки. Нож держи под рукой. Макс…

Я посмотрел на орма. Лили висела у меня за спиной, привязанная к телу ремнями, чтобы не свалилась. Она изредка приходила в себя лишь на мгновение, бормотала что-то непонятное и тут же теряла сознание. Но стоило подметить: чёрная мазь Заргаса творила чудеса — кровь она остановила. Однако потеря крови сделали своё дело — девушка была очень слаба, мне предстояло везти её, как рюкзак, большой и неудобный. Держать равновесие сама она точно не могла.

— Ты в центре, — закончил Грок. — Как самый ценный среди нас.

Я лишь кивнул. Спорить не было сил, да и смысла нет. В этой новой, выжженной реальности Грок был единственным, кто знал, как вести отряд. Моё время командовать наступит позже, когда мы доберёмся до каменных стен, где сила измеряется не шириной плеч, а

Мы двинулись на запад. Лес встретил нас настороженной тишиной. Ни пения птиц, ни шелеста листьев, только мерные глухие шлепки когтистых лап по влажной хвое и прерывистое дыхание варгов. Деревья стояли плотной стеной, и казалось, что они смотрят нам вслед, осуждая за то, что мы выжили, а другие нет.

Через пол дня мы выехали на знакомый тракт. Вернее, на то, что от него осталось. Осенняя распутица превратила дорогу в полосу препятствий: колеи, заполненные мутной жижей, размытые обочины, поваленные ветром стволы. Варги шли тяжело, проваливаясь в грязь по щиколотку.

Мои руки затекли от напряжения. Лили дышала прерывисто, её лоб, который я изредка трогал ладонью, чтобы проверить температуру, пылал. Я мысленно проклинал себя за мягкотелость.

«Раненая девчёнка — это обуза», — говорил мне рассудок, но что-то сохранившееся в памяти из моей прежней жизни всё ещё не давало мне бросить её. Где-то глубоко в душе, после того, как я увидел обезглавленное тело Айи, теплился крохотный огонёк простой человеческой жалости. Я задувал его, но он пока упрямо тлел. Может быть, это была так называемая совесть? Или голый расчёт? Не знаю…

Но это самое что-то не мешало мне обдумывать различные варианты: «Лили, возможно, твой билет в будущее, живой свидетель и лишний шанс выжить. Она — просто пешка. Если что, если сильно припечёт… — её можно будет продать.», — шептала ярость, та самая, что заставила меня вонзить нож в Заргаса. Такие мысли ужасали меня, но деться я от них никуда не мог.

К вечеру первого дня мы нашли место для привала на кромке леса, где, судя по старым кострищам, раньше останавливались охотники. Грок приказал развести минимальный огонь — лишь бы вскипятить воду и согреть раненую, но так, чтобы дым не столбом стоял, а стлался по земле.

Ульф и Тарл занялись варгами, снимая с них седла и растирая бока. Брин, ремесленник, сидел у огня, уставившись в пламя пустым взглядом. Я уложил Лили на расстеленную шкуру, смочил тряпку в кипятке и протёр её лицо от въевшейся сажи и пота. Больше, конечно, просто размазал. Она застонала, но не очнулась.

Грок опустился рядом со мной, подбросив в огонь ветку.

— Она доживёт до каменной деревни? — спросил он, глядя не на меня, а на огонь.

— Думаю, да. Я надеюсь, по крайней мере…

— Пять дней в степи, — он сплюнул в темноту. — не верю, что она доживёт. Может, оставим её здесь? Мы слишком медленно идём. Ты понимаешь это? Мы — кусок мяса посреди голодной степи.

— Я понимаю, — ответил я, проверяя повязку на животе Лили. Кровь не проступила, мазь держала. — Но я не могу её оставить. Твои боги сохранили её, она имеет право на жизнь!

Грок долго молчал.

— Расскажи мне про город, — вдруг попросил он. — Про этот Ствол. Ты там был, ты там выжил. Что нас ждёт?

Я сел удобнее, прижавшись спиной к холодному стволу дерева. В голове мгновенно всплыла карта: уровни, арки, трущобы, каналы, надзиратели, чистильщики.

— Ствол — это каменная глотка, — начал я ровно, без эмоций, как читал бы отчёт. — Он уходит вниз и вверх. Чем выше — тем чище воздух, слаще еда и и теплее в доме. Мы сможем купить место на третьем уровне. Это низ, но там есть крыша над головой и тёплые угли. Там я могу достать работу для твоих парней. Охрана складов, караваны, силовой урок тем, кто не платит. В городе всегда нужен кулак. У тебя есть кулаки. Это валюты не хуже золотых монет. К тому же, у меня уже есть дом. Лили я заберу с собой, вам не придётся следить за ней.

— А ты? — Грок посмотрел на меня в упор. — Какая твоя валюта?

— Моя? — я усмехнулся, и эта усмешка вышла кривой, циничной. — Не моя, а наша, — я похлопал по лежащему рядом мешку с добычей Заргаса. — И вот это, — я ткнул себя пальцем в висок. — поможет нам. Я знаю, кто в городе продаёт, а кто покупает. Я знаю, как заставить людей делиться прибылью, не вынимая ножа. Я умею создавать то, что нужно всем. Мыло, мази, хороший запах. В городе живут херово, но многие мечтают жить лучше хоть чуть-чуть. Я продам им эту иллюзию. А ты и твои парни будете следить, чтобы никто не пытался меня обокрасть или сунуться к нашему товару без моего ведома.

Грок хмыкнул. В этом звуке не было насмешки, скорее, мрачное признание.

— Хитро. Ты там наверху с мозгами, мы внизу с дубинами. Похоже на старые времена. Только вместо шамана у нас… ты.

— Шаман верил в духов, в советы предков… Где сейчас Заргас? Гниёт, как и все, кого он предал,— отрезал я. — Я верю в монеты, знания и силу. Они не подводят.

Мы замолчали. Ульф подсел к огню, протягивая мне кусок вяленого мяса.

— На, поешь, Макс, — тихо сказал он. В его взгляде всё ещё стоял ужас того, что он увидел в деревне, но сейчас в них было и что-то новое. Уважение? Или просто инстинкт стайности? — Она выживет? — он кивнул на Лили.

— Посмотрим, — ответил я, отрывая зубами жёсткое мясо. — Если не подхватит лихорадку к утру — выживет.

Я жевал, глядя на огонь, и мысли мои текли далеко от этого места. Я представлял Кая. Как он там? Держит ли оборону? Не прижал ли его Грон, почуяв слабину? Или, может, старый надзиратель Торг уже прикрыл мою лавочку, решив, что учётчик не вернулся?

Я должен был вернуться. Не ради Лили, не ради Грока с его ормами. Ради себя. Этот город был моим. Я выковывал свою жизнь там из грязи, жира, стекляшек и чужих долгов. Я царапался вверх изо всех сил. И я не собирался позволять кому-то забрать уже достигнутое у меня.

Второй день выдался пасмурным, но без дождя. Варги шли бодрее, чувствуя, что всадники

Лили пришла в себя к полудню. Она открыла глаза — мутные, непонимающие и тихо застонала, когда варг под ней споткнулся.

— Тихо, — сказал я ей на ухо. — Тихо, девочка. Мы едем. Тебя ранили, но ты жива. Терпи.

Она узнала меня. В её взгляде мелькнуло что-то вроде узнавания, и она обмякла, доверившись моей спине. Доверилась человеку, который вчера спокойно смотрел, как она истекает кровью, и прикидывал, выгодно ли её спасать. Ирония этого не ускользнула от сволочи, что постепенно занимала место в моей душе…

К вечеру мы нашли старый заброшенный постоялый двор. От него остались лишь полуразрушенные стены из самана с куском крыши и колодец с мутноватой, но питьевой водой. Здесь мы заночевали с большим комфортом, чем накануне. Грок даже позволил развести нормальный костёр в очаге.

Мы сидели у огня, и Брин, который весь день хранил угрюмое молчание, вдруг заговорил. Голос его дрожал, он явно срывался в истерику

— Моя жена… она была беременна. На сносях ходила! Второй месяц…

Никто не ответил. Что можно сказать на такое? Грок лишь молча подложил ветку в огонь. Ульф опустил голову.

— Я не хочу в этот твой город, Макс, — продолжил Брин, глядя на меня. — Я не хочу жить в камне, среди чужих людей! Я хочу найти тех, кто это сделал! Тех, с алыми тряпками. Найти и…

— И что? — тихо перебил Грок. — Ты один пойдёшь через степь? Догонишь их армию? Они сотня. Они тебя даже не заметят. Изувечат и пойдут дальше.

— Но как вы можете так спокойно… — голос Брина сорвался на крик. — Как можно просто ехать и думать о каких-то монетах⁈ Они убили всех! Сожгли! А вы говорите о торговле и планах!

Я посмотрел на него, плюс-минус понимая, что с ним выйдут проблемы. Мужик тупо не может смириться, что мести не будет. Всё, деревни нет, близких нет — точка.

— Если ты кинешься за ними сейчас — ты труп, Брин, — сказал я. Мой голос прозвучал твёрже, чем я сам чувствовал. — Но если ты пойдёшь со мной, если выживешь, заработаешь денег, купишь оружия, найдёшь союзников… Тогда, может, через два года, может — через пять лет, ты вернёшься туда, где они живут. С отрядом людей, которые будут готовы за тебя умереть. Точнее — не за тебя, а за те деньги, которые у тебя будут. Вот в чём разница между местью и просто самоубийством. Действуй как хочешь…

Брин смотрел на меня долго. Потом его плечи обмякли. Он понял. Принял. Он проглотил горькую правду, потому что альтернативой было сойти с ума от горя.

— Хорошо, — выдавил он. — Хорошо. Но я не забуду, что они сделали!

— Вот и правильно, — кивнул Грок. — Помни.

Ночью мы услышали волков. Или того, что здесь заменяло волков — тварей с жутким, надрывным воем, который перекатывался по холмам. Варги беспокойно завозились, скаля зубы. Грок и его парни поочерёдно дежурили. Я спал в полудрёма, с ножом наготове.

Проблема пришла на третий день. Мы углубились в предгорья. Степь сменилась. Лесистые холмы, заросшие жёлтой, выгоревшей травой. Впереди, на горизонте, замаячил тёмный силуэт. Это была не гряда холмов, а облако дыма.

Лили за моей спиной вцепилась мне в плечи, как только Грок акцентировал внимание на чёрном дыме.

Мы съехал с тракта на холм, откуда шёл дым. Мы не могли пройти старой дорогой, потому что она, как раз таки и вела прямо к этому дыму. Кто там был — мы не знали, но и как-то натыкаться на путников не хотелось. Пришлось попытаться обойти это «кострище», или что бы там ни было, по дуге.

Мы остановились у подножия холма, забрались на него. И оттуда было видно, кто и что жёг на нужной нам тропе. Мы распластались на гребне холма, прямо в пожухлой траве, сырой и липнущей к телу, стараясь не выдать себя силуэтами на фоне бледного неба. Ветер дул с той стороны и нёс вонь. Не просто горелое дерево, нет. Запах был густым, сладковатым, с тошнотворной ноткой палёной шерсти.

Внизу, прямо на тракте, пылал лагерь. Два огромных кострища отбрасывали на землю багровые сполохи, и вокруг них сновали фигуры. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но вот то, что окружало лагерь, было видно отлично.

— Три повозки, — тихо сказал Грок, лежавший рядом со мной. — Точнее, то, что от них осталось.

Он был прав. Деревянные остовы были разнесены в щепки. Колёса валялись поодаль, одно всё ещё медленно вращалось, хотя ему уже не на что было опираться. Вокруг обломков темнели туши. Крупные, лохматые, с неестественно вывернутыми конечностями.

— Варги? — спросил я, хотя размеры и форма тел не оставляли сомнений.

— Они самые, — кивнул Грок, не отрывая глаз от лагеря. — И те, что в упряжи, и верховые. Видишь, как лежат? Не в бою пали. Их прирезали, когда всё было кончено. А вон те столбики… это мясо сушат.

От этой мысли передёрнуло даже меня. Пожрать чужого скота — это одно, но разделывать боевых зверей на стейки… Это мародёры. Причём не из голодного сброда, а организованные. Голодные просто сожрали бы всё на месте, а эти заготавливали впрок.

Я окинул взглядом склоны. Если поехать правее, туда, где холмы переходят в каменистые овраги и редкий колючий лес, можно будет обойти этот кострище по широкой дуге. Дороги там не будет, варгам придётся тяжело, да и мы потеряем полдня хода. Может, даже больше. Но лезть напролом? Это не храбрость, это клиническая идиопатия. Смерть от собственной глупости, как сказал бы мой старый знакомый лекарь.

— Обходим, — я посмотрел на Грока. Не как вопрос, а как констатацию. — Лили не выдержит драки, да и мне связывает руки. И твои парни тоже

— Я знаю, — хмыкнул он, и в этом хмыканье было столько же веселья, сколько в похоронном звоне. — Лезть к ним — это глупо. У них, поди, не только мечи, но и стрелы есть.

Он повернулся ко мне:

— Уводим группу вправо, через овраги. Тихо, без лишнего шума.

Спускаться с холма пришлось чуть ли не ползком, уводя варгов подальше от ветра, чтобы те не поймали чужой запах. Обходной путь выглядел паршиво. Камни, осыпи, колючие кусты, цепляющиеся за штаны, и этот вечный сладковатый дух гари, который, казалось, пропитал саму землю.

Но это было лучше, чем стать следующим блюдом на чужом костре. Мы не герои из баллад, чтобы вызывать на бой всех встречных. Мы были просто куском мяса, который пытался доползти до каменной глотки и спрятаться, чтобы выжить. Мы — крысы, шуршащие среди холмов.И пока мы ползли тихо — у нас был шанс.

Весь оставшийся вечер мы шли на пределе скорости. Варги хрипели, пена стягивала углы ртов, но Грок не позволял останавливаться. Мы петляли, уходя с тракта, забирая в сторону, на север, где начинались каменистые пустоши. Там, среди валунов и сухих русел рек, следы затерялись бы быстрее.

Только к глубоким сумеркам, когда уже начали падать от усталости, он дал команду привал.

— Они нас не видели? — спросил Ульф, вглядываясь назад.

— Надеюсь, — ответил Грок.

Огня не разводили, ели холодное, Лили слабела. Я вливал ей в рот воду из фляги, и она давилась, кашляла, но пила. Мазь Заргаса творила чудеса, но потеря крови давали знать. Она дрожала от холода, её лихорадило.

Я прижал её к себе, укутав обоих плащом. Вокруг стояла темнота и в этой темноте я думал.

О чем? О том, как легко ломается человек. Как быстро превращается из соседа в добычу. Один день — и вот мы уже бежим, как крысы, по степи, оставляя за собой трупы тех, с кем ещё вчера делили хлеб.

Айя… её образ всплыл снова. Не обезглавленное тело. Нет. Я вспомнил её смех. Запах волос после того, как она мыла их отваром. Как она гладила мои плечи и грудь…

Это было больнее всего: воспоминание о почти нормальной жизни. Этакий внутренний мазохизм, который я не мог выкинуть из башки.

— Завтра мы будем у границы зоны, — тихо сказал Грок, садясь рядом. — Если до вечера не встретим никого, то к ночи следующего дня увидим стены.

Я кивнул, глядя на беззвездное небо. Как же меня всё, блин, достало…

На пятый день, когда «светило» начало клониться к закату, и мы начали поднимать в гору, увидели стены каменной деревни.

Три часа. Три чертовых часа мы карабкались вверх по серпантину, который выглядел так, будто его прокладывал пьяный великан, спотыкаясь о каменные глыбы. Тусклое светило уже почти скрылось за зубьями горизонта, окрашивая небо в цвет старого синяка, когда мы наконец выползли на широкий уступ.

И вот она: каменная деревня. Ствол.

Город возвышался над нами громадной, угрюмой тенью, врезаясь корнями в скалу и уходя ярусами в низкое, затянутое дымкой небо. Отсюда, снизу, он казался монолитом, выпотрошенным изнутри тысячами светящихся глаз-окон. Здесь пахло гарью, немытыми телами, кислой брагой и металлом. Запах цивилизации, мать её. Я едва не расплакался от усталости, вдыхая эту удушливую и мерзкую вонь и внушая себе: «Это — запах безопасности и тепла. Это — жизнь, пусть и такая вот…»

Охрана на входе лишь скользнула по нам равнодушными взглядами: пятеро оборванцев на уставших варгах с бесчувственной бабой на руках — зрелище для Ствола привычное, как плесень на стенах. Грок кинул привратнику монету, и нас пропустили.

Сначала — пристанище. Длинные, вонючие навесы у самой стены, где воздух был лишь чуть теплее, чем на улице, а крыша протекала всего в семи местах из десяти. Грок молча сунул ещё две монеты тощему старикашке, чьё лицо украшал шрам от нижней челюсти до уха, и тот указал нам на загон. Мы спешились, ноги гудели так, будто в них залили свинец.

Варги, почуяв запах стойла, сразу сникли, опуская морды в грязную жижу. Ульф и Тарл быстро скинули сёдла. Брин стоял в стороне, сжимая свой молоток и хлопая глазами. Для него этот каменный мешок, гудящий, как улей, был концом света. Для меня — билетом в игру.

— Дальше пешком, — бросил Грок, подхватывая Лили, прежде чем я успел пошевелиться. — Покажешь дорогу.

Я кивнул и повёл их внутрь.

Третий уровень. Низ. Мой район.

Глава 14

Узкие улочки третьего уровня встретили нас всё тем же вязким, удушливым смрадом. Гарь, немытые тела, кислая брага и стойкий аромат окисляющегося металла. Когда-то этот запах вызывал у меня тошноту и желание сбежать обратно в относительно чистый лес. Сейчас же я вдыхал его полной грудью, как глоток спасительного воздуха после затяжного ныряния. Этот смрад был запахом системы. Запахом порядка. Запахом места, где всё покупается и продаётся, а значит, здесь можно выжить.

Грок шагал за мной, тяжело ступая по скользким каменным плитам. Он нёс Лили так же легко, как мешок муки, но его глаза сканировали каждую тень, каждый закоулок. Ульф и Тарл шли по бокам, их руки лежали на рукоятях мечей. Брин плёлся позади, нервно дёргаясь от каждого звука. Для него этот каменный мешок был пугающе чужим. Для меня — домом. Опасным, сырым, вонючим, но единственным местом сейчас, где я имел вес.

Мы свернули в знакомый переулок, где подпорка, установленная мной и Каем три месяца назад, всё так же подпирала покосившуюся стену соседнего дома. Увидев её, я неожиданно для себя усмехнулся. Мелочь, конечно, но приятно, что наше рукоделие держится.

Вот и моя дверь. Обшарпанная, с выжженным символом капли. Я достал ключ — рука чуть дрогнула от усталости и нервного напряжения — и провернул его в замке.

В нос ударил знакомый, до боли уютный запах сухих трав и щёлока. Всё было так же, как я оставил. Тихо, пусто, прибрано. И в этом тишине, у потухшего очага, сидел он.

Кай.

Он не спал. Сидел на полу, привалившись спиной к стене, с кинжалом на коленях. При звуке открывающейся двери он вскочил с такой скоростью, что его движения смазались в воздухе. Его глаза, привыкшие к темноте, уставились на меня, а затем скользнули за мою спину — на Грока, на ормов, на бесчувственную ношу в руках старшего.

Мгновение они смотрели друг на друга. Кай — замеревший, как натянутая струна, и Грок — тяжёлый, молчаливый, с каменным лицом. В комнате повисла плотная, звенящая тишина. Я физически ощущал, как напряжение заполняет пространство, сжимая лёгкие.

Кай медленно опустил взгляд. А затем сделал то, чего я никак не ожидал. Он плавно, без резких движений, опустился на одно колено и склонил голову. Жест был полон покорности, но это не была покорность слуги — это было признание силы. Признание того, что обман раскрыт, и он готов нести ответственность.

— Учитель, — произнёс Кай ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом.

Грок хмыкнул, затем шагнул вперёд, минуя меня, и подошёл к Каю вплотную. Его массивная ладонь легла на плечо молодого воина. Нет, он не ударил его, а просто положил руку.

— Мёртв, значит? — процедил Грок, и в его голосе не было вопроса. Была лишь сухая, усталая констатация. — В реке, говоришь?

Кай не поднимал головы.

— Я попросил солгать, — ответил он, не смея смотреть на орма.

— Попросил? — Грок посмотрел на меня.

Я шагнул вперёд, становясь рядом с Каем. Пора было брать инициативу на себя.

— Да, попросил, — сказал я, глядя Гроку прямо в глаза. — Мирос хотел моей смерти. Кай должен был убить меня, но предложил сделку: он защищает меня здесь, а я даю ему новую жизнь. Если бы он вернулся с докладом к Миросу, его бы убили как свидетеля. Возможно, это пришлось бы сделать тебе, Грок. Я солгал потому, что иначе ты не отпустил бы его. Не отпустил бы ценного воина. Но теперь всё иначе. Мы все здесь, и мы все на одной стороне.

Грок долго смотрел на меня. В его лице, как мне показалось, была ярость, он прекрасно понимал, что два мальчишки просто провели его! Его, сильного воина и командира!

Но он был и прагматиком. Он видел, что Кай жив, что он вооружён, что он предан мне — не из страха, а из расчёта. И он видел, что я не оправдываюсь, а диктую условия.

Наконец, Грок убрал руку с плеча Кая.

— Встань, — бросил он.

Кай поднялся, его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть расслабились его плечи.

— Если ты ещё раз солжёшь мне, парень, — тихо сказал Грок, — я вырву тебе язык и скормлю варгам. Понял?

— Понял, — кивнул Кай.

Я уложил Лили на свою кровать в углу, подальше от сквозняков, и только потом повернулся к остальным. Ульф и Тарл сидели у стены, Брин жался к двери и молча смотрел на меня. Все ждали, что будет дальше. Ну, а я решил рассказать своему телохранителю о том, что случилось.

— Деревни больше нет, — сказал я, глядя на Кая.

Кай не шелохнулся. Его глаза чуть сузились, и только.

— Сантора пришла, — продолжил я ровно, без эмоций, как резал по живому. — Они выжгли всё. Убили всех взрослых. Детей увели в рабство. Заргас… Заргас спасся. Сбежал, как крыса, пока горели дома. Я нашёл его в лесу и прикончил.

Кай стоял неподвижно, но я видел, как дрогнула мышца на его челюсти. Его дом. Его семья. Пусть он и отрёкся от них, но это была часть его жизни, которая только что сгорела в небытие.

— Шаман мёртв, — повторил я для Кая. — Мироса мы не нашли, но если я встречу его когда-нибудь — убью.

Кай медленно кивнул.

— Я понял, — его голос был твёрд. — Что теперь?

— Теперь мы выживаем, — ответил я. — Мы здесь. У нас есть деньги, — я кивнул на мешок, который Ульф бросил у входа. — У нас есть оружие. У нас есть навыки. Вчера мы были учениками, рабами, ремесленниками. Сегодня мы те, кто строит новый закон. Закон камня и монеты.

Грок хмыкнул, но уже без злобы.

— Красиво говоришь, учётчик. Ладно. Кай твой, я это понял. Но мои парни и я — мы не на твоей шее сидеть будем.

— И не будете, — отрезал я. — Вы будете работать. Но не сегодня. Сегодня вы отдыхаете. Ульф, Тарл — отнесите вещи в «Место для проходящих», снимите комнаты. Заплатите из того мешка. Грок, ты со своими пойдёшь туда же. Еда, вино, чистые лежанки — всё за мой счёт. Завтра начнём строить план и действовать.

Грок кивнул, принимая условия. Он махнул своим парням, и те, подхватив мешок с добычей, потянулись к выходу. Брин двинулся за ними, как привязанный, но я окликнул его.

— Брин. Останься.

Он замер, испуганно моргая. Я указал ему на табурет у стены.

— Сиди здесь. Никуда не уходи. Кай присмотрит за тобой. Завтра я найду тебе дело. Понял?

Он кивнул, не в силах выдавить ни слова, и опустился на табурет, сжимая свой молоток.

Когда ормы ушли, дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо. Только потрескивали угли в очаге да раздавалось прерывистое дыхание Лили. Я опустился на скамью напротив Кая и устало потёр лицо.

— Рассказывай, — сказал я. — Как прошло время? Были проблемы?

Кай сел напротив, его взгляд стал сосредоточенным.

— Тихо, — ответил он. — Грон пытался приходить, спрашивал, где ты.

— Хорошо, — я кивнул, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть. Моя «империя» устояла. Маленькая, вонючая, но моя. — Значит, мы вернулись вовремя.

Я посмотрел на Лили. Её лицо было белым, как мел, губы потрескались. Ей нужен был лекарь. И немедленно.

— Кай, — я поднялся. — Оставайся с ней. Если она очнётся — дай воды. Только чуть-чуть. Я скоро вернусь.

Выходить на улицу, в люди, после того, как ты похоронил жену и убил шамана было странно. Мир за порогом моего дома жил своей обычной жизнью: кто-то кричал, кто-то торговался, где-то звенела сталь. Мне же казалось, что на лбу у меня написано: «Убийца и вдовец». Но город не заботило моё горе. Город заботили только монеты. И это было нормально.

Лекаря я нашёл на соседнем ярусе. Старый, пропахший настойками и кровью, с руками, похожими на клешни, но с именем. Звали его Кретт, и он славился тем, что не задавал лишних вопросов, если ему платили. Заплатил я ему монетой из тех, что были с незнакомым гербом. Кретт повертел её в пальцах, удовлетворённо хмыкнул и пошёл за мной.

В доме он осмотрел Лили, развёл руками, покачал головой и начал шить. Я стоял в стороне, прислонившись к стене, и смотрел, как игла прошивает кожу. Мои руки были чище, но его стежки — крепче. Закон города: каждый делает то, что умеет лучше других. Лили застонала и начала дёргаться. Кай, поймав взглядом мой утвердительный кивок, навалился на неё, прижав к тюфяку и не позволяя двигаться.

— Выживет, — бросил Кретт, обрезав нить и накладывая повязку. — Шрам останется уродливый, и детей ей рожать будет тяжело, но жить будет. Кости целы, кишки не проткнуты. Ей повезло.

— Повезло, — эхом отозвался я.

Кретт ушёл, оставив после себя запах спирта и горьких трав. Я закрыл за ним дверь и привалился к ней спиной. Внутри было пусто… от усталости. Но стоять и жалеть себя было нельзя. Это не входило в мои планы.

— Кай, — я отлепился от двери. — Присмотри за ней. Мне нужно на улицу. Делать дело.

Кай кивнул, он уже растапливал очаг, готовя воду для отваров.

Я вышел в город. Первым делом — к Гургу. Этот верткий чистильщик был моим рупором, моим информатором, моим рекламным агентом. Я нашёл его на обычном месте, у водостока. Увидев меня, он едва не подавился тем, чем там занимался.

— Макс? — его глаза расширились. — Ты… ты вернулся?

— Как видишь, — я присел на корточки рядом с ним, стараясь не касаться грязных стен. — И теперь будет очень много товара. Мыло будет всегда, Гург. Больше никаких простоев, никаких «сырья мало». Понял?

Он закивал так быстро, что я испугался, как бы голова не отвалилась.

— Понял, понял! А то клиенты… они уже волноваться начали. Грон косился, Торг спрашивал…

— Пусть перестанут волноваться, — перебил я. — Скажи всем: скоро я принесу следующую партию. Качество, как всегда, цена теперь немного выше. И передай Грону: я хочу с ним встретиться. Послезавтра. На нейтральной территории.

Гург сглотнул, но кивнул. Для него мои слова были законом. Я оставил его переваривать новости и пошёл дальше. К Роху, за щёлочью. К Лейне, за жиром. Возвращение было триумфальным, хоть и тихим. Никаких фанфар, никаких толп. Только молчаливые кивки людей, которые зависели от моего товара. Они видели: учётчик вернулся, учётчик привёз деньги, учётчик не сломался.

Вернувшись домой, я обнаружил Кая за работой: он резал куски мыла на ровные бруски. Его движения были точными, экономными. В нём была та же методичность, что и во мне.

— Готовь котлы, — сказал я, скидывая плащ. — Завтра варим.

Кай бросил короткий взгляд на Лили, которая тихо спала на кровати, и кивнул.

— Я помню рецепт, — ответил он. — Жир, зола, масло. Я делал это, пока тебя не было.

Я удивился. Он не просто охранял дом, он учился. Он вник в процесс. Это было больше, чем просто преданность. Это было партнёрство. Хоть и неожиданное…

— Хорошо, — я усмехнулся. — Значит, завтра покажешь, на что способен.

Мы работали до глубокой ночи. Я растапливал жир, Кай смешивал щёлочь. Знакомый ритуал, который теперь имел иной вкус. Это было не просто производство мыла. Это было создание брони. Каждая плитка — это монета. Каждая монета — это безопасность, это шаг к тому, чтобы никогда больше не стать пеплом.

Три недели пролетели, как один долгий, изматывающий день. Но это был день, который я контролировал.

Производство вернулось в прежнее русло, а затем и превзошло его. Теперь у меня было больше рук. Грок и его парни, быстро поняв, что к чему, стали не просто охранниками, а невидимым каркасом моей операции. Они контролировали подходы к дому, следили за тем, кто приходит к Гургу, и мягко, но твёрдо отсеивали любопытных. Грон, получив свою долю и увидев, что моя «империя» стала сильнее, убрал лапы и даже начал относиться ко мне с мрачным уважением. Торг, получив свой обычный «налог», закрыл глаза на то, что мой дом стал походить на маленькую крепость.

Лили пошла на поправку. Она ещё не могла вставать, но уже сидела на кровати, наблюдая, как мы с Каем колдуем у котлов. Её движения были всё ещё пугливыми, но во взгляде появился огонёк любопытства. Она поняла, что жива только потому, что я так решил. И что её жизнь теперь принадлежит мне. Это не было рабством в привычном смысле. Это был контракт. Я дал ей защиту, она даст мне… время покажет, что именно. Но она была моим «свидетелем», тем якорем, который привязывал меня к человечности. К той человечности, которую я сам же и

Брин… с Брином было сложнее. Ремесленник тосковал. Он ненавидел город, ненавидел камень, ненавидел запах щёлока, который пропитал его кожу. Но больше всего он ненавидел себя за то, что выжил.

Я пристроил его к кузнецу на нижнем ярусе, тому самому, где работал Браг, пока не встретил мой нож. Кузнец, старый и глухой, не задавал вопросов. Брин целыми днями махал молотом, выбивая из металла искры и из своей души — злость. Он стал молчаливым, угрюмым, но его руки больше не дрожали. Работа — лучшее лекарство от безумия.

Деньги текли сперва ручейком, а потом и рекой. Монеты из тайника Заргаса ушли на закупку сырья и на оплату «крыши». Самоцветы я пока придержал — для них нужен был другой рынок, покупатели с верхних ярусов, которые понимали толк в камнях. Но и тех доходов, что давало мыло, хватало с избытком. Мой мешок толстел, а вместе с ним росла и моя уверенность.

И вот, в конце третьей недели, я понял: старый дом мне мал. Одна комната, где мы варим, сушим, спим и лечим раненую — это не база. Это каморка. Мне нужно пространство. Пространство для новых котлов, для хранения сырья, для моих людей: Грок и его парни до сих пор спали в таверне, что было и неудобно, и небезопасно. Они должны быть рядом. Под моим присмотром.

Я отправился на поиски. Третий уровень был тесен, но даже здесь иногда освобождались площади. Особенно если знать, куда смотреть. Я знал. Старый склад у восточной стены, где раньше хранили соль, опустел после того, как хозяин не выплатил долг Грону. Грон, с которым мы теперь были «партнёрами», не стал артачиться, когда я предложил выкупить его долг за хорошую цену. Сделка была заключена без лишних слов.

Склад был огромным. Каменный, с толстыми стенами, с маленькими окнами, через которую хрен кто пролезет — идеальная крепость. Здесь пахло солью и сыростью, но этот запах легко перебивался щёлоком. Я привёл туда Грока и его парней. Они осмотрелись, и на их лицах впервые за долгое время появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Это можно обжить, — сказал Грок, постучав по стене. — Стены крепкие. Дверь нужно только поменять.

— Дверь уже заказана, — ответил я. — У Брина. Он сделает.

— А варги? — спросил Ульф, с тоской глядя на тесный загон у стены.

— Для варгов найдём место у подножия, — пообещал я. — Там есть старые стойла. Выкупим.

Мы начали переезд. Это был не просто перенос вещей. Это было перенесение базы. Теперь у меня был не просто дом — у меня была цитадель. Место, где я мог делать своё дело, не оглядываясь на каждого прохожего. Где мои люди могли спать в безопасности. Где Лили могла выздоравливать, не боясь, что кто-то ворвётся и заберёт её.

В первый же вечер на новом месте мы собрались у большого очага. Огонь отбрасывал тёплые тени на каменные стены. Кай чистил оружие, Грок курил свою вонючую трубку, Ульф и Тарл играли в кости. Брин, сидя в углу, молча. Лили, укутанная в шкуры, спала на широкой лежанке, отгороженной от общего зала тяжёлой занавеской.

Я стоял у двери, глядя на них. На этих людей, которые были совсем недавно чужими друг другу. Которые потеряли всё и теперь пытались налепить из осколков что-то новое. И я был тем клеем, который держал их вместе.

Грок поднял голову и посмотрел на меня.

— И что теперь, учётчик? — спросил он, выпуская клуб дыма. — Мыло варим, деньги считаем. А дальше?

Я усмехнулся. Дальше. Дальше было то, о чём я думал все эти три недели. Тот самый рынок на верхних ярусах. Караваны, о которых говорил Торг. Далёкие города, где за кусок душистого мыла дают не медяк, а золотой. Где моя продукция — не просто гигиена, а роскошь.

— А дальше, Грок, — сказал я, подходя к огню, — мы поднимемся выше. Третий уровень — это начало. Печка, чтобы не замёрзнуть. Но наверху… наверху воздух чище и деньги звонче. Мы будем продавать им не просто мыло. Мы будем продавать им иллюзию того, что они лучше остальных, тех, кто внизу. А они за это будут платить. Щедро.

Грок хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес. Он был воином, но воином, который устал сражаться за объедки. Он хотел большего. И он был готов идти за мной, чтобы это получить.

— Значит, наверх, — сказал он.

— Наверх, — кивнул я, глядя в пламя.

Огонь отражался в моих глазах, и я знал, что в этот момент я больше не похож на того испуганного парня, который попал в чужой мир и стал рабом. Я был Максом. Учётчиком. Мыловаром. Тем, кто пережил резню и стал сильнее. Тот, кто строил свою империю из грязи, жира и чужих долгов.

Мои спутники не знали слова «империя», но… они уже были моими. Я был тем, кто дал им если не новый смысл жизни, то хотя бы ясную цель. И я же был тем, кто не собирался останавливаться, пока весь этот каменный город не узнает моё имя.

Глава 15

Жизнь в каменной цитадели постепенно обретала свой собственный, тяжёлый, но устойчивый ритм. Мой склад, пропахший солью, щёлоком и сушёными травами, стал сердцем маленького, но крайне опасного механизма. Дверь, которую изготовил угрюмый Брин, получилась на совесть: из крепкого дерева, окованная железом, с хитрым внутренним засовом — она могла выдержать таран.

К слову, Лили оклемалась, но приходила в себя долго. Сначала она просто сидела на лежанке, кутаясь в шкуры, и смотрела на нас с интересом. Потом начала подниматься, бродить по складу, как неприкаянная, шарахаясь бывших ормов. Я пытался с ней заговорить, но то ли её контузило, после бойни в деревни, то ли…

В какой-то момент я предположил, что ей отрезали язык. Ну, всякое бывает, я ж не знаю, как проходят зачистки поселений. Подошёл к Лили, попросил открыть рот и убедившись, что язык

В один из вечером пришёл лекарь, осмотреть её шрам. А тот, как и предполагалось, превратился в уродливый багровый рубец, и Кретт оказался прав: детей ей рожать будет ох как непросто, если вообще возможно. Но зато она дышала, ходила, жила.

Кстати, формально Лили оставалась моей рабыней. И фактически я мог делать с ней всё, что заблагорассудится: продать в нижние галереи, где девчонок ломали за сезон, заставить работать на себя до седьмого пота или просто делить с ней ложе, когда мне вздумается.

Но я не делал ничего из этого. Не из доброты, упаси духи. Просто потому, что сломанная вещь не работает на полную мощность. А мне нужна была не наложница, а руки и глаза в доме.

И спустя месяц пребывания в каменной деревне, наконец, она включилась в процесс «жизни». Скорее всего, она понимала, что нужна мне, так же, как и раньше.

Однажды утром, когда я проснулся от мерного стука по столу, на котором Кай точил свой клинок, я увидел Лили у очага. Она стояла на коленях и яростно терла котелок песком.

— Лили, зачем чистишь? — спросил я, садясь на лежанке и потирая лицо. — Кто тебе приказал?

Она не обернулась, только плечи чуть дёрнулись.

— Никто… — раздался тихий шёпот. — Я… я хочу быть полезной, — её голос был хриплым, сорванным.

Я усмехнулся. Правильный подход. Раб, который понимает свою ценность, стоит десяти покорных болванчиков.

— Тогда вари кашу. И проследи за травами, они сохнут. Кай в этом ни хрена не смыслит, он их как сено топчет.

С тех пор Лили стала кем-то вроде хозяйки нашего бастиона. Она не командовала, нет, для Грока или Кая она была лишь тенью, или даже — мусором под ногами, который никто из них не осмеливался трогать, но в нашем быту она навела порядок. Она знала, где лежат чистые тряпки, сколько жира нужно для варки, и когда нужно подкинуть угля в очаг, чтобы мыло не пригорело. Я не ограничивал её свободу: она могла выходить на улицу, гулять по галереям. Но она всегда быстро возвращалась, да и в целом — предпочитала сидеть дома. Потому что за пределами нашей крепкой двери был только хаос Ствола, где молодая девчонка была лакомым куском.

И вот тут началось то, чего я ждал, но к чему не совсем подготовился. Мои клиенты. Те самые, кто приходил за мылом и мазями: надзиратели с нижних ярусов, жилистые чистильщики, угрюмые мастеровые. Они приходили, бросали на стол стекляшки или медяки, забирали товар и… смотрели на Лили.

Она мыла полы или протирала бутыли, нагибаясь у очага, и их взгляды липли к ней, как мухи на мёд. Она была худой, да, но молодость и жизнь в ней уже брали своё. Тонкая талия, угловатые, но правильные черты лица, и эти огромные, настороженные глаза, в которых читалась пережитая трагедия.

Это заводило их. Чувствовать рядом женщину, которая видела смерть и выжила, которую сломали, но она всё ещё дышит. Ну, и объективно — она была красивее местных женщин, бледных, с не слишком здоровой кожей и изможденных работой. Для каменных ублюдков это было весьма соблазнительное зрелище, пробуждавшее охотничьи инстинкты.

Один из надзирателей, здоровенный детина с тремя синими дисками на шее, как-то задержался у стола, когда Лили ставила перед ним кувшин с водой. Его рука скользнула по её бедру. Движение было ленивым, хозяйским.

Я сидел в двух шагах, пересчитывая монеты. Кай стоял у двери, скрестив руки на груди. Лили замерла, её пальцы побелели на глиняном горле кувшина. Она не отстранилась, не закричала. Просто замерла, принимая это как данность.

— Хорошая у тебя служанка, Макс, — хрипло произнёс надзиратель, не отрывая руки. — Чистенькая. Сколько за ночь?

Я медленно поднял на него глаза и скривился, ибо осознавал одну важную вещь: если я позволю ему тронуть её, остальные люди поймут, что моё добро можно щупать без спроса.

И было кое-что ещё, убить за такое — я не мог. Если я прикончу его прямо сейчас — я потеряю клиента и наживу врага среди надзирателей. Нужен был баланс.

— Она не продаётся, — сказал я громко и жёстко. — Она моя. И она работает. Если твои руки слишком скучают, иди в дренажные тоннели, там крыс много, можно руками поработать.

Надзиратель убрал руку, повернулся ко мне, и зло выплюнул:

— Ты смеешься надо мной, учётчик?

— Я отвечаю на твой вопрос, — я откинулся на спинку стула. — Мыло ты получил. Иди. И запомни: то, что моё, моё до конца. Попробуешь взять силой — будешь мыться своей же кровью. Кай, проводи.

Кай шагнул вперёд, и надзиратель, бросив полный ненависти взгляд, вывалился за дверь. Лили медленно выдохнула, её колени чуть дрогнули. Она посмотрела на меня — не с благодарностью, а с пониманием. Она осознала правила игры. Я защищал её не потому, что любил, а потому, что она была частью моей системы. Моей собственности. И я не собирался делиться.

Слухи о мыле расползались по Стволу, как масляное пятно по воде. Вместе со слухами пявились и жадные взгляды. Не только на Лили, но и на мой товар, на мой дом, на моё внезапно выросшее благосостояние.

Проблема пришла под вечер, когда тусклый свет, проникавший через узкие щели окон, окончательно померк. В тот день мы закрылись рано. Накануне заявилась странная компания: трое громил с внешнего мира, из тех, кто сопровождает караваны через Степь, а потом пропивает заработанное в каменных тавернах. Они узнали про мою лавку, пришли, понюхали товар. Мыло их удивило, да. Но цена… цена привела их в ярость.

— Две медяхи за кусок этого? — рыкнул их главарь, детина с лицом, изъеденным оспой, и потрёпанным кожаным доспехом. — Ты что себе позволяешь, доморощенный? Мы за такие деньги девок можем купить на всю ночь!

— Покупайте, в чём проблема то? — ответил я тогда спокойно, убирая товар обратно в ящик. — Этот товар помогает вашим руками не сгнить

Они ушли тогда, ругаясь и угрожающе зыркая по сторонам. Я понял, что они вернутся. Грок тоже это понял.

— Они степняки, — пробурчал орм, когда за ними закрылась дверь. — Они привыкли брать силой то, на что у них нет монет. Спи с открытыми глазами.

«Ага, конечно. Вы-то мне на что⁈»

Ночь опустилась на «город». Тишина в каменных мешках была обманчива: где-то капала вода, скреблись крысы, издалека доносился глухой гул вентиляционных шахт. Мы спали в обнимку с оружием. Лили свернулась калачиком на своей лежанке в углу, за занавеской.

Скрежет раздался около полуночи. Кто-то ковырялся в замке. Плохо ковырялся, с лязгом.

Кай открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. Я кивнул ему. Грок бесшумно поднялся с тюфяка, вытягивая из-за пояса свой тяжёлый тесак. Ульф и Тарл заняли позиции по бокам от двери. Брин, спавший у очага, сжал свой любимый молоток, его ноздри хищно раздулись. Мой ремесленник жаждал крови не меньше, чем воины.

Дверь содрогнулась от удара. Замок выдержал, но петли скрипнули.

— Эй, торговец! — раздался снаружи хриплый шёпот оспинника. — Открывай, если жизнь дорога! Мы просто хотим немного мыльца… и твою девку!

Я не ответил. Только перехватил поудобнее свой короткий нож. Правило Ствола простое: если к тебе вломились ночью — переговоры окончены.

Удар последовал с новой силой. На этот раз тяжёлый башмак врезался в железную оковку двери. Петля не выдержала, лопнула с противным треском. Дверь распахнулась внутрь, и в проём, толкаясь, ввалились трое — те самые. С обнажёнными кривыми саблями и хмельным ощущением собственной силы. Волной хлынула вонь немытых тел, гари и дешевого пива. Сопротивления они не ждали, так как днём видели только меня, Лили и Грока.

И они точно не ожидали, что попадут в мясорубку.

Кай ударил первым, его кинжал легко вошёл в горло, ровно под подбородком, прежде чем степняк успел поднять саблю. Хрип, фонтан крови, тело кулем оседает на пол. Второй замешкался, и в этот момент Грок обрушил на него свой тесак. Удар был страшным, рубящим, от плеча до грудины. Кость хрустнула, и громила рухнул, дёргаясь в предсмертных судорогах, разрубленный чуть ли не пополам.

Третий, оспинник, самый ловкий, прыгнул ко мне. Его сабля свистнула в воздухе, целясь мне в шею. Я неловко отскочил назад, споткнувшись о скамью. Мой нож был слишком короток, чтобы парировать такой удар, но из темноты вынырнул Брин. Он не кричал, не издавал ни звука. Он просто вмазал своим тяжёлым молотком прямо в висок оспинника.

Хруст был влажным и окончательным. Голова степняка неестественно дёрнулась, и он мешком свалился к моим ногам, выронив саблю.

Тишина. Только тяжёлое дыхание моих людей и предсмертный булькающий хрип первого, которого достал Кай.

Я опустил взгляд на труп оспинника. На его поясе висел увесистый кошель. За пазухой нашелся сверток: несколько серебряных монет и кусок вяленого мяса. Его сабля была неплохой стали.

— Уберите это, — бросил я, вытирая нож о рубаху мертвеца. — Трупы — в старый сточный колодец за стеной. Вещи — ко мне.

Брин, тяжело дыша, смотрел на окровавленный молоток. Его руки больше не дрожали. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах светилась мрачная, звериная гордость.

— Хорошо работает, — похвалил его Грок, вытирая тесак о штаны. — Молоток — оружие честное.

Я кивнул, глядя, как Ульф и Тарл волокут тела к выходу.

— Лили, — негромко позвал я.

Из-за занавески высунулась бледная девушка.

— Подойди.

Она вышла, переступив через лужу крови, которая уже впитывалась в земляной пол. Её глаза расширились, но она не закричала. Только побледнела ещё сильнее.

— Смотри, — я указал на трупы. — Это те, кто хотел тебя забрать. Теперь они мясо для моронов. Запомни это. Мой дом — единственное место, где ты в безопасности. Но эта безопасность стоит крови. Поняла?

Она сглотнула и коротко кивнула.

— Хорошо. Тогда возьми тряпку и отмой пол. В этой грязи мы мыло варить не будем.

Она молча взяла тряпку и принялась за уборку, не рассуждая и не думая о чужой смерти.

Это было право силы. Они пришли ограбить меня, но стали моей добычей. Три трупа, три набора оружия, три кошелька с монетами. И моя репутация, которая после этой ночи стала твёрже камня.

Это ночью соседи не осмелились высунуться на шум и полюбопытствовать, а с утра возле дверей успели потоптаться почти все, внимательно разглядывая плохо затёртые следы крови. Впрочем, вопросов никто не задавал. Ни к чему это было — все и так всё отлично поняли.

Третья сцена моего маленького восстания против каменного болота разыгралась на исходе второй недели после ночного нападения. Слухи о резне у моего склада разнеслись мгновенно. Меня стали бояться. Но страх — это валюта, которую можно обменять на уважение, если предложить людям что-то, в чём они нуждаются.

О моём мыле услышали на втором уровне.

Эти люди были другими. Если на третьем уровне воняло гнилью, потом и кислой брагой, то здесь пахло маслом, древесным дымом и горячей едой. Стены были не голым камнем, а обиты тёмным деревом. Свет давали не чадящие жировые лампы, а сальные и тростниковые свечи в железных подсвечниках. И люди здесь были другие: сытые, одетые в добротную плотную ткань и выделанную кожу, с бритыми лицами и оценивающими, надменными взглядами. На их шеях позвякивали те самые железные пластины — жетоны статуса. Ну, это если судить по слухам…

Их явилось двое. Средние богачи, как я их про себя окрестил. Мастер цеха чистильщиков, дорвавшийся до теплого местечка, и какой-то торговец местной снедью, разжиревший на поборах с нижних ярусов. Они вошли в мой склад, брезгливо кривя губы. Грок и Кай стояли у стен, как изваяния, и эти двое старались на них не смотреть, понимая, что любой неверный жест может стоить

— Так вот ты какой, учётчик с третьего уровня, — протянул торговец, оглядывая мою «приёмную», то есть единственную комнату склада, где стоял стол и пара стульев. — Говорят, ты лёгким движением руки превращаешь жир в серебро.

— В чистоту, — поправил я, не вставая из-за стола. — Серебро — это лишь побочный эффект.

Торговец скептически хмыкнул.

— Мыло… — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус прокисшее молоко. — У меня есть пепел и вода. Зачем мне платить тебе монеты за то, что делает прачка?

Я молча достал из ящика два куска.

Один — дешёвое, хозяйственное мыло, грубое, серое, но отлично смывающее грязь.

Второй — моя гордость, мыло с добавлением толчёной мыльнянки и парой капель эфирного масла, которое я выжал из кореньев, купленных у одного из бродяг. Оно было гладким, чуть желтоватым, и от него исходил тонкий, свежий аромат, разящий наповал в этой вонючей каменной братии.

— Помойте руки, — я подвинул к ним таз с водой. — Одной рукой — с вашим пеплом. Другой — с моим мылом.

Торговец неохотно взял кусок. Плеснул водой. Начал тереть ладони. Пена поднялась белая, густая. Он замер, втянув носом воздух. Запах трав — мяты и чего-то цветочного, слабого, но упрямого — ударил ему в ноздри, перебивая вечный смрад Ствола.

— Чисто и… и приятно, — пробормотал он, с удивлением разглядывая свои руки, с которых сошла не только грязь, но и въевшаяся въедливая вонь жира и лука.

— Это базовое, — я указал на серый кусок. — А вот это, — я подвинул желтоватый брусок, — для тех, кто хочет не просто быть чистым, но и пахнуть так, будто он не из каменной задницы, а с залитых солнцем лугов. Оно смягчает кожу. Женщины на верхних ярусах сдохнут от зависти, если их мужья будут пахнуть так, а не конским потом и пеплом. Они захотят себе такое же.

Мастер цеха, наблюдавший за этим, потянулся к желтоватому куску. Понюхал. Его ноздри затрепетали.

— Сколько? — коротко спросил он.

Я назвал цену. В три раза выше, чем на третьем уровне. Глаза торговца полезли на лоб, но мастер цеха даже не моргнул. Для него это были копейки по сравнению с тем новым статусом, который давало обладание такой вещью.

— Мы возьмём пробную партию, — процедил мастер. — Десять кусков этого… с запахом. И вон того, серого, для моих подмастерьев. Но если это всё обман и фокусы…

— Качество — это единственное, что у меня не падает, — отрезал я. — И ещё. Я слышал, у вас болят суставы от сырости. У меня есть мазь. На основе жира змеи и вытяжки из болотного корня. Втирать на ночь. К утру будете махать саблей, как двадцатилетний.

Я выложил на стол два глиняных горшочка с мазью. Это был блеф — никакой змеи там не было, только барсучий жир, воск и настой жгучего перца с какой-то травой, от которой слегка немела кожа. Но эффект согревания был реальным, а для тех, кто целыми днями сидел в сырости, это было спасением.

Они ушли, оставив на столе пригоршню хороших серебряных монет. Мой крючок был проглочен. Теперь они вернутся. И приведут других. Богачи не могут терпеть, когда у соседа есть что-то, чего нет у них.

Но вот какая была незадача… запасы реально хорошо пахнущих трав подходили к концу. Это я понял, когда Лили молча поставила передо мной пустой кувшин из-под масла мыльнянки и так же молча на него посмотрела. Больше слов не требовалось: заготовки, которые я делал ещё по приезду, закончились. То, что росло в расщелинах Ствола или продавалось на нижних рынках, было мусором. Сушёная крапива, чахлый чабрец, какие-то корешки, от которых пахло скорее плесенью, чем чем-то съедобным.

Я мог делать хорошее мыло, но не роскошь. А роскошь пахла иначе. Она пахла лугами, хвоей, цветами, которые я помнил по своему прошлому миру и которых здесь, в каменной яме, не существовало в принципе.

Мне нужны были люди снаружи. Люди, которые умеют ходить по земле, а не по каменным плитам.

Через три дня после визита богачей я отправился на поиски. Сеть слухов третьего уровня — вещь капризная и ненадёжная, как гнилая лестница в шахте. Но если знать, куда плеснуть масла, колёса начинают крутиться. Я плеснул: через Гурга пустил слух, что покупаю травы. Не аптечные корешки, не сушёные грибы, а именно травы. Пахучие. Свежие. И плачу за них очень хорошо.

Ждал я недолго. На четвёртый день Гург явился ко мне сам, таща за рукав какую-то тощую фигуру.

— Макс, — выдохнул чистильщик, глотая воздух, как рыба. — Говорят, тебе носы нужны. Ну, которые чуют. Вот, веду.

Фигура оказалась мужиком лет сорока, жилистым. Лицо — красный кирпич, обветренный до такой степени, что кожа походила на старую кожу варга. Жёлтые усы, неопрятные и широкие, топорщились в стороны, как кустики на скале. За его спиной стояли ещё двое: один молодой, лет двадцати, с такими же обветренными щеками и шустрыми глазами; второй — постарше, молчаливый, с лицом, словно он дерьмо всю жизнь нюхает.

— Звать Ирк, — представился усатый, кивнув. — Это Лют и Мох. Мы бегунки.

— Бегунки, — повторил я, оглядывая их. — Это значит, вы выходите за стены?

— Выходим, — кивнул Ирк. — Когда есть зачем. Караваны провожаем, иногда до самых предгорий. Иногда просто так шастаем, ищем, что можно подобрать. Шкуры, рога, корешки разные. Живём тем, что камню не нужно.

— А камню много чего не нужно, — хмыкнул молодой, Лют. — Камню только жри и спи.

Я жестом предложил им сесть на скамью у стены. Сами не сели — скорее, свалились, как мешки с песком. Усталые, голодные. Именно такие мне и требовались.

— Пьёте? — спросил я, доставая кувшин с брагой Лейны.

Ирк не ответил, просто протянул руку. Налил себе, хлебнул, кивнул. Двое других последовали его примеру.

— Слушайте, — начал я, наливая и себе. — Вы знаете, что я делаю?

— Колдовство, — буркнул Мох, молчаливый. — Все знают… Учётчик с третьего уровня варит что-то необъяснимое, от которого бабы в обморок падают.

— Не в обморок, — поправил я. — А в экстаз. Это разные вещи. Но суть верная. В общем, мне нужны запахи.

Я высыпал на стол горсть стекляшек. Их глаза мгновенно округлились.

— Мне нужны травы, — продолжил я, глядя им в глаза. — Не те, что растут у стен Ствола. Не та паршивая сушёная дрянь, которую толкают знахарки на нижних рынках. Мне нужны настоящие травы. Из лесов. Из долин. С лугов, где воздух чистый и деревья высокими бывают.

Ирк усмехнулся в усы.

— Леса — это далеко. Дальние леса — это мороны. Дикие племена. Засады. Это не прогулка за грибами, учётчик.

— Поэтому я и заплачу больше, — отмахнулся я. — Эта горсть сейчас и ещё такая же, когда вернётесь с грузом. И потом — постоянный контракт. Я буду брать у вас травы всегда. По фиксированной цене. Не по рынку Ствола, где вас будут иметь за стекляшки, а мою цену. Честную.

Они переглянулись. Стекляшки на столе заманчиво поблёскивали, но страх был сильнее жадности.

— Подождите, — сказал я и полез в свою сумку.

Достал маленький, аккуратно нарезанный кусочек мыла. Мой последний эксперимент: с добавлением хвои, которую я раздобыл у одного из возчиков, приехавшего из предгорий, и маслом мыльнянки. Кусочек был крошечный, но аромат от него шёл такой, что в каменном мешке склада сразу стало легче дышать.

— Понюхай, — я протянул кусок Ирку.

Тот принюхался. Пожал плечами.

— Пахнет. Лесом пахнет. Ну?

— А теперь намыль руки.

Он с сомнением посмотрел на меня, но плеснул из стоящего на столе кувшина воды в ладони, взял кусок и начал тереть. Пена пошла быстро — густая, белая, мелкодисперсная. Он мылил долго, с каким-то детским удивлением втирая пену в свои обветренные, потрескавшиеся ладони. Вдыхал аромат, который уносил его из этого вонючего каменного мешка куда-то в зелёные чащи, туда, где деревья касаются неба, а воздух пахнет жизнью, а не гнилью.

— Смой, — приказал я.

Он ополоснул руки в миске. Посмотрел на них. Кожа стала чище — это он ожидал. Но главное — запах. От его рук, всегда пахнущих потом, дымом и пылью, теперь исходил аромат свежей хвои и чего-то цветочного, нежного, абсолютно невозможного в Стволе.

Двое его товарищей тоже потянули носами. Лют даже привстал, чтобы лучше уловить запах. В их глазах загорелся странный, почти мистический огонёк. Это было как магия. Настоящая магия, которую можно было подержать в руках, втереть в кожу и унести с собой.

Ирк медленно вытер руки о штаны. Его скепсис испарился, как утренний туман. На его месте появился расчёт — холодный, практический, свойственный людям, которые привыкли рисковать шкурой ради выгоды.

— Что именно нужно? — спросил он, и его голос стал деловым.

Я достал кусок бересты и уголёк. Начертил схемы. Я не умел рисовать, поэтому описывал каждую траву так, чтобы даже дурак понял: форма листа, цвет цветка, запах, место обитания. Мята — у воды, круглые листья, холодок в носу. Лаванда — на сухих склонах, фиолетовые свечки, запах сладкий и тяжёлый. Шалфей — серо-зелёные листья, горьковатый, дымный аромат. Можжевельник — куст с синими ягодами, хвойный, смолистый дух.

— Вот это, — я ткнул в бересту, — приоритет. Мята, лаванда, шалфей. Набирайте полные мешки. Сушите в пути, но не гноите. Прелая трава — это мусор, я за неё не заплачу. И смотрите, чтобы на ягодах можжевельника не было гнили.

Ирк взял бересту, повертел в руках, всмотрелся в корявые рисунки. Потом передал Люту.

— Мы знаем, где это растёт, — сказал он наконец. — К Великому разлому, туда, где леса начинаются. Дня три пути, если без приключений.

— У вас две седьмицы, — отрезал я. — Если не вернётесь — я пойму. Лес есть лес. Но если вернётесь с пустыми руками или с гнилым товаром — лучше вам было остаться там.

— А если мы найдём что-то другое? — вдруг подал голос Мох, молчаливый. — Что-то, чего здесь нет? Что тогда?

Я посмотрел на него. Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Если найдёте что-то, что хорошо пахнет, — принесите. Я оценю. И заплачу отдельно. Щедро.

Мох кивнул, и на его деревянном лице проступило что-то вроде удовлетворения. Человек, который задаёт такие вопросы — человек, который думает. Это мне нравилось.

Ирк протянул руку. Я пожал её, крепко, по-взрослому. Сделка была заключена.

— Дайте нам пол луны, — сказал Лют, изучая бересту. — Мы успеем дойти до предгорий и вернуться.

— Хорошо, — кивнул я. — Но не больше.

Они ушли на рассвете. Я стоял на уступе у входа в Ствол, глядя им вслед. Три тени, растворившиеся в сером мареве степи. Ирк — ровный, уверенный. Лют — шустрый, нетерпеливый. Мох — молчаливый, вдумчивый. Хороший набор. Если они не сдохнут в пути, они вернутся с тем, что мне нужно.

Кай стоял за моей спиной.

— Думаешь, вернутся? — спросил он.

— Обязательно, — ответил я, втягивая в себя холодный воздух. — Жадность — отличный компас. А азарт — ещё лучше. Они уже попробовали, как пахнут деньги. Теперь они не успокоятся, пока не набьют мешки травой.

Глава 16

Неделя выдалась на редкость паршивой. Той самой, тягучей паршивостью, когда вроде бы ничего плохого не случилось, но в воздухе повисло предчувствие дерьма. В Стволе такую тишину называют «мёртвой»: ни стычек на нижних ярусах, ни обычных пьяных поножовщин у таверн, ни даже банальных обвалов в старых штольнях. Город словно переваривал

Когда вокруг тихо — значит, кто-то точит нож. И, как правило, для твоей спины.

Мои люди работали. Котлы булькали, Лили с привычной покорностью резала жир и мешала золу, Брин долбил кувалдой в кузнице, создавая видимость обычного ремесленного дня. Грок и его парни патрулировали периметр вокруг склада с таким видом, будто ждали осады. Но я-то чувствовал: что-то сломалось.

Поток клиентов иссяк. Не полностью, нет, самые верные ещё приходили, оставляли стекляшки, забирали серые бруски. Но те, кто приносил настоящие монеты — чистильщики, мелкие надзиратели, суетливые перекупщики — словно испарились. А вместе с ними испарилась и та самая ликвидность, на которой я строил свои грандиозные планы.

Ответ на эту загадку пришёл оттуда, откуда я не ждал — от Кая.

Мой молчаливый страж вернулся под утро. Он не появлялся уже двое суток, растворившись в каменных кишках Ствола, как это умел только он — бесшумно, незаметно, становясь частью теней. Когда он скользнул в дверь, я сидел за столом, пересчитывая остатки медяков в своей шкатулке. Кай не стал садиться. Он просто встал у косяка, опершись плечом о холодный камень, и его глаза уставились на меня.

— У нас проблема, — произнёс он ровно, без тени эмоции.

Я откинулся на спинку стула, потирая переносицу. Сперва даже улыбнулся, отметив, как изменился его язык. Кай стал говорить свободнее, речь обогатилась новыми словами. Но вот новость, которую он принёс, настораживала. В этом мире проблемы обычно решались либо ножом, либо монетой. И то, и другое у меня пока было.

— Грон? — предположил я. — Решил, что может давить сильнее?

— Нет. Грон сидит тихо. Проблема ниже. В нижних галереях и дренажных туннелях орудует новая банда.

— Новая? — я нахмурился. Ствол не терпел хаоса. Любая организованная группа либо вливалась в существующую систему, либо уничтожалась надзирателями. — Чьи люди? Грона? Торга?

— Чужие, — отрезал Кай. — Внешняя сила. Их ведёт тип по имени Вальд. Они не связаны с местными торговцами или старшинами. Во всяком случае, с нашими.

Я встал и подошёл к очагу, плеснув в кружку остатки травяного отвара. Внешняя сила в Стволе — это как стая бешеных собак в запертом дворе. Они могут загрызть кого угодно, пока их не пристрелит хозяин. Но кто пустил собак?

— Рассказывай, — бросил я, делая глоток обжигающей горечи.

— Вальд — бывший надзиратель, — Кай скользнул взглядом по углам комнаты, словно проверяя, не выросли ли там уши. — Говорят, его вышвырнули за превышение. Слишком сильно прижал кого-то, кто был нужен людям сверху. Но он не сдох в нижних штольнях, как обычно бывает. Он нашёл спонсора на втором уровне. Кто именно — пока неясно. Но этот спонсор дал ему оружие и прикрытие. Теперь Вальд строит свою армию на нашем дне.

— Строит на нашем дне? — я усмехнулся, хотя в груди похолодело. — Это что же, конкуренция?

— Скорее, налёты. Они не производят, они берут. Грабят мелких торговцев, сборщиков мха, чистильщиков. Забирают всё: стекляшки, товар, еду. Работают жёстко, ломают руки тем, кто сопротивляется. Их больше десятка, и они вооружены. Не воины, — Кай пренебрежительно дёрнул плечом, — так, каторжники. Но против безоружных чернорабочих их хватает.

Я молча переваривал информацию. Бывший надзиратель. Спонсор сверху. Система в Стволе работала как единый организм: верхние уровни сосут соки из нижних, но делают это по правилам, через налоги, жетоны и квоты. Если кто-то начинает рвать мясо без правил — это значит, кто-то наверху решил раскачать лодку. Зачем? Чтобы прижать таких самостийщиков, как я? Или просто чтобы создать управляемый хаос?

— Сколько мы теряем? — спросил я, глядя на Кая.

— Треть покупателей. Может, больше. Люди боятся выходить на нижние тропы. А те, кто выходит, отдают стекляшки Вальду за «защиту», а не нам за мыло.

Я стиснул кружку так, что костяшки пальцев побелели. Моя экономика, выстроенная с таким трудом, трещала по швам. Вальд перехватывал кровоток. Он стоял между мной и базой, высасывая монеты, которые по праву должны были оседать в моём тайнике.

— Нужно посмотреть на это своими глазами, — решил я, ставя кружку на стол. — И поговорить с теми, кто уже столкнулся с этой тварью.

Я вышел в город, как всегда — с Каем за спиной. Но теперь мы двигались не как хищник и тень, а как двое параноиков в чужом лесу. Кай вёл меня обходными путями, через старые дренажные каналы, где воды по щиколотку и запах серы перебивает даже вонь гниения. Мы шли к Лейне.

Её пекарня, вжившаяся в нишу у горячего разлома скалы, всё ещё стояла. Дым из трубы валил, но как-то неуверенно, болезненно. Дверь была заперта на тяжелый засов — беспрецедентная мера для обычно открытой точки. Я постучал условным стуком: два тихих, один сильный.

За дверью долго шебуршались, потом приоткрылся засов, и в щели показалось настороженное лицо Лейны. Увидев меня, она выдохнула, но радость на её лице была кривой, натянутой.

— Макс, — она распахнула дверь, впуская нас в жаркое, пахнущее углём нутро. — Живой. А я уж думала, тебя этот Вальд на куски порезал.

— До меня ещё не добрался, — я огляделся. В пекарне было пусто. Ни одного покупателя. Только остывающие лепёшки на полках. — Плохи дела?

Лейна вытерла руки о замызганный фартук и тяжело опустилась на табурет.

— Без тебя продажи упали. Твоё мыло тянуло ко мне людей, они брали лепёшки заодно. Теперь… — она махнула рукой в сторону выхода. — Теперь они боятся сунуть нос дальше своего блока. Но заказы на лепёшки для мастерских держатся. Хлеб нужен всегда, кто бы ни правил.

— Расскажи про Вальда, — я присел на корточки у очага, грея озябшие руки.

— Это дрянь, Макс, — её голос стал глухим, злым. — Он не просто грабит. Он берёт налог. Дважды его люди приходили к

— И ты заплатила? — спросил я, глядя ей в глаза.

Лейна отвела взгляд.

— Один раз. Был выбор: отдать или смотреть, как они вываляют моё тесто в дерьме, а меня побьют. Я старуха, Макс. А у них рожи как у обглоданных моронов.

Я кивнул. Я не винил её. Выживать — значит платить. Это закон Ствола. Но если Лейна платит им, значит, она больше не платит мне. Круг замкнулся.

— Значит, Вальд — бывший надзиратель, которого погнали за беспредел, — подытожил я то, что уже знал от Кая. — Нашёл спонсора на втором уровне. Строит свою империю.

— Спонсор у него хитрый, — Лейна понизила голос. — Говорят, кто-то из мастеровых цехов. Тому, кто скупает краденое, очень нужен человек, который будет это краденое собирать, не замарывая господ наверху. Вальд — идеальный морон. Грязный, злой и без тормозов.

Мы поговорили ещё немного, но пользы было мало. Лейна была напугана. Она не видела выхода, только отсрочку. Я оставил ей кусок мыла — в качестве жеста солидарности — и мы с Каем двинулись дальше.

Гурга я нашёл в его обычной берлоге у сточного коллектора. Он выглядел паршиво: под глазом красовался свежий синяк, одежда была порвана, а в глазах плясал животный страх. Увидев меня, он вжался в стену, словно я был палачом.

— Макс! Я… я ничего не мог сделать! — залопотал он, едва я открыл рот.

— Успокойся, — я схватил его за грудки и встряхнул. — Говори. Что случилось?

— Чистильщики платят ему! — выпалил Гург. — Всем плевать на мыло, Макс! Они боятся, что Вальд порежет им сухожилия, если они не принесут стекляшки! Я пытался уговорить их, говорил, что мыло спасёт их от гнили, но они говорят: «От гнили помрём через год, а Вальд убьёт сегодня!» Поток монет иссяк, Макс. Я ничего не могу сделать. Я сам ему заплатил, чтобы меня не утопили в дерьме!

Я отпустил его, и он осел на влажный камень, как куль с трухой. Вот оно. Экономика насилия. Вальд просто перекрыл кислород. Зачем людям чистота, если они не могут дышать? Мой бизнес строился на улучшении жизни, но базовая потребность — безопасность — была не в моей юрисдикции. До сегодняшнего дня.

— Кай, — я повернулся к своему телохранителю. — Вальд. Ты знаешь, где он обитает?

— Нижние бараки у Чёрного колодца. Там, где раньше жили рудокопы. Место — крысиная нора, один вход, легко оборонять.

— Сколько их?

— Двенадцать-пятнадцать бойцов. Плюс те, кто прислуживает из страха.

— Слишком много для прямой атаки, — я сплюнул на мокрый камень. — И слишком мало, чтобы захватить весь Ствол. Он просто бандит. Но бандит с прикрытием.

Я оставил Гурга дрожать в темноте и направился наверх. Мне нужен был разговор с тем, кто понимал правила игры лучше, чем любые уличные крысы.

Торг нашёлся там, где и положено надзирателю — в караулке у центральной лестницы второго яруса. Он стоял, опершись на массивный стол, и пил что-то из огромной глиняной кружки. Его изуродованное шрамами лицо было непроницаемым, как каменная стена. Увидев меня, он не удивился. Лишь медленно поставил кружку и кивнул.

— Учётчик. Слышал, ты ищешь неприятности.

— Неприятности сами меня нашли, Торг, — я остановился в нескольких шагах от него, не нарушая дистанции. — Вальд. Бывший твой коллега, насколько я понимаю?

Торг хмыкнул.

— Коллега? Этот ублюдок никогда не был коллегой. Он был мясником, которому дали дубинку. Мы выкинули его, потому что он не умел считать. Он брал слишком много и убивал тех, кто мог ещё платить. Это плохо для бизнеса, учётчик. Ты сам должен это понимать.

— Но кто-то дал ему второй шанс, — я скрестил руки на груди. — Кто-то на втором уровне.

Торг надолго замолчал. Он смотрел на меня своими маленькими, запавшими глазами, и я видел, как за ними крутятся шестерёнки расчёта. Выдавать секреты — себе дороже. Но и позволять хаосу разрушать его зону влияния — тоже.

— Твои дела заметили не только внизу, — наконец, произнёс он, понизив голос. — На втором уровне спрашивали про человека, который продаёт чистящее. Про то, кто его делает и как. Я пока держал пасть на замке, Макс. Ты платишь, ты тихий, ты не лезешь к власти. Это мне нравится. Но Вальд… Вальд — это удар снизу. А удар сверху — это вопросы.

— Кто спрашивал? — резко спросил я.

— Будь осторожен, — Торг поднял кружку и сделал долгий глоток, показывая, что аудиенция окончена. — Когда задают вопросы, обычно за этим следуют действия. А Вальд — это просто инструмент. Кто-то хочет вытрясти из тебя секрет или выдавить из нижних ярусов. Удачи, учётчик. Тебе она понадобится.

Я развернулся и пошёл прочь. Сердце бешено колотилось, но голова была ледяной. Картина сложилась окончательно. Угроза была двойной. Снизу — Вальд, отжимающий моих клиентов и перекрывающий кислород. Сверху — таинственный спонсор, который использует Вальда как таран, чтобы прощупать меня или выбить с насиженного места.

Но в этой двойной угрозе я увидел шанс. Гениальный, кристально чистый шанс.

Вальд — это не враг. Вальд — это ресурс. Глупый, грубый, но ресурс. Банда из пятнадцати головорезов — это готовая рабочая сила, силовой кулак, которого мне так не хватало. Грок и Кай — отличные бойцы, но их мало для контроля целого уровня. Если я смогу убрать Вальда и переформатировать его стаю под свои нужды, я получу армию. А спонсор сверху… спонсор — это потенциальный инвестор или опасный враг, которого нужно выманить на свет.

В голове начала зреть разводка. Сложная, многоходовая, как те схемы, которые я когда-то чертил для корпоративных аудиторов. Нужно было не просто убить Вальда. Убийство создаст вакуум, который заполнит кто-то

Но для этого мне нужна была армия. Не просто люди с ножами, а система. Пора было вводить моих людей в игру по-крупному.

Вернувшись на базу, я собрал всех. Грока, Кая, Ульфа, Брина и даже Лили, которая тихо сидела в углу, шевеля губами.

— Ситуация дерьмо, — начал я без предисловий, обводя их взглядом. — Нас зажимают. Снизу — банда Вальда, который отжимает наших клиентов. Сверху — кто-то из богатеньких хочет присмотреться к нашему бизнесу. Если мы будем сидеть и лопать кашу, через неделю мы будем работать на Вальда, а через месяц — станем рабами.

Грок хрустнул костяшками пальцев. Его лицо, изрезанное шрамами, потемнело от ярости.

— Я порву его, — прорычал он. — Дай мне своих парней, Макс, и мы вырежем эту заразу за ночь.

— Нет, — отрезал я. — Это не степь, Грок. Если мы пойдём напролом, мы увязнем в драке, и тогда на нас спустят людей Торга или спонсор Вальда. Мы должны действовать умнее. Мы должны победить до того, как прольётся кровь.

Я повернулся к старому орму.

— Грок, с сегодняшнего дня ты не просто охранник. Ты — начальник службы безопасности. Твоя задача — не махать мечом, а думать, куда им ударить.

Я подвёл его к импровизированному столу, где разложил куски бересты с моими записями.

— Вот Ствол, — я указал на схему. — Три уровня. Мы — здесь, на третьем. Вальд контролирует нижние галереи, подходы к шахтам и дренажам. Его логово — у Чёрного колодца. Торг и легальные надзиратели — на втором и верхних ярусах. Я знакомлю тебя с ключевыми точками: печи Лейны, водокачка Роха, моя лавка. Ты должен увидеть то, что вижу я: слабые места в обороне, маршруты, по которым мы носим товар, слепые зоны, где можно спрятать труп или устроить засаду.

Грок склонился над картой. Его военный ум, закалённый в степных рейдах, мгновенно включился. Он видел не просто линии на коре — он видел линии фронта.

— Здесь, — он ткнул мозолистым пальцем в узкий переход между нашим складом и улицей чистильщиков, — вот узкое горлышко. Если они поставят лучников на этой галерее, тебе хана. А здесь, — он провёл пальцем по маршруту к Лейне, — вы идёте мимо старых воздуховодов. Там можно спрятать полк, и никто не увидит. Надо менять маршруты. Каждый день.

— Вот именно, — кивнул я. — Ты будешь координировать перемещения. Ты знаешь, как защищать территорию. Я дам тебе то, чего у тебя никогда не было в деревне: информацию.

Грок поднял на меня глаза. В них впервые мелькнуло не просто уважение воина к хитрому тактику, но и признание командира.

— Я понял, — прорычал он. — Буду думать.

— Ульф, Хард, — я повернулся к двум молодым ормам. Они смотрели на меня с преданностью сторожевых псов, готовых рвануть по команде. — Вы — мои глаза. Начиная с завтрашнего дня, вы идёте в город. Не как воины, не как мои охранники. Как простые работяги, ищущие подработку. Вы будете ходить по нижним уровням, таскать грузы, пить дрянную брагу в тавернах и слушать.

Ульф нахмурился.

— Слушать? Кого?

— Всех, — отрезал я. — Я учу вас правилам городской войны. Правило первое: не привлекай внимание. Вы не ормы, вы — грязь под ногтями. Никто не должен вас запомнить. Правило второе: запоминай лица. Кто ходит к Вальду? Кто приносит ему деньги? Кто из чистильщиков стукачит? Кто из надзирателей закрывает глаза? Правило третье: не ввязывайся в драки. Если кто-то наезжает — отдай стекляшку, опусти взгляд в землю, извинись. Ваше оружие — уши, а не кулаки.

Хард почесал затылок, явно недовольный. В его понимании война — это сталь и кровь, а не шептание по углам.

— А если нас всё-таки прижмут? — буркнул он.

— Тогда кричите, ругайтесь и убегайте, — сказал я. — Мёртвый разведчик — это просто мёртвый мужик. Живой разведчик — это мои глаза. Мне нужны имена, привычки, расписание Вальда. Мне нужно знать, когда он спит, когда ест и когда ходит по большой нужде. Поняли?

Они переглянулись и согласно кивнули.

— Брин, — я посмотрел на угрюмого ремесленника. Тот сжал свой молоток, как спасательный круг. — Твоя задача сложнее. Ты идёшь в гончарные ряды. Ты — мастер. Тебе не нужно притворяться. Но помимо работы, ты будешь искать мне людей.

— Каких людей? — Брин подозрительно сощурился.

— Недовольных, — пояснил я. — Ремесленников, которых прижал Вальд. Тех, кто лишился работы из-за его поборов. Тех, кто готов к переменам. Я не прошу тебя вербовать армию. Я прошу тебя составить список. Кто не прочь посмотреть, как Вальд будет корчиться в агонии, но боится сделать первый шаг. Ты найдёшь их, потому что ты — один из них.

Брин медленно кивнул. Месть — вот топливо, на котором он работал. Я всего лишь направил это движение в нужное русло.

— А я? — раздался тихий голос из угла. Лили.

Я повернулся к ней. Она сидела, обхватив колени, её большие глаза были серьёзными и настороженными.

— Ты — мой дом, — сказал я, и это прозвучало не как ласка, а как констатация факта. — Ты следишь за очагом. Ты встречаешь тех, кто приходит, и запоминаешь их лица. Ты — последняя линия обороны. Если кто-то придёт сюда, пока нас нет, ты запираешь дверь и не открываешь никому, кроме нас. Поняла?

Она кивнула и опустила глаза. Система работала.

Следующие три дня были посвящены подготовке. Грок перевернул нашу логистику с ног на голову. Он организовал смену маршрутов, расставил «маяки» — метки на стенах, которые только мы могли прочитать, — и заставил Ульфа и Харда выучить каждый закоулок третьего уровня.

Кай исчезал

— Он не просто грабит, — докладывал Кай, чертя углём на полу. — Он берёт «десятину». Каждый торговец на его территории должен отдавать часть товара. Взамен Вальд обещает, что его не ограбят другие. Но он жадный. Он давит слишком сильно. Мелкие лавочники уже разорены. Чистильщики отдают последнее.

— Классическая крыша, — пробормотал я. — А его люди? Они довольны?

— Они сыты, — Кай пожал плечами. — Но они не братья. Они сброд. Вальд держит их на страхе и деньгах. Если деньги закончатся, они разбегутся. Или съедят его самого.

Это было слабое место. Вальд был паразитом, который убивал хозяина. Спонсор сверху вряд ли был доволен тем, что его инструмент уничтожает налоговую базу. Вальд стриг овец слишком близко к коже, сдирая мясо вместе с шерстью.

Ульф и Хард, вернувшись с «променада», подтвердили мои догадки.

— Мы нашли одного типа, — рассказывал Ульф, уплетая кашу Лили. — Старый сборщик мха. Вальд забрал у него весь запас, побил и сказал прийти через два дня с новой партией. Тот воет, говорит, что лучше прыгнет в Чёрную реку, чем пойдёт к ним снова.

— А ещё мы видели, как люди Вальда цепляются к надзирателям, — добавил Хард. — Не бьют, но грубят. Торг им не указ. Они чувствуют себя хозяевами.

Отлично. Наглость — это часто ступенька к падению.

Брин принёс ещё более интересные новости. Он нашёл троих ремесленников — кожевника, гончара и жестянщика, — чьи лавки были разорены поборами Вальда. Они не были воинами, но у них были руки, навыки и лютая ненависть.

— Они готовы на всё, Макс, — сказал Брин, и в его глазах горел знакомый мне мрачный огонь. — Только скажи, что делать.

Я собрал свой генеральный штаб — Грока и Кая — в своей комнате поздно ночью. Очаг бросал зловещие тени на стены.

— Вальд должен умереть, — начал я. — Но не от нашей руки. По крайней мере, не напрямую.

Грок нахмурился.

— Это как?

— Разводка, — я усмехнулся, чувствуя, как адреналин заставляет кровь бегать быстрее. — Мы заставим его спонсора убрать его самостоятельно. Или мы устроим так, что банда Вальда сама сдаст его нам.

Кай смотрел на меня не отрываясь.

— Как?

— Мы ударим по его экономике, — я разложил на столе куски бересты. — Вальд живёт за счёт дани. Но его спонсор наверху ждёт свою долю. Если дани не будет, спонсор спросит с Вальда. А если дани не будет долго, спонсор найдёт нового Вальда.

— Ты хочешь перекрыть ему кислород? — догадался Грок. — Но как? Он грабит всех.

— Не всех, — я покачал головой. — Он не трогает тех, кто платит Торгу. Он не лезет на центральные улицы. Его территория — это нижние галереи и дренаж. И именно там живут мои клиенты — чистильщики и сборщики. Мы заставим их перестать платить.

Грок фыркнул.

— Они платят из страха. Как ты заставишь их перестать бояться?

— Дав им другую страховку, — я подался вперёд. — Лучшую, чем Вальд. Я объявлю ему войну экономик. Вальд обещает, что его люди не тронут тех, кто платит. Но он не может защитить их от мести. А я могу.

— Как?

— Завтра мы запустим слух, — я начал загибать пальцы. — Первый: учётчик Макс продаёт не просто мыло. Он продаёт метку. Любой, кто купит у меня мыло на медяк, получает защиту. Если человека с моей меткой тронут люди Вальда, я лично гарантирую, что виновный будет найден и изуродован.

Грок скептически прищурился.

— Ты не сможешь защитить всех. У тебя пять человек.

— Мне не нужно защищать всех, — отмахнулся я. — Мне нужно защитить первого. И сделать это так громко, чтобы об этом узнал весь Ствол. Мне нужна показательная порка. И для этого мне нужен сам Вальд или его ближайший подручный.

Кай молчал, но я видел, как он анализирует.

— У Вальда есть правая рука, — произнёс он наконец. — Жаб. Тупой, жестокий и жадный до женщин. Он каждый вечер ходит в таверну у пятого дренажа. Всегда один. Пьёт там до поросячьего визга.

— Идеально, — я ощутил холодную улыбку на своём лице. — Мы возьмём Жаба. Не убьём. Просто… перевоспитаем. А потом отпустим. Пусть расскажет Вальду, что нижние ярусы больше не его кормушка.

— Это риск, — Грок потёр подбородок. — Если Вальд поймёт, что это ты, он притащит всю банду к твоим дверям.

— Он не поймёт, — я покачал головой. — Потому что ты, Грок, позаботишься о том, чтобы в это время на его склад «случайно» упала обваловка. Не сильно, не разрушит, но напугает. Ты покажешь ему, что у него проблемы в тылу. Пока он будет разбираться с обвалом, мы займёмся Жабом.

Грок расхохотался. Это был грубый, хриплый смех воина, оценившего изящество плана.

— Хитро, учётчик. Очень хитро.

— Именно. А пока Жаб будет отдыхать, Ульф и Хард распространят слух среди чистильщиков: плати Максу, получаешь мыло и безопасность. Платишь Вальду — получаешь дубиной по голове от людей Макса. Выбор прост.

— А спонсор? — спросил Кай.

— Спонсор — это отдельная игра, — я посмотрел на свои руки. — Сначала мы обезглавим змею. Потом посмотрим, кто дёргает за ниточки. И если этот кто-то захочет поговорить, я буду готов.

План был безумен. Он опирался на слухи, страх и точно выверенный блеф. Но в мире Ствола иллюзия силы часто важнее самой силы. Я превращал своё мыло из товара в валюту, в символ защиты. Я создавал новый бренд, за которым стояла не просто чистая и здоровая шкура без гнойных ран, а неприкосновенность.

И всё это ради того, чтобы убрать мусор и прибрать к рукам его инструменты. Вальд

Я посмотрел на своих людей. Грок — каменная стена. Кай — невидимый клинок. Ульф и Хард — глаза и уши. Брин — скрытый резерв. Лили — тихая гавань. Мы были машиной, которая только начинала набирать обороты. И эта ночь была последней минутой тишины перед бурей.

— Грок, — я поднялся, давая знак к окончанию совета. — Завтра на рассвете ты берёшь Ульфа и Харда и идёшь к пятому дренажу. Разведай все подходы к таверне. Кай, ты будешь внутри. Жди Жаба.

— А ты? — спросил Грок.

— А я пойду к Лейне, — я взял со стола мешочек с монетами. — Пора купить её лояльность окончательно. И её лепёшки. Завтра нам понадобится много сил.

Они разошлись по углам, готовиться. Я остался у очага, глядя в огонь. В моей голове уже выстраивалась следующая партия. Если я сыграю правильно, через неделю у меня будет не только мыловаренный завод, но и своя армия. А Вальд… Вальд станет примером того, что бывает с теми, кто пытается встать на моём пути.

Разводка началась.

Глава 17

Ульф и Хард вернулись на базу, когда рассвет только начал разгонять мрак третьего уровня. Они выглядели так, как и должны были выглядеть два орма, просидевших несколько суток в грязи: вымазанные сажей и слизью, с красными от недосыпа глазами, но с той специфической хваткой в движениях, которая появляется у людей, нашедших то, что искали.

Я ждал их у очага, лениво помешивая остывающую кашу. Кай, как всегда, стоял в тени у двери — сторожил, Грок сидел напротив, играя боевым ножом.

— Ну? — я не стал церемониться. — Рассказывайте.

Ульф плюхнулся на пустой ящик, стянул сапог и с кряхтением растёр стопу, покрытую мозолями и язвами от едкой воды.

— Крысиная нора, — хрипло начал он. — Как Кай и говорил. Базар у Чёрного колодца. Но там не просто заброшенная штольня, Макс. Это бывший отстойник. Огромный, с высокими сводами. Когда-то там качали воду, а теперь там стоит вонь, от которой даже чистильщики блевать начинают.

— Без таких подробностей, — оборвал я. — Что там? Какой расклад?

— Расклад такой, — Хард, более молчаливый и собранный, шагнул вперёд, вытирая руки о грязную тряпку. — Вход один, шириной в два шага, внутри зал, в котором они и спят, и жрут, и делят добычу. Человек пятнадцать, может, семнадцать. Считая тех, кто прислуживает. Оружие у них разномастное: кто-то с дубинами, кто-то с камнями на палках, у парочки ножи. Нормальных мечей или топоров я не видел. Дисциплины ноль. Гавкают друг на друга, дерутся за кусок мяса, как псы. Вальд из них не выдавливает ничего, кроме страха.

— А сам Вальд? — Грок перестал крутить нож уставился на Харда.

— Здоровый мужик, — Ульф натянул сапог обратно. — Шире тебя в плечах, но жирный. Сидит в дальнем углу зала на куче тряпья, пьёт свою брагу. Никогда не ходит на дело сам — не любит марать руки, потому, посылает либо Жаба, либо других.

Я откинулся на спинку стула, и задумался. Картина складывалась просто идеальная!

Вальд не строил систему, строгую армию, не вкладывался в завтрашний день, не пытался наладить производство или хотя бы контролируемую торговлю. Его бизнес-модель была примитивна до тошноты: пришёл, потребовал, забрал. Паразитизм в чистом виде. Он высасывал кровь из нижних ярусов, не давая взамен ничего, кроме обещания не бить сегодня.

В моём прошлом мире такой тип бизнеса назывался «крышеванием», но даже самые тупые бандиты понимали, что курицу, несущую золотые яйца, нужно кормить. Вальд курицу резал, обжаривал и пожирал, а потом удивлялся, почему яиц больше нет.

Это делало его идеальным противником. Победить его — значило не просто устранить конкурента, а значило продемонстрировать свою значимость всему Стволу! Я мог показать, что «Макс», обладает силой, которая выходит за рамки коммерции. Уничтожить банду Вальда означало освободить огромный кусок территории и, что важнее, получить готовую, хоть и необученную, рабочую силу.

Пятнадцать голодных ртов, которые, при правильном подходе, можно было превратить в десяток верных или, хотя бы, послушных рук. Часть этих идиотов придётся пустить в расход. Тут без вариантов, иначе — не будут послушны.

Но в лоб атаковать Чёрный колодец было бы самоубийство. У меня пять бойцов, считая меня, хотя я, честно скажем, боец так себе. Против пятнадцати головорезов в узком тоннеле, где численное преимущество оборачивается против тебя, потому что первые трое принимают на себя весь удар. Так делать я не буду, поступлю умнее!

Я заставлю Вальда прийти к нам!

— Так, план меняется, — негромко произнёс я. — Мы не пойдём к Чёрному колодцу.

Грок нахмурился, и только было, собрался возразить, но я поднял руку.

— Мы заставим его прийти сюда. Но сначала мы кое-что сделаем. Короче, мы знаем, что Вальд живёт за счёт дани: стекляшки там, еда, тряпьё. Но что будет, если люди перестанут платить?

В ответ была тишина. Я продолжил:

— Он начнёт давить. А если в это время появится альтернатива? Кто-то, кто предложит не просто защиту, а способ заработать настоящие монеты? То, о чём я говорил ранее!

— Мы, — Кай выступил из тени.

— Мы, а точнее, я, — кивнул в ответ. — Лили, собери мне лучшего мыла. Самого белого, самого пахучего. И найди тот кусок пчелиного воска, который мы приберегли. Ульф Хард, сейчас, вы пойдёте к чистильщикам с особым заданием.

Пекарня Лейны встретила меня привычным жаром и запахом подгоревшей муки, но на этот раз к ним примешивался аромат чего-то нового. Лили осталась на базе под присмотром Брина, а я взял с собой Грока. Мне нужно было показать силу, а Лейне — дать надежду.

Старая пекарка встретила нас у двери,

— Входи быстрее, — зашептала она, втягивая нас внутрь и задвигая засов. — Жаб был здесь вчера. Снова требовал свою долю. Сказал, что если завтра не принесу, вывалят тесто в дерьме, а меня утопят в Чёрной реке!

— Не принесёшь, Лейна, — я поставил на стол кусок, обёрнутый в чистую тряпку. — Ты больше не платишь Вальду.

Она уставилась на меня, открыв рот и вытаращив глаза.

— Ты чего, Макс? Оглох? Я же сказала, они убьют…

— Тихо, — я раскрыл свёрток.

Внутри лежал кусок мыла, но не обычное серое мыло из золы и жира. Я провёл над ним бессонную ночь, добавив в основу толчёный мел для белизны и несколько капель драгоценного эфирного масла, выменянного у травника с верхних ярусов. Оно было гладким, белым, и пахло так, что Лейна непроизвольно потянула носом.

— С этого дня ты продаёшь это, но только за монеты.

— За монеты? — она аж поперхнулась. — Кто на дне Ствола отдаст монету за кусок мыла? Они за медяк готовы друг другу глотки перегрызть!

— Готовы, если не видят выгоды. Но это мыло, Лейна, не просто чтобы умыться. Это пропуск. Слух уже пошёл по чистильщикам: тот, кто покупает это мыло у тебя, покупает метку Макса. А метка Макса означает, что его трогать нельзя. Вальд грабит тех, кто слаб и платит стекляшками. Но если у человека есть медяк, значит, он ценен. Значит, он работает на кого-то важного. Или он сам по себе силён. Грабить человека с медяком — значит лезть в дела тех, кто стоит над Вальдом.

Разумеется, я блефовал.

— А если Жаб придёт и не поверит? — спросила она тихо.

— Жаб не придёт, — я улыбнулся. — Жаб найдёт себе другое занятие. А ты, Лейна, начиная с сегодняшнего вечера, пускай слух. Мол, появился новый продукт! Делает кожу неуязвимой для гнили, и даёт защиту против Вальда. И передай это Роху на водокачке и старому Брину в кузню. Пусть шепнут своим. Вальд должен узнать, что внизу появилось что-то новое.

Лейна кивнула. Я оставил ей мыло и вышел.

Следующим шагом была провокация через пару дней, как слухи разнесутся по Стволу. Нужно было уколоть Вальда так, чтобы он пошёл на рожон. И для этого мне нужна была жертва. Точнее, актёр.

— Это унизительно, — прорычал Ульф, глядя на своё отражение в луже воды. На нём был рваный фартук кожевника, лицо вымазано сажей и углём, а руки специально натёрты какой-то едкой дрянью, чтобы они выглядели обожжёнными кислотой. — Я воин. Я должен…

— Ты — мои глаза, — оборвал я его, поправляя фартук. — И сегодня ты обиженный ремесленник. Запоминай: ты работал на мастера у пятого дренажа. Тебя обижает новый торговец, который пришёл снизу и забирает медяки за продукт, обещая людям защиту. Ты разорён! А ещё ты очень зол! Ты ищешь справедливости у самого сильного! У самого Вальда!

— А если он меня ударит? — Хард, стоявший рядом, почесал затылок.

— Ударит — терпи, — отрезал я. — Ты должен выглядеть жалко. Вальд — хищник, он чует слабость. Если ты будешь дерзить, он тебя прирежет просто для профилактики. Если будешь ползать на коленях, он тебя выслушает, потому что ему нужна информация о том, кто покушается на его кормушку. Скажи ему, что этот торговец живёт в старом складе у восточной штольни. Что он один, только с парой девок и старым кузнецом. Что там лежат настоящие монеты, которые он выменял на мыло.

— Зачем ему идти самому? — Ульф сузил глаза, вникая в схему. — Он же ленивый. Пошлёт Жаба.

— Вот в этом и фокус, — я присел рядом с ним. — Ты должен дать ему такое, от чего он не сможет отказаться. Скажи, что у торговца есть не только монеты. Торговец грамотный и хвастался, что написал список. Список тех, кто готов восстать против Вальда. Список, который торговец собирается передать Торгу. Вальд знает, что Торг его терпит лишь до тех пор, пока тот не переходит красной линии. Список стукачей — это красная линия. Вальд не сможет делегировать это Жабу. Он пойдёт сам, чтобы изъять список и перерезать горло наглецу. Он возьмёт с собой лучших, чтобы сделать это быстро и тихо, пока Торг не узнал.

Ульф кивнул, стиснув зубы. Роль труса и стукача была противна его ормской натуре, но он уже понимал логику: городская война требовала «масок» и притворства.

— Иди. И помни: как только расскажешь всё, сваливай. Не оборачивайся. Кай будет следить за тобой от выходов из Чёрного колодца. Как только Вальд выдвинется, Кай даст знак.

Ульф ушёл. Мы с Гроком и Хардом начали готовить сцену.

Склад, который мы занимали, был идеальной ловушкой. Точнее, его внешняя часть. Когда-то здесь хранили руду, и к складу вела узкая, длинная галерея, пробитая в скале. Метров тридцать тесноты, достаточной для того, чтобы идти гуськом. Сам склад имел два выхода: основной, через эту галерею, и скрытый, через старую вентиляционную шахту в задней стене, которую я обнаружил ещё в первую неделю. Шахта выводила в боковой дренажный тоннель, давно заброшенный, о котором сейчас знали только мы.

— Грок, — я указал на вентиляционную шахту, — ты с Хардом уходите туда и ждите. Как только услышите, что они вошли в галерею и продвинулись до середины, перекрывайте выход. Не влезайте в драку в тоннеле. Ваша задача — запереть их.

Грок кивнул.

— А ты? — буркнул он. — Где будешь?

— Я буду на складе, — я вытащил из-за пазухи короткий нож и положил его на стол. — Мне нужно, чтобы они меня увидели и подумали, что я попался. По факту же, я задержу их разговором, дам выйти в зал, а там их встретит Кай.

Мы развели на складе видимость бурной деятельности. Развесили тряпки, поставили пустые котлы, насыпали в углу кучу белого порошка — толчёного мела. Брин сидел

Ожидание — самое паршивое чувство на свете. Прошло часа три, может, четыре. Время в подземелье теряет смысл, если честно… в общем, даже Лили начала клевать носом. Брин устал стучать и теперь просто сидел, уронив руки на колени.

И тут Кай подал знак. Лёгкий стук по трубе, идущей вдоль стены. Два удара. Пауза. Один удар.

Они идут.

Я напрягся. Брин мгновенно ожил, загремел молотом с удвоенной силой. Лили вскочила и начала суетливо перебирать стекляшки на столе.

Сначала я услышал шаги: тяжёлые, сбивчивые, неторопливые, а потом голоса: громкие, хриплые, и, кажется, пьяные.

— … да говорю тебе, Жаб, там баба есть. Я видал! Тощая, но чистая. Век такой не видал, как будто и не отсюда баба, — басил кто-то.

— Заткнись, — ответил другой голос, более высокий, с хрипотцой. — Сначала дело. Вальд сам идёт. Сейчас этот учётчик у нас запоёт. Выбьем из него список, а потом…

Голоса стихли уже у самого входа и первым показался Жаб.

Прозвище ему дали прям… за дело! Он был низкорослым, кривоногим, с огромным, выпуклым ртом и глазами навыкате. Жаба и есть. В руках он сжимал обрезок трубы, обмотанный на конце какой-то проволокой. За его спиной топтались ещё трое, но вот оружия у них я не видел.

Я стоял в центре комнаты, скрестив руки на груди. Брин отступил в угол, прикрывая собой Лили.

— Эй, — Жаб оскалился, обнажив жёлтые зубы, — Ты тот самый учётчик?

— Ага, — ровно ответил я. — А ты, я так понимаю, Жаб? Я ждал Вальда.

Жаб захохотал, тыча в меня пальцем.

— Ты ждал Вальда? Ты дождёшься, учётчик. Вальд не любит, когда ему тычут в морду. Но он добрый. Он даст тебе шанс отдать список и монеты! Все монеты, которые ты собрал с моих, сука, клиентов!

Он шагнул в комнату, за ним вошли двое. Четвёртый остался в дверях, перекрывая выход. Ошибка. Фатальная ошибка. Они думали, что я загнан в угол, они думали, что выход один — через них.

Я отступил на шаг к очагу, опустив руки в карманы.

— Я не отдам ничего, Жаб. Вальд — мясо. Он сдохнет, как только Торг узнает, что он баламутит нижние уровни, а я работаю на Торга. Вы пришли убить человека Торга?

Это был блеф высшей пробы. Но Жаб замешкался. Страх перед верхними уровнями был выбит в подкорку каждого жителя Ствола.

— Врёшь, — прошипел он, но в голосе появилась нотка сомнения. — Вальд сам…

— Да-да, я сам, — раздался голос позади них.

Жаб и его подручные обернулись и сделали несколько шагов в сторону. И тут с дверном проёме появилась массивная фигура Вальда.

Он был огромен!

Бывший надзиратель оказался на голову выше любого из своих людей, с широкими, заплывшими жиром плечами. На нём была старая кожаная броня, потёртая и залитая чем-то тёмным. В руке он держал короткий меч.

— Вальд, — Жаб вытянулся по струнке. — Он говорит, что…

— Я слышал, — Вальд шагнул в комнату. Его маленькие, глубоко посаженные и очень внимательные глаза впились в меня. — Ты Макс, учётчик, который торгует мылом и собирает списки.

— Ага, — улыбнулся я. — Я собираю медяки. А список — это слух, который ты, Вальд, сам себе придумал, потому что боишься потерять кормушку.

Вальд усмехнулся.

— Ты умный, учётчик. Умные живут дольше глупых. Но ненамного. Я заберу твоё мыло, твою бабу и твои медяки. А тебя я утоплю в реке. Ты решил поиграть в героя, но герои в Стволе — это удобрение для мха.

Он улыбался, упивался своим могуществом и был уверен, что я один. Что Брин — просто старик, а Лили — девка, что выхода нет и именно в эту секунду его самоуверенность стала его саваном.

Я сделал шаг назад и громко, отчётливо хлопнул в ладоши. Звук ещё висел в воздухе, когда всё изменилось.

Вальд не услышал Кая, но зато почувствовал, как что-то холодное и острое вошло ему под левую лопатку, вспарывая плоть и задевая лёгкое. Вальд вздрогнул, его глаза расширились, рот открылся в почти беззвучном, шипящем крике, а клинок Кая вошёл по самую рукоять, и в следующую секунду Кай, используя инерцию, рванул его назад и в сторону, вспарывая мышечные ткани.

Вальд рухнул на колено, выронив меч, но он ещё не умер.

— Макс… — прохрипел он, глядя на меня с искренним, почти детским удивлением.

Но договорить он не успел, потому что из вентиляционной шахты, расположенной за задней стеной, с глухим рычанием выскочил Грок. Он не стал тратить время на выходы. Он просто проломил тонкую перегородку из гнилых досок, которая закрывала шахту, и ворвался в комнату, как каменный обвал.

Его булава обрушилась на голову одного из подручных Вальда с противным хрустом. Череп треснул и тело мешком осело на пол. Хард, следовавший за Гроком, прыгнул на второго, вцепившись ему в горло и повалив на землю.

Жаб сообразил на удивление быстро и метнулся к выходу. Но в дверях его встретил Ульф. Его массивная рука перехватила Жаба за шиворот, а тяжёлый кулак врезался в переносицу. Жаб завизжал, дёргаясь, и Ульф швырнул его обратно в комнату, прямо к ногам Грока.

Вальд, истекая кровью, попытался подняться, но Грок не дал ему шанса. Булава из железной руды врезалась Вальду в висок.

Звук был такой, будто камень ударил по пустому котлу. Тело Вальда дёрнулось и затихло.

Двое из подручных, которые вошли вместе с Жабом, лежали мёртвыми. Один — с размозжённой головой, второй — захлёбываясь кровью из разорванного горла, по которому полоснул Кай. Четвёртый, тот, что

— Стой! — рявкнул Грок, занося булаву.

— Оставь, — мой голос прозвучал ровно, несмотря на адреналин, бушующий в крови. — Пусть бегут.

Грок опустил булаву и посмотрел на меня с недоумением.

— Они приведут остальных. Пятнадцать головорезов будут здесь через час.

— Нет, — я покачал головой, глядя на растерзанное тело Вальда. — Они не приведут остальных. Они побегут в Чёрный колодец, соберут свои тряпки и свалят из Ствола. Вальд держал их на страхе, и теперь он мёртв. А Жаб — трус, который только что обмочился от ужаса. Он не герой. Он не поведёт людей в бой против того, кто убил Вальда одним ударом.

Я подошёл к телу Вальда и пнул его носком сапога. Тяжёлая туша не шевельнулась.

— Разбор полётов, — я повернулся к своим. — Кай, чисто. Грок, мощно. Ульф… ты нарушил приказ оставаться снаружи.

Ульф опустил голову.

— Прости, Макс. Я не мог… они бы…

— Они бы ничего, — отрезал я. — Но ты сработал хорошо. Жаб мог уйти чисто, но ты его помял. Хард, ты зверь. Брин, Лили — вы не дрогнули. Это важно.

Лили тихо всхлипывала в углу, но держалась. Брин вытирал руки о фартук, глядя на трупы с мрачным удовлетворением.

— Убираем трупы, — приказал я. — Этого, — я указал на Вальда, — раздеть. Снять всё. Броню, сапоги, меч. Оружие — Гроку. Документы, если есть, — мне. Тело — в Чёрную реку. Двух других — туда же. Пусть река хоронит своих ублюдков.

Мы работали быстро и слаженно. Грок и Хард, кряхтя, дотащили тела до стока и сбросили в чёрную, зловонную воду. В карманах Вальда я нашёл несколько медяков, горсть стекляшек и кусок бересты, на котором кривыми буквами был написан список тех, кто платил ему дань. Лейна, Рох, Брин и десяток других. Этот список был теперь моим. Это был список моей новой клиентуры, тех, кого я собирался «освободить».

Через два часа склад был отмыт от крови. Грок возился у очага, заваривая похлёбку, Ульф и Хард, возбуждённые боем, тихо переговаривались в углу. Кай исчез, отправившись следить за Чёрным колодцем, чтобы убедиться, что банда действительно рассыпалась.

Я сидел за столом, вертя в пальцах короткий меч Вальда. Хорошая сталь. Сбалансированная. Не чета нашим самоделкам. Это был трофей и, в некотором роде — символ!

Вальд пришёл, чтобы забрать моё. А я забрал его жизнь, его оружие, его людей и его территорию. И всё это, не выходя из дома.

Но главное было впереди. Беглецы несли новость по нижним галереям. Макс‑учётчик не просто убил Вальда. Он убил его в собственном логове, одной рукой, в то время как Вальд пришёл с оружием и подручными. Слух обрастал деталями, как нарастает на камень мох. В моей версии, которую Ульф и Хард будут осторожно шептать в тавернах, Вальд не просто погиб. Он был унижен, молил о пощаде, понял, что связался не с тем человеком.

Именно так рождается репутация. Не из правды, а из историй, которые люди рассказывают друг другу у костра, боясь лишний раз повысить голос.

Чёрный колодец пустел. Я знал это, потому что Кай, вернувшись на рассвете, принёс весть: Жаб собрал своих и ушёл на четвёртый уровень, в самые заброшенные штольни, куда даже надзиратели не заглядывали. Те, кто не ушёл с Жабом, просто растворились в городе. Банда перестала существовать за одну ночь.

Оставшиеся без «крыши» чистильщики и ремесленники оказались в вакууме. Вальд диктовал им правила игры, пусть и жестокие, но теперь правил не было. И страх перед неизвестностью для них был страшнее страха перед Вальдом. Именно в этот момент, когда они метались, не зная, кому платить и как выжить, на сцену должен был выйти я.

Но я не торопился. Паника должна укорениться. Они должны были почувствовать страх неизвестности. Должны были увидеть, что Торг не спешит занимать освободившееся место, что надзирателям нет дела до дренажных тоннелей и когда они достигнут точки кипения, я дам им ответ. Дам то, чего не мог дать Вальд — стабильность. За которую они будут платить мне не из страха, а из благодарности. А это, как я знал по прошлой жизни, самая дорогая валюта.

Я отхлебнул остывшего отвара и посмотрел на свою команду. Мы перешагнули черту. Вчера мы были ремесленниками и торговцами. Сегодня, мы стали силой, с которой нужно считаться и это — только начало.

Глава 18

Первые двое суток я вообще не спал. Не потому, что боялся мести, а потому, что нужно было успеть застолбить территорию, пока временный вакуум власти не затянул кого‑то другого. В криминальных экосистемах, как и в природе, свято место пусто не бывает. Убрал одного хищника — жди другого, если сразу не обозначишь границы.

Мои люди работали на износ. Кай исчезал с самого утра, появляясь только вечерами, чтобы молча бросить на стол кусок бересты с новой схемой перемещений и снова свалить куда-то. Грок превратился в вахтёра: он расставил Ульфа и Харда на подступах к нашему складу, а сам дежурил у входа. Брин стучал молотом в кузнице как ни в чём ни бывало, а Лили суетилась у котлов. Мы жили в режиме осаждённого замка, хотя осады пока не было.

Зато было другое. Нижние уровни вздохнули.

Я почувствовал это на третий день, когда вышел к Лейне. Обычно угрюмые, шаркающие по камням обитатели дренажных галерей вдруг распрямили плечи. Банда Вальда рассыпалась быстрее, чем я предполагал. Без своего вожака, от которого зависела вся система насилия, этот сброд моронов оказался просто кучей голодных трусов. Жаб, перепуганный до одури, увёл четверых в самые дальние, заброшенные штольни четвёртого уровня — туда, куда даже чистильщики не добирались.

Скорее всего, они сдохнут там от голода или перережут друг другу глотки за кусок хлеба. Мне было плевать. Несколько человек

А двое пришли ко мне.

Это случилось на четвёртый день. Я сидел у себя на складе, пересчитывая запасы мыла и золы, когда Грок заглянул в дверь и коротко бросил:

— К тебе гости. Двое. Без оружия. Воняют так, что аж глаза режет.

Я кивнул, убрал шкатулку с медяками подальше и откинулся на спинку стула, демонстрируя расслабленность, которой не чувствовал.

Вошли двое. Грок не преувеличивал: они выглядели как типичные беглецы из банды Вальда. Один — тощий как жердь, с бегающими глазками и скулами, обтянутыми грязной кожей. Второй — пониже, пошире в плечах, с короткими жилистыми руками, покрытыми старыми шрамами от ожогов. Оба опустили взгляды в пол, как и положено нижестоящим.

— Учётчик, — хрипло начал тощий, — мы от Чёрного колодца. Слыхали, что ты теперь… главный.

— Я не главный, — ровно ответил я, разглядывая свои ногти. — Я просто живой, а Вальд — мёртвый. Чего надо?

— Работы, — выпалил второй, жилистый. — Мы не бандиты. Мы при Вальде так… воду таскали, кости собирали. Он нас силой держал. Жаб бил, если перечили. Мы не хотели…

Я смотрел на них. В моём прошлом мире я бы никогда не поверил такой сказке. Но здесь, в Стволе, это звучало правдоподобно. Иерархия подчинения в бандах строилась на страхе и принуждении: те, кто стоял на самом дне, всегда искали возможность примкнуть к более гуманному хозяину, а я, благодаря мифу, который сам же и создал, сейчас казался им идеальным вариантом.

— Как зовут? — спросил я.

— Стык, — кивнул тощий.

— Жила, — буркнул второй.

— Умеете что‑нибудь, кроме как бегать от Жаба?

Стык быстро закивал:

— Я до Вальда на лесопилке у третьего шлюза работал. Могу пилить, колоть, верёвки вязать. И считать немного умею, по пальцам, но могу!

Жила пожал плечами:

— Руки крепкие. Таскать могу, копать. Ну, и… драться, если надо. Я не трус.

— Не трус, значит, — я усмехнулся. — А с Жабом почему не дрался?

— Дубиной он по голове бьёт, — мрачно ответил Жила. — А у меня только руки. Руки с дубиной не спорят.

Логика, конечно, железная. Я начал обдумывать: брать к себе бывших вальдовских подручных — риск. Предатели сегодня — предатели завтра. Но у меня не хватало людей на чёрную работу, а отклонять добровольцев, готовых лизать мне сапоги за миску похлёбки, было глупо. К тому же они могли стать полезными шестёрками.

— Вот что, — я поднялся и подошёл к ним. — Работу дам, но при соблюдении трёх правил. Первое: вы не мои люди. Вы — чернорабочие, которые помогают мне по хозяйству. Никаких титулов, никаких качаний прав. Второе: Кай, — я кивнул в угол, где сидел мой молчаливый убийца, — будет за вами следить. Всегда! Если он заподозрит, что вы снюхались с кем‑то ещё или строите козни, я даже спрашивать не буду, зачем. Просто прикажу пустить вам кровь. Третье: мимо проходите, монеты, стекляшки — всё в общий котёл. Ваша доля пока — еда и крыша над головой. Поняли?

Они закивали так быстро, словно у них головы были на шарнирах.

— Ступайте к Гроку. Скажете, что на мыловарню. Жила — таскать воду и дрова. Стык… раз умеешь считать, будешь фасовать.

Отвергнутых я отправил к Роху. Водокачка Роха — гигантское вонючее сплетение труб, желобов и насосов, качающих мутную воду из глубинных источников, — всегда нуждалась в рабочих руках. Рох платил мало, в основном едой и правом набирать воду, но для тех, кто только что сбежал от Вальда, это был рай. Когда я передал Роху пятерых беглецов, старик посмотрел на меня своими мутными глазами, долго молчал, а потом пробасил:

— Зачем тебе это, учётчик? У своих бы держал. Силы у тебя мало.

— Мне нужны верные руки, а не лишние рты, Рох, — ответил я. — Эти — ненадёжные. Через месяц сбегут или запьют. А на твоих трубах они хотя бы не будут мозолить мне глаза и не ударят в спину. Плюс — теперь ты мне должен.

Рох хмыкнул, но пятерых забрал. Ему всегда нужны были люди, чтобы чистить забитые желоба от мха и известкового налёта. А мне нужно было укрепить репутацию «справедливого босса», который не просто режет глотки, но и даёт шанс.

На пятый день монетный поток от чистильщиков не просто восстановился — он пошёл в рост. Это было похоже на прорыв плотины. Сначала по одному, потом по трое, потом целыми артелями они потянулись к моему складу. Вальд больше не стоял на тропах, отбирая стекляшки. Люди шли свободно, и они хотели мыла и защиты.

Но теперь всё было иначе. Я не продавал мыло, как раньше, серыми брусками по дешёвке. Я повысил цену. И не просто немного, а вдвое.

Брин, когда я объявил ему об этом, едва не выронил кувалду.

— Ты сдурел, Макс? — прохрипел он, вытирая сажу с лица. — Чистильщики… они все нищеброды! Они за медяк готовы глотки грызть, а ты хочешь содрать с них два медяка за кусок? Они пойдут к травникам, будут жрать какую‑нибудь дрянь и быть чистыми изнутри, лишь бы не платить тебе!

— Травники не дают гарантий, Брин, — я взял с полки новенький брусок. Белый, гладкий, с лёгким запахом мяты, который я добыл с превеликим трудом. — А я даю, смотри…

В этот момент, как по расписанию, на пороге появился Стык, ведя за собой группу нервничающих чистильщиков. Они с ужасом смотрели на Грока, возвышавшегося у входа, на мрачного Кая в углу, на меня, сидящего за столом, как какой‑нибудь феодал.

— Ну, — я бросил брусок на стол, — два медяка. Или десять стекляшек.

Чистильщики замялись. Один, самый старый, с гноящимися язвами на руках, робко спросил:

— Учётчик… а дешевле никак? Мы же только стекляшки собрали…

— Дешевле было при Вальде, — холодно ответил я. — Иди к нему, если хочешь. Ой, забыл, он в реке гниёт. Слушайте сюда. Мыло теперь — это не просто помыться. Это привилегия. Кто моется моим мылом — тот под моей рукой. Кто под моей рукой — того не трогает ни Жаб, ни кто‑то ещё. Вы покупаете не жир и золу. Вы покупаете метку. Поняли?

Старик сглотнул, потом дрожащими руками высыпал на стол горсть стекляшек. Остальные последовали его примеру.

Это был триумф. В моём прошлом мире это называлось бы «премиальным позиционированием бренда». Я превратил дешёвый товар первой необходимости в символ статуса, в пропуск в зону безопасности. Люди платили не только за мыло, они платили за иллюзию неприкосновенности, которую я им продавал. А когда ты платишь дорого за то, что раньше стоило копейки, ты начинаешь это ценить. И, что важнее, ты начинаешь бояться потерять это. Я привязывал их к себе.

Лейна расширила производство. Получив от меня твёрдую гарантию — Кай дважды в день проходил мимо её пекарни, а Грок наведался разок, чтобы «попросить» воды и недвусмысленно улыбнуться Жабу, если бы тот сунулся, — она вздохнула с облегчением. Её печи гудели день и ночь. Лепёшки, которые раньше долгое время пеклись вполглаза из страха, что их отберут, теперь шли потоком. И поток этот был обеспечен моим мылом: люди приходили ко мне, покупали привилегию, а потом шли к Лейне, чтобы купить еду.

Через Лейну я начал внедрять свою систему учёта. Тихо, без шума, под видом «помощи старой знакомой». Я дал ей деревянные бирки: простые дощечки, на которых я вырезал насечки. Одна насечка — одна лепёшка. Десять насечек — булка. Лейна сначала тупо смотрела на них, не понимая, зачем это нужно, если можно считать в голове.

— Затем, Лейна, — я показал ей, как это работает, — ты отдаёшь лепёшку, берёшь бирку. Вечером считаешь бирки. Если бирок десять, а лепёшек не хватает — у тебя воруют. Если бирок десять и муки ушло на десять — ты работаешь честно. А если ты начнёшь печь лишнее — не для покупателей, а «для своих», — бирки покажут, что ты печёшь больше, чем продаёшь. И я буду знать, что ты жульничаешь.

— Я не жульничаю! — возмутилась она.

— Я знаю. Но система должна работать даже тогда, когда я не стою у тебя над душой. Привыкай.

Гончарные ряды — скопление мастерских у горячих разломов, — были следующим шагом. Лейна, теперь уже как «успешная предпринимательница», стала моим рупором. Она хвасталась своими дощечками, объясняла, как легко теперь считать убытки, как она знает, сколько теста уходит, сколько приносит. И мастера, уставшие от хаоса, потянулись к ней с расспросами. А она, по моей наводке, объясняла:

— Это всё учётчик. Он придумал. Хотите — попросите, он и вам такое сделает. За небольшую плату, конечно!

Я внедрял свою систему тихо, ползуче, не торопясь. Такая вот теневая экспансия. Меня никто не замечал, но постепенно, бирка за биркой, я начинал контролировать потоки товаров в нижних ярусах. Знание — власть, а учёт — это знание, переведённое на язык цифр и насечек.

Но за каждый восход нужно платить закатом. Позитивные изменения несли в себе семена новых проблем. И эти проблемы дали о себе знать на двадцатый день после смерти Вальда.

Утро началось паршиво. Стык, которого я поставил у двери следить за порядком, вдруг влетел в комнату, бледный как мел, и захлопнул дверь.

— Там… там люди, господин. Двое. Стояли у входа, смотрели на дверь. А потом ушли.

Я нахмурился. Грок был на складе, Кай ушёл на нижние тропы. У меня были только Брин и Стык.

— Какие люди? Опиши.

— Не наши, — Стык нервничал. — Не галерейные. И не с верхних ярусов… не торговцы. Одетые в чёрное. Двигаются как… быстро, в общем. Без оружия, но… я чую: они опасны! Они просто стояли и смотрели. Я выглянул — они на меня посмотрели и пошли к центральной лестнице.

Я подошёл к узкой щели в камне, через которую подавали воздух. Выглянул. Никого. Тропа была пуста.

Я нутром понял — разведка. Это не бандиты, которые сначала попытались бы ограбить или запугать. Эти просто посмотрели, оценили расположение дверей, замков, окон, запомнили количество людей, входы-выходы и ушли.

Видимо, спонсор Вальда не простил.

В тот же день пришёл запрос от Грона — даже не запрос, а требование о встрече. Отправленный Гроном мальчишка‑посыльный передал слова без запинки:

— Грон хочет говорить. Сегодня. В месте, где вы пили чай. Приходи один или не приходи вообще.

Я мог проигнорировать? Нет. Грон был лидером самой крупной общины на третьем уровне, фактически — союзник. Его люди хоть и не воевали за меня напрямую, но контролировали несколько ключевых перекрёстков, обеспечивая мне безопасность с флангов. Плюс он был силён. Достаточно силён, чтобы стать либо моей стеной, либо моим палачом, если бы я его обидел.

«Место, где мы пили чай» — старая заброшенная дренажная камера, где мы с Гроном однажды сидели и обсуждали первую сделку. Нейтральная территория. Я взял с собой Кая, хотя Грон просил прийти в одиночку. Идти безоружным в логово параноидального человека было бы самоубийством.

Грон уже ждал. Он сидел на большом камне, сгорбившись, рядом стояли два его бойца.

— Ты пришёл, — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Что случилось, Грон? Зачем зовёшь? — я остановился в нескольких шагах, не нарушая дистанции. Кай остался в тени у входа.

— Ты убил его, — Грон поднял голову. — Ты убил Вальда, и теперь всё изменилось.

— Изменилось к лучшему. Для нас.

— Нет! — рявкнул Грон. — Для тебя, может, и лучше. А для меня — нет. Ты нарушил баланс, учётчик. Вальд был мороном! Злым, бешеным мороном, но на привязи! И ты убил его! Теперь хозяин этого бешеного морона будет искать, кто это сделал.

— Хозяин наверху, —

— В Стволе нет удобных и неудобных! — Грон ударил кулаком по камню. — Я был удобен, пока подчинялся, пока было равновесие. Пока были Вальд, Торг и я. Мы были тремя опорами. Теперь одной нет. И гнев верхних может рухнуть. Я думал, ты умнее, Макс. Я думал, ты будешь давить его торговлей, твоими бирками, твоим мылом. А ты просто… зарезал его, как животное.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Слушай сюда, — я сделал шаг вперёд, заставив его телохранителей напрячься. — Вальд давил бы нас обоих. Он забирал твоих людей на работу, он забирал моих клиентов. Он был мусором! Убрать его было единственным способом. Теперь мы — главные на нижних ярусах. Я контролирую торговлю, ты — безопасность. Мы можем диктовать условия.

— Ты не понимаешь, — Грон покачал головой, его голос стал тише. — Вчера мои люди видели двух чужаков. У твоего склада. Это были не надзиратели. И не бандиты. Это были… чистые. Слишком чистые для нижних уровней. Они с верхнего яруса! Макс, ты привлёк внимание тех, кого лучше было не трогать. Я не хочу быть рядом, когда они придут за ответом. Мой союз с тобой… — он замолчал, подбирая слова. — Он под вопросом. Я не пойду против тебя, но и не буду сражаться с теми, кто придёт за тобой. Мои люди не умрут за твоё решение.

Это было… печально. Грон де‑факто выходил из союза, оставаясь лишь нейтральным наблюдателем. Он не предавал меня, но и не прикрывал. В моём прошлом мире это называлось бы «выход из акционерного соглашения при первых признаках банкротства». Я остался без силового тыла.

— Хорошо, — я кивнул, не показав разочарования. — Я понял. Ты свободен, Грон. Но помни: когда они придут за мной и проиграют, я не забуду, кто стоял в стороне.

Грон посмотрел на меня, не моргая, — видимо, хотел что‑то сказать, может, извиниться или предупредить ещё раз. Но вместо этого просто сплюнул на камень и ушёл со своими бойцами.

Я остался стоять в пустой камере, слушая, как эхо их шагов растворяется в тоннеле.

— Что будем делать? — голос Кая прозвучал совсем рядом.

— Готовиться к войне, — ответил я.

Война началась на следующее утро, и вела её не банда, а сама система.

Я проснулся от грохота. Брин влетел в мою комнату, тяжело дыша.

— Макс! Там… там Торг! Он у входа! С охраной!

Торг. Надзиратель. Страж с третьего яруса, который часто бывал на втором. Человек, который, по моим расчётам, должен был быть доволен устранением Вальда, ведь Вальд нарушал его покой. Но по лицу Брина я понял: Торг пришёл не благодарить.

Я быстро оделся, проверил, легко ли выходит из‑за пояса нож, и вышел в главную комнату. Торг стоял, опершись о стену, а рядом с ним — пятеро человек с оружием.

— Учётчик, хороший у тебя бизнес. Растёшь.

— Стараюсь, — я остановился посреди комнаты, демонстрируя спокойствие. Грок встал у стены, его рука лежала на рукояти булавы, но я чуть покачал головой: не сейчас. — Вальд мешал. Теперь не мешает. Тебе же легче, Торг. Нижние уровни спокойны.

Торг медленно кивнул.

— Спокойны? Да. Только вот… — он сделал паузу. — Только вот ты задел людей, учётчик. Людей, до которых мне не дотянуться.

Я промолчал. Лучше дать ему говорить.

— Вальд был мороном, — продолжил Торг, вторя словам Грона. — Я это знал. Ты это знал. Но у него был хозяин. Не я. Хозяин с верхних уровней. Тот, кто снабжал Вальда властью и деньгами. И этот хозяин очень недоволен, что его морона прирезали. Он прислал людей. Они смотрят на тебя и на твою лавку.

— И что с того? — я пожал плечами. — Пусть смотрят. Я плачу налоги. Я не нарушаю законы Ствола. Я просто продаю мыло.

Торг усмехнулся. Это была невесёлая усмешка.

— Законы Ствола… Макс, ты умный парень. Слишком умный для нижних уровней. Но ты дурак, если думаешь, что законы писаны для всех. Законы пишут те, кто контролирует еду. А ты контролируешь только мыло. Тот, кто стоит за Вальдом, — он понизил голос, — не бандит. Он торговец. А торговцы бьют не кулаками. Они бьют голодом.

Я нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что завтра к Лейне не придёт мука. И послезавтра. Рох получит приказ перекрыть воду на твою галерею. А чистильщики узнают, что за стекло, которое они тебе носят, больше не дают жетонов на еду. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Экономическая блокада. Классика. В моём мире это называлось «санкции» и «рыночное удушение». Здесь, в замкнутом пространстве Ствола, это было ещё страшнее. Зависимость от одного‑двух источников поставок делала меня крайне уязвимым. Мука Лейны? Она закупает зерно у торговцев с верхних ярусов. Вода Роха? Централизованная система. Жетоны чистильщиков? Их выпускает канцелярия надзирателей. Удар по любой из этих цепочек — и моё «королевство» рассыплется, как карточный домик.

— Ты пришёл предупредить меня? — спросил я, глядя на него в упор.

— Я пришёл сказать тебе, что умываю руки, — Торг выпрямился. — Я не буду тебя защищать. Я не буду тебя атаковать. Я просто наблюдатель. Ты сам влез в это, сам вылезай. Но помни: я предупреждал. Будь готов, учётчик. Они не станут с тобой драться. Они просто оставят тебя умирать в чистоте и голоде.

Он развернулся и вышел вместе со своими стражниками. А я… стоял в пустой комнате, не зная даже, что делать…

Через минуту ожил Кай:

— Он не блефует.

— Знаю, — я сжал кулаки. — Грон предупреждал. Торг подтвердил. Двое «чистых» у дверей. Всё сходится.

Я подошёл к очагу, где догорал огонь. Лили тихо сидела в углу, испуганно переводя взгляд с меня на дверь. Брин стоял с

Я перешёл черту. Вчера я был «учётчиком» — хитрым торговцем, который нашёл свою нишу и тихо варил мыло, откупаясь от бандитов. Я был в тени. Тень — безопасное место. В тени можно расти, можно копить силы, можно плести интриги. Но я убил Вальда. Я не просто убил его — я забрал его территорию, его людей. Я повысил цены и начал диктовать свои условия. Я вышел из тени в полутень. Меня заметили. И заметили не те, с кем можно договориться страхом или блефом.

Теперь у меня было два варианта. Первый — отступить. Снизить цены, отдать часть территории Торгу или Грону, извиниться, доказать, что я не угроза, а просто мелкий лавочник, который неудачно поскользнулся и случайно убил бандита. Отступить, потерять всё, что построил, раствориться, стать снова незаметным.

Но это было ложью. Я не мог отступить. Потому что отступление в Стволе означало слабость, а слабых здесь убивали. Если я покажу, что испугался, если я сдам назад — меня сожрут. Не спонсор Вальда — так Торг, не Торг — так Грон, не Грон — так кто‑то ещё. Пирамидальная структура власти не терпит пустот. Либо ты наверху, либо ты внизу, либо ты мёртв.

Второй вариант — идти дальше. Стать силой, с которой придётся считаться. Превратиться из удачливого торговца в системного игрока. Но для этого мне нужно было знать врага. Кто стоит за Вальдом? «Торговец», сказал Торг. Торговец с верхних уровней, который скупал краденое через Вальда. Тот, кто обеспечивал Вальда властью. Тот, кто мог позволить себе профессиональных разведчиков, которые «слишком чистые» для нижних уровней.

— Кай, — я повернулся к своему теневому убийце, — мне нужно знать, кто стоит за Вальдом. Мне нужно имя. Лицо. Место, где он живёт.

Кай кивнул. Он понимал масштаб задачи.

— Я пойду наверх.

— Будь осторожен. Те двое, что приходили… они могут быть там.

— Я знаю, — Кай слегка усмехнулся. — Если они профессионалы, они меня заметят. А если заметят… значит, я не так хорош, как думаю.

Я повернулся к остальным. Моя команда. Мои люди. Те, кто связал свою судьбу с моим мылом и моими амбициями. Лили, Брин, Грок, Ульф, Хард, и даже Стык с Жилой, которые сейчас, наверное, таскали воду, не подозревая, что их новый хозяин балансирует на грани краха.

— Итак, — я обвёл их взглядом, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — нас хотят задушить. Перекрыть еду и воду. Мы не можем этому помешать силой, но мы можем сделать так, чтобы им было невыгодно нас душить.

Грок нахмурился.

— Как? Если они перекроют трубы, я не смогу бить по трубам.

— Мы не будем бить по трубам. Мы будем бить по их карманам. И по их планам. Если они хотят войны экономик, они её получат. Но воевать мы будем по моим правилам. Брин, сколько у нас готового мыла?

— Шестьдесят брусков белого. И ещё штук сорок серого.

— Мало. Нужно больше. Лили, ты будешь варить день и ночь. Серое мыло откладываем. Белое — это наш единственный козырь. Грок, собери Ульфа и Харда. Нам нужно расширять круг клиентов. Срочно. Пока они не начали давить, мы должны стать незаменимыми. Если они закроют Лейну, мы должны иметь запас еды. Если они закроют Роха, мы должны знать, где брать воду. Альтернативные источники. Тайные ходы. Всё, что поможет нам продержаться.

— Зачем? — Грок посмотрел на меня с недоумением. — Если они такие сильные, почему мы просто не уйдём? На четвёртый уровень, в заброшенные штольни? Начнём заново?

— Потому что бегство — это смерть, Грок, — я покачал головой. — В заброшенных штольнях нет клиентов. Там нет монет. Там только крысы и мрак. Я не для того убивал Вальда, чтобы закончить жизнь в норе. Мы будем стоять здесь, и мы заставим их говорить с нами на равных. Но сначала… сначала я должен знать, кто они.

Я подошёл к столу и достал из тайника клочок бересты, который снял с тела Вальда. Список тех, кто платил ему дань. Я смотрел на него раньше и видел в нём лишь список клиентов. Но теперь, зная, что Вальд был инструментом «торговца», я смотрел на него иначе. Это была не просто дань. Это была структура. Кто‑то собирал стекляшки, кто‑то перепродавал, кто‑то отмывал через верхние уровни. Вальд был сборщиком податей. А куда идут эти подати? К хозяину.

Мне нужно было перевернуть этот список. Найти тех, через чьи руки проходили эти стекляшки. Пройти по цепочке снизу вверх, пока не упрусь в дверь, за которой сидит тот, кто послал «чистых» людей.

Война объявлена. Теперь это была не битва за выживание. Это была битва за власть, и я собирался её выиграть.

Глава 19

Три дня блокады… Торг сдержал слово: мука перестала поступать к Лейне, а Рох получил приказ перекрыть вентили на нашу галерею. Чистильщики приносили стекло, но их глаза бегали, а руки дрожали. Они уже знали, что жетоны, выдаваемые за стекло, больше не принимаются в пищевых рядах. Экономическое удушение набирало обороты. В моём прошлом мире подобное называлось бы санкционным давлением, но здесь, в каменных недрах Ствола, всё сводилось к примитивной формуле: подчинись или сдохни от голода.

Я сидел в своей комнате, глядя на огонь в очаге. Время уходило, а вместе с ним таяли и без того скудные резервы. Брин стучал молотом в кузнице, стараясь сохранить видимость работы, но заготовки заканчивались. Грок маялся у входа, то и дело поглядывая на меня. Он привык решать проблемы силой, а здесь сила буксовала. Нельзя ударить булавой по системе труб и заставить воду течь.

Система. Это слово крутилось в голове. Вальд был лишь инструментом, винтиком в чужом механизме. Убрав его, я сломал шестерёнку, но сам механизм продолжил крутиться, перемалывая мои начинания. Чтобы остановить жернова, требовалось найти того, кто крутил рукоять. Торг указал наверх. На

У меня был один путь наверх — через Гурга. Гург был из тех людей, которых замечают только тогда, когда наступают на ногу. Маленький, юркий, вечно перемазанный, он работал на стыке уровней, перетаскивая мелкий груз через технические шахты. Гург не принадлежал ни одной банде, ни одной общине. Он был одиночкой, а одиночки в Стволе выживают только за счёт полезности. Я подозвал его к себе, когда он принёс очередную партию щёлока.

— Мне нужен проводник на второй уровень, — сказал я прямо, не ходя вокруг да около. — Не на главный рынок. Мне нужна встреча с тем, кто знает там каждый угол. С чистильщиком.

Гург замотал головой так резко, что мне на миг показалось, что он похож на «болванчик», который ставили на торпеду машины.

— Нет, учётчик. Там не наш мир! Там свои законы! Чистильщики второго яруса — это другая порода, их не найти, если они сами того не захотят.

— Захотят, — я положил на стол два бруска белого мыла. — За это они захотят.

Гург смотрел на мыло, потом на меня. В его глазах боролись жадность и страх. Страх победил, но жадность подбросила идею.

— Есть один, — наконец выдавил он. — Дарен. Он обслуживает вентиляционные шахты над торговыми рядами. Говорят, он знает все дыры в этом каменном сыре. Но он опасный, Макс. Он не воин, но его слова могут убить не хуже меча. Если он решит, что ты угроза, он просто закроет заслонку, и ты задохнёшься в трубе.

— Это мой риск. Выведи меня на него.

Встречу организовали через сутки. Гург повёл меня и Кая через заброшенную дренажную систему, мимо гудящих насосов Роха, по крутым каменным лестницам, стёртым до гладкости миллионами шагов. Воздух менялся с каждым пролётом. Если внизу пахло гнилью, потом и сыростью, то здесь, на подступах ко второму уровню, к запахам примешивался аромат дыма, горячего металла и чего‑то непонятного.

Мы выбрались в широкую техническую галерею, скрытую за массивными чугунными трубами. Здесь было светлее: по стенам тянулись толстые жгуты люминесцентного мха, выращенного в глиняных горшках.

Дарен ждал нас у стыка двух огромных вентиляционных каналов. Гург был прав: человек по имени Дарен выглядел как крыса, принявшая человеческий облик. Маленький, сухой, с жилистыми руками, покрытыми старыми следами от крысиных укусов. Его взгляд метался от меня к Каю, оценивая, взвешивая, просчитывая. Он не боялся. Это было странно. Обычно люди его комплекции бледнели при виде Кая, но Дарен смотрел на моего убийцу так, словно видел в нём лишь набор мышц и костей, не представляющий интереса в его мире шестерёнок и шахт.

— Гург сказал, у тебя есть товар, — голос Дарена был тихим.

Я молча протянул ему один брусок мыла. Дарен принял его длинными, тонкими пальцами, поднёс к носу, понюхал. Его ноздри дрогнули. Он провёл пальцем по гладкой поверхности, оценивая текстуру.

— Что-то новое, — констатировал он. — Что там, масло?

— Дистиллированное эфирное масло, — ответил я. — Такого нет больше нигде в Стволе.

Дарен убрал мыло в складки своей грязной одежды.

— Что нужно, учётчик?

— Имя. Того, кто стоял за Вальдом, того, кто смог перекрыть муку и воду на моём ярусе.

Дарен уставился на меня с какой-то непонятной улыбкой. Помолчал, наверное, с минуту, а затем, он протянул руку, растопырив три пальца. Мол, три монеты. Я достал из кошеля два медяка и одну редкую серебряную монету Заргаса — ту самую, старую, с профилем забытого короля.

Дарен забрал деньги так быстро, что я даже не заметил движения его рук. Серебро исчезло в его рукаве.

— Корд, — произнёс он чуть слышно. — Торговый мастер. Не самый крупный, но самый агрессивный. Он контролирует поставки продовольствия с верхних уровней на нижние. И часть потока металла из кузниц. Вальд был его человеком.

— Для чего? Как он его использовал?

— Для сбора налога. Корд не любит марать руки о нищебродов третьего яруса. Вальд собирал дань стеклом и медяками, а Корд забирал у Вальда всё оптом, оставляя тому крохи. Убийство Вальда — это удар по доходу Корда. Он лишился своего сборщика податей.

Я переваривал информацию. Вальд был обычным посредником, шестёркой, которой дали кусок территории для выпаса. Убив его, я не решил проблему, я лишь разозлил того, кто выдавал лицензию на рэкет.

— Что ещё? — спросил я. — Корд просто хочет отомстить?

— Корду плевать на месть, — Дарен сплюнул на каменный пол. — Ему плевать на людей. Его интересуют деньги и неизведанное. Твоё мыло было первым сигналом, бирки — вторым. Торг докладывает наверх обо всём необычном. Корд ищет источник нового товара. Того самого, про который ходят слухи. Он хочет понять технологию.

— И если не купит?

— Корд не умеет покупать у тех, кто слабее. Он покупает у равных. А у слабых он берёт силой. У него есть люди на первом уровне. Не простые охранники, а обученные бойцы. Оружие у них лучше, чем у надзирателей. Если ты не придёшь к нему с предложением, он пришлёт людей, вырежет твою лавку, а тебя заберёт в рабство, чтобы ты варил мыло в подвале до конца дней.

Дарен шагнул назад, в темноту вентиляционной шахты.

— Мы в расчёте, учётчик. Больше я тебя не знаю.

Он исчез. Гург сглотнул, глядя на меня с чем-то, на подобие страха на лице. Что именно он испытывал — я понятия не имел. Не умею я читать чужие лица.

— Идём, — бросил я Каю.

Обратный путь прошёл в молчании. В голове выстраивалась новая схема и я принял решение ещё до того, как мы спустились на третий уровень. Нужно идти к Корду лично. Не как жертва, которая пришла вымаливать пощаду, или как проситель, готовый отдать свой бизнес за право дышать, а как партнёр или… Или

Подготовка к встрече заняла несколько дней. Я не мог прийти к торговому мастеру с пустыми руками. Дары должны были показать мой потенциал, доказать, что я не просто удачливый ремесленник, а человек, обладающий знаниями, которых нет у других. Знания — единственная валюта, которая не обесценивается.

Я собрал «подарки».

Первым делом я отобрал три куска мыла премиум‑качества. Это была вершина моего производства. Я добавил в основу отвар мыльнянки, который собирали мои люди в глубоких пещерах, и каплю ароматного масла, полученного через примитивную, но эффективную дистилляцию. Мыло пахло мятой и чем‑то цветочным, запах, чуждый этому подземелью. Оно было гладким, белоснежным, как снег.

Вторым подарком стала фляга крепкого настоя из пещерных лишайников. По сути — алкоголь. Первый прототип будущего напитка. Я неделями настаивал особый вид светящегося мха на воде, затем перегонял через медную трубку, рискуя взорвать нашу лавку. Жидкость получилась мутноватой, зеленоватой, но обжигала горло и давала тепло, разливающееся по всему телу. В мире, где была только жалкое подобие браги, такой крепкий напиток мог стать золотой жилой. Корд должен был это оценить. Торговец всегда поймёт потенциал товара, который вызывает зависимость.

Третьим, и главным, стал одна из «старых» серебряных монет Заргаса. Редкость. Монеты старой чеканки почти исчезли из обращения, их берегли, прятали в тайниках, считали символом удачи. Об этом я узнал не так давно…

Отдать такую монету означало показать, что у меня есть доступ к вещам, скрытым от глаз большинства. Это была демонстрация связей и ресурсов.

Пока я готовил дары, Кай исчезал на целые сутки, разведывая пути отхода на второй уровень. Он вернулся молчаливым, как обычно, но принёс схему расположения постов Корда, нарисованную углём на куске кожи.

— У него три бойца у входа в торговый зал, — Кай указал пальцем на схему. — Двое внутри, у него за спиной. Ещё четверо патрулируют периметр.

— Заметили тебя?

— Нет.

Я кивнул. Кай был уверен в себе, но я не разделял его спокойствия. Второй уровень — чужая территория. Там каждый камень против нас.

Когда всё было готово, я уложил дары в холщовый мешок. Мыло обернул в чистую ткань, флягу проверил на герметичность. Монету Заргаса спрятал в специальный карман на штанах, под рубашкой.

Грок стоял у входа, булава висела на поясе, руки скрещены на груди. Он понимал, что что‑то происходит. Его лицо было мрачнее обычного.

— Я иду на второй уровень, — сказал я ему, застёгивая кофту. — К Корду.

Грок мгновенно напрягся.

— Это ловушка, — прорычал он, делая шаг вперёд. — Я должен идти с тобой.

— Нет, — отрезал я. — Ты — моя броня. Здесь броня не поможет. Здесь нужны глаза и язык. А Кай…

Я обернулся на своего убийцу, стоявшего в своём обычном углу. Кай не двигался, но я знал, что он слышит каждое слово.

— Кай покажет, что я не один. Что за мной стоит человек, который может убить без звука. Это другой язык, но здесь его понимают.

Грок оскалился, желая спорить, но промолчал. Он понимал логику, хоть она и была противна его ормской натуре. Булава — плохой аргумент в торговых рядах, где охрана вооружена мечами и арбалетами. А Кай — это тень, которая может пройти незамеченной и ударить там, где не ждут.

— Если не вернёшься до завтрашнего вечера, — голос Грока был хриплым, — я поднимусь наверх и вырежу всех.

— Не надо, — я положил руку ему на плечо. Грок был на голову выше меня, но этот жест поспособствовал смене его выражению лица. — Если я не вернусь, значит, я ошибся. И тогда тебе придётся собирать людей и уходить на четвёртый уровень. Прятаться в заброшенных штольнях. Но я вернусь, я уверен!

Подъём на второй уровень занял больше времени, чем мы думали. Я избегал центральных лестниц, где стояли посты надзирателей. Кай вёл меня через технические тоннели, мимо гудящих труб, по узким карнизам, нависающим над чёрными провалами шахт.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее менялась атмосфера. Стены становились гладкими, тщательно обтёсанными. Пол был вымощен каменными плитами, уложенными ровно, без зазоров. Люминесцентный мох рос здесь в специальных глиняных горшках, укреплённых на стенах, излучая ровный, приглушённый свет.

Мы миновали первый пост, двух охранников в кожаных доспехах, с короткими мечами на поясах. Они не обратили на нас внимания, занятые игрой в кости. Затем мы вышли на торговую улицу второго уровня.

Это было другое измерение. Здесь не было вонючих луж и грязных куч мусора. Галерея была широкой, с высокими сводчатыми потолками. По бокам тянулись лавки, закрытые деревянными ставнями. У входа в каждую лавку горели масляные лампы. Запах гнили почти исчез, уступив место ароматам сушёного мяса, кожи, и даже, как мне показалось, благовоний.

Люди здесь были другими. Одетые в чистую, целую одежду, они ходили с прямой спиной, не сутулясь, не глядя под ноги. Они торговались, смеялись, спорили.

Мы двигались вдоль ряда, не привлекая внимания. Моя одежда была простой, но чистой. Кай выглядел как обычный телохранитель, каких здесь хватало.

— Лавка Корда в конце галереи, — шепнул Кай, не поворачивая головы. — У входа трое.

Я замедлил шаг. Конец галереи упирался в массивную каменную арку, за которой виднелся просторный зал. У арки стояли трое мужчин. В отличие от охраны третьего уровня, эти были одеты в кольчуги, а в руках держали не дубины, а алебарды — оружие, требующее выучки.

— Жди здесь, — скомандовал я Каю. — Если через полчаса не выйду, заходи.

— Понял, — Кай растворился в тени между двумя лавками.

Я поправил мешок с дарами и пошёл к арке.

Охранник у арки шагнул вперёд, преграждая мне путь.

— Стой. Куда?

— К Корду, — ответил я ровно. — Я Макс.

Охранник смерил меня взглядом. Он явно не был предупреждён о визите.

— Корд не принимает без приглашения.

— У меня есть то, что его заинтересует, — я похлопал по мешку. — Передай ему: человек, который убил Вальда, принёс подарок.

Слова подействовали мгновенно. Охранник кивнул своему напарнику, тот скрылся за аркой. Минуты через две он вернулся и молча отступил в сторону, освобождая проход.

Я шагнул под арку.

Зал Корда разительно отличался от склада Вальда. Это было просторное помещение с высоким потолком, поддерживаемым четырьмя каменными колоннами. В центре стоял большой стол, заваленный свитками, берестяными грамотами и какими‑то приборами для взвешивания. У стен выстроились деревянные ящики и бочки.

В дальнем конце зала, на возвышении, сидел Корд.

Он не был похож на Вальда. Никакого жира, никакой показной грубости. Корд был худощав, жилист, с резкими, угловатыми чертами лица. Короткие чёрные волосы тронула седина на висках. Одет он был в качественную кожаную куртку, под которой угадывалась кольчуга. Руки лежали на столе, пальцы сплетены. По бокам от него стояли двое бойцов.

— Макс, — голос Корда был тихим, но заполнял весь зал. — Я ждал тебя раньше.

— Я не люблю спешить, Корд, — я остановился у стола, не доходя до возвышения. — Бизнес требует подготовки.

Корд чуть наклонил голову.

— Бизнес… Ты знаешь это слово. На нижних уровнях о нём забыли. Там умеют только брать и отдавать. Ты убрал Вальда. Это было… эффективно. Но не дальновидно.

— Вальд был бесполезен. Он забирал, но не давал взамен. Это плохая модель.

— Модель, — повторил Корд. — Ты говоришь как человек, который умеет считать дальше десяти. Это редкость. Что ж, учётчик, ты пришёл. Что у тебя?

Я положил мешок на стол и развязал его. Сначала достал три бруска мыла. Положил их на стол. Белая, гладкая поверхность контрастировала с тёмным деревом. Корд не шевельнулся, но его взгляд стал острее.

Затем я достал флягу, поставил рядом.

— Настойка, — пояснил я. — Крепкая. Греет.

Корд кивнул одному из охранников. Тот подошёл, взял флягу, откупорил, понюхал, затем плеснул немного в стакан и выпил. Его лицо не изменилось, но он кивнул Корду.

— Чисто, — доложил он.

Корд перевёл взгляд на меня.

— Мыло и выпивка. Это хорошее подношение для торговца. Но этого мало, чтобы купить жизнь, Макс.

— Я не покупаю жизнь, Корд. Я предлагаю партнёрство.

Корд усмехнулся.

— Партнёрство? Ты — с третьего уровня? Убив моего сборщика, ты лишил меня дохода. Мои люди на первом уровне готовы пойти вниз и вырезать твой склад вместе с тобой. Торг уже закрыл тебе муку. Рох перекрыл воду. Ты сидишь в засухе и голоде. И ты говоришь о партнёрстве?

— Я говорю о выгоде, — мой голос оставался ровным. — Да, ты можешь послать людей. Ты можешь меня убить. Мой склад будет разрушен, мои люди разбегутся. Но что ты получишь? Ещё одну нишу на третьем уровне? Там нечего брать, Корд. Вальд выжал её досуха.

— Вальд был дураком, — бросил Корд.

— Вот именно. А я — нет.

Я сделал паузу, давая словам осесть в его сознании.

— Ты лишился сборщика налогов. Но что, если я предложу тебе систему, которая заменит десяток Вальдов? Систему, которая будет приносить доход без насилия, без крови и без лишнего внимания Торга.

Корд чуть подался вперёд.

— Продолжай.

Глава 20

Я убрал руку в карман, покопался там и положил на стол третью вещь, которую принёс: серебряную монету.

Корд, увидев её, замер. Его пальцы, сплетённые в замок, разомкнулись, правая рука потянулась к монете, но он не сразу взял её — сперва он рассматривал. Ну а я молчал, ибо пауза работала на меня лучше любых слов: Корд сам должен был понять, что лежит перед ним. Что это за металл, какой чекан, какого возраста. Если он разбирается в деньгах, а он явно разбирается, то уже увидел всё, что нужно.

Наконец Корд взял монету, поднёс к глазам, повернул. На одной стороне был профиль: обращённый влево, резкий, с прямым носом и жёсткой линией челюсти. Профиль короля, правителя, которого уже давно не существовало. А может, и существовал, мне-то откуда знать? На обороте было схематичное изображение крепостной стены и над ней — три звезды.

Корд поднёс монету к зубам и прикусил. Потом отодвинул монету ото рта и начал рассматривать след.

— Серебро, — произнёс он. — Давно я не видел этой чеканки.

Я кивнул, но ничего не сказал, ибо вообще в душе не е… не знал, откуда она взялась у старого мёртвого наркомана.

— Настоящее серебро. Монета, которую отчеканили в каменной деревне, которой больше нет на картах. Его перестали использовать задолго до того, как закрылись внешние торговые пути. Но я знаю одно: таких монет в Стволе почти не осталось. Те, что были, давно переплавили или зарыли в таких местах, куда никто не доберётся.

Корд положил монету на стол, но не отодвинул от себя. Держал в зоне досягаемости, как человек, который не готов отдать чужую вещь, но ещё не решил, как забрать её.

— Откуда у дикаря с третьего уровня то, что не каждый торговец второго яруса держал в руках? — спросил он, а ещё он смотрел на меня иначе, чем минуту назад.

Минуту назад я был для него сообразительным и наглым нижнеградцем, который слишком много на себя взял. Теперь перед ним сидел человек с неизвестным прошлым, а это сильно меняло расклад.

Я готовился к этому вопросу. Блеф — штука тонкая, переборщишь с деталями — и всё, пиши пропало, заподозрят ложь. Недоскажешь? Решат, что темнишь. Истина всегда конкретна, а ложь должна быть ещё конкретнее. Я выбрал линию, которая была достаточно проста, чтобы

— У меня есть связи за пределами Ствола, — ответил я, глядя Корду прямо в глаза. Не отводя взгляд, не моргая. — Люди, которые ходят по земле и приносят травы, каких нет в ваших шахтах. Те самые травы, чей запах ты сейчас учуял в моём мыле. Рецепт и напитка, и мыла зависит от них. Без них мой товар — просто жир и зола, каких на любом уровне навалом, — тут я, конечно, соврал. — С ними — то, что ты держишь в руках.

Корд не торопился с ответом. Он сидел неподвижно, пальцы снова сплелись, и только большой палец правой руки медленно поглаживал костяшку левого указательного. Он обдумывал, взвешивал риски, прикидывал варианты, строил цепочки.

— Убьёшь меня, — продолжил я, потому что пауза затягивалась, а мне нужно было закрыть этот ход, пока он не оформился в Кордовой голове в нечто мне невыгодное, — исчезнет не только продукт, но и канал поставок. Мои люди ходят по поверхности. Они знают тропы, они знают, где растут травы, они знают, как сушить и везти так, чтобы товар не испортился. Они привязаны ко мне. Если меня не станет — они просто не придут больше. Канал закроется. Травы перестанут поступать. Мыло, которое ты сейчас нюхаешь с таким видом, будто впервые за двадцать лет почувствовал что-то, кроме грязи и пота, — последнее. Напиток, который твой охранник только что проглотил и даже не поморщился, — последняя фляга. Вы останетесь с пустыми руками. И с бунтом на нижних ярусах, потому что люди, которые привыкли покупать у меня, вдруг останутся без товара и без защиты. А бунт на третьем уровне, Корд, — это не три пьяных орма с ножами. Это сотни голодных, злых людей, которые поймут, что их единственный источник нормального мыла и хотя бы какой-то безопасности уничтожил торговый мастер со второго яруса. Вопрос: тебе нужны эти проблемы? Может, конечно, ты и справишься… — я добавил в голос сомнения, — но это будет стоить денег, времени и сил.

Я говорил быстро, но спокойно, отмечая про себя, слушает ли он меня. Корд сам должен был понять, что у него нет хода, при котором он остаётся в плюсе, если я мёртв.

И по итогу, когда я замолк, наступила тишина. Корд не решался заговорить, и это… было долго. Но всё же он открыл свой рот:

— Ты слишком заумно говоришь, — наконец с сомнением произнёс Корд, — для простого дикаря с третьего уровня. Но слова — это слова, а у меня есть десяток людей, которые тоже хорошо говорят. Умеют убеждать, умеют обещать. Большинство из них потом оказывается бездушными. Как я могу знать, что ты — не бездушный?

«Бездушный⁈ Это он о чём? Это типа пустышка? Или он о какой-то шаманской хрени?»

— Ты не можешь, — ответил я. — Пока что не можешь, но я же принёс товар? Возьми мыло, попробуй сам, дай своей жене, если она у тебя есть, или любовнице, или с кем ты там моешься, ну или охранникам. Пусть используют неделю. Потом спроси себя: хочешь ли ты, чтобы это кончилось? Если ответ будет «нет» — мы разговариваем дальше. Если «да» — я ухожу, и ты обо мне больше не вспоминаешь.

Корд посмотрел на мыло, потом на флягу, потом на монету. Три предмета на тёмном столе. Три разных предложения, три разных слоя моего блефа и моего реального капитала.

— Десять частей, — сказал он вдруг.

Я нахмурился, не понимая даже, о чём речь.

— Десять частей… от чего?

— От всего. От твоего дохода. Мыло, мазь, напиток, если ты начнёшь его производить. Десять частей — мне. За право торговать на моей территории, за доступ к моим каналам сбыта на втором уровне, за то, что Торг и Грон не будут тебя трогать. Это — моя цена за жизнь и за статус.

Десять частей… ой, в общем, процентов… это было мало. Слишком мало для Корда, который мог бы потребовать половину! Это означало, что он всерьёз рассматривает меня как источник долгосрочного дохода, а не как жертву для одноразового грабежа. И это означало, что он готов договариваться.

— Десять процентов — много, — сказал я.

Корд поднял на меня глаза. На его лице появилось что-то вроде удивления, но он быстро это скрыл.

— Много? Ты только что торговался за свою жизнь, учётчик. И теперь говоришь, что моя цена слишком большая?

— За всё время, что твой морон здесь творил, — я говорил о Вальде, — он уничтожил половину самых сообразительных торговцев на третьем уровне, тех, кто что-то успел скопить. Он специально выбирал тех, у кого было что отобрать! Теперь Рох едва тянет трубы, потому что у него нет людей. Лейна печёт вполсилы, потому что у неё нет муки. И это лишь несколько примеров…

Корд слушал, его лицо оставалось неподвижным, но я видел, что слова доходят. Не потому, что он не знал этого, — знал. Корд был торговцем, а торговец видит тенденции. Но он привык думать о нижних уровнях как о дойной корове, которую доят до последней капли. Никто ему не говорил, что корову можно было бы доить лучше, чем раньше, если бы её не избивали.

— Я предлагаю систему, — продолжил я, доставая из-за пазухи то, что было моим главным аргументом: деревянные бирки.

Я выложил их на стол: десяток маленьких дощечек, на каждой — насечки, вырезанные ножом. Простые, грубые, но система в них читалась. Я делал их сам, вечерами, при свете очага, пока Лили мешала варево в котле, а Кай сидел у двери и смотрел в темноту.

— Что это? — Корд взял одну бирку, повертел в пальцах.

— Учёт. Каждая бирка — это запись, насечка — единица. Десять насечек — десяток. Это метка. Метка, которая говорит: этот человек заплатил. Этот человек — мой клиент. Этот человек имеет право на защиту.

— Защиту? — переспросил Корд. — От кого?

— От всех, кто не является мной.

Корд положил бирку на стол. Провёл пальцем по насечкам.

— Как?

— Люди покупают мыло как метку безопасности, — объяснил я. — Платят не из страха, а ради привилегии. Бирка — это подтверждение, что они заплатили. Когда человек покупает у меня мыло, он получает бирку. Бирка означает, что он под моей защитой. Это не просто кусок жира и золы, Корд. Это пропуск! Люди видят бирку — и знают: этот человек при деле, он платит, его трогать нельзя. Это меняет психологию. Они начинают работать больше, чтобы заработать на эту привилегию. Чтобы купить мыло, чтобы получить бирку. Доход растёт без насилия. Тихая, стабильная система, которая сама себя регулирует.

Корд молчал… смотрел на бирки, на мыло, на монету, на флягу.

— Десять, — наконец произнёс он. — Десять частей, но ещё… Ещё ты получишь статус торговца. С правом входа на второй уровень без сопровождения!

Это был офигительный шаг вперёд. Лучший приз, который я мог получить сегодня! Главное — не дать ему понять, насколько это для меня важно. Пусть цену я не сбил, но… учитывая, что всё равно я собирался поднять у себя расценки и расширить производство…

Статус — это очень серьёзно! Право входа на второй уровень без сопровождения означало, что я больше не пленник третьего яруса. Я мог бы подниматься, видеть верхние ряды, разговаривать с торговцами, искать клиентов среди людей, у которых были настоящие деньги. Это был ключ к рынку, в который я не мог попасть.

— Ты хорошо торгуешься, — сказал Корд, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Для дикаря из степи.

Я не улыбнулся. Я смотрел на него ровно, держа паузу, которая говорила больше слов. Потом ответил:

— Я не дикарь. Я бизнесмен.

Последнее слово он даже не понял. Корд откинулся на спинку своего сиденья. Его пальцы снова сплелись в замок. Он думал, просчитывал десятки вариантов. И я вполне мог их назвать: «Что будет, если я соглашусь?»; «Что будет, если откажу?»; «Что будет, если убить его сейчас, а рецепт выпытать у его людей?» и всё в том же духе.

Но у него не было никакой сиюминутной выгоды от прямой войны со мной. Корд уже потерял Вальда — своего сборщика налогов. Если он потеряет и меня, человека, который умеет делать алкоголь и наладил бесперебойный сбор доходов без участия бойцов, то останется с пустыми руками и бунтом на нижних ярусах. Можно, конечно, найти другого дикаря, который будет собирать дань, но только дикаря, который собирает дань стекляшками. Такой дикарь и человек, который создаёт систему с бирками и учётом, — это разные вещи. Очень разные.

Корд это прекрасно понимал. Сейчас он видел перед собой не трусливого ремесленника, а расчётливого партнёра, который уяснил законы экономики лучше, чем купцы второго уровня. Может, в словаре Корда и не существовало самого слова «экономика», но было довольно глубокое понимание её процессов.

— Ты согласен?

Теперь настала моя очередь помолчать. Потрепать ему нервы. Но сильно играться с такими вещами, как терпение, я не стал. Спокойно, ровно кивнул.

— Малейший сбой в поставках, — продолжил Корд, — попытка сбыта на сторону, обманы с бирками, тайная торговля напитком в обход меня — и Торг закроет воду навсегда. А тебя скинут с лестницы, когда ты пойдёшь наверх. Ты понял меня, учётчик?

— Да, понял.

Корд тут же кивнул, а затем сделал то, чего я ждал. Открыл ящик стола и достал оттуда значок.

Медный кружок чуть больше монеты, с изображением весов на лицевой стороне. Весы — символ торговли, символ меры, символ равновесия. На обороте — выгравированное имя: «Корд». Не чеканка — ручная гравировка, буквы неровные, но читаемые.

Корд протянул мне значок на раскрытой ладони.

— Это не пропуск на первый уровень, — предупредил он. — Не думай, что медный круг открывает все двери. Он открывает двери второго яруса. И он заставляет надзирателей третьего уровня дважды подумать, прежде чем трогать владельца. Они увидят весы, они увидят моё имя. И они поймут: этот человек — мой партнёр. Трогать его — значит трогать меня. А трогать меня — значит иметь дело с людьми первого уровня, которых я не буду сейчас перечислять, потому что тебе не нужно знать их имён, — про имена он добавил уже для понта, давая понять, что его «крыша» сидит весьма высоко.

Я взял значок. Медь была тёплой: Корд держал её в руке или в ящике, который нагревался от близости очага. Она лежала на ладони, тяжёлая для своего размера. Я закрыл пальцы вокруг неё и ощутил её вес — реальный, осязаемый. Это был не кусок мыла, не бирка с насечками, не стекляшка, которую можно потерять и не заметить. Это был своеобразный местный документ. Контракт. Признание.

— Ещё одно, — сказал Корд, когда я уже спрятал значок за пазуху. — Через луну ты принесёшь мне первую партию напитка. Десять фляг. И образцы нового мыла. Все образцы. Если ты создашь что-то новое — я узнаю об этом первым. Это не просьба, Макс. Это условие.

— Понял, — ответил я.

Корд махнул рукой — жест, который означал «свободен». Я развернулся и пошёл к выходу. Охранники у арки расступились без слова. За порогом, в тени между двумя лавками, меня ждал Кай.

— Ну? — спросил он тихо, не поворачивая головы.

— Десять частей нашего дохода в его казну, — ответил я. — Перемирие, но самое главное — я получил статус торговца.

Кай не отреагировал, для него цифры ничего не значили, но он видел моё лицо, и, видимо, оно говорило ему больше, чем слова, потому что он молча двинулся вперёд, прокладывая обратный путь к третьему уровню.

Спуск был быстрым. Кай вёл

Мы дошли до склада без приключений. Грок стоял у двери, и при виде меня его плечи чуть опустились, он выдохнул.

— Жив, — констатировал он.

— Жив и с результатом, — я достал медный значок и показал ему. Грок взял его, повертел, прочитал имя «Корд» на обороте и вернул.

— Что это даёт? — спросил он, не понимая ценности металла.

— Это даёт нам дорогу наверх, — ответил я, пряча значок обратно. — И это даёт нам время.

— Время для чего?

Я прошёл на склад, сел за стол, налил себе воды из кувшина. Жидкость была тёплой, с лёгким привкусом тухляка, но я пил жадно, ибо перенервничал. Переговоры с Кордом выжали из меня не меньше сил, чем серьёзная драка.

— Время для того, чтобы сделать продукт незаменимым, — сказал я, отставив кувшин. — Корд берёт десятую часть. Это много, но это плата за вход. Теперь мне нужен товар, который он не сможет ни у кого купить, кроме меня. Нечто такое, без чего жизнь на верхних ярусах станет хуже. Нечто, что войдёт в привычку. А привычка, Грок, — это цепь, которую не видно, но которая держит крепче любых кандалов.

Грок слушал, не понимая деталей, но чётко улавливая суть: мы выжили и мы стали сильнее.

Брин появился из кузни, вытирая руки от сажи замызганным лоскутом ткани. Лили выглянула из‑за занавески. Кай занял свой обычный угол, скрестив руки на груди. Ульф и Хард, видимо, услышали голоса, потому что их шаги зазвучали в коридоре, и через минуту они вошли.

Я обвёл их взглядом. Мои люди. Мой маленький гарнизон в каменной крепости. Каждый из них пришёл ко мне по‑своему: Кай — через предательство и расчёт, Грок — через поражение и нужду, Брин — через горе и жажду мести, Ульф и Хард — через слепую преданность. Лили — через смерть, страх и зависимость. Стык и Жила — через голод и отчаяние. Мы были разными, и каждый тянул в свою сторону. Но я был тем клеем, который держал нас вместе. И сейчас, с медным значком Корда за пазухой, этот клей стал ощутимо крепче.

Я встал, подошёл к очагу и бросил в огонь щепку. Пламя вспыхнуло, осветив каменные стены склада, лица моих людей, их глаза — насторожённые, усталые, но живые. Я смотрел на них и думал: вот она, моя империя. Не каменные стены, не запасы мыла, не медный значок Корда. Люди. Эти люди, которые собрались вокруг меня не потому, что я сильнее или быстрее, а потому, что я вижу дальше. Я — их глаза, а они — мои руки.

За стенами склада гудел Ствол. Третий уровень жил своей жизнью: где‑то кричали, где‑то дрались, где‑то торговались за горсть стекляшек. Над нами, на втором уровне, Корд сидел в своём зале и пересчитывал монеты. Над ним, на первом, невидимые инженеры и хозяева решали судьбы нижних ярусов, не подозревая, что на самом дне, на старом соляном складе, зарождается нечто, что однажды заставит их спуститься вниз.

Я стоял у огня и смотрел на свои руки. Руки, которые когда‑то держали шариковую ручку, банку лимонада, мобильник и невесть что еще из моего мира, а теперь… нож, бирки и медный значок торгового партнёра. Руки, которые убивали, варили мыло и строили систему.

Сегодня я продал часть своей свободы Корду. Но я также купил нечто большее: время. Время, чтобы сделать свой продукт абсолютно незаменимым. Время, чтобы вплести себя в ткань Ствола так плотно, что вырвать меня будет невозможно без того, чтобы не распустить весь узор. А потом — стать больше. Больше Корда. Больше Торга. Больше всех, кто сейчас смотрел на третий уровень сверху вниз, как на помойку.

Я глянул на Лили, которая молча стояла у очага, и сказал:

— Завтра начинаем новую партию. Нужно сделать белое, с мятой. Так много, чтобы хватило на весь второй уровень.

Глава 21

Утро после сделки с Кордом началось с того, что вода в трубах Роха пошла снова. Я услышал этот булькающий, клокочущий звук, ещё лёжа на жёсткой лежанке, и громкий стук капели в подставленное Лили каменное корыто. Жидкость текла мутная, с рыжим осадком ржавчины, но она текла. А спустя час Брин принёс известие, которое перевесило всё: к Лейне вернулась мука.

Два здоровенных мешка грубого помола притащил её брат, кряхтя и ругаясь на каждом шагу, но он их притащил. Блокада рухнула в одночасье, стоило только Корду дать команду. Медный значок с выгравированными весами и его именем лежал у меня на столе, и от него исходило что-то… пахнущее будущей абсолютной властью.

Я собрал всех в главном зале склада. Грок стоял у входа, возвышаясь над остальными, Кай — как всегда, за моей спиной. Брин переминался с ноги на ногу, вытирая закопчённые руки о замасленный фартук. Ульф и Хард, два моих молодых орма, сидели на ящиках, а Лили стояла у очага, помешивая варево в котле. Стык и Жила жались у стены, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

— Всё меняется, — начал я, обводя их взглядом. — Вчера мы выживали, а сегодня мы строим будущее. Корд открыл нам второй уровень. Но второй уровень — это не просто рынок, где у людей есть медяки и серебро. Это место, где за всё спрос строгий. Если мы притащим туда наше обычное серое мыло, нас вытолкают обратно пинками под зад. Поэтому мы делим производство на три потока.

Я взял со стола три разных куска, которые мы с Брином подготовили ещё ночью.

— Первый сорт. Базовый, — я бросил на стол грубый тяжёлый брусок тёмно‑серого цвета. — Это для чистильщиков, грузчиков и дренажников третьего уровня.

Брин хмыкнул, разглядывая брусок.

— Второй сорт. Средний, — я положил рядом второй кусок. Он был светлее, желтоватый, с лёгким запахом полыни, который мы добыли из пещерных трав. — Это — для ремесленников, надзирателей, мелких мастеров. Жир получше, добавлена толчёная мыльнянка для мягкости. Фасовка — оборачиваем в старую чистую мешковину, которую стирает Лейна, и перевязываем бечёвкой. Цена — три медяка.

— А третий? — подал голос Хард, подавшись вперёд.

— Третий — высший сорт, — я выложил последний брусок. Белый, гладкий, как отполированный камень, с крепким ароматом хвои и чего‑то цитрусового, что мне удалось выжать из последних запасов сухих трав. — Это для второго уровня. Для торговцев, для людей Корда. Для него у нас будет специальная упаковка: деревянная коробочка, которую ты, Брин, выточишь из светлого дерева. Внутри — лоскут новой льняной ткани, и в нём — три одинаковых ровных куска. Цена — две серебряные монеты, — я задумался и добавил: — местные. Или что-то равносильное в товаре, который нам нужен.

В комнате стало совсем тихо. Слова «серебряная монета» висели в спёртом воздухе склада, как нечто нереальное.

— Серебро за кусок жира? — не выдержал Грок.

— Серебро не за жир, Грок. Серебро за запах и хорошую пену. За иллюзию чистоты, которой нет в этом каменном мешке. За статус. Тот, кто моется этим мылом, говорит всем вокруг: «Я выше вони Ствола». И за это ощущение превосходства люди отдадут последнее.

Следующие дни превратились в непрерывный изматывающий конвейер. Я назначил Брина руководителем производства. Из всех нас только он обладал по‑настоящему цепкими руками ремесленника и пониманием, как контролировать температуру плавления, не давая жиру гореть и портить запах.

Но я не собирался доверять весь процесс одному человеку, даже Брину. Паранойя — полезное чувство для бизнеса в подземном мире. Я разделил рецепт на этапы.

Стык, бывший лесоруб, научился выщелачивать золу, пропуская воду через чаны с пеплом, получая крепкий щёлок. Жила, с его жилистыми руками, отвечал за вытопку и фильтрацию жира — вонючий, тяжёлый труд у раскалённых котлов.

Брин только варил основу, смешивая ингредиенты по моим указаниям, и следил за сушкой. Но точные пропорции щёлока, жира и, самое главное, ароматических добавок знал только я. Я лично доливал последний компонент в каждый чан, когда основа доходила до нужной густоты.

Вытяжки и отвары из трав я готовил лично. Даже если Брина или Стыка будут пытать — они не смогут воспроизвести продукт. Они знают лишь фрагменты мозаики.

Чистильщики третьего уровня быстро оценили обновлённое базовое мыло. Вонь гнили и пота, веками въедавшаяся в их кожу, отступала. Ранки переставали гноиться, подсыхали и заживали, и всё было так же, как и раньше, просто запах был получше. Базовое мыло расходилось десятками брусков в день, принося стабильный поток стекляшек и меди.

Средний сорт расхватывали надзиратели и мастеровые, которым было стыдно мыться тем же, чем и чернорабочие. Но настоящие деньги крылись наверху.

С медным значком Корда я мог свободно подниматься на второй уровень.

Первый визит туда с партией премиум‑мыла запомнился мне навсегда. Воздух здесь был суше, теплее и лишён того удушливого смрада, что царил на дне Ствола. Даже стены коридоров были местами обиты потемневшим деревом, а вместо чадящих жировых ламп горели ровные тростниковые свечи.

Я оставил Кая дежурить у центральной лестницы — мой молчаливый убийца привлекал слишком много внимания среди аккуратно одетых торговцев, — а сам прошёл в торговые ряды.

Зашёл к владельцу лавки тонких тканей — тучному мужчине по имени Хаар. Я положил перед ним деревянную коробочку. Брин постарался на славу: крышка снималась с лёгким щелчком, открывая взгляд на белые гладкие бруски, от которых расходился тонкий, ни на что не похожий аромат свежести. Хаар принюхался, затем он посмотрел на меня, потом на мыло, снова на меня.

— Сколько? — его голос дрогнул от жадности.

— Две серебряных, — ответил я ровно.

Хаар не торговался. Он молча достал из‑под прилавка потёртые монеты и положил их на стол.

В тот день я продал все десять брусков премиум‑класса за час.

Деньги — это кровь любого предприятия, но алкоголь — его нерв. Идея крепких напитков пришла мне в голову, когда я увидел, как один из надзирателей второго уровня пьёт мутную, кисло пахнущую брагу, которую гнали в подвалах третьего яруса. Такую же, как пили «наши». И то, что делал я, тоже не подходило… Это было всё не то, жалкое подобие спиртного, от которого утром мутило и болела голова, но не приходило настоящее опьянение. Я понял, что могу предложить нечто иное, сильно выше качеством.

Я отправился к Лейне. Её пекарня с огромными глиняными печами идеально подходила для дистилляции. Я объяснил ей суть процесса, нарисовав углём на столе схему перегонного куба: котёл для браги, крышка с трубкой и змеевик, проходящий через чан с холодной водой. Лейна, обладавшая практичным умом, поняла всё с полувзгляда. Её брат, тот самый, что носил муку, оказался медных дел мастером и за два дня собрал конструкцию из старых труб и котлов.

Сырьём послужили зерновые отходы с пекарни — шелуха, подгоревшая мука, которую раньше выбрасывали, — и пещерные лишайники, которые Стык с Жилой таскали из нижних галерей. Лишайники давали горечь и странный зеленоватый оттенок. Брага бродила в тёплом углу у печи неделю, наполняя пекарню кислым дрожжевым духом. Затем мы залили её в куб.

Первый перегон дал мутноватую, пахнущую сивухой жидкость. Я перегнал её дважды. На третий раз из медной трубки закапало нечто абсолютно прозрачное и с резким, бьющим в нос запахом чистого спирта, замаскированного терпким вкусом лишайника. Теперь лишайник не горчил, а давал небольшую терпкую нотку.

Я налил немного в глиняную плошку и поднёс к свече. Жидкость вспыхнула синим пламенем, сгорев без остатка.

— Что это? — Лейна уставилась на синий огонёк с суеверным ужасом.

— «Каменная кровь», — ответил я, используя название, пришедшее мне на ум. — Напиток для тех, кто хочет забыть, где он живёт.

Корд взял первую партию «каменной крови» — десять опечатанных воском глиняных фляг — без единого слова. Он отхлебнул прямо при мне, его кадык дёрнулся, глаза увлажнились. Жидкость обожгла ему горло и тут же разлилась по телу тёплой волной, грубо, безжалостно выбивая усталость и страхи.

— Десять частей от этого, — напомнил я.

— Получишь, — отмахнулся Корд, не отрываясь от фляги. — И принесёшь ещё. Много. На нижних уровнях за это убивать будут.

Он был прав. «Каменная кровь» ударила по третьему уровню, как чума, только эта чума приносила деньги. Рабочие, чистильщики, грузчики — все, кто ежедневно корчился в грязи и вони, хотели хотя бы на час забыться. Я запретил продажу флягами на розлив. Только полными порциями. Цена — два медяка за стандартную флягу. Посуду покупатели приносили свою и бдительно следили, чтобы разливная фляга была залита до края: напиток берегли, помня, что даже порция в сорок-пятьдесят грамм способна почти мгновенно снять усталость.

Это создавало дефицит. Люди копили стекляшки, экономили на еде, чтобы купить этот обжигающий напиток. Грон, старшина чистильщиков, ворчал — больше от зависти, но и его люди приносили монеты, которые тут же оседали в моём тайнике.

С одной стороны, я просто спаивал население, с другой… а ведь в наше время делали то же самое!

С расширением производства пришла и новая угроза. Корд гарантировал мне неприкосновенность от верхних уровней, но на третьем уровне всё ещё оставались голодные крысы, не подчиняющиеся ни Корду, ни Грону. Мне нужна была собственная система безопасности, и я поручил это Гроку.

Старый орм воспринял задачу с энтузиазмом, достойным осады вражеской крепости. Он разделил третий уровень на сектора. Ульф и Хард, молодые и быстрые бойцы, стали курьерами и разведчиками.

— Вы больше не просто машете мечами, — инструктировал я их перед первым выходом. — Ваша задача — доставлять товар и собирать информацию. Вы будете ходить по всем уровням. Заводите знакомства, пейте брагу в тавернах, слушайте, кто что говорит. Кто недоволен Гроном? Кто скупает стекло? Кого обидел Торг?

Грок разработал систему «явок». По маршрутам поставок, от склада до пекарни Лейны и до водокачки Роха, он расставил тайные метки — зарубки на камнях, видимые только тем, кто знал, куда смотреть. Если метка была свежей — значит, маршрут чист. Если старой — значит, в зоне патрулирования чужаки или опасность. Ульф и Хард обучались у Грока не просто драться, но и координировать действия. Если на курьера нападали, он не должен был принимать бой. Он должен был бежать к ближайшей «явке», где Грок или Кай устраивали засаду на преследователей.

Однажды вечером, когда я возвращался от Лейны с отчётом по «крови», на меня в узком тоннеле вышли двое. Это были не люди Вальда — те давно разбежались. Это были самые отмороженные в поисках лёгкой добычи. Один был с ножом, второй — с увесистой дубиной.

— Кошелёк, учётчик, — прохрипел тот, что с ножом.

Я не успел ответить. Из темноты за их спинами, прямо из ниши в стене, которую я считал глухой, выступил Кай. Он двигался абсолютно беззвучно. Нож Кая вошёл в шею грабителя с дубиной прежде, чем тот успел обернуться. Второй дёрнулся, пытаясь ткнуть меня клинком, но я отшатнулся назад, вжимаясь спиной в холодный камень. Кай перехватил руку бандита, вывернул её и быстро полоснул по горлу. Тела осели на пол, заливая камень тёмной кровью. Кай вытер лезвие о драную рубаху одного из них и убрал нож за пояс.

— Нужно было оставить одного, чтобы допросить, узнать, кто послал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Адреналин бился в висках, но я не мог показывать слабость.

— Их послал никто, — ровно ответил Кай. — Просто крысы. Но теперь другие крысы будут знать, что тут ходит Макс, а его тень убивает.

И он был прав. Трупы мы бросили прямо в сточной канаве. На следующее утро об убийстве знал весь третий уровень. Слухи о Кае, человеке, который убивает без звука и не оставляет свидетелей, распространились быстрее, чем я планировал. Это стало частью моего бренда.

Когда я приходил собирать дань или продавать мыло, на меня смотрели теперь не как на пронырливого учётчика. На меня смотрели как на того, за кем стоит тихая смерть. Люди платили вовремя. Ни один медяк не задерживался в чужих руках.

Алкоголь и мыло дали мне основу капитала. Но я искал нечто большее. Я хотел абсолютной независимости от таких, как Корд. И ключом к этому стали ароматические масла.

Однажды Ульф и Хард, вернувшись со второго уровня, рассказали мне о караване торговцев издалека. Они привозили ткани, соль и, что было важнее всего, сухие цветы и травы из далёких земель.

Я поднялся наверх, используя свой значок, и нашёл торговца. Это был смуглый жилистый мужчина, уставший от подземной сырости. Он продавал сушёную лаванду, какие‑то синие горные цветы и пучки дикой мяты. Цены были конскими — травы издалека стоили дороже серебра по весу. Я купил всё, что у него было, отдав почти весь свой резерв серебряных монет Корда.

Вернувшись на склад, я переделал один из перегонных кубов Лейны и чисто-начисто отмыл, убирая запахи. Вместо браги я залил в котёл воду, закинул туда несколько горстей тех трав, что еще были сырыми и довёл до кипения. Пар проходил через растения, поднимался по трубке, проходил через змеевик, охлаждался и капал в приёмник.

Первые капли были почти прозрачными, но, когда я поднёс их к носу, меня бросило в жар. Концентрированный, яркий и сильный запах луга, солнца и ветра. Кажется, эта штука называлась гидролат. Масло собралось наверху жидкости, и было его поразительно мало — грамм тридцать, не больше. Зато это — настоящее эфирное масло.

Это был прорыв. Я добавлял всего пару капель этого масла в премиум‑сорт мыла на

Проникнуть на первый уровень было сложнее. Значок Корда открывал второй уровень, но первый охранялся настоящей гвардией. Мне пришлось обратиться к Корду. Я показал ему ампулу. Он вынул плотно притёртую пробку и по его залу разлился аромат, которого каменные стены не знали со времён постройки. Корд, этот холодный, расчётливый торговец, застыл, прикрыв глаза.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Это — запах нового мира, — ответил я. — Я могу делать это в неограниченных количествах. Но мне нужен доступ к первому уровню.

Корд посмотрел на меня… и не моргал, прям долго! Я понимал, что он видел во мне уже не дикаря, не учётчика, а равного. Равного по мозгам и амбициям.

— Я дам тебе провожатого, — наконец сказал он. — Но за масло — двадцать частей от дохода. Отдельно от мыла и выпивки.

— Десять, — отрезал я. — И только потому, что вы мой партнёр.

— Пятнадцать. Иначе я заберу твою лавку, а тебя самого сдам Торгу на растерзание.

— Двенадцать. И право свободного прохода навсегда.

Корд согласился на тринадцать. Я согласился на тринадцать. На словах, по крайней мере.

Система росла, питаясь сама собой. Ульф и Хард, освоившие маршруты, приносили не только травы, но и слухи. Они знали, где можно дёшево купить жир, где зола лучше, какой надзиратель сегодня пьян и его можно обойти. Грок создал из Стыка и Жилы подобие патрулей, которые следили за порядком на наших территориях. Брин ворчал, но справлялся с тремя котлами одновременно, а Лили день и ночь резала мыло на ровные бруски. Её руки огрубели от щёлока, но она не жаловалась.

Кай оставался моей тенью. Его репутация уберегала меня от десятков стычек. Когда один из людей Грона попытался отказать моим курьерам в проходе через галерею, Кай просто появился рядом с ним в темноте. Он не стал его убивать. Он просто положил руку ему на плечо и прошептал что‑то на ухо. Надзиратель побледнел, отступил и пропустил курьеров. Я не спрашивал, что сказал Кай. Это было неважно. Работал эффект присутствия.

К концу второго месяца после сделки с Кордом я сидел в своей каморке, заперев дверь на засов. Передо мной лежали две берестяные «тетради» — мои реестры.

В первой, той, что предназначалась для глаз Корда и его ревизоров, были записаны скромные цифры. Объёмы продаж мыла, количество фляг «каменной крови», расходы на сырьё и на зарплату людям. И, конечно, налог Корда — его тринадцать за первый уровень и десять за второй и третий, которые я выплачивал точно в срок, без задержек и с надёжным, предсказуемым постоянством. В этой книге я был исполнительным, честным и не слишком амбициозным мелким торговцем, который рад своим крохам и не мечтает о большем.

Но была и вторая книга. Тайная.

В ней я вёл реальный учёт. Я занижал реальные объёмы продаж на двадцать пять-тридцать процентов. Почти тридцать процентов всего мыла и алкоголя, которые проходили через мой склад, нигде не фиксировались. Базовое мыло, продававшееся за стекляшки, превращалось в неучтённый резерв. «Каменная кровь» текла по боковым каналам. Монеты стекались в потайную нишу за камнем в стене, в глиняный кувшин, зарытый под полом кузни Брина.

Я скрупулёзно подсчитал итог. За два месяца тайный капитал, спрятанный от Корда, от Грона и от моих собственных людей, превысил официальные доходы в полтора раза. У меня в руках была сумма, равная двухмесячному доходу Корда. Серебро, медь, редкие монеты Заргаса — всё лежало в кувшине, ожидая своего часа.

Я закрыл тетрадь, спрятал её под рубаху и вышел к очагу. Там Лили месила тесто. В ту же минуту в дверь постучал Ульф, принёсший очередную партию сухих трав с поверхности.

Всё выглядело обыденно. Но я‑то знал: пороховая бочка под Стволом уже заложена. И фитиль горит. Я вплёл себя в экономику этого каменного мешка так плотно, что вырвать меня было невозможно, не разрушив систему. Корд думал, что держит меня на коротком поводке. Грон считал, что я его удобный и выгодный сосед. Торг полагал, что я просто платящий дань лавочник.

Но они видели лишь верхушку айсберга. Тень, которую отбрасывал мой бизнес, была куда длиннее и темнее, чем могла показаться на каменном полу третьего уровня. И когда тайный капитал достигнет нужной отметки, я сам решу, кому остаться на поверхности, а кому пойти на дно Чёрной реки.

Я подбросил в огонь ветку. Вспыхнуло яркое, жадное пламя. Моё пламя. И я собирался раздуть его так, чтобы оно пожрало весь этот проклятый Ствол.

Глава 22

После сделки с Кордом и начала производства я упёрся в потолок. Второй уровень был хорошим рынком, но ограниченным. Хаар и ему подобные торговцы раскупали мои масла, но их аппетиты были скромными. Пять, десять ампул в месяц — дальше спрос упирался в то, что у людей второго уровня банально не хватало серебра на большее. А серебро мне было нужно. Много серебра. Тайный кувшин под полом кузни Брина наполнялся, но слишком медленно для того, что я задумал.

Я чётко осознавал экономику своего производства. Гнать бражку для «каменной крови» на нижних уровнях было просто и дёшево: сырьё валялось под ногами, оборудование примитивным. Но с эфирными маслами всё обстояло иначе. Это был процесс, требующий аккуратности, терпения и несоизмеримо бóльших затрат.

Выход масла был крошечным. Из стандартного пучка травы, граммов на двести-триста, я получал от силы один, может быть, полтора грамма чистого масла. Иногда — меньше, если трава была собрана не в то время или хранилась неправильно. Платить за эти пучки серебром было откровенно невыгодно — расходы на сырьё сожрали бы всю прибыль, превратив золотую жилу в убыточное ремесло.

Поэтому я отправлял своих людей наружу, к заброшенным геотермальным оазисам, где сквозь трещины в камне пробивалась скудная зелень. Они косили дикую лаванду и мяту

Для получения масел мне пришлось построить отдельный прибор. Использовать старый перегонный куб, в котором я гнал брагу, было категорически неудобно — малейший запах спиртовой бражки убил бы тонкий, хрупкий аромат. Каждый раз приходилось долго и терпеливо отмывать медь от сивухи, тратя не только мыло, но еще и силы и время.

Я заказал Брину новую конструкцию из меди. Она была меньше стандартного куба, но сложнее устроена: нижний котёл для кипящей воды, над ним — перфорированный медный колосник, куда я укладывал траву, и плотно пригнанная куполообразная крышка, уводящая пар в спиралевидный холодильник.

Процесс был небыстрым. Вода в котле кипела, пар проходил сквозь слой травы, вытягивая эфироли, и конденсировался в приёмник. На выходе я получал два ценнейших продукта.

Первым был гидролат — цветочную воду, насыщенную микроэлементами и тонким ароматом. Гидролата, к счастью, получалось много — почти весь объём воды, пущенной на пар, возвращался в виде ароматизированного конденсата. На этой гидролатной воде мы варили великолепное мыло премиального сорта. Оно пенилось лучше обычного, не сушило кожу и оставляло на руках едва уловимый цветочный шлейф. Это был отличный товар для второго уровня, дорогой, но всё ещё доступный местным торговцам.

А вторым продуктом было само эфирное масло. Крошечные, но невероятно концентрированные капли, которые всплывали над гидролатом тонкой желтоватой плёнкой. Масло было прямым высшим сортом, моим секретным оружием для верхних ярусов. Я аккуратно собирал его по каплям, смешивал с чистейшим ректифицированным спиртом из своего старого куба и получал аналог духов — летучую, стойкую эссенцию, нечто, чего в Стволе не видел никто.

Хранить эти духи было проблемой. Летучие вещества испарялись за пару дней, если оставить сосуд открытым. Я нашёл старого стеклодува на третьем уровне, который по моим чертежам выдувал крошечные стеклянные ампулы с узким, вытянутым горлышком. Наполнив ампулу несколькими каплями благовоний, я брал её металлическими щипцами, нагревал горлышко на жаре медной трубы своего куба и запаивал стекло прямо огнём. Отрезав маслу любой доступ к воздуху, я мог быть уверен, что аромат не выдохнется даже через год.

Именно эти запаянные ампулы стали моим пропуском наверх. Корд был моим посредником, но посредник всегда уязвим. Если кто-то над Кордом решит, что я стал слишком опасен, Корд сдаст меня в первый же день, как только почувствует давление.

Мне нужно было знать, кто стоит над Кордом. Кто действительно правит Стволом. Тот, кто контролирует воздух и воду, контролирует всё. И если я не узнаю, кто держит руку на главном вентиле, я буду спать с открытыми глазами до конца своих дней.

Через Ульфа и Харда, моих разведчиков, я начал собирать информацию о Первом уровне. Они приносили обрывки: кто-то видел богато одетых людей, спускающихся с верхних ярусов в сопровождении вооружённой гвардии. Кто-то слышал имя — Эвар. Верховный Торговец. Человек, который держит в руках не монеты и не ножи, а трубки и фильтры. Человек, который может заставить замолчать целый ярус, повернув вентиль.

И я понял: мне нужно туда. Лично. Не через Корда, не через подставных лиц. Я должен увидеть всё своими глазами, оценить расклад, понять, кто этот Эвар и как с ним можно разговаривать. Или как с ним можно воевать. Мои запаянные ампулы были идеальным предлогом. Товар, которого нет ни у кого. Дверь, которую я мог приоткрыть.

Подъём на Первый уровень занял почти половину дня. Я шёл через технические шахты, скрытые от глаз обывателей, по карнизам, которые чистильщики второго яруса считали непроходимыми, но старые карты Дарена говорили об обратном. С каждым пройденным пролётом воздух менялся. Он становился суше, теплее, теряя тот стойкий, въевшийся в стены запах гнили и пота, который преследовал меня с самого первого дня в Стволе. Здесь, наверху, пахло иначе. Пахло нагретым камнем, сухим деревом и чем-то тонким, почти неуловимым — запахом чистой ткани. Запахом тех, кто никогда не спускался вниз.

Когда я выбрался из последнего узкого лаза и оказался в широком коридоре Первого уровня, мне пришлось остановиться, чтобы привыкнуть к свету. Стены здесь не были покрыты копотью или люминесцентным мхом. Вдоль потолка тянулись ряды медных рефлекторов, за которыми горели ровные, почти не мигающие огни. Пол был вымощен гладкими плитами, подбитыми мягким деревом. Это был другой мир.

Я нашёл нужный зал по описаниям, которые собрал Кай. Это было просторное помещение с высокими колоннами, служившее чем-то вроде биржи и клуба для местной элиты. Моей первой целью стал Хаар, тучный торговец тканями, с которым я уже имел дело на втором уровне. Именно он провёл меня сюда, обменяв пропуск на обещание преимущественного права на закупку моих масел. Хаар восседал за низким столом, упиваясь собственной важностью.

Я подошёл, молча положил перед ним деревянную коробочку и открыл крышку. Внутри лежал брусок мыла, сваренного на гидролате, и две крошечные стеклянные ампулы,. Я взял одну, аккуратно отломил тонкое стеклянное горлышко и капнул содержимое на салфетку.

Запах лаванды ударил в ноздри, разрезав привычный запах нагретого воска. Хаар замер. Его толстые пальцы потянулись к салфетке, коснулись влажного пятна. Он поднёс её к лицу, втянул воздух.

— Откуда это? — голос его дрогнул.

— С лугов, которых вы никогда не видели, — ровно ответил я.

Хаар купил всё. Этот успех открыл мне двери к остальным. В течение нескольких дней я наведывался на Первый уровень, каждый раз пронося с собой понемногу товара. Я заводил разговоры, но больше слушал, говорил мало, но метко. Моё мыло и духи стали местной сенсацией. Элита, уставшая от скуки и однообразия подземной жизни, жадно цеплялась за любую крупицу иллюзии внешнего мира. Мои масла позволяли им на несколько мгновений представить, что они не заперты в каменной трубе, а гуляют по цветущим полям.

Но именно это внимание и привело меня к тому, ради кого я, по сути, и поднимался наверх.

О нём шептались. Эвар. Верховный Торговец. Имя, которое произносили с почтением, граничащим с религиозным трепетом. Он был абсолютным хозяином уровня. Но его власть не держалась на грубой силе или наёмных убийцах. Эвар был инженером

Вся система вентиляции Ствола, гигантские фильтры, очищающие воздух от шахтной пыли и газов, и главные клапаны пресной воды сходились на Первом уровне. Эвар не угрожал кулаками. Если кто-то переходил ему дорогу, в его секторе просто начинались «технические сбои». Воздух становился спёртым, вода приобретала горьковатый привкус ржавчины. Люди слабели, начинали болеть, и в конце концов приходили к Эвару с извинениями и данью. Это была изящная, холодная и абсолютно безжалостная тирания. Он держал за горло всех, от нищего на третьем ярусе до богатого купца на первом, просто потому, что без его фильтров они все задохнулись бы за неделю.

Я тратил много времени на дорогу, но ходил на первый уровень пару раз в неделю. Смотрел, разговаривал, делал небольшие подарки. Я собирал необходимые сведения, но ни разу не платил за информацию — это сразу же выдало бы мой интерес. Самое удивительное, что сведения собирались достаточно легко, как бы сами собой: первый уровень давно забыл, что такое страх и тайны. Столетиями их власть была неоспорима, всякие там смерти и стычки — удел нищих с третьего уровня, а здесь — мир, покой и благодать. Они забыли, что такое борьба за выживание, что такое коварство, предательство и грубая сила и считали свою власть неоспоримой.

Вызов на аудиенцию пришёл через посыльного на четвёртый месяц моих визитов. Мальчишка в чистой форме молча протянул мне глиняную табличку с выдавленным символом — стилизованной спиралью.

Я поднялся по центральной лестнице, привычно показав стражникам свой значок Корда. Они бросили лишь мимолётный взгляд на медь и расступились. Покои Эвара располагались за массивными двустворчатыми дверями из тёмного морёного дуба, окованного бронзой.

Внутри меня встретил зал, лишённый всякой вычурности. Только гладкие каменные стены и большой стол из отполированного сланца. В центре зала стоял механизм: система сообщающихся стеклянных труб, по которым непрерывно текла вода, вращая маленькие бронзовые турбины. Это была работающая в реальном времени модель всей водопроводной системы Ствола.

Эвар сидел за столом. Он оказался на удивление мал ростом и худощав. Глаза оказались светлыми, почти бесцветными, одет он был в простую серую тунику. Он не производил впечатления могучего владыки, пока ты не вспоминал, что этот человек одним движением руки может отрезать воздух от целого яруса.

— Макс, — произнёс он. — Учётчик с третьего уровня.

— Верховный Торговец, — я слегка склонил голову.

Эвар указал на стул напротив. Я сел. Он не предложил ни воды, ни еды. Он просто смотрел на меня этими нечеловеческими глазами, оценивая.

— Твоё мыло — интересная игрушка, — начал он. — Твои масла вызывают восторг у дам. Твой напиток делает пьяниц на нижних уровнях покорными. Ты придумал хорошие инструменты, Макс. Но ты совершил ошибку. Ты решил, что твои инструменты дают тебе право играть в большую игру. Ты пришёл на мой уровень. Ты нарушил баланс. Корд дал тебе проход, думая, что он умнее всех. Но Корд забыл, что воздух, которым он дышит, проходит через мои фильтры.

Эвар поднял руку и мягко коснулась одной из стеклянных труб на макете. Вода в ней мгновенно побурела, а маленькая турбина замедлила ход.

— Я не люблю насилие, Макс. Это грубо. Я предпочитаю, когда вещи просто… перестают работать. Вот почему я предлагаю тебе сделку. Ты приносишь мне полную рецептуру своих масел. Все пропорции. Ты также передаёшь мне процесс производства «каменной крови» и устройство твоего медного перегонного куба. Взамен я оставляю тебе статус «младшего партнёра». Тебе будет позволено спокойно дышать. Твои люди тоже будут дышать. Но всё, что имеет реальную ценность, становится моим.

Это был скрытый ультиматум, завёрнутый в бархатную вежливость. Если я откажусь, Эвар просто перекроет вентиляционный клапан на моём складе. Через сутки мои люди начнут задыхаться. На третьи сутки они умрут. И я умру вместе с ними, глядя, как Лили царапает закрытую дверь в безнадёжной попытке вдохнуть.

Я смотрел в эти бесцветные глаза и понимал: он не блефует. Для него мы все — цифры на бересте, показатели давления в трубах.

— Ваше предложение… звучит разумно, — произнёс я, заставляя свой голос звучать ровно и устало. — Инструменты не должны принадлежать тому, кто не может оценить их истинной власти.

Лицо Эвара не изменилось, но я увидел едва заметное расслабление пальцев. Он ожидал сопротивления, но получил покорность. Это усыпило его бдительность.

— Мудрое решение, — кивнул он. — Составь полный список. Назначим подписание договора здесь, через три дня. В полдень. Ты принесёшь записи, а мои инженеры осмотрят твоё оборудование на третьем уровне.

— Будет исполнено, Верховный Торговец, — я встал, поклонился и зашагал к выходу.

Спуск обратно казался бесконечным. У меня было ровно три дня, чтобы перевернуть эту доску. Если я просто отдам ему рецепты, я подпишу себе смертный приговор. Эвару не нужны конкуренты. Как только он получит всё, что ему нужно, «младший партнёр» станет лишним. Меня сотрут, потому что так удобнее.

Вернувшись на свой склад, я собрал совет. Только самые близкие. Грок, Кай, Брин. Лили сидела в углу, не вмешиваясь, но её большие глаза следили за каждым моим жестом.

Я разложил на столе старые, выцветшие чертежи чистильщика Дарена, которые мы хранили с тех пор, как я выкупил их за кусок мыла.

— Эвар думает, что я сдамся, — начал я тихо. — Он думает, что я боюсь его труб. И он прав. Я боюсь. Но я не сдамся. Мы ударим первыми.

Грок хрустнул костяшками пальцев.

— Скажи, кого убить.

— Убийство — это лишь половина дела, Грок. Нам нужно вырвать зубы у зверя, прежде чем резать ему горло. Власть Эвара держится на вентиляционных клапанах и водных фильтрах. Всё это управляется из машинного зала на Первом уровне. В его зале есть пульты, регулирующие подачу воздуха на все уровни.

Я перевёл взгляд на Грока.

— Тебе и твоим бойцам предстоит проникнуть туда.

Грок нахмурился.

— На первый уровень не пустят вооружённых ормов. Там стража в кольчугах, арбалеты.

— Вас никто не будет заставлять нести

Грок кивнул, впитывая задачу.

— А что с Эваром? — спросил Кай из тени.

— Эвар — моя забота, — ответил я. — Но мне нужно, чтобы ты был внутри, Кай. Не в зале. Эвар слишком осторожен, чтобы позволить чужаку с ножом стоять у себя за спиной. Ты пойдёшь другим путём.

Я развернул карту Дарена, указывая на тонкие линии, идущие параллельно основным коридорам.

— Это технические шахты. Вот эта шахта проходит прямо за личными покоями Эвара. Внутренняя стена там тонкая, это бывшая геотермальная трещина, которую заложили камнем, но не укрепили должным образом. Ты проберёшься туда с верёвкой и киркой. В нужный момент ты продолбишь проход. Это будет твоим выходом, если что-то пойдёт не так, и твоим входом, если Эвар попытается сбежать из зала после того, как я закончу с ним говорить.

Кай долго смотрел на карту, запоминая изгибы и повороты. Затем молча кивнул.

План был отчаянным. Он опирался на то, что Эвар действительно отключит свою паранойю, поверив в мою покорность. Что грузчики пройдут проверку. Что Кай сможет пройти по старым, возможно, частично обрушенным шахтам. Но у нас не было другого выхода. Мы загнаны в угол.

Глава 23

День подписания договора выдался на удивление спокойным. Я шёл по коридорам Первого уровня, и мои шаги утопали в мягких коврах, расстеленных поверх гладких плит. Мои сапоги из грубой кожи оставляли на ворсе примятые пыльные следы, и двое слуг, стоявших у колонн, бросали на меня полные негодования взгляды, но не смели и слова произнести. Пусть. Грязь на подошвах — единственное, что связывало меня с тем миром, из которого я поднялся. Миром, который сейчас держал на своих плечах всю эту каменную громадину.

Зал Эвара встретил меня привычным холодным великолепием. Массивные двустворчатые двери из морёного дуба распахнулись, впуская меня внутрь. Верховный Торговец сидел за своим столом из отполированного сланца, и его ладони покоились на гладкой поверхности камня. За его спиной мерно гудел тот самый макет водопроводной системы — стеклянные трубы, бронзовые турбины, непрерывный поток прозрачной жидкости, символизирующий абсолютную власть над жизнью каждого обитателя ярусов.

Эвар выглядел ровно так, как я его запомнил. Худощавый, в простой серой тунике, с абсолютно бесцветными глазами. На столе перед ним лежали чистые листы бересты и стилос из обожжённой кости — инструменты для письма. Рядом с ним, по обе стороны, замерли пятеро гвардейцев. В отличие от стражников второго или третьего уровня, эти люди выглядели как машины для убийства. Тяжёлые кольчуги, поверх которых были надеты кожаные безрукавки с металлическими пластинами, арбалеты, уже взведённые и заряженные, короткие, но тяжёлые мечи на поясах. Они были вооружены лучше, чем весь мой отряд, вместе взятый. Эвар доверял им свою жизнь, и они прекрасно осознавали свою стоимость.

— Макс, — произнёс Эвар, и его тихий голос разнёсся по залу с идеальной акустикой. — Ты пунктуален. Это хорошая черта для младшего партнёра. Проходи. Раскладывай свои записи. Мои инженеры уже готовы ознакомиться с рецептурой.

Я медленно подошёл к столу, но не сел на предложенный стул. Я остался стоять. Эвар чуть наклонил голову, оценивая мою дерзость, но промолчал. Он был абсолютно уверен в своей неуязвимости. Оружие его людей направляло на меня десятки невидимых силовых линий, любая из которых могла оборвать мою жизнь за долю секунды. Он держал меня на прицеле, словно пойманную птицу.

— Я передумал, Верховный Торговец, — произнёс я.

Эвар чуть прищурился, изучая меня.

— Передумал? — переспросил он с лёгким налётом иронии. — Дерзко. Ты понимаешь, что это значит? Одно моё слово, и вентиляционные клапаны на твоём складе закроются. Твои люди задохнутся и ты придёшь сюда ползком, умоляя о пощаде.

— Думаете, ваши клапаны — единственная сила в Стволе? — я чуть изменил позу. — Вы смотрите на макет вашей системы и видите в нём весь мир. Но мир больше, чем трубы.

Я положил руки на стол и подался вперёд.

— Пока мы тут разговариваем, вся нижняя экономика Ствола работает на меня. Вы, наверное, думаете, что мои бирки — это просто учётные метки для торговли мылом и выпивкой, но это нечто больше. Благодаря моим биркам люди на нижних уровнях обрели систему. Они знают, кто им платит, кто их кормит, кто гарантирует им безопасность. И если со мной что-то случится, если я не вернусь на свой склад… бирки перестанут действовать, оплата остановится и тогда нижние уровни просто перестанут поставлять наверх ресурсы. Чистильщики перестанут чистить трубы, водоносы перестанут таскать воду, рудокопы бросят кирки. Всё, что вы имеете наверху — еда, чистая вода, руда для вашего оружия, — всё это приходит снизу. Без нас вы за неделю захлебнётесь в собственных отходах.

Эвар слушал меня, и его лицо оставалось без эмоций, но я видел, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Он был умным человеком, слишком умным, чтобы не понимать истинной цены моих слов. Он привык контролировать среду, но я сейчас говорил ему о контроле над самой основой этой среды — людскими массами.

— Ты блефуешь, — процедил Эвар. — Они не посмеют. Торг усмирит их!

— Торг боится сунуться на третий уровень без моего разрешения, — отрезал я. — Грон и

В этот момент в коридорах Первого уровня раздался отдалённый, но отчётливый гул. Звук нарастал, превращаясь в тревожный рокот. Эвар резко повернул голову к своему макету. Одна из главных стеклянных труб, идущих от центрального резервуара, задрожала. Уровень воды в ней начал стремительно падать. Маленькая бронзовая турбина, сбилась с ритма, закашлялась и остановилась. Жидкость побурела.

— Что это? — Эвар привстал с кресла. — Что происходит?

— Грок, — ответил я спокойно. — Мой орм. Он сейчас перекрывает магистральные водопроводные трубы на подходе к первому ярусу. Воды у вас больше нет. Фильтры работают на сухую. Думаю, на верхних ярусах уже началась паника. Ваша система дала течь в самом неожиданном месте.

Лица гвардейцев дрогнули. Они были преданы Эвару, но они тоже были людьми, которые привыкли к комфорту. Перспектива остаться без воды на Первом уровне пугала их сильнее любого врага. Двое из них инстинктивно шагнули к выходу, словно собираясь выяснить, что происходит. Эвар вскинул руку, останавливая их.

— Стоять! — рявкнул он, и его взгляд впился в меня. — Ты думаешь, что победил? Мои люди разорвут тебя на части прямо здесь. Выстрел оборвёт твою жизнь быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— В этом ваша главная ошибка, Эвар. Вы верите, что грубая сила решает всё, — я скрестил руки на груди. — Ваши люди слишком шумные для такого тихого дела.

Один из гвардейцев, стоявший ближе всего ко мне, вдруг выронил свой арбалет. Оружие с грохотом ударило о камень. Гвардеец медленно опустил взгляд на свой живот. Из‑под кольчуги, между пластинами кожаной безрукавки, торчала рукоять тонкого кинжала. Он попытался что‑то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, и тяжёлое тело рухнуло на пол.

Остальные четверо не успели даже обернуться. Кай вышел из тени колонны так, будто отделился от самого камня. Его движения были смазанными, нечеловечески быстрыми. Он не тратил время на замахи. Второй гвардеец получил удар в основание черепа, от которого его голова неестественно дёрнулась вперёд, и он мешком осел рядом с первым. Третий попытался выхватить меч, но Кай уже был рядом. Короткий клинок скользнул по горлу, вспарывая кожу и артерии. Фонтан крови окрасил светлый сланец стола.

Четвёртый и пятый всё‑таки успели среагировать. Они выстрелили из арбалетов одновременно. Болты со свистом прошили воздух, но Кай уже двигался, уйдя с линии огня. Он перекатился под стол, вынырнул с другой стороны и метнул свой последний нож. Острое лезвие вошло точно в глазницу четвёртому стрелку. Пятый, самый рослый из всех, бросился на Кая с мечом, занося его для рубящего удара. Кай пригнулся, пропуская сталь над своей головой, и коротким движением полоснул противника по подколенному сухожилию. Гвардеец взревел от боли, падая на колени, и Кай одним точным ударом свернул ему шею.

Всё это заняло не больше двадцати секунд. Зал, только что наполненный напряжённым ожиданием, теперь был забит пятью трупами. Запах свежей крови смешался с ароматом нагретого камня и воска. Кай выпрямился, стряхнул капли крови с лезвия своего кинжала и молча отступил в тень, снова сливаясь с колонной.

Эвар стоял за столом, вцепившись в край сланцевой столешницы. Его лицо побелело, став того же цвета, что и его туника. Он смотрел на трупы своих лучших воинов, и в его взгляде читалось абсолютное, животное непонимание. Он прожил всю жизнь, управляя потоками воды и воздуха, и привык к тому, что его приказы исполняются безукоризненно. Он просто не осознавал, что физическая смерть — это тоже инструмент, который может быть направлен против него.

— Ты… ты убил их, — прошептал Эвар. — В моём доме. Ты поднял руку на Верховного Торговца!

— Я поднял руку на вашу охрану, — поправил я. — А вас я ещё не трогал.

Эвар попятился назад, пока не упёрся спиной в холодную каменную стену. Его пальцы тряслись. Он быстро облизнул пересохшие губы и попытался взять себя в руки.

— Макс… послушай, — его голос дрогнул, потеряв свою прежнюю холодную уверенность. — Это… это была ошибка, я переоценил свои силы. Но мы можем договориться. У меня есть золото! Много золота! Сундуки, спрятанные в тайных хранилищах! Я отдам тебе всё!

Я молча подошёл к его столу. Отодвинул окровавленный арбалет и сел в кресло, которое только что занимал Эвар. Сиденье было ещё тёплым. Я провёл ладонью по гладкому камню столешницы.

— Мне не нужны ваши деньги, Эвар, — ответил я, глядя на него снизу-вверх. — У меня есть свои. Золото — это просто металл и оно ничего не стоит, если ты не контролируешь то, что на него можно купить, а я контролирую всё.

Я полез за пазуху и достал оттуда толстую, потрёпанную кожаную книгу. Положил её на стол перед собой.

— Вы думали, что Корд — ваш верный пёс. Что он исправно приносит вам дань со второго уровня. Но Корд давно обкрадывал вас. В этой книге записаны все его реальные доходы. Каждый медяк, каждая серебряная монета, которая миновала ваших сборщиков. Корд занижал свои доходы втрое. Он богател на вашей невнимательности. Средний уровень давно обворовывал вас, а вы и глазом не повели.

Эвар уставился на книгу. Его руки безвольно повисли вдоль тела.

— Откуда… — начал он, но я перебил его.

— Теперь Корд работает на меня, как и Грон, как и все чистильщики, и все водоносы. Вы сидели на вершине своей пирамиды и думали, что она держится на ваших трубах. Но её фундамент давно сгнил. Я просто заменил его.

Эвар медленно осел на пол. Он обхватил голову руками.

— Что ты собираешься делать со мной? — спросил он тихо, не поднимая глаз.

Я встал с кресла, медленно обошёл стол, остановился рядом с ним. Встал на колени и поднял его подбородок так, чтобы он смотрел мне прямо в глаза.

— Я не буду вас убивать, Эвар. Я не убийца стариков. Но вы должны уйти прямо сейчас. Вы отправитесь

— Нет… — простонал он. — Всё что угодно, только не туда! Убей меня, но не отправляй в это пекло!

— Это мой окончательный ответ, — отрезал я. — Вы будете рыться в грязи, Эвар. Вы будете учиться выживать там, куда сами ссылали непокорных. И каждый день, расчищая дренажные канавы, вы будете вспоминать свои стеклянные трубки.

Я повернулся к Каю, который всё ещё стоял в тени.

— Отведи его вниз и оставь там: без оружия и без еды. Пусть местные решат, что с ним делать. Только сначала…

Я снова повернулся к Эвару. Протянул руки и расстегнул золотую цепь на его шее. На ней висел медальон Главы Первого уровня. Тяжёлый золотой круг с выгравированной спиралью — символом абсолютной власти. Я снял цепь и надел её себе на шею.

Кай подошёл к Эвару и бесцеремонно поднял его на ноги, грубо схватив за рукав туники.

— Идём, — коротко бросил Кай и потолкал бывшего правителя к выходу.

Эвар спотыкался о каменные плиты, его ноги заплетались, он скулил, как побитая собака. Но я не смотрел ему вслед.

Эпилог

Шесть месяцев минуло с того дня, как золотая цепь с пластиной‑спиралью легла мне на грудь. За это время каменная глотка Ствола изменилась до неузнаваемости. Не все перемены шли гладко, не все жители первого уровня готовы были принять новый порядок и нового Верховного.

Было несколько попыток воспользоваться смутным временем смены власти и сковырнуть меня, но я был очень осторожен. Да и мои люди, теперь ясно видевшие, куда именно я их веду, оказались слишком сильными соперниками для верхних бойцов. Да, у верхних были лучшие доспехи и оружие, но они привыкли воевать толпой и брать даже не просто тупой силой, а внушаемым страхом. Страхом, который вдалбливался нижним ярусам веками.

Как я и думал, бойцами верхние оказались довольно слабыми. Есть же разница: большую часть жизни стоять во всяких почетных караулах, изредка спускаться и организованной сытой толпой запугивать нижних, участвовать в церемониях и красиво отдавать честь или, как мои ормы, тренироваться с детства и знать, что во время вылазки каждое неверное движение грозит смертью, годами изнурять себя подготовкой и обучением боевым навыкам.

Больше сотни людей с первого яруса — и бойцы, и несколько местных «аристократов»-управленцев погибли. Кто-то был убит при попытке нападения, а кто-то — тихо исчез ночью, не оставив следа. Эти смерти заставили остальных затихнуть и принять реальность. Цена власти всегда — кровь. Меня не мучала совесть за их смерти. Они проиграли, а я выиграл.

Я стоял на верхней смотровой площадке, глядя, как просыпается мой город. Теперь это был действительно мой город.

Внизу, в недрах третьего и четвёртого уровней, кипела жизнь, но это была упорядоченная суета муравейника, а не хаос крысятничества. Нижние ярусы исправно получали еду и защиту — честную плату за честный труд. Мыло, ещё вчера служившее предметом роскоши и символом статуса, теперь лежало в каждой каморке. Утро здесь начиналось с запаха щёлока и свежего хлеба, а не с вони гниющих ран и страха.

Средние уровни, второй ярус, обрели стабильную торговлю. Бирки, которые я внедрил когда‑то ради простого учёта, стали кровеносной системой местной экономики. Поток товаров двигался ровно, без перекрытий и блокад.

Ну а верх, Первый уровень, получил то, к чему всегда стремился, — комфорт и эксклюзив. Тонкие ткани, ароматические масла, чистая вода в бассейнах. И, разумеется, «Каменная кровь». Тот самый крепкий напиток, от которого раньше лихорадило нижние галереи. Я приказал ограничить его продажу. Теперь его подавали лишь по большим праздникам, превратив в ритуал, в награду за хорошую работу, а не в ежедневный яд для одурманивания разума.

Мои люди уверенно заняли свои места в новой системе. Грок, этот бывший степной орм, оказался превосходным организатором. Я назначил его начальником городской стражи. Он построил службу так, как умел только он: жёсткая дисциплина, патрули по секторам, чёткая система явок и проверок и, обязательно — регулярные тренировки. Теперь уличный грабёж на нижних тропах стал редкостью, караемой на месте. Грок ходил по ярусам с таким видом, будто лично вырезал из камня каждую стену.

Кай стал моей тенью в ином смысле. Главный теневой советник и ликвидатор угроз. Те, кто не хотел понимать новых правил или пытался плести заговоры в тёмных углах, исчезали тихо и бесследно. Кай работал незаметно, растворяясь в вентиляционных ходах, откуда уже никто из его противников не возвращался.

Брин руководил всеми мастерскими Ствола. Измученный горем ремесленник превратился в сурового, но справедливого мастера. Под его началом кузни и гончарные ряды работали как единый механизм. Он следил за качеством, выбраковывал негодный товар и учил молодёжь. Работа стала для него спасением, и он растворился в ней без остатка.

Оставалась Лили. Моя рабыня, которую я когда‑то нёс на руках через степь, истекающую кровью и совершенно сломленную. Раны затянулись, оставив на памяти и теле шрамы, но она нашла в себе силы подняться. Я доверил ей управление бытом Первого уровня. Она следила за очагом, за поставками провизии, за тем, чтобы в моих покоях всегда было чисто и тепло.

Со временем её роль изменилась. Она избавилась от статуса покорной служанки, вынужденной отрабатывать спасённую жизнь. Мы стали разговаривать. Сначала коротко, по делу, потом дольше, вечерами у камина. Я видел в ней человека с острым умом и цепкой памятью. Она выучила имена всех торговцев верхнего яруса, знала их привычки и слабости. Лили стала моим доверенным лицом, той единственной, с кем я мог не играть в сурового правителя. Мы строили новые отношения — странные, осторожные, но честные. Выбирать других женщин я не хотел, хотя вполне мог завести гарем — никто бы и не пикнул. Только вот…

Вложив в спасение Лили свои силы, отвоевав её у смерти, я не смотрел на местных женщин. Да, мог себе позволить любую, но… Они были слабы, они не выжили

Я прошёл мимо личных покоев, поднялся по узкой винтовой лестнице, высеченной в самой скале, и оказался на самом верху Ствола. Здесь, в толще камня, зиял огромный естественный разлом. Узкая, в несколько метров, щель, прорезавшая потолок пещеры сверху донизу.

Я подошёл к краю площадки. Внизу, под моими ногами, раскинулся Ствол. Огромный, гудящий, живой. Но теперь это был безопасный город. Огни горели ровно, вентиляционные турбины гудели в едином ритме, на торговых площадках кипела мирная суета.

Этот город принадлежал мне. От самых глубоких шахт, где когда‑то гнили отбросы, до этих… ослабевших и изнеженных богачей.

Я стоял и смотрел вниз, а перед глазами вставали другие картины. Дымящееся пепелище на месте моей деревни. Обугленные брёвна, запах палёной плоти. Тело Айи в руинах нашего дома. А ещё… мой прошлый мир — планета Земля… автомобили, наука, интернет…

Всё это осталось где‑то там, за гранью времени и пространств.

Я потерял всё, что имел когда‑то. Я был рабом, чужаком, беглецом. А потом строил себя заново, из грязи, жира, крови и чужих долгов. Из чужих страхов и вожделений, из чужих жадности и глупости, из собственного желания выжить. Я поднялся на эту вершину, перешагивая через трупы и предательства, теряя тех, кто был мне дорог.

Сейчас у меня было всё. Абсолютная власть. Неприкосновенность. Люди, которым я мог доверять, как себе. Золотая спираль на груди оттягивала одежду, но этот вес был приятным. Только вот цена, заплаченная за эту приятную тяжесть оказалась очень велика.

Я запрокинул голову, подставляя лицо ветру и прикрыл веки, впитывая этот свет и испытал странное чувство покоя. Не счастья, нет… Просто покоя. И этот покой, эта уверенность в завтрашнем дне были для меня гораздо ценнее, чем иллюзорный восторг от победы. Победы приходят и уходят, а умение выжить остаётся.

Я жив…

Жива Лили. Живы мои люди.

У нас есть время и силы. Это ли не счастье? Вопрос, на который у меня нет ответа сейчас.