Нексус разлом

Глава 1 Разлом миров

Туссент встречал закат так, как умел только он — золотом виноградников, пурпуром облаков над горами Амелл и сладким ароматом цветущих персиковых садов. Геральт из Ривии стоял на краю обрыва, всматриваясь в долину внизу, где среди искореженных деревьев скрывалось его сегодняшняя добыча — альгуль, спустившийся с гор и успевший сожрать трех виноделов. Ведьмак провел ладонью по рукояти Арондита, серебряного меча, дарованного ему Владычицей Озера. Клинок был холоден и безмолвен, но Геральт знал — это затишье перед бурей.

Он спустился в долину, когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом. Альгуль оказался хитрее, чем он думал — тварь заманила его в узкую расщелину между скал, где развалины древнего эльфского святилища источали слабое магическое свечение. Геральт почувствовал покалывание медальона на шее — Хаос здесь был густым, почти осязаемым, словно мед.

Битва была короткой и жестокой. Альгуль метался между камней с нечеловеческой скоростью, его когти высекали искры из скал. Геральт уворачивался, наносил точечные удары, ждал момента. Момент наступил, когда монстр бросился в прыжке — ведьмак выбросил левую руку вперед, и знак Аард врезался в тварь с силой молота, швырнув ее прямо на острие Арондита. Серебро вошло в плоть по самую гарду.

Но умирая, альгуль совершил последнее, отчаянное движение — его лапа с невероятной силой ударила Геральта, отшвырнув прямо к центру святилища, туда, где древние руны пульсировали зловещим красным светом. Ведьмак попытался подняться, но земля под ним внезапно провалилась, превратившись в воронку чистой энергии. Последнее, что он увидел — как медальон на его шее раскалился докрасна, а потом мир взорвался ослепительной белизной.

Когда зрение вернулось, Геральт понял, что что-то пошло катастрофически не так.

Он лежал на раскаленном песке, который обжигал кожу даже сквозь кожаную броню. Воздух был сух до боли в легких, пах машинным маслом и чем-то металлическим, незнакомым. Ведьмак поднялся на колени, инстинктивно проверяя оружие — оба меча были на месте, зелья не разбились. Но когда он поднял взгляд, дыхание перехватило.

Над головой висели два солнца.

Не одно светило, как в любом нормальном мире, а два — одно большое, желтовато-оранжевое, второе меньше, почти белое. Они обжигали небо, превращая его в медно-красный купол. Геральт медленно поднялся, чувствуя, как непривычная тяжесть гравитации давит на плечи. Вокруг простиралась пустыня, но не такая, какие он видел в Офире или Зеррикании. Песчаные дюны были изрыты огромными кратерами, а из них торчали... обломки.

Металлические конструкции размером с замок, покрытые ржавчиной и оплавленные неведомым жаром. Геральт подошел к ближайшему обломку — это была часть чего-то огромного, с гладкой поверхностью, испещренной странными символами. Металл был слишком совершенным, слишком чужеродным. Никакая кузня не могла создать подобного. Ведьмак провел пальцами по холодной поверхности и почувствовал слабый гул — словно этот металл когда-то был живым.

— Куда меня занесло, — пробормотал он, голос прозвучал глухо в мертвой тишине пустыни.

Медальон вибрировал, но не так, как обычно при встрече с магией. Это была другая вибрация — постоянная, фоновая, словно само пространство вокруг было пронизано какой-то иной силой. Геральт достал фляжку с водой, сделал осторожный глоток. Припасы ограничены, а где он окажется следующим — неизвестно. Нужно найти цивилизацию, понять, что за мир его окружает.

Он выбрал направление наугад и двинулся между дюнами, держась в тени обломков. Жара была адской, но ведьмак пережил и не такое. Часа через два он услышал звуки — не природные, а механические. Глухой гул двигателей, треск энергии. Геральт инстинктивно припал к земле за обломком корабля и выглянул.

То, что он увидел, не укладывалось ни в одну знакомую картину мира.

На песке стояла... машина. Но не телега, не катапульта, а нечто парящее над землей, обтекаемое и черное, как воронье крыло. Из нее выходили фигуры в белой броне — броня покрывала их с ног до головы, искажая силуэты, превращая в безликих воинов. В руках они держали... не луки, не арбалеты, а странные жезлы, из которых временами вырывались красные вспышки света, оставляя на песке оплавленные следы.

Геральт сглотнул. Это была армия. Организованная, вооруженная неведомым оружием, подчиняющаяся чьей-то воле.

А за ними шел еще кто-то.

Фигура в черном, высокая и широкоплечая. Плащ развевался на ветру, хотя ветра почти не было. Лицо скрывала маска — массивная, металлическая, с вертикальной прорезью вместо рта, из которой доносилось тяжелое, механическое дыхание. В руке фигура держала нечто, что заставило Геральта невольно потянуться к рукояти меча.

Клинок света.

Не металл, не сталь, а чистая плазма, сформированная в лезвие алого цвета. Она гудела, потрескивала, искажая воздух вокруг себя. Геральт видел магию во многих формах, но это... это было нечто иное. Это была магия, укрощенная техникой, сплавленная с ней в единое целое.

— Ты не можешь убежать, — голос фигуры в маске был глубоким, искаженным, но в нем слышалась властность юности. — Сопротивление бесполезно.

Геральт перевел взгляд туда, куда смотрела фигура, и увидел ее.

Девушка. Молодая, лет двадцати, в рваной серой одежде, перемазанной песком и кровью. Волосы собраны в небрежные пучки, лицо измождено, но глаза... глаза горели упрямством и яростью. Она пятилась от фигуры в черном, спотыкаясь, дыша тяжело. В руках у нее был посох — самодельный, из металлолома, но держала она его так, словно это было копье.

— Я не пойду с тобой, — голос девушки дрожал, но не сломался. — Никогда.

Фигура в маске остановилась. Геральт почувствовал... нечто. Давление в воздухе, словно перед грозой. Невидимая сила, исходящая от фигуры в черном, сгущалась, оборачивалась вокруг девушки. Она вскрикнула, схватившись за голову, посох выпал из рук.

— Ты чувствуешь это, — сказала фигура, почти нежно. — Силу. Она течет сквозь тебя. Я могу научить тебя управлять ей. Или я могу сломать тебя здесь и сейчас.

Геральт не знал, кто эти люди. Не знал, что за сила управляет фигурой в маске. Но он узнавал сцену, которую видел сотни раз — охотник и жертва, тиран и беззащитный. И каждая клетка его тела, вымуштрованная десятилетиями Пути, подсказывала: здесь нужно вмешаться.

Он поднялся из-за обломка и шагнул на открытое пространство.

Воины в белой броне мгновенно развернулись, их жезлы направились на него. Геральт медленно поднял руки, показывая, что не собирается атаковать. Пока.

— Стой, — приказал один из воинов. Голос был плоским, механическим. — Идентифицируй себя.

Геральт молчал, разглядывая ситуацию. Воинов было человек десять, все вооружены, организованы. Фигура в маске повернулась к нему, и Геральт почувствовал, как невидимый взгляд впился в него, пронзая, изучая.

— Кто ты? — голос из-под маски был полон недоумения. — Я... чувствую тебя. Возмущение в Силе, но не такое, как обычно. Ты... ты не принадлежишь этому месту.

Геральт медленно опустил руки.

— Ведьмак, — сказал он просто. — Геральт из Ривии. И я прошу тебя — отпусти девушку.

Повисла тишина. Девушка, все еще на коленях, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Фигура в маске слегка наклонила голову, словно пытаясь понять, шутка ли это.

— Ведьмак? — переспросил он, и в голосе послышалось нечто похожее на насмешку. — Я не знаю этого слова. Но твое вмешательство... неуместно. — Световой клинок поднялся, указывая на Геральта. — Уходи. Это твое единственное предупреждение.

Геральт не двинулся с места. Он оценивал противника — движения, стойку, способ держать оружие. Фигура была натренирована, но молода. В стойке чувствовалась агрессия, нетерпение. Геральт видел сотни таких — талантливых юнцов, уверенных в собственной непобедимости, пока жизнь не преподавала им урок.

— Боюсь, не могу, — сказал Геральт и медленно, демонстративно, потянулся через плечо.

Серебряный меч Арондит вышел из ножен с протяжным звоном. Клинок засветился бледным, призрачным светом — не таким ярким, как алое лезвие противника, но глубоким, древним, пропитанным магией Владычицы Озера. Воздух вокруг меча завибрировал, словно само оружие предчувствовало великое зло и готовилось к встрече с ним.

Воины в белой броне напряглись, их жезлы угрожающе загудели. Но фигура в маске подняла руку, останавливая их.

— Интересно, — прозвучало из-под маски, и теперь в голосе была откровенная заинтересованность. — Ты думаешь, что этот... примитивный клинок... может противостоять световому мечу? — Фигура сделала шаг вперед, и алое лезвие засветилось ярче. — Я расплавлю его за секунду. Вместе с твоими руками.

Геральт принял боевую стойку — низкую, сбалансированную, одна нога чуть впереди. Арондит держал двумя руками, клинок направлен вперед под углом. Девушка откатилась в сторону, прижимаясь к обломку, не сводя с него ошеломленного взгляда.

— Возможно, — согласился Геральт спокойно. — Давай проверим.

Фигура в маске рванулась вперед с невероятной скоростью — не бегом, а прыжком, словно какая-то сила подбросила ее вперед. Алое лезвие прочертило воздух, нацелившись прямо в шею Геральта. Ведьмак среагировал инстинктивно — отклонился влево, Арондит взлетел навстречу удару.

Лезвия встретились.

И мир взорвался каскадом искр.

Плазма встретилась с зачарованной сталью, и вместо того, чтобы расплавить металл, световой меч отскочил, выбив из точки контакта веер бело-голубых искр магической энергии. Звук был оглушающим — визг металла, треск плазмы, гул неведомой силы, сплетающихся и противоборствующих. Геральт почувствовал отдачу — невероятную, словно он заблокировал удар гиганта, — но устоял.

Фигура в маске замерла на мгновение, явно ошарашенная.

— Что... — начал он, но Геральт не дал ему закончить.

Ведьмак развернулся, используя импульс блока, и нанес диагональный удар снизу вверх. Фигура отпрыгнула назад, алое лезвие выписало защитную дугу. Геральт не преследовал — он отступил на шаг, оценивая. Противник быстр. Очень быстр. Та невидимая сила, которую он почувствовал раньше, позволяла ему двигаться с нечеловеческой скоростью, предугадывать удары.

Но Геральт сражался с вампирами, с проклятыми, с магами. Скорость и предвидение — не новость.

— Ты... — голос фигуры дрожал от ярости. — Ты посмел! Этот клинок... что это?!

— Подарок, — коротко ответил Геральт. — От Владычицы Озера. Она не любит, когда обижают слабых.

Фигура рванулась вперед снова, и на этот раз атаки посыпались градом — высокие, низкие, колющие, рубящие. Алое лезвие превратилось в размытое пятно света, воздух наполнился запахом озона и горелого песка. Геральт парировал, уклонялся, отступал, изучая стиль противника. Тот сражался яростно, но без дисциплины. Каждый удар был силен, но предсказуем. Эмоции правили им — гнев, нетерпение, уязвленная гордость.

Геральт пропустил особенно широкий замах, нырнув под него, и выбросил левую руку вперед.

— Аард!

Знак вырвался невидимой волной, ударив фигуру в грудь. Та отлетела на несколько метров, вскинув руку — и Геральт почувствовал, как та невидимая сила схватила его, пытаясь раздавить, сковать. Воздух стал густым, давящим. Но ведьмак был готов.

— Квен!

Золотистый купол вспыхнул вокруг него, отражая невидимое давление. Фигура в маске дернулась, словно не веря собственным чувствам.

— Это невозможно, — прошипел он. — Ты... ты используешь Силу? Но как... ты не обучен...

Геральт не ответил. Вместо этого он достал из подсумка два эликсира — Пургу и Гром — и выпил их один за другим, не отводя взгляда от противника. Эффект был мгновенным. Вены на руках почернели, зрачки расширились до предела, превратив глаза в черные омуты. Сердце забилось в бешеном ритме, мышцы налились нечеловеческой силой. Мир вокруг замедлился, каждая деталь стала предельно четкой. Геральт чувствовал каждую песчинку под ногами, каждое движение воздуха, каждую вибрацию медальона на шее.

Он снова принял стойку, и на этот раз Арондит светился так ярко, что девушка, наблюдавшая за поединком, прикрыла глаза.

Запах эликсиров — горький, травянистый, с примесью алхимической серы — смешался с озоном от светового меча. Фигура в маске отступила на шаг, и Геральт уловил в его позе нечто новое. Неуверенность.

— Что ты такое? — голос дрожал, но уже не от гнева. От страха.

— Я уже говорил, — Геральт медленно пошел вперед, каждый шаг отмерен, выверен. — Ведьмак. Профессиональный убийца монстров. — Он остановился в трех шагах от противника. — А ты, судя по всему, как раз подходишь под определение.

Фигура в маске издала нечленораздельный вопль ярости и бросилась в атаку. Но теперь Геральт видел каждое движение, каждый замах, каждый сдвиг веса. Он парировал удар за ударом, лезвия встречались с оглушительным треском, искры сыпались градом. Алое и серебряное переплетались в смертельном танце, но теперь инициатива была у Геральта.

Он вел противника, провоцировал на ошибки, выматывал. Фигура в маске дышала все тяжелее — механический звук дыхания превратился в хрип. Геральт видел, как дрожат руки врага, как сбивается ритм ударов. Гнев съедал его изнутри, делал слепым.

И вот он совершил ошибку.

Слишком широкий замах сверху вниз, с полной отдачей веса. Геральт не стал блокировать — он отступил на полшага, позволив алому лезвию пройти мимо, и в тот же миг взорвался движением. Пируэт — идеально отточенный, выверенный годами тренировок в Каэр Морхене, ускоренный эликсирами до предела человеческих возможностей. Мир размылся. Геральт развернулся на носке левой ноги, тело стало осью, Арондит — лезвием циркуля, прочерчивающим смертельную дугу.

Серебряный клинок прошел сквозь шею фигуры в маске так чисто, словно сквозь воду.

Мгновение тишины.

Потом алое лезвие погасло, рукоять выпала из безжизненных пальцев. Тело в черном простояло еще секунду, словно не веря в произошедшее, а затем рухнуло на колени и упало вперед.

Маска отделилась от головы при падении и покатилась по песку, оставляя за собой алый след. Голова последовала за ней, упав рядом, и Геральт впервые увидел лицо своего противника.

Юноша. Лет двадцати пяти, может быть тридцати. Черные волосы, бледная кожа, на лице — застывшее выражение недоверчивого удивления. Даже в смерти он выглядел молодым, почти мальчишеским. Геральт смотрел на труп без радости, без удовлетворения. Только усталость.

— Еще один, — пробормотал он, вытирая Арондита о плащ убитого.

Воины в белой броне стояли как вкопанные. Геральт видел, как дрожат их жезлы, как они переглядываются, не решаясь атаковать. А потом один из них, видимо командир, рявкнул команду, и все они развернулись и бросились к своей черной машине. Через несколько секунд она взмыла в воздух с оглушительным ревом и исчезла за дюнами, оставив после себя только облако песка.

Геральт проводил ее взглядом, потом перевел его на девушку.

Она все еще сидела у обломка, прижав руки к груди, и смотрела на него так, словно он был привидением. Или богом. Геральт медленно вложил Арондита в ножны и сделал шаг к ней, стараясь не напугать.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

Девушка моргнула, словно пытаясь вернуться в реальность, и судорожно кивнула. Потом нашла голос — хриплый, надломленный:

— Ты... ты убил Кайло Рена. — Она посмотрела на обезглавленное тело, потом снова на Геральта. — Ты убил его... мечом. Обычным мечом.

Геральт присел перед ней на корточки, стараясь быть на одном уровне, чтобы не нависать.

— Не совсем обычным, — сказал он. — И, полагаю, этот... Кайло... был не совсем обычным человеком. — Он протянул руку. — Меня зовут Геральт. Как я уже говорил — ведьмак. А тебя?

Девушка смотрела на его руку несколько секунд, потом неуверенно вложила в нее свою. Геральт помог ей подняться.

— Рей, — сказала она тихо. — Просто Рей. — Она облизнула пересохшие губы. — Я... я не знаю, кто ты и откуда. Но... спасибо. Если бы не ты, он бы... — Голос сорвался.

Геральт кивнул. Он видел шок в ее глазах, знал, что она балансирует на грани срыва. Нужно дать ей время.

— Где мы? — спросил он просто. — Что это за место?

Рей посмотрела на него с недоумением.

— Джакку, — сказала она, словно это было очевидно. — Пустынная планета на Внешнем Кольце. Свалка старых кораблей. — Она нахмурилась. — Ты... ты правда не знаешь?

Геральт медленно выдохнул. Планета. Корабли. Два солнца. Световые мечи и невидимая сила, способная душить на расстоянии. Он попал не просто в другой мир — он попал в другую реальность. И судя по всему, выбраться отсюда будет непросто.

— Нет, — сказал он честно. — Не знаю. Я... очень далеко от дома.

Рей смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнула, словно приняв какое-то решение.

— Тогда идем, — сказала она, наклоняясь и подбирая свой посох. — Здесь небезопасно. Первый Орден вернется с подкреплением, и тогда даже ты не сможешь противостоять. — Она начала идти прочь от места битвы, потом оглянулась. — Ты идешь?

Геральт бросил последний взгляд на тело Кайло Рена — юноши, который мог быть принцем, воином, кем угодно, но выбрал путь тирании и заплатил за это. Ведьмак не испытывал сожаления. Он слишком часто видел, куда ведет власть без совести.

Он пошел за Рей, оставляя за спиной мертвую пустыню, два солнца и обломки чужого мира.

Впереди его ждали ответы. И, он был уверен, новые чудовища.

Но это был его Путь. Всегда был. Всегда будет.

Глава 2 Сталь против Демонической Крови

Агентство «Devil May Cry» встречало очередной день так, как встречало их уже много лет — в полумраке, пыли и запахе несвежей пиццы. Солнечный свет пробивался сквозь грязные жалюзи неровными полосами, выхватывая из темноты детали интерьера: старый бильярдный стол, заваленный оружейными журналами, музыкальный автомат в углу, покрытый слоем пыли толщиной с палец, и массивный стол из красного дерева, за которым восседал хозяин этого великолепного бардака.

Данте закинул ноги в потертых ковбойских сапогах на край стола, откинулся в кресле и впился зубами в очередной кусок пиццы «Четыре сыра». Красный кожаный плащ небрежно свисал со спинки кресла, белые волосы были растрепаны, а на лице застыло выражение абсолютной, почти медитативной лени. По радио играл старый рок — что-то про дороги, свободу и женщин. Идеальная атмосфера для ничегонеделания.

— Скукотища, — пробормотал Данте, отправляя в рот последний кусок и запивая его остатками колы из помятой банки. — Уже месяц ни одного приличного контракта. Куда подевались все демоны? Профсоюз у них что ли?

Он бросил взгляд на доску объявлений, где одиноко болталась записка: «Срочно оплатить электричество. Иначе отключат. Снова». Данте скривился и отвернулся. Проблемы с оплатой счетов были константой его жизни, наравне с пиццей и стрельбой.

Взгляд зацепился за артефакт на краю стола.

Кристалл размером с кулак, багрового цвета, словно сгусток застывшей крови. Его принесла неделю назад какая-то нервная женщина, бормотавшая что-то про «проклятие предков» и «голоса из камня». Данте взял работу, разобрался с парой низкоуровневых демонов в ее подвале, но кристалл оставил себе. Штуковина интриговала — она пульсировала, словно живая, и временами Данте чудилось, что он слышит шепот, доносящийся из самой глубины камня.

Он протянул руку и взял кристалл. Тот был теплым, почти горячим, вибрирующим под пальцами.

— Что ты такое, красавчик? — пробормотал Данте, разглядывая артефакт на свету. Внутри кристалла что-то двигалось — тени, туман, образы, слишком размытые, чтобы их можно было различить.

И в этот момент кристалл ответил.

Пульсация стала мощнее, перешла в гул. Багровый свет вспыхнул так ярко, что Данте зажмурился. Он почувствовал, как артефакт резонирует с чем-то внутри него — с кровью Спарды, древней демонической сущностью, дремлющей в его жилах. Резонанс усилился, стал невыносимым. Кристалл раскололся с оглушительным звуком, и из трещин хлынул свет — не красный, а белый, ослепительный, поглощающий все.

— Да ты издеваешься... — успел выругаться Данте, прежде чем мир вокруг него разлетелся на осколки.

Когда зрение вернулось, он уже не был в своем офисе.

Данте стоял посреди улицы. Но не обычной улицы — футуристической, выстроенной из стекла, стали и светящихся панелей. Небоскребы взмывали в небо на сотни метров, их фасады были покрыты голографическими рекламами, кричащими на десятке незнакомых языков. Летающие машины проносились над головой, оставляя за собой ионные следы. Воздух пах озоном, машинным маслом и чем-то электрическим, синтетическим.

Данте медленно обернулся вокруг себя, оценивая ситуацию.

— Окей, — протянул он, — это уже интереснее. Похоже на какой-то киберпанк. Или я в видеоигре застрял?

Улица была пуста. Слишком пуста для такого огромного города. Данте прислушался — вдалеке слышались звуки боя. Взрывы, лазерные выстрелы, крики. Стандартный набор для городов, переживающих не лучшие времена. Он пожал плечами, поправил плащ и зашагал в сторону шума. Если он застрял здесь, то лучший способ разобраться в ситуации — найти кого-то местного и задать пару вопросов. Желательно после того, как тот кто-то попытается его убить. Так информация запоминается лучше.

Он свернул за угол и увидел их.

Киборги. Человек пять, может шесть. Их тела были смесью плоти и металла — одни конечности органические, другие механические, покрытые синтетической кожей или просто голые сервоприводы. В руках они держали оружие — винтовки, плазменные пушки, вибрирующие клинки. Они окружили кого-то в переулке, и этот кто-то отчаянно сопротивлялся.

Данте остановился, прислонившись к стене здания, и достал из внутреннего кармана плаща пачку сигарет. Закурил, наблюдая за сценой. Не его дело, в конце концов. Он не местный герой.

Но потом один из киборгов выстрелил, и плазменный заряд прошил насквозь грудь защищавшегося. Тот рухнул, и Данте увидел — это была женщина, молодая, с ребенком на руках. Ребенок кричал.

Данте выругался сквозь зубы, выбросил сигарету и шагнул на открытое пространство.

— Эй, ребята! — крикнул он весело. — Вы вообще в курсе, что шестеро на одну женщину с ребенком — это как-то не по-мужски?

Киборги развернулись. Их лица — те, что были видны — не выражали ничего. Холод, безразличие, механическая эффективность.

— Цель идентифицирована, — произнес один из них плоским синтетическим голосом. — Неизвестный. Уровень угрозы: неопределен. Ликвидировать.

— Ну вот, опять, — вздохнул Данте и потянулся за спину.

"Мятежник"вышел из-за плеча с протяжным звоном. Огромный двуручный меч, клинок которого был покрыт демоническими рунами, пульсирующими тусклым красным светом. Данте перехватил его одной рукой, словно это была игрушка, и усмехнулся.

— Ладно. Давайте потанцуем.

Киборги открыли огонь. Плазменные заряды и пули разрезали воздух, устремляясь к Данте. Он даже не пытался уклоняться. Первый заряд попал ему в плечо, второй — в живот, третий — в бедро. Ткань и кожа обуглились, но Данте продолжал идти вперед, словно ничего не произошло. Раны затягивались прямо на глазах, плоть восстанавливалась, выталкивая пули и куски расплавленного металла.

— Серьезно? — сказал Данте, останавливаясь в метре от киборгов. — Это лучшее, на что вы способны?

Он взмахнул "Мятежником"— одно широкое движение, почти ленивое. Клинок прошел сквозь трех киборгов разом, разрезав сталь и плоть, как масло. Верхние половины их тел отделились от нижних и упали на асфальт с глухим стуком. Оставшиеся попытались отступить, но Данте был быстрее. Он шагнул вперед, развернулся и нанес круговой удар, обезглавив еще двоих. Последний попытался бежать, но "мятежник" полетел вперед, вращаясь, и пригвоздил киборга к стене, насквозь пробив грудную клетку.

Данте подошел, выдернул меч и посмотрел на женщину. Она была мертва, но ребенок еще дышал. Он поднял малыша, аккуратно, словно боялся сломать, и огляделся. Где-то должны быть люди, живые люди, которые смогут позаботиться о ребенке.

И именно в этот момент он почувствовал взгляд.

Данте обернулся.

На крыше здания напротив стояла фигура. Человек — или то, что когда-то было человеком. Высокий, худощавый, в черном экзокостюме, покрывающем все тело. Левая половина лица была скрыта под металлической маской с красным светящимся визором. Серебряные волосы развевались на ветру. Но самое главное — в правой руке фигура держала катану. Клинок излучал слабое голубое свечение, а воздух вокруг него вибрировал, словно лезвие работало на частотах, недоступных человеческому восприятию.

Фигура спрыгнула с крыши — не прыжок, а падение, контролируемое, изящное. Приземление было бесшумным, несмотря на вес кибернетических усилений. Данте почувствовал — этот был другим. Не бездумная машина для убийства, а хищник. Опытный, смертоносный.

— Незарегистрированный объект, — голос был низким, с металлическим эхом. — Демонстрация паранормальных способностей. Уровень угрозы: критический. — Катана поднялась, заняв боевую позицию. — Ликвидация санкционирована.

Данте осторожно опустил ребенка на землю, отходя на пару шагов, чтобы малыш не попал под раздачу.

— Слушай, чувак, — сказал он, поднимая руки в примиряющем жесте, — у нас какое-то недопонимание. Я вообще не местный. Просто попал сюда случайно. Может, ты покажешь мне дорогу к ближайшему порталу домой, и мы разойдемся друзьями?

Фигура не ответила. Вместо этого она исчезла.

Не отступила, не прыгнула — просто перестала быть там, где была, и материализовалась в метре от Данте. Катана двигалась со скоростью, которую человеческий глаз не мог отследить — серебристое размытие, режущее воздух, нацеленное прямо в сердце.

Данте не успел среагировать.

Клинок вошел в его грудь по самую рукоять, прошив насквозь. Боли не было — только холод, растекающийся по венам, и удивление от того, что его вообще смогли зацепить. Данте посмотрел вниз, на торчащую из груди катану, потом поднял взгляд на лицо противника.

— Серьезно? — переспросил он с недоверием.

Фигура дернула рукоять, пытаясь вытащить клинок и нанести второй удар, но Rebellion уже двигался. Данте блокировал следующий выпад голой рукой — ладонь схватила лезвие катаны, остановив его в сантиметре от горла. Высокочастотные вибрации резали кожу, но Данте держал крепко, не позволяя клинку сдвинуться.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — я думал, этот день будет скучным. — Он усмехнулся, и усмешка была хищной. — Спасибо, что исправил ситуацию.

Демоническая регенерация сработала мгновенно. Рана в груди начала затягиваться, выталкивая лезвие катаны наружу. Сталь выскользнула из плоти с мерзким чавкающим звуком, и через секунду на груди Данте не осталось даже шрама. Только дыра в красной рубашке свидетельствовала о том, что его вообще ранили.

Фигура отступила на несколько шагов, и Данте увидел в ее позе нечто новое. Не страх — киборги, похоже, были не способны на страх. Но удивление. Расчет. Переоценка угрозы.

— Что ты такое? — голос был все таким же ровным, но в нем появилась нота напряжения.

Данте потянулся за спину и достал Rebellion, перехватывая его двумя руками.

— Данте, — представился он с усмешкой. — Сын Спарды, охотник на демонов, любитель пиццы и красивых девушек. — Он вошел в боевую стойку — небрежную, расслабленную, но от этого не менее смертоносную. — А ты кто будешь, железяка?

Фигура развернула катану, лезвие заняло идеальную позицию — диагональ вниз, готовая к мгновенному выпаду.

— Райден, — ответил киборг. — Бывший дитя-солдат. Бывший агент спецподразделения. — Красный визор вспыхнул ярче. — Сейчас — Джек Потрошитель.

И он атаковал.

На этот раз Данте был готов. Он увидел движение — вернее, попытался увидеть, потому что Райден двигался на грани возможного. Blade Mode, режим сверхчеловеческой скорости, активированный кибернетическими усилениями. Для Райдена мир замедлился до ползучего темпа, каждая секунда растянулась на десятки мгновений. Для Данте это выглядело как серия мгновенных телепортаций — Райден атаковал со всех сторон одновременно, катана становилась размытым облаком стали.

Но Данте был не просто человеком. Кровь Спарды текла в его венах, даруя не только регенерацию, но и нечеловеческие рефлексы. Он парировал первый удар "мятежника", второй заблокировал предплечьем — лезвие резануло кожу, но не глубоко. Третий удар он пропустил, позволив катане прошить его бок, и контратаковал — низкий удар снизу вверх, нацеленный в корпус Райдена.

Киборг отпрыгнул, его движения были невероятно точными, выверенными до миллиметра. Но Данте видел — Райден удивлен. Не многие могли угнаться за ним в Blade Mode.

— Неплохо! — крикнул Данте, ухмыляясь. — Давно не встречал кого-то настолько быстрого. Обычно только демоны способны на такое.

Райден не ответил. Он переключил стиль атаки, перешел от прямых выпадов к круговым разрезам. Катана двигалась непрерывно, вычерчивая смертельные узоры в воздухе. Данте парировал, отступал, блокировал. Каждое столкновение лезвий высекало каскад искр — синих от высокочастотных вибраций катаны, красных от демонической энергии Rebellion.

Улица вокруг них превращалась в руины. Каждый промах Райдена оставлял глубокие разрезы в асфальте, в стенах зданий, в металлических конструкциях. Каждый удар Данте крушил бетон, ломал сталь. Они двигались так быстро, что обычный человек видел бы только размытые тени, слышал бы только визг металла и грохот разрушений.

Данте почувствовал, как в него входит азарт. Это было хорошо. Это было весело. Наконец-то достойный противник.

— Ладно, — сказал он, отбив очередной выпад, — хватит разминки. Давай серьезно.

Он переключился на стиль Trickster — стиль уклонений и мобильности. Райден атаковал, но Данте уже не был там, где был секунду назад. Он телепортировался за спину киборга, нанес удар — Райден заблокировал, развернулся с невероятной скоростью, контратаковал. Данте исчез снова, появился сбоку, его удар был остановлен. Они танцевали смертельный танец, скорость против скорости, сталь против стали.

Райден почувствовал, как нарастает фрустрация. Он анализировал противника, просчитывал паттерны, корректировал алгоритмы атаки. Но Данте был непредсказуем. Он сражался не по схеме, а по инстинкту, импровизируя на ходу. Каждый раз, когда Райден думал, что понял его стиль, Данте менял подход.

И тогда Данте переключился на Royal Guard.

Райден нанес мощный вертикальный разрез сверху вниз — удар, способный разрубить танк. Данте не уклонился. Не заблокировал мечом. Он просто поднял левую руку, ладонь вперед, и остановил катану.

Голой рукой.

Высокочастотное лезвие, способное резать молекулярные связи, впилось в ладонь Данте — и застряло. Кожа дымилась, кровь капала на асфальт, но рука не дрогнула. Данте смотрел Райдену прямо в визор, и в его глазах плясали огоньки веселья.

— Впечатляющая игрушка, — сказал он спокойно. — Но недостаточно острая.

Он сжал пальцы, и катана треснула. Райден дернул рукоять, пытаясь вырвать оружие, но Данте не отпускал. Вместо этого он нанес удар правой рукой — не кулаком, а открытой ладонью, прямо в грудь киборга.

Райден отлетел на десяток метров, врезавшись в стену здания. Бетон треснул, образовав кратер вокруг его тела. Киборг упал на колени, кашляя — вернее, издавая звуки, имитирующие кашель, потому что легких у него уже давно не было.

— Системы повреждены, — прозвучал механический голос в его голове. — Рекомендуется отступление.

Райден проигнорировал предупреждение. Он поднялся, встряхнулся, и катана в его руке засветилась ярче. Системы перегрузки активировались, подавая в сервоприводы максимальную мощность. Красный визор стал кроваво-алым. Райден перешел в режим Ripper Mode — режим, в котором он переставал сдерживаться, в котором Джек Потрошитель выходил наружу.

— Хорошо, — прорычал он, и теперь в голосе не было ничего механического, только животная ярость. — Хватит играть.

Он бросился вперед, и на этот раз скорость была запредельной даже для него самого. Катана превратилась в размытое облако, наносящее сотни ударов в секунду. Райден атаковал как бешеный, целясь в каждую уязвимую точку, в каждый сустав, в каждую артерию. И Данте, впервые за бой, был вынужден полностью сосредоточиться на защите.

Удары дождем сыпались на него. Райден разрезал плащ, рубашку, кожу, мышцы. Кровь брызнула фонтаном, когда катана прошла сквозь шею — но голова Данте не отделилась, регенерация была слишком быстрой. Райден отрубил ему руку — она отрастала заново до того, как успевала упасть на землю. Киборг разрезал его пополам по диагонали, от плеча до бедра — тело Данте на мгновение разделилось на две части, но тут же срослось обратно.

— Что нужно сделать, чтобы ты умер?! — взревел Райден, его голос был полон отчаяния и ярости.

Данте, весь в крови, с разорванной одеждой, усмехнулся.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Но боюсь, у меня нет на него ответа.

И тогда он активировал Devil Trigger.

Трансформация была мгновенной. Тело Данте вспыхнуло алым светом, кожа покрылась демонической чешуей, из спины вырвались крылья — не ангельские, а кожистые, драконьи. Глаза полыхнули адским огнем. Сила, исходившая от него, заставила асфальт под ногами треснуть, окна близлежащих зданий — лопнуть. Воздух наполнился запахом серы и древнего зла.

Райден замер, анализируя. Датчики зашкаливали. Уровень энергии противника вырос в десятки раз. Это была не просто трансформация — это было высвобождение истинной природы.

— Рекомендуется немедленное отступление, — настаивал ИИ в его голове. — Вероятность победы: менее одного процента.

Райден снова проигнорировал его.

— Приди и возьми! — рявкнул он, занимая боевую стойку.

Данте исчез.

Даже для Райдена в Blade Mode он был слишком быстр. Один момент Данте стоял в десяти метрах, в следующий — он был прямо перед киборгом, "мятежник "уже в замахе. Райден попытался блокировать, выставил катану. Мечи встретились — и катана разлетелась на осколки, не выдержав удара.

Но Данте не остановился. Rebellion продолжил движение, прочертив идеальную горизонтальную дугу на уровне локтей Райдена.

Обе руки киборга отделились от тела.

Райден рухнул на колени, из культей бил фонтан синтетической крови и гидравлической жидкости. Система самоконтроля отключилась, боль — иллюзорная, созданная нейронной сетью для симуляции человечности — захлестнула его. Он попытался подняться, но без рук баланс был нарушен. Он упал вперед, на грудь.

Данте вернулся в человеческую форму. Трансформация спала так же быстро, как и началась. Он стоял над поверженным киборгом, тяжело дыша, покрытый кровью — чужой и своей. "Мятежник"исчез, вернувшись за спину.

Вместо этого Данте достал два пистолета.

Эбони и Айвори — черный и белый, инь и янь, смерть и возрождение. Кастомизированные полуавтоматы, заряженные пулями с демоническими сердечниками. Данте небрежно передернул затворы, досылая патроны в патронники.

Райден поднял голову. Красный визор потускнел, мигал, сбоил. Он видел дуло Айвори направленное прямо в его лицо.

— Ты... силен, — прохрипел киборг. — Но это... не конец. Меня восстановят. Всегда восстанавливают.

Данте присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Райденом. Усмешка на его лице была почти сочувственной.

— Может быть, — согласился он тихо. — Но не в этот раз, приятель. Извини. Ничего личного.

Он приставил Айвори к виску киборга и Эбони — к затылку. Два ствола, две точки смерти. Страховка на случай, если мозг Райдена оказался защищен лучше, чем его конечности.

— Джекпот, — произнес Данте, и нажал на курки.

Два выстрела прозвучали как один. Пули прошили голову Райдена насквозь, разрушая процессорные блоки, нейронные интерфейсы, все, что когда-то было мозгом Джека и что превратилось в цифровую матрицу сознания. Красный визор погас. Тело дернулось, потом обмякло окончательно.

Данте выпрямился, убирая пистолеты обратно в кобуры под плащом. Он смотрел на труп киборга без торжества. Только усталость.

— Жаль, — сказал он тихо. — В другой ситуации мы могли бы выпить вместе. Ты неплохо дрался.

Он обернулся, собираясь уходить, и увидел ребенка. Малыш сидел там, где Данте его оставил, и плакал. Данте вздохнул, подошел и поднял ребенка на руки.

— Ладно, малыш, — сказал он устало. — Давай найдем тебе дом. А потом я займусь поисками выхода из этого чертова мира.

Он зашагал прочь от места битвы, оставляя за спиной разрушенную улицу, горящие машины и обезглавленное тело киборга-воина. Где-то в небе завыли сирены — местная полиция или военные, спешащие на место происшествия.

Данте ускорил шаг, растворяясь в лабиринте футуристических улиц.

За его спиной красный кристалл, упавший из его кармана во время боя, слабо пульсировал в луже крови. Работа портала еще не была завершена. Впереди его ждали новые миры, новые битвы.

Но это уже была другая история.

Глава 3 Зеркало против Лесного Духа

Лаборатория Щ.И.Т.а уровня «Омега-7» располагалась на глубине в сто двадцать метров под поверхностью пустыни Невада. Стены из армированного бетона, толщиной в три метра каждая. Система безопасности, способная остановить целую армию. Портальный реактор экспериментальной серии «Разлом», способный — теоретически — открывать проходы между измерениями. И охрана из двадцати пяти обученных агентов с оружием последнего поколения.

Всего этого оказалось недостаточно против Таскмастера.

Тони Мастерс стоял в центральной камере реактора, наблюдая, как на мониторах его тактического визора мигают красные предупреждения. Охрана нейтрализована — восемнадцать вырублены, семеро в больнице с переломами. Система безопасности взломана за четыре минуты двенадцать секунд. Флешка с зашифрованными данными о программе «Разлом» надежно спрятана в бронированном отсеке на поясе. Задание выполнено. Теперь только уйти.

Но что-то пошло не так.

Реактор, огромный цилиндр из прозрачной стали и пульсирующей энергии, начал вибрировать. Частота звука нарастала, переходя из низкого гула в высокий визг. На панелях управления вспыхивали красные индикаторы, один за другим, как цепная реакция.

— Черт, — выругался Таскмастер, мгновенно оценивая ситуацию.

Его фотографическая память — результат экспериментального препарата, превратившего его мозг в живой суперкомпьютер — мгновенно воспроизвела схему реактора, которую он изучал перед миссией. Перегрузка. Критическая. Диверсия? Или его вторжение запустило автоматический протокол самоуничтожения? Неважно. Важно то, что у него есть максимум тридцать секунд до взрыва.

Таскмастер развернулся и рванул к выходу, его движения были идеальной копией стиля бега Капитана Америки — мощно, быстро, эффективно. Но он не успел. Реактор достиг критической точки раньше расчетного времени.

Вспышка света была ослепительной, белой, поглощающей все. Таскмастер почувствовал, как его тело подхватывает невидимая сила, крутит, выворачивает наизнанку. Пространство разорвалось, время потеряло смысл. Он попытался закричать, но звук застрял где-то между мирами.

А потом тишина.

И падение.

Таскмастер рухнул на что-то мягкое, упругое, живое. Мох. Толстый слой изумрудного мха, покрывающий землю как ковер. Он перекатился, инстинктивно вскочил на ноги, руки автоматически потянулись к оружию. Меч — на месте. Щит — за спиной. Лук и колчан с двадцатью стрелами — на месте. Пистолет Glock-19 с глушителем — на бедре. Взрывные гранаты, дымовые шашки, тактический нож — все на месте.

Он огляделся, и понял, что все пошло очень, очень не так.

Лаборатория исчезла. Вместо бетонных стен и стерильных ламп его окружал лес. Но не обычный лес — древний, первобытный, такой, какой Тони видел разве что в документалках о дождевых лесах Амазонки. Деревья взмывали ввысь на сотни метров, их стволы были толщиной с автобус, кора покрыта мхом и лишайниками, светящимися в полумраке тусклым зеленоватым светом. Корни вздымались из земли, переплетались, образуя арки и туннели. Воздух был влажным, густым, пах прелой листвой, грибами и чем-то древним, забытым.

— Куда меня занесло, — пробормотал Таскмастер, активируя тактический визор в своей маске-черепе.

Сканирование началось автоматически. Температура: восемнадцать градусов Цельсия. Влажность: девяносто три процента. Радиационный фон: в пределах нормы. GPS-сигнал: отсутствует. Спутниковая связь: отсутствует. Данные о местоположении: неизвестно.

Таскмастер выругался сквозь зубы. Что бы ни произошло в лаборатории, портал отправил его куда-то очень далеко. Может быть, в другую страну. Может быть, на другую планету. А учитывая, что Щ.И.Т. работал с межпространственными разломами...

Датчик движения на визоре резко пискнул.

Объект. Пятьдесят два метра. Северо-восток. На высоте двенадцать метров. Движение: минимальное. Сердцебиение: обнаружено. Классификация: гуманоид.

Таскмастер медленно повернул голову в указанном направлении. Визор автоматически увеличил изображение, фокусируясь на ветке массивного дуба.

И он увидел его.

Фигура на ветке была настолько неподвижна, что ее можно было принять за часть дерева. Высокая, стройная, в одежде из зеленых и коричневых тонов, сливающейся с листвой. Длинные светлые волосы, почти белые, ниспадали на плечи. В руках — лук, изящный, выгнутый, из древесины, которую Тони не мог идентифицировать. Колчан со стрелами на спине. Но самое главное — лицо.

Утонченное. Бесполое в своей красоте. Остроконечные уши. Глаза цвета морской волны, которые смотрели прямо на Таскмастера с выражением настороженности и холодного расчета.

— Эльф, — прошептал Тони с недоверием. — Я попал в чертов фэнтезийный мир.

Фигура на ветке заговорила. Голос был мелодичным, но твердым, слова — на языке, которого Таскмастер не знал. Но интонация была универсальной: «Кто ты? Что ты здесь делаешь?»

Таскмастер оценил ситуацию за доли секунды. Неизвестная местность. Неизвестные правила. Неизвестный уровень угрозы. Свидетель, который видел его появление. Стандартный протокол черных операций был предельно ясен: никаких свидетелей.

Он медленно потянулся за спину, доставая лук. Движения были плавными, не угрожающими, но эльф на ветке мгновенно напрягся. Его рука метнулась к колчану, извлекая стрелу с невероятной скоростью.

Таскмастер натянул тетиву, целясь. Его мозг автоматически просчитал траекторию — расстояние пятьдесят два метра, ветер северо-западный три метра в секунду, цель на возвышении, угол выстрела двадцать три градуса. Компенсация. Корректировка. Выстрел.

Стрела свистнула в воздухе.

Эльф среагировал мгновенно — он отклонился влево, стрела прошла в миллиметре от его лица, и в тот же момент он натянул свою тетиву и ответил.

Две стрелы полетели почти одновременно.

Таскмастер увидел их траектории на визоре — красные линии, прочерчивающие пространство. Первая стрела нацелена в грудь, вторая — в бедро. Компенсация на движение цели. Профессионал. Таскмастер отклонился, выставил щит — первая стрела ударила в вибраниумовое покрытие и отскочила, вторую он поймал рукой на лету, в сантиметре от бедра.

Он изучил стрелу. Деревянная, с оперением из настоящих перьев, наконечник из какого-то белого металла, не сталь. Эльфийская работа, идеально сбалансированная. Таскмастер вложил ее в свой колчан — пригодится.

А потом начался настоящий бой.

Эльф спрыгнул с ветки, приземлился на корень дерева в десяти метрах ниже, даже не согнув колени. Его движения были текучими, как вода, лишенными рывков и остановок. Он бежал по стволу дерева вбок, нарушая все законы физики, которые знал Таскмастер, и стрелял на бегу. Три стрелы, одна за другой, так быстро, что казалось, они летят одновременно.

Таскмастер среагировал, используя копированную технику Соколиного Глаза — он натянул тетиву, выпустил, натянул, выпустил, натянул, выпустил. Три его стрелы встретились с тремя стрелами эльфа в воздухе. Удар. Искры от соударения наконечников. Все шесть стрел упали на мох, сбив друг друга.

Эльф замер на мгновение, и Таскмастер увидел в его глазах удивление. Такого не было никогда. Ни один человек не мог стрелять так быстро, так точно.

Леголас — сын Трандуила, принц Лихолесья, воин, проживший более двух тысяч лет — смотрел на существо в странной броне и маске, изображающей череп, и не понимал, что видит. Это не был орк — слишком умен, слишком дисциплинирован. Не человек — слишком быстр, слишком точен. Темный маг? Порождение Саурона?

Неважно. Оно атаковало первым. Значит, оно враг.

Леголас рванулся в сторону, используя деревья как трамплины. Он перепрыгивал с ветки на ветку, с корня на корень, двигаясь по вертикали и горизонтали одновременно. И стрелял. Каждая стрела летела под новым углом, с новой скоростью, целясь в разные части тела противника.

Таскмастер отступал, уклонялся, блокировал щитом. Но его мозг работал на пределе возможностей, анализируя каждое движение эльфа. Фотографическая память записывала паттерны: угол прыжка — сорок пять градусов, скорость — девять метров в секунду, траектория стрелы — параболическая, компенсация на ветер — минимальная. Каждое движение раскладывалось на составляющие, каждый стиль — копировался и сохранялся.

И Таскмастер начал отвечать.

Теперь он двигался так же, как эльф. Прыжки между деревьями, паркур, невозможные углы атаки. Его стрелы летели по тем же траекториям, что и стрелы Леголаса, сбивая их на лету с невероятной точностью. Лес превратился в арену смертельного танца — две тени, метающиеся между деревьями, два лучника, ведущие дуэль на грани возможного.

Леголас почувствовал, как холодок пробегает по спине. Это было неправильно. Противник копирует его. Каждое движение, каждую технику. Словно смотришь в зеркало, которое стреляет в ответ.

Он сменил тактику. Прыгнул вертикально вверх, зацепился за ветку одной рукой, развернулся в воздухе и выстрелил вниз. Стрела летела с невероятной скоростью, усиленная гравитацией.

Таскмастер отклонился, но стрела задела плечо, пробив верхний слой брони. Кровь брызнула. Первое попадание. Тони зарычал от боли и ярости.

Достаточно.

Он сорвал с пояса дымовую шашку и швырнул ее в центр поляны. Граната взорвалась густым серым облаком, окутывая деревья, скрывая все в радиусе двадцати метров. Леголас потерял визуальный контакт с противником.

Но эльфийский слух был острее любого человеческого. Леголас услышал шаги — быстрые, приближающиеся справа. Он развернулся, натягивая тетиву, но из дыма вынырнула не стрела.

Таскмастер.

Он бежал на полной скорости, меч в правой руке, щит в левой. Дистанция сокращалась мгновенно. Леголас выстрелил — в упор, невозможно промахнуться. Таскмастер отбил стрелу щитом, даже не сбавив скорость.

Три метра.

Леголас сбросил лук, выхватил два длинных белых кинжала, эльфийская сталь, выкованная в Ривенделле.

Два метра.

Таскмастер скопировал движения Черной Пантеры — низкий нырок, перекат, удар снизу вверх.

Один метр.

Лезвия встретились.

Звон стали был оглушительным. Леголас парировал удар меча обоими кинжалами, скрещенными в блоке, но сила удара была такой, что его отбросило на несколько шагов назад. Таскмастер не дал ему восстановить баланс — он атаковал снова, используя комбинацию техник Капитана Америки и Карателя. Щит шел в лоб, меч — по диагонали снизу. Удар, блок, контрудар, блок, финт, выпад.

Леголас отступал, парируя каждую атаку. Его кинжалы двигались со сверхъестественной скоростью, выписывая защитные узоры в воздухе. Но противник был невероятен — он сражался так, словно знал каждое движение эльфа заранее, словно видел на секунду в будущее.

Таскмастер видел на визоре сетку траекторий — синие линии, показывающие, куда пойдет следующий удар эльфа. Его мозг просчитывал варианты, копировал стиль, корректировал. Удар кинжалом сверху — Таскмастер заблокировал щитом. Выпад в бок — отклонился. Вращение с двойным ударом — парировал мечом.

Он взял инициативу. Комбинация из пяти ударов — скопированная у Зимнего Солдата, жестокая, подавляющая. Меч резал воздух, целясь в шею, в пах, в колени. Щит шел в лицо, в грудь, в живот. Леголас блокировал, уклонялся, но его отбрасывало все дальше назад.

Эльф почувствовал, как давление нарастает. Противник был сильнее, тяжелее, агрессивнее. Каждый удар вел к следующему, не оставляя времени на контратаку. Это была машина, настроенная на убийство.

Но Леголас не был обычным воином.

Он прожил две тысячи лет. Сражался с орками в тысяче битв, с троллями, варгами, назгулами. Он выжил в осаде Дол Гулдура, прошел сквозь Мглистые Горы, стоял у Хельмовой Пади и у Черных Врат. Он был принцем эльфов, и в его жилах текла кровь Валинора.

Леголас закрыл глаза.

Таскмастер замер на мгновение — цель закрыла глаза? В бою? Самоубийство. Он нанес удар мечом прямо в грудь, вкладывая полную силу.

Леголас уклонился.

Не увидел. Не просчитал. Почувствовал.

Движение было нелогичным, нематематическим, инстинктивным. Эльф отклонился влево, хотя удар шел справа. Он шагнул назад, хотя логика требовала шагнуть вперед. Его кинжалы двигались не по заученным паттернам, а по интуиции — древней эльфийской связи с природой, с лесом, с самой землей под ногами.

Таскмастер почувствовал, как его визор начинает сбоить. Красные линии траекторий исчезали, не попадая в цель. Синие линии прогнозов оказывались неверными. Эльф двигался хаотично, непредсказуемо, словно сам лес направлял его руку.

— Что за... — Таскмастер не успел договорить.

Леголас открыл глаза, и в них плясал огонь. Он контратаковал — серия молниеносных выпадов, каждый под невозможным углом, каждый нацелен в зазор между пластинами брони. Таскмастер блокировал, но один кинжал прошел сквозь защиту, разрезая кожу на предплечье. Второй кинжал оставил глубокую царапину на шлеме.

Бой стал равным. Сталь звенела о сталь, искры сыпались градом. Они сражались в мертвом лесу, среди корней и мха, два мастера клинка, доведенные до предела.

Но Леголас знал — он не выиграет в ближнем бою. Противник слишком силен, слишком защищен броней. Нужно вернуться к тому, в чем эльфы превосходили всех.

Дистанция.

Леголас резко оттолкнулся от земли, его прыжок был невероятным — десять метров вверх и назад, одним движением. Он коснулся ствола дерева ногой, оттолкнулся снова, летя по диагонали. В полете его руки двигались со скоростью размытия.

Лук в руке. Стрела на тетиве. Натяжение. Выстрел.

Вторая стрела. Натяжение. Выстрел.

Третья стрела. Натяжение. Выстрел.

Три стрелы в воздухе, летящие по разным траекториям. Первая — прямая, в грудь. Вторая — по дуге, в голову. Третья — по невероятной параболе, огибающая препятствия, нацеленная в единственную уязвимую точку, которую Леголас заметил за весь бой: зазор между шлемом и защитой шеи, миллиметровая щель, где видна кожа.

Таскмастер среагировал мгновенно. Визор высветил траектории всех трех стрел.

Первая стрела — он выставил щит. Удар. Стрела отскочила.

Вторая стрела — он взмахнул мечом. Металл встретился с деревом. Стрела раскололась в воздухе.

Третья стрела...

Визор потерял ее. Траектория была слишком сложной, слишком нелогичной. Таскмастер попытался среагировать, но стрела уже завершала свой путь.

Она вошла в зазор между шлемом и броней, пробив кожу, мышцы, сонную артерию.

Таскмастер замер. Меч выпал из руки. Щит упал следом. Он медленно поднял руку к шее, нащупал древко стрелы, торчащее из плоти. Кровь хлынула фонтаном, заливая броню, капая на мох.

Он упал на колени.

Визор показывал красные предупреждения: критическая кровопотеря, повреждение сонной артерии, время до потери сознания — тридцать секунд, время до смерти — две минуты.

Таскмастер попытался зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы. Он попытался достать медпакет, но руки не слушались. Сознание плыло, мир превращался в размытое пятно.

Последнее, что он увидел — фигура эльфа, медленно приближающаяся, лук опущен, лицо спокойно, но в глазах — печаль.

Леголас смотрел на умирающего противника и не чувствовал торжества. Только усталость. Он не знал, кто это был, откуда пришел, зачем атаковал. Но он был воином. Достойным воином.

— Наваэ ле, меллон, — прошептал Леголас тихо. Прощай, друг.

Таскмастер издал последний хрип, его тело обмякло, и он упал лицом вниз на мох. Кровь растекалась алой лужей, впитываясь в древнюю землю Лихолесья.

Леголас присел рядом, снял с головы мертвеца маску-череп. Под ней было лицо человека — молодого, обычного, с закрытыми глазами. Никакого демона. Просто человек.

Эльф вздохнул, поднялся и посмотрел на небо сквозь кроны деревьев. Где-то там, в глубине леса, слышались звуки — орки, возможно, или хуже. Патруль нужно было продолжить.

Он развернулся и растворился в тенях деревьев, оставив за собой только труп в странной броне, который лес поглотит через несколько дней, не оставив следа.

А в кармане мертвого Таскмастера, глубоко в бронированном отсеке, флешка с данными о проекте «Разлом» слабо мигала красным индикатором, записывая последние координаты.

Но никто никогда не найдет ее здесь, в этом забытом мире, где технология встретилась с магией и проиграла.

Глава 4 Жатва на Кровавом озере

Амбар стоял на краю заброшенной фермы уже больше сорока лет. Когда-то здесь хранили сено, держали скот, чинили технику. Теперь это было только гнилое дерево, ржавый металл и тьма — густая, плотная, с запахом прелой соломы и чего-то древнего, мертвого, забытого. Крыша провалилась в нескольких местах, пропуская лунный свет, который падал косыми полосами на пыльный пол.

В самом дальнем углу, привязанное к балке ржавыми цепями, висело чучело.

Оно было человекоподобным, но только на первый взгляд. Тело было покрыто иссохшей кожей, темно-серой, натянутой на кости и мышцы так туго, что казалось, еще немного — и она лопнет. Руки были слишком длинными, с когтями вместо ногтей, черными, загнутыми, похожими на серпы. Из спины торчали обрубки крыльев — кожистых, летучих, похожих на крылья гигантской летучей мыши, но сейчас они висели безжизненными лохмотьями. Голова была наклонена вперед, лицо скрыто за спутанными волосами, но сквозь них проглядывали черты — широкий рот, полный острых зубов, впалые глазницы, нос, больше похожий на клюв хищной птицы.

Криперс.

Двадцать три года он провисел здесь, в анабиозе, в состоянии между жизнью и смертью. Двадцать три года его тело медленно восстанавливалось после последней охоты, залечивая раны, отращивая плоть, накапливая силы. Каждые двадцать три года он просыпался на двадцать три дня, чтобы питаться. Такова была его природа, древняя, проклятая, непостижимая.

И этой ночью двадцать третий год подошел к концу.

Первым признаком было дыхание.

Грудная клетка чучела вздулась, ребра расширились под иссохшей кожей. Воздух с хрипом втянулся в легкие, которые не дышали почти четверть века. Звук был мерзким — словно кто-то продирал ржавый металл сквозь сухую бумагу. Еще один вдох. Еще. Ритм становился ровнее, глубже.

Потом начали шевелиться пальцы.

Когти дернулись, царапая воздух. Кисти рук сжались, разжались. Сухожилия натянулись под кожей, мышцы задергались, наливаясь силой. Цепи, державшие тело, зазвенели, натянулись.

А затем глаза.

Веки распахнулись, и из глазниц вырвался свет — тусклый, желто-зеленый, как у хищника в ночи. Зрачки были вертикальными, расширенными, сканирующими пространство вокруг. Криперс медленно поднял голову, его шея хрустнула, позвонки встали на место.

Голод.

Он чувствовал голод так остро, что это причиняло физическую боль. Двадцать три года без пищи, без страха, без плоти. Его тело требовало, кричало, умоляло о крови, о органах, о том сладком ужасе, который исходит от жертвы в последние мгновения жизни.

Криперс дернул руками, и цепи лопнули, как гнилые нитки. Он упал на пол, приземлившись на четвереньки, и замер, прислушиваясь. Амбар был пуст. Ничего живого. Только крысы в стенах, но крысы не годились — в них не было страха, достаточного для насыщения.

Он распрямился во весь рост — почти два с половиной метра, массивный, но при этом жутко поджарый. Крылья за спиной задрожали, расправились. Кожистые перепонки натянулись, залатав дыры, восстановив структуру. Он взмахнул ими экспериментально — раз, второй. Воздух зашумел, поднимая пыль с пола.

Криперс запрокинул голову и вдохнул.

Обоняние вернулось. Он чуял мир — километры леса, болота, дороги. И где-то там, на расстоянии нескольких миль, он уловил его. Запах.

Страх.

Молодой, острый, сладкий. Группа людей, скорее всего подростки или студенты, собравшиеся где-то у воды. Он почувствовал их эмоции — нервозность, возбуждение, глупую браваду. Идеальная добыча.

Криперс издал низкий гортанный звук, что-то среднее между рычанием и воркованием, и рванулся к выходу. Его крылья развернулись на полную ширину — больше пяти метров от кончика до кончика — и он взмыл в воздух, пробив гнилую крышу амбара. Обломки дерева и шифера посыпались вниз, но монстр уже был высоко, паря на ночном ветру.

Луна висела полная, заливая мир серебристым светом. Криперс летел низко, над верхушками деревьев, его тень скользила по земле, огромная и зловещая. Каждый взмах крыльев приближал его к добыче. Он чувствовал запах все сильнее, яснее. Озеро. Они были у озера.

Озеро Кристалл.

Криперс знал это место. Много лет назад, в одну из своих прошлых охот, он уже бывал здесь. Тогда он забрал трех человек — вырвал сердца, забрал глаза, съел языки. Приятные воспоминания. Возможно, сегодня он снова пополнит свою коллекцию.

Он снизился, планируя между деревьями, и вот увидел цель.

Берег озера. Старый причал, полуразвалившийся. Палатки, кострище. Но костра не было — только тлеющие угли. Палатки разорваны, вещи разбросаны. И тела.

Пять тел, разбросанных по берегу. Все молодые, студенты, приехавшие на выходные, чтобы отдохнуть. Теперь они были мертвы. Криперс приземлился на песок, сложил крылья и подошел к ближайшему трупу.

Девушка, лет двадцати. Светлые волосы, залитые кровью. Голова проломлена тупым предметом, мозги вытекли на песок. Смерть была быстрой, брутальной, без следов пыток или долгих страданий. Криперс наклонился, принюхался.

Страха почти не было. Она умерла слишком быстро, чтобы успеть испугаться.

Криперс прорычал от разочарования. Он не мог питаться этим — страх выветрился вместе с жизнью. Ему нужна была живая добыча, нужны были кричащие, бегущие, умоляющие жертвы.

Он обернулся, осматривая остальные тела. Все мертвы. Все убиты одинаково — проломленные черепа, перерезанные горла, пронзенные груди. Работа была грубой, но эффективной. И недавней — кровь еще не свернулась полностью.

А потом Криперс почувствовал его.

Присутствие.

Не страх. Что-то другое. Холод. Пустота. Злоба, но не человеческая — механическая, безмозглая, инстинктивная. Криперс медленно повернул голову в сторону леса.

И увидел его.

Фигура выходила из-за деревьев, медленно, неспешно. Массивная — выше двух метров, плечи широкие, как у быка. Одежда — рабочий комбинезон, старый, изношенный, покрытый пятнами, которые при лунном свете казались черными, но Криперс знал — это кровь. В правой руке фигура держала мачете — длинное, широкое, лезвие испещрено зазубринами и царапинами, но все еще остро. На лице — хоккейная маска, белая, с красными полосами и прорезями для глаз.

Джейсон Вурхиз.

Легенда озера Кристалл. Мертвец, который не умирает. Убийца, который возвращается снова и снова, чтобы карать тех, кто осмелился потревожить его покой.

Джейсон остановился в десяти метрах от Криперса. Его массивная голова медленно повернулась, оценивая крылатое существо. За прорезями маски не было видно глаз, только тьма. Но Криперс чувствовал взгляд — холодный, оценивающий, враждебный.

Криперс выпрямился во весь рост, расправил крылья, демонстрируя размер. Его рот раскрылся, обнажая ряды острых зубов, и он издал вопль — пронзительный, животный, полный ярости и предупреждения. Это была его территория. Его охота. Его добыча.

Джейсон не среагировал.

Он просто стоял, мачете свободно свисало вдоль бедра, голова слегка наклонена, словно он пытался понять, что за существо перед ним. Не страх. Не удивление. Только холодное любопытство хищника, встретившего другого хищника.

Криперс взревел снова и атаковал.

Он взмыл в воздух, взмахнув крыльями, и пикировал на Джейсона сверху, когти вытянуты вперед, нацелены на лицо и грудь. Скорость была невероятной — обычный человек не успел бы среагировать.

Но Джейсон не был обычным человеком.

Он дернул мачете вверх, блокируя когти. Металл встретился с костью и плотью, высекая искры. Сила удара была такой, что Джейсона отбросило на шаг назад, его ноги оставили борозды в песке. Но он устоял.

Криперс взмыл обратно в воздух, развернулся и атаковал снова. На этот раз он целился в спину, пытаясь вспороть комбинезон и добраться до плоти. Когти вошли в ткань, разорвали ее, оставив глубокие царапины на коже.

Джейсон развернулся и взмахнул мачете горизонтально. Лезвие прошло в миллиметре от живота Криперса — монстр отклонился в последний момент, взмыл выше, завис на высоте пяти метров.

Они замерли, изучая друг друга.

Криперс понял — эта добыча опасна. Сильна. Быстра для своих размеров. Но главное — она не боится. Джейсон стоял, истекая кровью из царапин на спине, но его дыхание было ровным, руки не дрожали. Маска скрывала лицо, но Криперс не чувствовал страха. Вообще.

Это было неправильно. Все боятся. Всегда. Страх — это топливо, которым питался Криперс. Но здесь... ничего. Только пустота.

А Джейсон смотрел на летающее существо и просчитывал. Его мертвый мозг работал медленно, но методично. Добыча в воздухе. Не могу достать. Нужно заставить спуститься. Или повредить крылья.

Криперс решил сменить тактику. Он полетел вокруг Джейсона кругами, набирая скорость, и начал атаковать с разных сторон — нырок слева, нырок справа, сверху, снизу. Когти оставляли глубокие раны на руках, плечах, груди Джейсона. Кровь текла струями, но убийца из озера не падал. Он поворачивался, блокировал, пытался достать мачете.

Криперс вспорол ему бок, пробив комбинезон и кожу, обнажив ребра. Джейсон дернулся, но не закричал. Не застонал. Только продолжал двигаться.

Монстр атаковал снова — прямо в лицо, целясь когтями в прорези маски. Джейсон поднял левую руку, блокируя удар. Когти пробили ладонь насквозь, вышли с другой стороны. Криперс попытался вырвать руку обратно, но Джейсон сжал пальцы, удерживая когти в ловушке.

И взмахнул мачете правой рукой.

Лезвие прошло по крылу Криперса, разрезая кожистую перепонку от основания до кончика. Монстр взвыл от боли и ярости, дернулся, вырвал когти из ладони Джейсона, взмыл вверх.

Кровь капала из разорванного крыла. Полет стал неустойчивым, Криперс кренился влево, еле держась в воздухе. Он понял — нужно уходить. Эта добыча слишком опасна, невкусна, бесполезна. Лучше найти другую.

Он развернулся, намереваясь улететь в лес.

И именно в этот момент Джейсон бросил мачете.

Бросок был невероятно точным для мертвеца. Мачете полетело вертикально, вращаясь, и вонзилось в основание второго крыла Криперса, пригвоздив его к стволу массивного дуба за спиной монстра.

Криперс рухнул на землю, не удержав равновесие. Он попытался взлететь, но крыло было намертво приколото к дереву, а второе — разорвано и бесполезно. Он завыл, дернулся, пытаясь вырвать мачете, но лезвие вошло слишком глубоко, насквозь пробив кость и хрящ.

Джейсон медленно пошел вперед.

Его шаги были тяжелыми, методичными. Кровь капала с его тела на песок, оставляя темный след. Раны, нанесенные Криперсом, были глубокими — некоторые до кости, — но Джейсон игнорировал их. Боль не имела значения. Раны заживут. Всегда заживали.

Криперс развернулся, оскалился, и бросился в атаку, используя когти и зубы. Это была ярость раненого зверя, загнанного в угол. Он вцепился в грудь Джейсона, разорвал комбинезон, вспорол кожу, обнажил ребра, добрался до внутренних органов. Его когти вытащили наружу петлю кишечника, разорвали ее.

Джейсон схватил Криперса за горло левой рукой.

Пальцы сжались, как тиски. Криперс захрипел, пытаясь вырваться, но сила мертвеца была невероятной. Джейсон поднял монстра над землей, одной рукой, словно тот ничего не весил.

А правой рукой он потянулся к мачете, все еще торчащему из крыла. Схватил рукоять. Дернул. Лезвие вышло с мокрым чавкающим звуком, разорвав плоть еще больше.

Криперс попытался ударить когтями, целясь в лицо Джейсона. Правая рука полоснула по маске, оставив глубокие царапины, обнажив под белым пластиком гниющую кожу.

Джейсон взмахнул мачете.

Лезвие отрубило правую руку Криперса чуть выше локтя. Конечность упала на песок, все еще дергаясь, когти царапали воздух. Кровь хлынула фонтаном — не красная, а темная, почти черная, с запахом тухлого мяса и серы.

Криперс взвыл от боли и ужаса. Впервые за все свое существование он почувствовал то, чем питался веками. Страх.

Джейсон швырнул его на землю. Криперс упал на спину, его крылья бесполезно раскинулись в стороны, одно разорвано, второе сломано. Он попытался подняться, используя оставшуюся руку, но Джейсон наступил ему на грудь тяжелым ботинком, придавив к земле.

Монстр смотрел вверх, в прорези маски, пытаясь увидеть глаза убийцы. Но там была только тьма. Бесконечная, холодная, безжалостная.

Криперс открыл рот, пытаясь сказать что-то, может быть умолять, может быть проклясть. Но из горла вырвался только хрип.

Джейсон молча поднял мачете высоко над головой.

Лезвие поймало лунный свет, засверкало серебром.

И опустилось.

Удар был сокрушительным. Мачете вошло в череп Криперса между глаз, раскололо кость, прошло сквозь мозг, пробило затылок и вошло в песок под головой на пятнадцать сантиметров. Тело монстра дернулось, конечности забились в конвульсиях, а потом замерло.

Желто-зеленый свет в глазах погас. Навсегда.

Джейсон стоял над трупом несколько секунд, наблюдая. Потом наклонился, выдернул мачете из черепа. Лезвие вышло с отвратительным хрустом. Он вытер его о крыло мертвого Криперса и выпрямился.

Озеро было снова тихим. Только плеск воды о берег, шелест листьев на ветру. Пять студентов мертвы. Древний демон мертв. Охрана озера продолжалась.

Джейсон медленно развернулся и пошел обратно в лес, туда, откуда пришел. Его силуэт растворился в тенях деревьев, тяжелые шаги затихли в отдалении.

На берегу остались только трупы — человеческие и нечеловеческие. И когда солнце взойдет утром, кто-то найдет их и ужаснется. Но озеро будет хранить свои секреты.

Потому что озеро Кристалл всегда хранит секреты.

А Джейсон Вурхиз всегда возвращается домой.

Глава 5 Стальной Коготь против Головы Демона

Додзё клана Фут располагалось в самом сердце Нью-Йорка, спрятанное за фасадом обычного складского здания в промышленном районе. Снаружи — ржавые ворота, выцветшая краска, граффити на стенах. Внутри — воплощение древней японской традиции. Полированные деревянные полы, стены, украшенные свитками с каллиграфией и оружием предков, алтарь с благовониями, источающими аромат сандала и мирры. Зал был пуст — все ученики распущены до утра. Только один человек оставался здесь в эту поздний час.

Ороку Саки.

Шреддер.

Он сидел на возвышении в центре зала, скрестив ноги в позе медитации. Перед ним на невысоком столике лежал свиток — древний, пожелтевший от времени, края истрепаны, иероглифы нанесены темно-красными чернилами, которые при определенном освещении казались алыми, словно написанные кровью. Свиток был найден в тайнике семьи Ороку три месяца назад, спрятанный в стенах старого замка клана в Японии. Саки изучал его неделями, разбирая архаичные символы, пытаясь понять смысл.

Это было заклинание. Древнее, темное, запретное. Призыв к силам, которые человек не должен был тревожить. Но Шреддер не был обычным человеком, и страх перед неизведанным был ему чужд. Он жаждал силы — всегда жаждал. Силы, чтобы уничтожить врагов, чтобы подчинить себе город, чтобы стать легендой, перед которой преклонятся поколения.

Шреддер был облачен в свою фирменную броню — массивную, угрожающую конструкцию из закаленной стали и острых шипов. Каждый элемент был одновременно защитой и оружием. Наплечники украшены длинными, изогнутыми лезвиями, направленными вверх, словно крылья хищной птицы. Нагрудник усеян шипами, способными пронзить плоть любого, кто попытается приблизиться. Шлем с рогами скрывал лицо, оставляя видимыми только глаза — холодные, беспощадные, полные высокомерия и презрения к слабости. Но главным оружием были когти — кутэ, стальные лезвия на обеих руках, четыре на каждой, длинные, изогнутые, заточенные до бритвенной остроты. С ними Шреддер был непобедим.

Он протянул руку в тяжелой перчатке и коснулся свитка. Иероглифы начали светиться. Слабо, еле заметно, но Саки это увидел. Он наклонился ближе, всматриваясь в текст.

— Врата между мирами открываются для тех, кто не боится шагнуть во тьму, — прочитал он вслух на древнем японском диалекте. — Сила ждет того, кто посмеет призвать ее.

Шреддер усмехнулся под маской. Сила. Именно то, что ему нужно.

Он начал читать заклинание.

Слова были странными, неестественными, они не ложились на язык, словно сопротивлялись произнесению. Каждый слог давался с трудом, горло саднило, словно он глотал битое стекло. Но Шреддер продолжал, его голос становился все громче, увереннее, властнее.

Воздух в додзё начал вибрировать. Температура упала на несколько градусов. Пламя свечей на алтаре затрепетало, задрожало, погасло. Темнота окутала зал, и только свиток продолжал светиться — теперь уже ярко, фиолетовым, пульсирующим светом, который становился все интенсивнее.

Шреддер произнес последний слог.

И мир взорвался.

Фиолетовый свет залил все пространство, ослепляя, обжигая. Саки почувствовал, как его тело подхватывает невидимая сила, срывает с места, крутит в воздухе. Додзё исчезло. Нью-Йорк исчез. Реальность разорвалась, превратившись в калейдоскоп цветов и звуков, не имеющих смысла.

А потом — тишина.

И холод.

Шреддер рухнул на колени, инстинктивно выставив руки вперед. Его когти с лязгом впились в твердую поверхность — не дерево, а камень. Холодный, покрытый тонким слоем льда. Он поднял голову и огляделся.

Додзё исчезло. Вместо него его окружала крепость.

Массивные каменные стены, взмывающие на десятки метров вверх. Башни с узкими бойницами. Факелы, горящие вдоль периметра внутреннего двора, их пламя колыхалось на ледяном ветру. Над головой — ночное небо, усыпанное звездами, такими яркими, каких Саки никогда не видел в Нью-Йорке. Воздух был разреженным, холодным, с привкусом снега. Горы. Он был высоко в горах.

Шреддер медленно поднялся на ноги, оценивая ситуацию. Броня защищала от холода, но он чувствовал, как температура опустилась далеко ниже нуля. Вокруг него, во внутреннем дворе крепости, горели факелы, расставленные по кругу. В центре круга, на ровной площадке, застеленной снегом, стояла фигура.

Мужчина. Пожилой, лет шестидесяти, может быть семидесяти, но возраст не делал его слабым — напротив, он излучал силу и властность. Седые волосы с проседью, зачесанные назад. Борода, аккуратно подстриженная. Лицо — резкое, с острыми чертами, глаза — зеленые, пронзительные, полные древней мудрости и холодного расчета. Он был облачен в простую, но элегантную одежду — темно-зеленую тунику, подпоясанную черным поясом, штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. На плечах — легкий плащ, развевающийся на ветру.

В правой руке мужчина держал катану.

Клинок был идеальным — изогнутым, отполированным до зеркального блеска, лезвие отражало свет факелов. Рукоять обмотана черной кожей, гарда простая, без излишеств. Это было оружие мастера, созданное не для красоты, а для убийства.

Мужчина и Шреддер смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Потом мужчина заговорил. Голос был глубоким, властным, с легким акцентом — ближневосточным, возможно арабским.

— Интересно, — сказал он спокойно. — Очень давно кто-то не появлялся в моей цитадели без приглашения. — Он слегка наклонил голову, изучая Шреддера. — Ты не из Лиги. Слишком грубая броня, слишком варварский стиль. Кто ты?

Шреддер выпрямился во весь рост. Даже в броне он был внушителен — почти два метра, широкие плечи, массивный силуэт. Он скрестил руки на груди, когти угрожающе блеснули в свете факелов.

— Я — Шреддер, — произнес он властно, голос усилен резонансом шлема. — Глава клана Фут. Повелитель теней Нью-Йорка. — Он сделал шаг вперед. — А ты, старик, осмелился задавать мне вопросы, стоя с оружием наготове? Ты угрожаешь мне?

Мужчина усмехнулся. Усмешка была холодной, почти презрительной.

— Шреддер, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Никогда не слышал этого имени. Впрочем, мир велик, и варваров в нем предостаточно. — Он поднял катану, занимая классическую стойку — правая нога впереди, левая сзади, клинок на уровне плеча, острие направлено на противника. — Я — Ра'с аль Гул. Голова Демона. Мастер Лиги Убийц. Я прожил больше шестисот лет, и за это время я видел тысячи таких, как ты — гордых, высокомерных, уверенных в собственной непобедимости. — Глаза Ра'са сузились. — Все они мертвы. Их имена забыты.

Шреддер медленно опустил руки, его когти раздвинулись, заняв боевую позицию. Он принял стойку клана Фут — низкую, сбалансированную, готовую как к атаке, так и к защите.

— Шестьсот лет? — переспросил он с насмешкой. — Ты слишком стар, чтобы угрожать мне, старик. Сталь не заботится о возрасте. Она режет плоть молодую так же легко, как и древнюю.

Ра'с аль Гул не ответил. Он просто двинулся.

Его движение было молниеносным, несмотря на возраст. Катана прочертила воздух серебристой дугой, целясь в шею Шреддера — классический удар иайдо, быстрый, точный, смертельный. Но Шреддер среагировал мгновенно. Он выбросил правую руку вперед, когти встретились с лезвием катаны, отклоняя удар.

Звон стали о сталь был оглушительным, эхо разнеслось по двору крепости. Искры полетели от точки контакта, осыпались на снег, шипя, оставляя крошечные оплавленные ямки.

Ра'с не остановился. Он развернулся, используя импульс блока, и нанес второй удар — диагональный, снизу вверх, нацеленный в незащищенный участок под мышкой Шреддера. Но Саки отклонился, позволив лезвию пройти мимо, и контратаковал — левая рука пошла вперед, когти целились в лицо Ра'са.

Глава Демона отпрыгнул назад, уклонившись на волосок. Когти прошли в сантиметре от его лица, и Ра'с почувствовал движение воздуха от удара. Быстро. Противник был быстр, несмотря на тяжелую броню.

Они замерли, разделенные тремя метрами, изучая друг друга. Вокруг них лежал нетронутый снег, факелы горели ровным пламенем, ветер стих. Мир сжался до этого двора, этих двух фигур, этой схватки.

Шреддер атаковал первым на этот раз. Он рванулся вперед, используя серию ударов когтями — высокий, низкий, средний, снова высокий. Каждый удар был силен, агрессивен, нацелен на то, чтобы прорвать защиту, разорвать плоть. Ра'с парировал катаной, его движения были экономными, выверенными. Клинок двигался так быстро, что становился размытием, блокируя каждую атаку.

Но Шреддер не отступал. Он давил, наступал, использовал вес и силу, вынуждая Ра'са отходить назад. Его броня была не просто защитой — она была оружием. Шипы на наплечниках царапали воздух, угрожая пронзить любого, кто подойдет слишком близко. Шипы на нагруднике заставляли Ра'са быть осторожным с ударами, потому что любая попытка войти в ближний бой означала риск быть проколотым.

Ра'с развернулся, используя колонну внутреннего двора как опору. Он оттолкнулся от камня, взлетел в воздух, перепрыгнув через голову Шреддера, и нанес удар сверху вниз. Катана опустилась с невероятной силой, целясь в незащищенную точку между шлемом и наплечником.

Шреддер поднял обе руки, скрестив когти над головой в блоке. Катана ударила по стали, застряла в замке лезвий. Ра'с дернул рукоять, пытаясь освободить клинок, но Шреддер был сильнее. Он развел руки резким движением, выбив катану из захвата, и нанес удар головой — лобовой, используя шлем как таран.

Рога шлема впились в грудь Ра'са, сбив его с ног. Глава Демона откатился назад, перекувырнулся, вскочил на ноги. Его туника была разорвана, на груди виднелись глубокие царапины, кровь сочилась, но не обильно. Он посмотрел на Шреддера, и в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Ты силен, — сказал Ра'с, тяжело дыша. — И твоя броня — впечатляющая. Но сила без мудрости — это просто ярость. А ярость ведет к ошибкам.

Шреддер усмехнулся под маской.

— А мудрость без силы — это просто слова, старик. И слова не остановят мои когти.

Он атаковал снова, на этот раз используя окружение. Шреддер метнулся к ближайшей колонне, оттолкнулся от нее, взлетел в воздух и обрушился на Ра'са сверху, когти вытянуты вперед, нацелены на голову и плечи.

Ра'с не стал блокировать. Он нырнул вперед, под удар, прокатился по снегу и взмахнул катаной горизонтально, целясь в ноги Шреддера. Лезвие встретилось с броней на голени, прорезало металл, оставив глубокую борозду, но не пробило насквозь. Шреддер приземлился, развернулся, атаковал — серия молниеносных выпадов когтями.

Ра'с отступал, парируя, блокируя. Катана звенела, искры сыпались градом. Он видел — броня давала Шреддеру невероятное преимущество. Удары, которые должны были быть смертельными, просто царапали сталь. Точки, куда Ра'с целился — шея, подмышки, внутренняя часть бедра — были либо защищены, либо слишком малы, чтобы попасть в них в динамичном бою.

Но Ра'с аль Гул не был новичком. Он сражался с демонами, с бессмертными, с величайшими воинами мира. Он знал — каждая броня имеет слабость. Нужно только найти ее.

Шреддер нанес мощный удар правой рукой, целясь в грудь Ра'са. Глава Демона заблокировал катаной, но сила удара была такой, что его отбросило на несколько шагов назад. Шреддер не дал ему восстановиться — он шагнул вперед, используя вес брони, и нанес удар левой рукой.

Ра'с пригнулся, когти прошли над его головой. Он контратаковал — выпад вперед, катана нацелена прямо в прорезь шлема, туда, где видны глаза Шреддера.

Саки дернул голову вправо, лезвие прошло в миллиметре от глаза, оставив царапину на внутренней стороне шлема. Он схватил клинок левой рукой, зажав его между когтями, и дернул на себя, пытаясь вырвать оружие из рук Ра'са.

Но Глава Демона держал крепко. Он развернул рукоять, используя технику крути-тяни, и освободил клинок, одновременно нанося удар ногой в колено Шреддера.

Удар был точным, мощным. Колено прогнулось, Шреддер пошатнулся, но не упал. Он развернулся, используя инерцию, и нанес круговой удар обеими руками — когти прочертили воздух с двух сторон, сходясь к центру, где стоял Ра'с.

Глава Демона прыгнул вверх, избегая удара, приземлился на плечо Шреддера и оттолкнулся, взлетая выше. В воздухе он развернулся и нанес удар катаной вниз, целясь в макушку шлема.

Лезвие ударило по металлу, прорезало его наполовину, застряло. Ра'с дернул рукоять, но клинок не поддавался. Шреддер схватил его за лодыжку левой рукой, дернул вниз, швырнув на землю.

Ра'с ударился спиной о снег, воздух вышиб из легких. Шреддер навис над ним, выдернул катану из своего шлема и швырнул в сторону. Клинок воткнулся в снег в десяти метрах от них.

— Без оружия ты ничто, старик, — прорычал Шреддер, занося когти над головой поверженного противника.

Но Ра'с аль Гул не был беззащитен. Он выхватил из-за пояса короткий кинжал — скрытое оружие, запасной вариант — и вонзил его в сустав на локте Шреддера, туда, где броня была тоньше.

Лезвие прошло сквозь металл, кожу, вошло в мышцу. Шреддер взревел от боли и ярости, отшатнулся. Ра'с перекатился в сторону, вскочил на ноги, рванулся к катане.

Но Шреддер был быстрее. Он метнулся вперед, пересек расстояние за доли секунды и ударил плечом, сбивая Ра'са с траектории. Глава Демона упал, покатился по снегу, попытался подняться.

Шреддер наступил ему на грудь тяжелым ботинком, придавив к земле. Шипы на подошве впились в тунику, царапая кожу.

— Конец игры, — произнес Шреддер холодно.

Ра'с посмотрел вверх, в прорези шлема, где горели глаза Саки — темные, полные торжества и презрения. Он попытался дотянуться до ноги Шреддера, чтобы вывернуть ее, но его руки схватили — левой рукой Шреддер прижал запястье Ра'са к земле, правой — занес когти.

— Ты был достоин, — сказал Шреддер почти с уважением. — Но сталь всегда побеждает плоть.

Когти опустились.

Они вошли в грудь Ра'са аль Гула, пробив ребра, разорвав сердце, легкие, пройдя насквозь и выйдя со спины, зацепив землю под телом. Четыре длинных лезвия, торчащие из груди, дымились на холодном воздухе.

Ра'с вздрогнул, его тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике. Кровь хлынула фонтаном, заливая снег вокруг, окрашивая его в алый цвет.

Шреддер выдернул когти, отступил на шаг. Ра'с рухнул на спину, его дыхание было хриплым, прерывистым. Кровь текла из груди, из рта. Он смотрел в звездное небо, и в его глазах была не боль, не страх — только холодное сожаление.

Он прожил шестьсот лет. Пережил империи. Победил тысячи врагов. Обманул саму смерть десятки раз, используя Яму Лазаруса. И вот теперь — умирал от руки варвара в броне, который даже не знал его имени, не понимал его величия.

«Преимущество в стали», — подумал Ра'с, чувствуя, как холод заполняет его тело. «Дай мне хотя бы два часа на подготовку, и я бы скормил этого глупца его собственному клану. Изучил бы его стиль, нашел слабости в броне, расставил ловушки. Но мне не дали времени. Он появился из ниоткуда, без предупреждения...»

Дыхание становилось все слабее. Зрение затуманилось. Звуки отдалились.

Последнее, что увидел Ра'с аль Гул — силуэт Шреддера, стоящего над ним, окруженного ореолом факелов, словно демон из древних легенд.

А потом — тьма.

Шреддер смотрел на труп несколько секунд, потом развернулся. Его броня была поцарапана, помята, из раны на локте сочилась кровь, но он выжил. Он победил. Как всегда.

Вокруг него, на стенах крепости, появились фигуры — воины Лиги Убийц, десятки, может быть сотни, все в черном, все вооруженные. Они смотрели на него, на труп своего мастера, и Шреддер видел в их глазах ярость, жажду мести.

Он усмехнулся, расправил плечи и занес окровавленные когти.

— Кто следующий? — прорычал он вызывающе.

И армия теней ринулась на него.

Но это уже была другая история.

Глава 6 Совершенство против Гравитации

Планета Ларис III умирала в огне.

Небо над полем битвы было разорвано взрывами, окрашено в кроваво-красный цвет отражением пылающих руин ксеносских цитаделей. Воздух наполнял запах гари, расплавленного металла и горелой плоти — сладкий, тошнотворный аромат победы. По выжженной земле маршировали легионеры III Легиона, Дети Императора, их доспехи сияли пурпуром и золотом даже сквозь копоть и пепел. Они пели — величественный боевой гимн, прославляющий Императора и их Примарха, каждая нота выверена до совершенства.

А в центре этого триумфа, возвышаясь над своими сынами, шел он.

Фулгрим. Феникс. Совершенный Примарх.

Он был воплощением красоты и смертоносности. Его рост превышал три метра, но в нем не было грубости гигантизма — каждая линия тела была выверена, каждое движение — грацией. Доспехи — шедевр работы лучших мастеров Терры — были выкованы из аурамита, легированного адамантием, покрыты позолотой и эмалями. Нагрудник украшала эмблема орла с распростертыми крыльями, инкрустированная аметистами. Наплечники были декорированы рельефами, изображающими сцены побед Легиона. Даже в бою доспехи выглядели как произведение искусства, ни одна царапина не портила их безупречности.

Длинные белые волосы Фулгрима, собранные в высокий хвост, развевались на ветру. Лицо его было идеальным — высокие скулы, прямой нос, губы, изогнутые в легкой, самодовольной улыбке. Глаза — фиолетовые, глубокие, полные уверенности и презрения ко всему несовершенному.

В правой руке он держал силовой меч — «Пламя Ларана», выкованный специально для него, клинок пульсировал энергией, разрывающей молекулярные связи всего, к чему прикасался. В левой — болт-пистолет «Перфектор», каждая пуля которого была освящена и персонально выгравирована.

Фулгрим остановился среди руин главной цитадели ксеносов — раса, называвшая себя К'тарри, теперь была уничтожена до последнего. Их технологии, их культура, их жалкие попытки сопротивления — всё обращено в прах за три дня кампании. Совершенная операция. Совершенная победа.

— Мой господин, — обратился к нему капитан Юлий Кайдорон, преклонив колено. — Зачистка завершена. Планета принадлежит Империуму.

Фулгрим кивнул, не удостоив капитана взглядом. Его внимание привлекло нечто иное.

В центре цитадели, среди обломков и тел, на постаменте из черного камня покоился меч. Клинок был странным — не имперской работы, не эльдарский, не даже orkish. Металл был темным, почти черным, с синеватым отливом. Гарда изогнута, украшена рунами, которые Фулгрим не узнавал, хотя знал языки тысячи рас. Рукоять обмотана кожей какого-то существа, покрытой чешуей. Но главное — клинок пульсировал. Слабо, едва заметно, словно в нем билось сердце.

Фулгрим подошел ближе, заинтригованный. Он ценил прекрасное оружие, коллекционировал его. Возможно, этот клинок станет достойным дополнением к его арсеналу.

— Интересно, — пробормотал Примарх, протягивая руку.

— Мой господин, — начал Кайдорон с опаской, — возможно, стоит сначала провести сканирование...

— Молчать, — оборвал его Фулгрим, не оборачиваясь. — Ты сомневаешься в моей способности оценить опасность?

Капитан склонил голову, замолчал.

Пальцы Фулгрима коснулись рукояти меча.

И мир взорвался.

Клинок вспыхнул фиолетовым светом — не естественным, а варповым, извращенным, пульсирующим энергией Имматериума. Свет хлынул из рун на гарде, обвился вокруг руки Фулгрима, полез выше, окутывая все тело. Примарх попытался отдернуть руку, но не смог — меч держал его, словно живой.

— Примарх! — закричал Кайдорон, бросаясь вперед, но было поздно.

Пространство вокруг Фулгрима разорвалось. Реальность треснула, как стекло, обнажив под собой бездну — фиолетовую, пульсирующую, кричащую голосами, которых не должно быть. Фулгрим почувствовал, как его затягивает внутрь, как тело проходит сквозь варп, как время и материя теряют смысл.

Он попытался закричать, но звук застрял где-то между измерениями.

А потом — падение.

Жесткое, болезненное, даже для Примарха. Фулгрим рухнул на землю, перекатился, вскочил на ноги в одно движение, «Пламя Ларана» уже в боевой стойке, готовый к атаке.

Но атаки не последовало.

Фулгрим огляделся, пытаясь понять, где он. Цитадель исчезла. Легион исчезла. Ларис III исчезла. Вместо выжженной войной планеты его окружало... поле.

Бескрайнее, насколько хватало взгляда. Красноватая земля, покрытая невысокой, выжженной травой. Небо — не черное космоса, а золотисто-оранжевое, словно вечный закат. На горизонте виднелись горы, острые, как зубы, и между ними — руины. Массивные, древние, покрытые рунами, светящимися тусклым желтым светом.

Воздух был сухим, горячим, с привкусом пепла и чего-то магического. Фулгрим вдохнул, анализируя. Нет токсинов. Гравитация немного выше земной, но незначительно. Радиационный фон в норме. Но... что-то было не так. Что-то в самой ткани реальности этого места казалось... древним. Более древним, чем Империум. Древним, как сама Терра.

— Где я? — пробормотал Фулгрим, сжимая рукоять меча. Артефакт всё ещё пульсировал в его руке, но свет погас, руны замерли.

И тогда он услышал звук.

Шаги. Тяжелые, ритмичные, сотрясающие землю. Фулгрим обернулся в сторону звука, и его глаза расширились.

На горизонте приближалась фигура.

Исполинская.

Даже на расстоянии Фулгрим видел — это было существо колоссальных размеров. Выше четырех, может быть пяти метров, но не худощавое, как некоторые ксеносы — нет, массивное, широкоплечее, словно сама гора обрела форму человека. Броня покрывала каждый сантиметр тела — не имперская, более грубая, но величественная. Бронзовая, покрытая красными тканями и гривами, развевающимися на ветру. Шлем — массивный, с рогами, закрывающий лицо полностью, только прорези для глаз, из которых исходил тусклый золотой свет.

Но самым впечатляющим были мечи.

Два клинка, каждый размером с Фулгрима, висели на спине существа. Гигантские, широкие, грубо обработанные, но от этого не менее смертоносные. Их длина превышала три метра, лезвия испещрены рунами, которые светились красным, словно угли в горне.

А под исполином, с трудом переставляя ноги под невозможной тяжестью седока, шел конь. Тощий, маленький по сравнению с всадником, его ноги дрожали, но он продолжал идти, верный до последнего. Леонард — конь Генерала Радана, последнее, что осталось у него от прежней жизни.

Фигура остановилась в пятидесяти метрах от Фулгрима. Земля дрожала под тяжестью её шагов. Исполин спешился — вернее, соскользнул с коня, который тут же отбежал в сторону, хрипя от облегчения.

Генерал Радан, Бич Звезд, Покоритель Созвездий, Непокоренный Полубог — встал во весь рост, и Фулгрим почувствовал, как воздух стал гуще, тяжелее. Гравитация. Она исходила от этого существа, словно аура, давила на все живое вокруг.

Радан медленно снял с плеч оба меча, каждый взмах сопровождался глухим гулом. Он воткнул их в землю по бокам от себя, и земля треснула, образовав кратеры. Потом запрокинул голову и рассмеялся.

Смех был громом. Не метафорой — буквально громом, раскатывающимся по полям, заставляющим траву пригибаться к земле.

— Ещё один! — голос Радана был глубоким, гортанным, с акцентом, которого Фулгрим не узнавал. — Ещё один глупец решил бросить мне вызов! — Он вытянул массивную руку, указывая на Примарха. — Твои доспехи ярко блестят, золотой пришелец! Ты выглядишь как князь, как герой из легенд! Но здесь, в Междуземье, властвуют звезды! — Радан ударил кулаком в нагрудник, звук был как удар колокола. — И я — их повелитель!

Фулгрим медленно принял боевую стойку, оценивая противника. Размер. Сила. Магия — очевидно, гравитационная, раз воздух давит сильнее вокруг исполина. Опасно. Но не непобедимо.

Примарх усмехнулся, его голос зазвучал спокойно, почти ласково, но с железной уверенностью:

— Я — Фулгрим. Примарх III Легиона Космодесанта. Сын Императора Человечества. Феникс. Совершенный. — Он поднял «Пламя Ларана», клинок засветился голубым сиянием активированного силового поля. — И ты, дикарь, как бы велик ты ни был, сейчас узнаешь, что такое истинное совершенство.

Радан вырвал из земли правый меч, взмахнул им над головой, и гравитация вокруг него взорвалась. Камни, лежавшие на земле, взлетели в воздух, зависли, вращаясь вокруг исполина. Воздух задрожал, искажаясь от магии.

— Покажи мне, золотой герой! — взревел Радан и бросился в атаку.

Скорость его была невероятной для такой массы. Земля взрывалась под ногами, каждый шаг оставлял кратер. Он взмахнул мечом горизонтально, целясь разрубить Фулгрима пополам.

Фулгрим даже не попытался блокировать. Он нырнул под удар, его движение было танцем — плавным, точным, рассчитанным до миллиметра. Клинок Радана прошел над его головой, не задев ни волоска. Примарх выскользнул из зоны удара, развернулся и нанес контратаку — молниеносный выпад в бок Радана, целясь между пластинами брони.

«Пламя Ларана» вошло в стык, прорезало ткань, оставило глубокую рану. Кровь брызнула — не красная, а золотистая, светящаяся. Радан рявкнул от боли, развернулся, взмахнул левым мечом вертикально сверху вниз.

Фулгрим отпрыгнул назад, удар раскололи землю там, где он стоял секунду назад. Трещина протянулась на десятки метров, из нее вырвался пар.

— Быстрый! — прорычал Радан с одобрением. — Хорошо! Мне нравятся быстрые противники! Они умирают красиво!

Он атаковал снова, на этот раз используя оба меча. Серия ударов — высокий, низкий, диагональный, горизонтальный, вертикальный. Клинки двигались с невероятной скоростью, создавая стену стали, непроходимую, смертоносную.

Но Фулгрим танцевал.

Его движения были искусством. Он уклонялся от каждого удара, каждый раз на волосок, не тратя лишних усилий. Влево, вправо, нырок, перекат, прыжок. Его ноги едва касались земли, словно он парил. И каждый раз, когда Радан промахивался, Фулгрим контратаковал — укол в плечо, разрез на бедре, выпад в сустав. Раны множились, золотая кровь текла по броне Радана.

Но исполин не замедлялся. Боль, казалось, только раззадоривала его. Он рычал, хохотал, атаковал с удвоенной яростью.

— Ты режешь меня, как портной ткань! — взревел он. — Но мне нужно ударить тебя только раз!

Радан топнул ногой, и земля вздыбилась. Гравитационная волна вырвалась из точки удара, расходясь кругами. Фулгрим почувствовал, как его притягивает к земле, как вес его тела увеличивается вдвое, втрое. Он пригнулся, уперев меч в землю, сопротивляясь.

Радан не упустил момент. Он шагнул вперед и взмахнул обоими мечами одновременно, сходящимися к центру, где стоял Фулгрим. Удар-гильотина, от которого невозможно уклониться.

Но Фулгрим был Примархом.

Он взорвался движением, перегрузив мышцы, разорвав гравитационные оковы чистой силой воли и генетического превосходства. Прыжок вверх, выше голов Радана, вращение в воздухе. Мечи Радана встретились под ним, высекая искры. А Фулгрим уже опускался, его клинок нацелен в шлем исполина.

Радан дернул голову назад, «Пламя Ларана» прошло мимо, срезав один из рогов на шлеме. Рог упал на землю, дымясь. Фулгрим приземлился за спиной Радана, развернулся и нанес удар в позвоночник.

Клинок впился в броню, прорезал ее на половину, но застрял. Радан взревел, развернулся с невероятной скоростью, взмахнул локтем назад. Удар был как таран — он попал Фулгриму в грудь, отбросив на десятки метров.

Примарх пролетел по воздуху, врезался в груду камней, проломив их. Боль пронзила грудную клетку — ребра треснули, но не сломались, доспех выдержал. Фулгрим вскочил на ноги, сплюнул кровь и усмехнулся.

— Неплохо, дикарь, — сказал он, вытирая губы. — Ты действительно силен. Но силы недостаточно.

Радан вырвал клинок Фулгрима из своей спины, швырнул его на землю рядом с Примархом. Золотая кровь текла из раны, но исполин игнорировал ее.

— А ты недооцениваешь меня, золотой принц, — прорычал он. — Я не просто дикарь. Я — Радан. Я остановил звезды! Я удерживаю судьбу на месте! — Он поднял оба меча над головой, и они начали светиться. Руны вспыхнули ярко-красным, магия гравитации сгущалась вокруг лезвий, искажая пространство. — Смотри! Мой величайший удар!

Радан подпрыгнул.

Не прыжок — взлет. Гравитация вокруг него инвертировалась, отталкивая его от земли. Он взмыл в небо на сотни метров, его фигура стала точкой на фоне золотого заката. А потом — начал падать.

Не просто падать. Он превратился в комету. Огненный шар, окруженный фиолетовым сиянием магии, мчащийся к земле со скоростью метеорита. Мечи вытянуты вперед, нацелены точно на Фулгрима.

Удар кометой. Знаменитая атака Радана, способная уничтожить армии, расколоть крепости, стереть с лица земли целые города.

Фулгрим смотрел на приближающуюся смерть и улыбался.

Его разум работал быстрее любого cogitator'а. Просчет траектории. Скорость — семьсот метров в секунду. Масса — четыре тонны плюс броня, плюс магия. Сила удара — достаточная, чтобы уничтожить Титана класса Warhound. Блокировать бесполезно. Уклониться...

Время до удара: три секунды.

Две секунды.

Одна.

Фулгрим взорвался движением.

Он не побежал — он стал размытием. Генетически усиленные мышцы, работающие на пределе, разогнали его до скорости, невидимой для обычного глаза. Он метнулся вправо в последнюю долю секунды.

Радан врезался в землю.

Взрыв был апокалиптическим. Земля взорвалась, образовав кратер диаметром в сто метров. Ударная волна разнеслась по полям, сметая камни, траву, все на своем пути. Столб пыли и огня взмыл в небо.

Но Фулгрим уже двигался.

Он обежал кратер, нашел точку, где Радан поднимался из разрушений. Исполин был на коленях, его мечи воткнуты в землю для опоры. Броня треснула в нескольких местах от силы собственного удара. Он тяжело дышал.

И в этот момент Фулгрим ударил.

Он метнулся вперед, используя все свое преимущество в скорости. «Пламя Ларана» прочертило воздух серебристым размытием, нацеленным точно в щель между нагрудником и шлемом Радана — туда, где шея защищена только кольчугой.

Радан попытался среагировать, вытащить меч, блокировать. Но он был слишком медленен. Слишком измотан. Слишком уверен в собственной непобедимости.

Клинок Фулгрима вошел в горло Радана, прорезал кольчугу, кожу, мышцы, трахею, позвонки. Вышел с другой стороны, брызнув золотой кровью.

Радан замер.

Его руки разжались, мечи выпали из пальцев, упали на землю со звоном. Он медленно поднял руки к горлу, нащупал торчащее лезвие. Кровь хлынула фонтаном, заливая броню, капая на землю.

Фулгрим выдернул клинок, отступил на шаг. Радан покачнулся, упал на колени. Массивное тело дрогнуло, потеряло баланс, рухнуло вперед. Земля задрожала от удара.

Генерал Радан, Бич Звезд, Непокоренный Полубог, лежал в луже собственной крови, его дыхание было хриплым, булькающим.

Фулгрим обошел его, встал перед лицом умирающего исполина. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне, и усмехнулся — самодовольно, презрительно.

— Ты был неплох, дикарь, — сказал он спокойно, очищая «Пламя Ларана» от крови о плащ Радана. — В тебе была искра величия. Ты остановил звезды, управлял гравитацией, сражался как герой древности. — Он выпрямился, глядя сверху вниз. — Но я — лучший сын Императора Человечества. Примарх. Творение величайшего гения, когда-либо существовавшего. — Фулгрим поднял клинок, нацелил острие в затылок Радана. — Совершенство не терпит конкуренции.

Он нанес последний удар — короткий, элегантный, точный. Лезвие прошло сквозь затылок, пронзив мозг, уничтожив последние искры жизни.

Радан вздрогнул, его тело дернулось в последней конвульсии, а потом замерло. Навсегда.

Фулгрим выпрямился, вложил меч в ножны и оглядел поле битвы. Кратер, разрушения, труп исполина, лежащий среди красных песков. Где-то вдалеке, на краю поля, стоял конь Леонард, наблюдая за смертью своего хозяина. Он заржал — тихо, печально — и развернулся, уходя в пустоши.

Фулгрим не обратил на него внимания. Он достал из-под доспеха артефактный меч — тот самый, который перенес его сюда. Клинок снова пульсировал, руны светились. Портал еще активен. Можно вернуться.

Но Примарх медлил. Он смотрел на труп Радана, на его мечи, на его броню. В нем шевелилось нечто... восхищение? Нет. Уважение? Может быть. Радан был достоин. Немногие могли заставить Фулгрима напрячься в бою.

— Жаль, — пробормотал он тихо. — В другой вселенной ты мог бы служить Империуму. Стать генералом Легионов. Завоевывать миры во имя Императора. — Он покачал головой. — Но ты родился в неправильном месте. В неправильное время.

Фулгрим повернулся, активировал артефакт. Фиолетовый свет залил пространство, портал раскрылся, засасывая его внутрь.

Последнее, что он увидел перед исчезновением — золотое небо Междуземья, красные пески, и тело павшего полубога, чье величие было погребено в забытом мире.

А потом — тьма варпа.

И возвращение домой.

---

Где-то далеко, в тронном зале Круглого Стола, Королева Марика почувствовала смерть одного из своих детей. Она застыла, её золотые глаза расширились, рука сжала подлокотник трона так сильно, что камень треснул.

— Радан... — прошептала она, и в голосе её зазвучала скорбь, которой не было веками.

Но никто не ответил ей.

Потому что Совершенство уже ушло из этого мира, оставив после себя только смерть и тишину.

Глава 7 Ярость Микенов против Конанского Молота

Храм Аполлона в Трое стоял на возвышении, откуда открывался вид на всю равнину, залитую кровью десятилетней войны. Белый мрамор колонн сверкал под полуденным солнцем, позолоченная крыша отражала свет так ярко, что смотреть было больно. Внутри храма, в святая святых, возвышалась статуя бога — Аполлона Сребролукого, покровителя Трои, губителя ахейцев. Статуя была выше трех человеческих ростов, выточена из чистейшего белого мрамора, инкрустирована золотом и драгоценными камнями. Лицо бога было прекрасным и холодным, в руках он держал лук, а у ног его лежали жертвенные дары — фрукты, вино, благовония.

Но сейчас всё это было разбросано по полу, затоптано, осквернено.

Потому что в храм ворвался Ахиллес.

Величайший из воинов ахейцев, сын Пелея и морской богини Фетиды, неуязвимый герой, чье имя заставляло трепетать сердца врагов от Микен до Фригии. Его доспехи были произведением божественного искусства — выкованные самим Гефестом по просьбе Фетиды. Шлем — коринфский, украшенный конским волосом, окрашенным в багряный цвет, с прорезями для глаз и узким забралом, делавшим лицо неразличимым. Кираса — бронзовая, отполированная до зеркального блеска, на нагруднике выгравированы сцены битв богов и титанов. Поножи защищали голени, наручи — предплечья. Щит — круглый, двухслойный, из бронзы и бычьей кожи, с изображением мировой оси в центре — океана, земли и неба, созданными Гефестом.

В правой руке Ахиллес сжимал копье — пелионское копье из ясеня, дар Хирона Пелею, переданное сыну. Единственное копье в мире, которое мог поднять только Ахиллес, настолько оно было тяжело и идеально сбалансировано. Наконечник — бронзовый, длиной с предплечье, заточенный до остроты, способной пронзить любой доспех.

Ахиллес стоял перед статуей Аполлона, его грудь вздымалась от ярости. Глаза под шлемом горели безумием. Патрокл. Его друг, его брат, его вторая половина — мертв. Убит Гектором. И да, Ахиллес уже отомстил — он убил Гектора, протащил его тело вокруг стен Трои, надругался над ним так, как не надругался бы даже над псом. Но этого было мало. Ярость не утихала. Она требовала большего. Требовала крови, требовала разрушения.

И вот Ахиллес стоял здесь, в храме врага, перед статуей бога, который, как говорили, направлял стрелы троянцев, который помогал им, который ненавидел ахейцев.

— Ты! — прорычал Ахиллес, его голос гремел в пустом храме. — Сребролукий! Стрелометатель! Ты посылал чуму на наш лагерь! Ты направлял руку Гектора! Ты убил Патрокла!

Статуя молчала, холодная и безразличная.

Ахиллес сделал шаг вперед, его копье дрожало в руке.

— Я не боюсь богов! — взревел он. — Я — Ахиллес! Непобедимый! Неуязвимый! Я убил сотни, тысячи! Я сокрушил Трою! Что ты мне сделаешь, золотой истукан?!

Он взмахнул копьем и обрушил его на статую.

Наконечник встретился с мрамором в точке, где шея соединялась с головой. Удар был чудовищной силы — весь гнев, вся скорбь, вся ярость Ахиллеса были вложены в него. Мрамор треснул, раскололся. Голова Аполлона отделилась от тела, покачнулась, упала на пол и раскололась на куски.

Ахиллес стоял, тяжело дыша, глядя на разрушенную статую.

И в этот момент мир взорвался светом.

Золотой свет — не естественный, не от солнца, а божественный, пульсирующий, обжигающий. Он хлынул из обломков статуи, заполнил храм, ослепил Ахиллеса. Герой отшатнулся, прикрывая глаза рукой, но свет проникал сквозь пальцы, сквозь веки, выжигал сетчатку.

И тогда он услышал голос.

Это был не человеческий голос. Это был гром, вихрь, музыка сфер и крик умирающих звезд одновременно. Голос Аполлона, бога света, искусств и смерти.

**«СМЕРТНЫЙ. ТЫ ПОСМЕЛ ОСКВЕРНИТЬ МОЙ ХРАМ. ТЫ ПОСМЕЛ ПОДНЯТЬ РУКУ НА БОЖЕСТВЕННЫЙ ОБРАЗ. ТЫ, РОЖДЕННЫЙ ОТ НИМФЫ, НО ОСТАВШИЙСЯ СМЕРТНЫМ, ЗАБЫЛ СВОЕ МЕСТО.»**

Ахиллес попытался ответить, но голос не слушался. Свет сгущался вокруг него, становился осязаемым, давил, душил.

**«ТВОЯ ГОРДЫНЯ БЕЗМЕРНА, СЫН ПЕЛЕЯ. ТЫ ВОЗОМНИЛ СЕБЯ РАВНЫМ БОГАМ. ЗА ЭТО ТЫ БУДЕШЬ НАКАЗАН. НЕ СМЕРТЬЮ — СМЕРТЬ СЛИШКОМ МИЛОСЕРДНА. НО ИЗГНАНИЕМ. Я БРОШУ ТЕБЯ В МИР, ГДЕ НЕТ СЛАВЫ, НЕТ ПЕСЕН АЭДОВ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ДИКОСТИ И ЗАБВЕНИЯ.»**

Ахиллес почувствовал, как земля уходит из-под ног. Храм исчезал, растворялся в золотом свете. Он попытался схватиться за колонну, но рука прошла сквозь мрамор, словно сквозь воду.

**«СРАЖАЙСЯ, ГЕРОЙ. УМРИ КАК ВОИН. НО ЗНАЙ — ТВОЕ ИМЯ НЕ ДОСТИГНЕТ ЭЛИЗИУМА. ОНО БУДЕТ ЗАБЫТО, КАК ЗАБЫВАЮТ ПЫЛЬ НА ДОРОГЕ.»**

Свет стал невыносимым, и Ахиллес закричал — в ярости, в отчаянии, в вызове.

А потом — тьма.

---

Он очнулся лежа на спине, глядя в небо.

Но это было не то небо, которое он знал. Не ясное, голубое небо Эллады, не даже пепельное небо над Троей. Это было небо серое, затянутое тяжелыми облаками, пропускавшими только слабый, рассеянный свет. Воздух был холодным, влажным, пах сосновой смолой, мхом и чем-то диким, первобытным.

Ахиллес резко вскочил на ноги, инстинктивно схватившись за копье. Оно было рядом, целое, не сломанное. Щит — на руке. Доспехи — на месте. Всё в порядке, кроме одного.

Он не знал, где находится.

Вокруг него простирался лес. Не роща, не священная дубрава — лес. Дикий, густой, древний. Деревья взмывали на десятки метров, их стволы были толщиной с колонны храма, кора покрыта мхом и лишайниками. Корни вздымались из земли, переплетались, образуя естественные барьеры. Подлесок был густым — папоротники, кустарники, лианы. Где-то вдалеке слышался рев — не человеческий, животный. Медведь? Или что-то хуже?

Ахиллес медленно обернулся, оценивая ситуацию. Нет троянцев. Нет ахейцев. Нет моря, нет кораблей, нет лагеря. Только лес, уходящий во все стороны насколько хватало глаз.

— Аполлон, — прорычал он сквозь зубы. — Проклятый лучник. Ты действительно бросил меня в пустыню.

Но Ахиллес не был из тех, кто падает духом. Он выжил в десятилетней войне, убил несчетное количество врагов, штурмовал города, сражался с героями и полубогами. Этот лес, какой бы дикий он ни был, не остановит его.

Он выбрал направление наугад и двинулся вперед, пробираясь сквозь подлесок. Копье он держал наготове, щит — поднят, прикрывая торс. Каждый шорох заставлял его напрягаться, каждая тень — готовиться к атаке. Это было не поле боя, где враг виден издалека. Здесь опасность могла скрываться везде.

Он шел около часа, когда услышал звук.

Рубка. Удары лезвия о плоть, хруст костей. Ахиллес замер, прислушался, определил направление. Впереди, метрах в пятидесяти, за густым кустарником. Он бесшумно подкрался ближе, раздвинул ветви и увидел.

На небольшой поляне, у подножия скалы, стояла фигура.

Мужчина. Ростом — чуть выше Ахиллеса, может быть два метра. Но это был не рост, который поражал. Это была масса. Плечи широкие, как у быка, руки толщиной с бедро обычного человека, мышцы перекатывались под загорелой, покрытой шрамами кожей. Грудь и спина были голыми, только набедренная повязка из грубой кожи прикрывала бедра. Волосы — черные, длинные, зачесанные назад, перехваченные кожаным ремнем. Лицо — грубое, с квадратной челюстью, широким носом, глазами цвета стали, холодными и безжалостными.

В руках мужчина держал меч.

Но не такой, какие видел Ахиллес. Не короткий ксифос греков, не длинная спата галлов. Это был широкий клинок, длиной больше метра, тяжелый, с прямым лезвием, заточенным с одной стороны. Рукоять была обмотана кожей, гарда — простая, крестообразная. Оружие выглядело грубо, примитивно, но смертоносно.

Мужчина стоял над тушей зверя — огромного медведя, почти вдвое больше обычного. Зверь был мертв, его голова почти отрублена, брюхо вспорото, внутренности вытащены наружу. Мужчина разделывал тушу, отрезая куски мяса и складывая их в грубый кожаный мешок.

Ахиллес вышел на поляну, не пытаясь скрывать свое присутствие.

— Эй! Варвар! — крикнул он властно, его голос эхом разнесся по лесу.

Мужчина замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову и посмотрел на Ахиллеса. Взгляд был холодным, оценивающим, хищным. Взгляд волка, встретившего незнакомца на своей территории.

Ахиллес выпрямился во весь рост, демонстрируя доспехи, копье, щит. Он привык к тому, что его появление вызывает страх или, по крайней мере, уважение. Но мужчина на поляне не выглядел ни испуганным, ни впечатленным.

— Я — Ахиллес, сын Пелея, величайший из воинов ахейцев! — провозгласил герой. — Ты стоишь перед тем, чье имя гремит от Микен до Трои! Скажи мне, варвар, где я нахожусь? Кто ты такой?

Мужчина молчал несколько долгих секунд. Потом медленно поднялся во весь рост, и Ахиллес увидел его настоящий размер. Почти равны ростом, но массой — варвар был тяжелее, мощнее, словно высечен из скалы.

Когда мужчина заговорил, его голос был низким, гортанным, с акцентом, которого Ахиллес не узнавал:

— Конан. Из Киммерии. — Он медленно поднял меч, держа его одной рукой, словно тот ничего не весил. — Ты на моей земле, чужак. В сверкающих доспехах, с длинным копьем. Выглядишь как князь. Говоришь как глупец.

Ахиллес нахмурился под шлемом.

— Я не прошу твоего разрешения, варвар. Я требую ответов. Где ближайший город? Где порт? Где цивилизация?

Конан усмехнулся — холодно, без юмора.

— Нет здесь городов. Только леса, горы, звери. — Он сделал шаг вперед, его меч блеснул в тусклом свете. — И чужаки, которые не знают своего места.

Ахиллес почувствовал, как гнев закипает в груди. Он не привык к тому, чтобы с ним так разговаривали. Он — герой, полубог, величайший воин своего времени. А этот... этот дикарь осмеливается угрожать ему?

— Ты не знаешь, с кем говоришь, варвар, — прорычал Ахиллес, занимая боевую стойку — копье вперед, щит поднят. — Я убил больше людей, чем ты видел в своей жизни. Отступи, или я добавлю твою голову к своим трофеям.

Конан не ответил словами. Он просто зарычал — низко, гортанно, звериным рыком — и бросился в атаку.

Его скорость была невероятной для такой массы. Он преодолел расстояние за три шага, меч взлетел над головой и обрушился вниз с силой, способной расколоть камень.

Ахиллес среагировал мгновенно. Он выставил щит, принимая удар. Меч Конана ударил по бронзе с оглушительным звоном, и Ахиллес почувствовал, как удар прошел волной по всей руке, онемляя ее. Сила была чудовищной. Но щит выдержал — творение Гефеста не мог сломать варвар.

Ахиллес контратаковал — молниеносный выпад копья, нацеленный прямо в грудь Конана. Наконечник промелькнул в воздухе, быстрее змеи, целясь в сердце.

Конан отклонился, копье прошло в сантиметре от его бока, оставив тонкую красную линию на коже. Варвар взмахнул мечом горизонтально, целясь отрубить древко.

Ахиллес дернул копье назад, лезвие Конана прошло мимо. Герой шагнул в сторону, нанес второй выпад — в шею. Конан заблокировал мечом, развернул клинок, отклоняя копье, и ударил ногой — прямой удар в щит.

Удар был как таран. Ахиллес отлетел на несколько шагов назад, едва удержав равновесие. Конан не дал ему восстановиться — он бросился вперед, атакуя серией мощных рубящих ударов. Меч двигался тяжело, но быстро, каждый удар нацелен на то, чтобы сокрушить, сломать, раздробить.

Ахиллес парировал копьем, блокировал щитом, уклонялся. Каждый удар Конана был как молот, звенел в ушах, сотрясал кости. Но Ахиллес был быстрее. Он видел каждый замах, каждое движение мышц варвара, просчитывал траектории, уклонялся в последний момент и контратаковал.

Копье прошило плечо Конана, прорезав мышцу. Кровь брызнула. Конан рявкнул, но не отступил — он схватил древко копья свободной рукой, дернул на себя, пытаясь вырвать оружие из рук Ахиллеса.

Ахиллес держал крепко, но Конан был невероятно силен. Варвар тянул, и герой чувствовал, как теряет контроль. Тогда Ахиллес сделал единственно возможное — он отпустил копье, шагнул вперед и ударил краем щита в лицо Конана.

Удар был точным. Бронзовый край врезался в скулу варвара, раскроил кожу до кости. Конан зашатался, отпустил копье, отступил на шаг. Кровь текла по его лицу, заливала глаз, но он не закричал, даже не застонал. Только сплюнул кровью и усмехнулся.

— Хорошо, — прорычал он. — Ты умеешь драться, князь.

Ахиллес наклонился, подхватил копье, вернулся в стойку.

— Ты еще ничего не видел, варвар.

Они атаковали одновременно.

Копье и меч встретились в воздухе, разошлись, встретились снова. Ахиллес наносил серию быстрых уколов — высокий, низкий, средний, в голову, в ноги, в бок. Конан блокировал каждый удар, его меч двигался так быстро, что становился размытием. И каждый раз, когда Ахиллес промахивался, Конан контратаковал — мощные рубящие удары, целящиеся в шею, в плечо, в руку.

Они двигались по поляне, топча траву, сшибая камни. Туша медведя была забыта, мир сузился до этого боя, до этих двух воинов, до звона стали о сталь.

Ахиллес почувствовал, как в душе разгорается азарт. Это был достойный противник. Не троянец, боящийся его имени. Не юнец, дрожащий перед копьем. Настоящий воин, сильный, жестокий, несломленный.

Но Конан тоже чувствовал нечто похожее. Этот чужак в золотых доспехах был не просто князем, разжиревшим на пирах. Он был убийцей. Мастером копья. Каждый его удар был смертельным, каждое движение — выверенным. Если бы не скорость Конана, если бы не его инстинкты, он был бы уже мертв.

Ахиллес нанес выпад в живот. Конан отклонился, меч пошел по дуге сверху вниз, целясь расколоть шлем. Ахиллес заблокировал щитом, копье метнулось вперед, царапнуло ребра Конана. Варвар рявкнул, взмахнул мечом горизонтально, с полной силой.

Ахиллес не успел полностью уклониться. Меч ударил по древку копья, и пелионское дерево, выдержавшее десятилетие войны, треснуло.

Не сломалось полностью — но трещина прошла почти до середины. Ахиллес почувствовал, как древко теряет прочность. Еще один удар — и оно переломится.

Конан увидел это тоже. Он усмехнулся, оскалив зубы, и атаковал снова — тот же удар, с той же силой, целясь в то же место.

Ахиллес отбросил копье в сторону и выхватил меч.

Короткий ксифос, обоюдоострый, с широким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Рукоять из слоновой кости, гарда бронзовая. Это был меч, которым Ахиллес убил Гектора, которым он зарезал десятки троянцев на погребальном костре Патрокла.

Он блокировал удар Конана мечом, и лезвия встретились с визгом. Искры полетели от точки контакта. Ахиллес оттолкнул меч варвара, нанес укол в шею — Конан отклонился, контратаковал. Теперь бой стал еще быстрее, еще яростнее.

Ближний бой. Личный. Смертельный.

Мечи звенели, кровь брызгала. Ахиллес оставил глубокую рану на груди Конана, прорезав кожу и мышцу до ребра. Конан ответил ударом, который прошел между пластинами кирасы, разрезав кожу на боку Ахиллеса. Оба истекали кровью, оба тяжело дышали, но никто не отступал.

Конан взревел и бросился в атаку с удвоенной яростью. Он атаковал как зверь — мощно, грубо, без техники, но с невероятной силой и скоростью. Меч пел в воздухе, каждый удар мог убить.

Но Ахиллес был героем. Полубогом. Неуязвимым.

Он парировал, уклонялся, контратаковал. Его движения были танцем, отточенным сотнями боев. Каждый удар Конана он просчитывал, каждую ошибку — использовал. И постепенно, миллиметр за миллиметром, он брал верх.

Укол в плечо — мышца разорвана, рука Конана ослабла.

Разрез на бедре — нога подкосилась, варвар пошатнулся.

Укол в бок — между ребер, повредив легкое.

Конан закашлялся кровью, но продолжал сражаться. Его удары стали медленнее, слабее. Дыхание — хриплым. Но он не сдавался. Никогда не сдавался.

Ахиллес увидел момент.

Конан взмахнул мечом, замах был слишком широкий, слишком медленный. Ахиллес нырнул под удар, развернулся, выставил щит вперед — прямо в лицо Конана. Бронзовый край ударил в глаза, ослепив варвара на мгновение.

Конан зарычал, отшатнулся, взмахнул мечом вслепую. Но Ахиллес уже двигался. Он шагнул в сторону, обошел защиту варвара и нанес последний удар.

Меч вошел в горло Конана сбоку, прорезал сонную артерию, трахею, вышел с другой стороны.

Конан замер.

Меч выпал из его руки, упал на землю со звоном. Он медленно поднял руки к горлу, нащупал торчащее лезвие. Кровь хлынула фонтаном, заливая грудь, капая на землю.

Ахиллес выдернул меч, отступил на шаг. Конан покачнулся, упал на колени. Его дыхание было булькающим, глаза — затуманенными, но он все еще смотрел на Ахиллеса. Все еще не сломленный.

Ахиллес подошел ближе, аккуратно опустил умирающего варвара на спину. Конан лежал на траве, глядя в серое небо, его грудь вздымалась все медленнее и медленнее.

Ахиллес присел рядом, снял шлем. Его лицо было покрыто потом и кровью, длинные светлые волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на Конана с уважением — впервые за этот бой.

— Это был великолепный бой, варвар, — сказал он тихо. — Ты был достоин своей славы. Если бы ты родился в Элладе, барды пели бы о тебе. — Он потянулся к поясу, достал две золотые драхмы, которые всегда носил с собой. Монеты сверкали в тусклом свете.

Ахиллес раскрыл ладонь Конана, вложил в нее монеты и сжал пальцы варвара вокруг них.

— Это для Харона, — сказал он. — Чтобы перевезти тебя через Стикс. Ты заслужил место в Элизиуме, воин.

Конан попытался что-то сказать, губы зашевелились, но из горла вырвался только хрип. Он посмотрел на Ахиллеса последний раз, и в его глазах не было ни страха, ни сожаления. Только спокойствие.

А потом — тишина.

Дыхание остановилось. Тело обмякло. Конан из Киммерии, варвар, воин, убийца королей и зверей — был мертв.

Ахиллес закрыл ему глаза, поднялся и посмотрел вокруг. Лес все еще окружал его, дикий и враждебный. Он все еще был в изгнании, брошенный Аполлоном в этот забытый мир.

Но он выжил. Он победил. Как всегда.

Ахиллес поднял свой шлем, надел его обратно, подобрал щит и сломанное копье. Драхмы в руке Конана блеснули на солнце, и герой кивнул мертвому варвару.

— Встретимся в Аиде, воин, — сказал он тихо. — И там мы закончим этот бой.

Он развернулся и зашагал прочь, оставляя за спиной труп, поляну, кровь на траве.

Где-то в глубине леса слышался рев зверей. Но Ахиллес не боялся. Он — величайший из героев. И ни боги, ни звери, ни варвары не остановят его.

Его путь продолжался.

Глава 8 Тени и Пси-Эхо

Космос был тих.

Корабль «Гриффин» дрейфовал на низкой орбите планеты Брекхалл-VII, скрытый системами маскировки настолько совершенными, что даже военные сканеры Доминиона не могли бы его обнаружить. Это был личный корабль Новы Терра — компактный, смертоносный, набитый технологиями последнего поколения. Внутри, в личной каюте агента, царила тишина, нарушаемая только тихим гулом систем жизнеобеспечения и слабым мерцанием голографических панелей.

Нова Терра сидела за столом, её фигура была почти неподвижна. Она была облачена в свой фирменный призрачный костюм — обтягивающую броню темно-синего цвета с металлическими вставками, покрывающую всё тело от шеи до пальцев ног. Материал был многослойным: кевларовая основа, усиленная церамитовыми пластинами, интегрированными в ключевых точках — грудь, плечи, бедра. Костюм был оснащен системами невидимости, генераторами псионического усиления, медицинскими инжекторами и десятком других гаджетов, делавших призраков самыми смертоносными оперативниками в известной галактике.

Длинные светлые волосы Новы были собраны в тугой хвост, несколько прядей обрамляли лицо — холодное, с точеными чертами, высокими скулами и полными губами, почти лишенными цвета. Но самым поразительным были глаза. Голубые, ледяные, лишенные эмоций. Глаза профессионального убийцы, прошедшего через психоиндоктринацию Академии Призраков, стершую все лишнее — страх, сомнения, привязанности. Остались только дисциплина, холодный расчет и абсолютная преданность миссии.

На столе перед ней лежал артефакт.

Кристалл протоссов, размером с кулак, пульсирующий слабым голубым светом. Нова добыла его во время последней операции на Калаше — планете, где протоссы когда-то поддерживали святилище кхалы, псионической сети, связывающей их расу. Артефакт был древним, покрытым рунами, которые светились и угасали в ритме, напоминающем сердцебиение.

Нова протянула руку, её пальцы в тонких перчатках костюма зависли над кристаллом. Она чувствовала его. Псионическую энергию, исходящую от камня, волнами, резонирующими с её собственными способностями. Нова была одной из самых мощных псиоников-людей, её индекс составлял 10 по шкале Доминиона — уровень, достигаемый единицами из миллионов.

Она коснулась кристалла.

И мир взорвался.

Псионическая энергия вырвалась из артефакта как цунами. Голубой свет залил каюту, такой яркий, что глаза Новы мгновенно слезились, несмотря на автоматическую защиту зрения в костюме. Она попыталась отдернуть руку, но не смогла — кристалл держал её, притягивал, засасывал псионическую энергию, как губка воду.

— Чёрт! — выругалась Нова, активируя щит костюма.

Силовое поле вспыхнуло вокруг неё, но псионическая энергия прошла сквозь него, словно его не существовало. Нова почувствовала, как кристалл проникает в её разум, ищет, сканирует, анализирует. Она попыталась выстроить ментальную защиту, но артефакт был слишком силен, слишком древен.

И тогда она услышала голос.

Не вслух. В разуме. Тысячи голосов, сплетенных в единый хор, говорящих на языке, которого она не знала, но понимала инстинктивно.

**«Пробуждение. Связь. Поиск. Перемещение.»**

— Что... — Нова не успела договорить.

Пространство вокруг неё разорвалось. Реальность треснула, как стекло, обнажив под собой бездну — не тёмную, а голубую, светящуюся, наполненную миллиардами звёзд и псионических отголосков. Нова почувствовала, как её тело проходит сквозь разлом, сквозь измерения, сквозь сами ткани вселенной.

Она попыталась закричать, но звук застрял где-то между мирами.

А потом — падение.

---

Нова приземлилась на корточки, инстинктивно активировав амортизаторы в ботинках костюма. Удар был жестким, но не критичным. Она замерла, оценивая ситуацию, рука автоматически потянулась к кобуре на бедре, где покоилась винтовка C-10 Canister Rifle в сложенном виде.

Медленно, очень медленно, она подняла голову и огляделась.

«Гриффин» исчез. Космос исчез. Вместо этого она стояла на крыше небоскрёба — или того, что от него осталось. Здание было полуразрушенным, верхние этажи обрушены, арматура торчала из бетона, как кости из разорванной плоти. Вокруг простирался город — огромный, футуристический, но измученный войной.

Небоскрёбы из стекла и стали возвышались во всех направлениях, некоторые были целыми, другие — разрушенными, горящими. В небе летали... не муталиски, не медиваки, а какие-то странные машины — обтекаемые, с турбинами, оставляющими голубые ионные следы. По улицам далеко внизу ползли огни — автомобили? Или что-то ещё?

Ночь. Луна висела полная, заливая город серебристым светом. Воздух был холодным, влажным, пах дождем и чем-то индустриальным — смазкой, металлом, озоном.

Нова активировала HUD костюма. Голографический дисплей появился перед её глазами, сканируя окружение. Никаких знакомых сигнатур. Нет зергов, нет протоссов, нет терранов. Только неизвестные технологии, неизвестная архитектура.

— Где я? — пробормотала она, голос прозвучал глухо в шлеме, который она ещё не надела, но держала на поясе.

Она активировала псионическое сканирование, расширяя своё восприятие. Волна ментальной энергии расходилась кругами, ища живых существ. И нашла их. Десятки, может быть сотни разумов, концентрирующихся в здании в трёхстах метрах от неё позиции. Эмоции — напряжение, агрессия, готовность к насилию. Солдаты. Или террористы.

Нова достала C-10, активировала её. Винтовка развернулась из компактного режима в полноразмерный — почти метр длиной, с оптическим прицелом, глушителем и подствольным гранатометом. Она проверила магазин — двадцать пять патронов, спайковые, бронебойные. Достаточно.

Она подошла к краю крыши, легла на живот и выглянула вниз через прицел.

Внизу, среди руин, располагалась база. Импровизированная, но хорошо защищённая. Бетонные блоки, стальные контейнеры, турели — примитивные по стандартам терранов, но эффективные. Охрана патрулировала периметр — люди в тактической амуниции, с автоматами, которые Нова не узнавала. На флагах и униформе был символ — стилизованный коготь, красный на черном фоне.

Нова нахмурилась. Незнакомая организация. Незнакомая планета. Незнакомая вселенная?

— Артефакт протоссов, — пробормотала она. — Ты отправил меня... куда?

Прежде чем она успела продолжить анализ, HUD подал сигнал тревоги. Обнаружение. Псионическое сканирование зацепило что-то — не разум, а... эхо. Слабое, почти неразличимое, но определённо присутствие. Кто-то наблюдал за ней.

Нова замерла, не двигаясь ни на миллиметр. Она расширила псионическое восприятие, направляя его в точку, откуда исходило эхо.

Противоположная крыша. Четыреста метров. Северо-восток. Высота — равная.

Там кто-то был.

Нова активировала невидимость.

Костюм призрака замерцал, преломляя свет вокруг неё, делая её практически невидимой. Не идеально — внимательный наблюдатель мог уловить искажение воздуха, особенно в движении. Но в темноте, на таком расстоянии, шансы были минимальны.

Она медленно, осторожно, переместилась за укрытие — бетонную стену, часть обрушенного лифтового блока. Прицел C-10 нацелен на противоположную крышу, оптика увеличила изображение в восемь раз.

И тогда она её увидела.

Фигура на крыше. Женщина. Высокая, стройная, в обтягивающем костюме тёмно-синего цвета с фиолетовыми и чёрными вставками. Костюм покрывал всё тело, подчёркивая каждую линию, каждую мышцу. На спине — длинная винтовка, элегантная, футуристическая, с прицелом, который светился тусклым красным.

Лицо женщины было частично скрыто маской, закрывающей нижнюю часть, но верхняя была открыта. Кожа — бледная, почти синеватая. Волосы — тёмные, собранные в высокий хвост. Но самым поразительным были глаза. Жёлтые. Не человеческие, хищные, с вертикальными зрачками.

Женщина лежала на краю крыши, её винтовка нацелена вниз, на базу. Она была абсолютно неподвижна, словно статуя. Профессионал. Снайпер.

Нова увеличила масштаб ещё больше, изучая детали. Костюм не был терранской технологией — слишком элегантный, слишком... органический в дизайне. На бедре женщины висел странный гаджет — что-то вроде крюка с тросом. На поясе — гранаты, маленькие, сферические.

— Снайпер, — прошептала Нова. — Хороший камуфляж. Хорошая позиция. Но кто ты?

И в этот момент женщина дёрнулась.

Её голова медленно повернулась, глаза сканировали пространство, и Нова поняла — её заметили. Не визуально, но каким-то другим способом. Термальное зрение? Инфракрасное? Или что-то ещё?

Женщина повернула винтовку в направлении Новы.

И мир превратился в войну.

---

Первый выстрел прозвучал почти одновременно.

Нова нажала на курок в ту же долю секунды, что и женщина на противоположной крыше. Два снайперских выстрела разрезали ночной воздух.

Пуля C-10 пролетела четыреста метров за доли секунды, нацеленная точно в голову противника. Но женщина уже двигалась — она перекатилась влево, пуля прошла в сантиметре от её виска, высекла искры из металлической конструкции позади неё.

Пуля женщины — не обычная, а энергетическая, светящаяся синим — ударила в бетонную стену, за которой укрывалась Нова. Стена взорвалась, осколки полетели во все стороны. Нова отпрыгнула в сторону, перекатилась, заняла новую позицию за обломком вентиляционной шахты.

— Быстрая, — пробормотала Нова, перезаряжая винтовку. — Очень быстрая.

Она активировала псионическое сканирование, направляя его на противника. И почувствовала... пустоту. Не отсутствие разума, а нечто странное. Разум был там, но холодный, почти мёртвый. Эмоции подавлены, сердцебиение замедленно. Как у трупа.

На противоположной крыше женщина — Роковая Вдова, хотя Нова этого ещё не знала — прижалась к укрытию, её жёлтые глаза сканировали пространство через инфракрасный визор, встроенный в маску. Она видела тепловые сигнатуры, но там, где должна была быть цель, был только слабый, искажённый силуэт. Невидимость. Продвинутая технология.

Вдова усмехнулась — холодно, без юмора. Её модифицированное тело, замедленное сердцебиение и пониженная температура делали её почти невидимой для большинства сканеров. Но эта цель... была другой. Опасной.

Любой свидетель операции Talon должен был быть устранён. Таков приказ. Такова её природа.

Вдова активировала крюк-кошку. Гаджет выстрелил, трос пролетел через пропасть между зданиями, зацепился за арматуру на краю крыши Новы. Вдова дёрнула рукоять, и трос втянулся, подтягивая её к цели.

Она летела через пропасть, винтовка за спиной, руки свободны. В полёте она выхватила гранату, дёрнула чеку, бросила вниз — в точку, где по её расчётам должна была быть цель.

Граната взорвалась не огнём, а газом. Фиолетовое облако распространилось мгновенно, окутывая участок крыши. Яд. Нейротоксин, разработанный Talon, парализующий дыхательную систему за секунды.

Но Нова уже не была там.

Она увидела гранату, просчитала траекторию и активировала усилители в ногах костюма. Прыжок — вертикальный, на три метра вверх, приземление на балке, торчащей из разрушенной стены. Газ прошёл под ней, рассеялся в воздухе.

Нова выстрелила из подствольного гранатомёта.

Граната EMP полетела прямо в точку, где Вдова должна была приземлиться. Взрыв — тихий, но эффективный. Электромагнитный импульс вырвался волной, глуша электронику в радиусе десяти метров.

Вдова приземлилась, её крюк отключился, визор заискрил и погас. Она рявкнула от раздражения, сорвала маску, бросила в сторону. Теперь её лицо было полностью видно — красивое, холодное, с синеватой кожей и жёлтыми глазами. Она выхватила винтовку, нацелилась в точку, где была вспышка выстрела.

Но Новы там уже не было.

Призрак двигалась бесшумно, используя невидимость и псионическое подавление, чтобы скрыть своё присутствие. Она обошла Вдову по дуге, заняла позицию за обломком стены в двадцати метрах. Винтовка нацелена в спину противника.

Выстрел.

Вдова дёрнулась в последний момент — её генетически модифицированные рефлексы, улучшенные до сверхчеловеческого уровня, сработали. Пуля прошила плечо, пробила костюм, разорвала мышцу. Кровь брызнула — не красная, а тёмная, почти фиолетовая.

Вдова развернулась, винтовка в руках, и выстрелила в направлении звука. Три выстрела, быстрые, точные. Энергетические пули пробили стену, за которой укрывалась Нова, но призрак уже переместилась.

— Ты хороша, — пробормотала Вдова, её голос был низким, с французским акцентом. — Но я лучше.

Она активировала инфракрасный визор, встроенный прямо в её глаза — результат генетической модификации. Мир окрасился в оттенки тепла. И там, в двадцати пяти метрах, она увидела слабый силуэт — почти невидимый, но существующий. Тепло тела, подавленное, но не устранённое полностью.

Вдова выстрелила.

Пуля ударила в силовой щит, который Нова активировала в последний момент. Энергия встретилась с энергией, взрыв света ослепил на мгновение. Нова использовала момент — она рванулась вперед, деактивировала невидимость (она пожирала энергию слишком быстро в бою) и атаковала в ближнем бою.

Вдова увидела противника впервые полностью. Женщина в обтягивающем костюме, светлые волосы, холодные голубые глаза. Красивая, но смертельная. В руках — не винтовка, а нож. Псионический клинок, светящийся голубым, материализованный из чистой ментальной энергии.

Вдова бросила винтовку, она была бесполезна на такой дистанции. Она выхватила два пистолета — лёгкие, элегантные, заряженные ядовитыми патронами. Выстрелила.

Нова уклонилась, её движения были танцем, отточенным годами тренировок в Академии Призраков. Пули прошли мимо, она сократила дистанцию, нож пошёл вперёд, целясь в горло Вдовы.

Вдова отклонилась, нож прошёл в миллиметре от кожи. Она ударила ногой — высокий, акробатический удар, целящийся в голову Новы. Призрак заблокировала предплечьем, контратаковала — удар ладонью в солнечное сплетение.

Вдова откатилась назад, выстрелила снова. Нова активировала щит, пули отскочили. Она метнула нож — псионический клинок полетел как метательное оружие, вращаясь.

Вдова увернулась, нож пролетел мимо, рассеялся в воздухе. Она выбросила руку вперёд, активируя ещё один гаджет — проволоку-ловушку. Тонкая, почти невидимая нить выстрелила вперёд, обвилась вокруг ноги Новы.

Нова споткнулась, упала. Вдова воспользовалась моментом — она прыгнула вперёд, ноги нацелены в грудь противника, намереваясь раздавить рёбра.

Но Нова была призраком. Псиоником.

Она выбросила руку вперёд, и псионическая волна вырвалась из её ладони. Телекинетический импульс ударил Вдову в полёте, швырнув её назад на пять метров. Вдова врезалась в бетонную стену, кости хрустнули, но не сломались — модифицированный скелет выдержал.

Нова вскочила на ноги, разорвав проволоку чистой силой. Она материализовала ещё один псионический клинок, на этот раз в каждой руке. Два голубых лезвия, светящихся в темноте.

Вдова поднялась, плюнула кровью. Её глаза горели холодной яростью. Она выхватила из-за спины последнее оружие — короткий вибро-клинок, лезвие которого вибрировало на сверхзвуковой частоте, способное резать сталь.

Они бросились друг на друга.

Лезвия встретились с визгом. Псионическая энергия против вибрирующей стали. Нова атаковала серией быстрых выпадов — высокий, низкий, средний, двойной удар. Вдова парировала, её движения были акробатическими, она вращалась, уклонялась, контратаковала.

Нож Вдовы прошёл по боку Новы, прорезав костюм, оставив неглубокую рану. Псионический клинок Новы прошёл по бедру Вдовы, разрезав плоть до кости. Обе истекали кровью, обе не отступали.

Вдова ударила ногой в колено Новы, призрак зашаталась. Вдова использовала момент — она схватила Нову за горло, сжала, пытаясь раздавить трахею. Её модифицированная сила была невероятной.

Но Нова активировала псионический импульс — направленный взрыв ментальной энергии, исходящий из всего её тела. Вдову отбросило, пальцы разжались.

Нова сделала шаг вперед, и в этот момент она увидела открытие.

Вдова пошатнулась, её защита на мгновение ослабла. Правая рука опущена, восстанавливая баланс. Шея — открыта.

Нова не колебалась.

Она метнулась вперёд со скоростью, усиленной псионикой и костюмом. Псионический клинок в правой руке прочертил воздух голубым размытием, нацеленный точно в сонную артерию.

Вдова попыталась среагировать, но была слишком медленна. Слишком измотана. Слишком ранена.

Клинок вошёл в горло, прорезал кожу, мышцы, артерию. Вышел с другой стороны в взрыве фиолетовой крови.

Вдова замерла.

Её нож выпал из руки, упал на крышу со звоном. Она медленно подняла руки к горлу, нащупала рану. Кровь текла между пальцев, заливала костюм, капала на бетон.

Нова выдернула клинок, отступила на шаг. Вдова пошатнулась, упала на колени. Её жёлтые глаза смотрели на Нову, и в них было... удивление. Не страх. Не гнев. Просто холодное удивление.

Нова присела перед ней на корточки, глядя в лицо умирающего снайпера. Она деактивировала псионические клинки, они рассеялись голубыми искрами.

— Ты неплоха, — сказала Нова тихо, её голос был ровным, без эмоций. — Возможно, стандартного призрака ты бы и убила. Но я была лучшей в Академии. — Она слегка наклонила голову. — Просто... совершеннее.

Вдова попыталась что-то сказать, губы зашевелились, но из горла вырвался только булькающий хрип. Кровь заливала рот, текла по подбородку. Она посмотрела на Нову последний раз, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на... уважение? Или просто смирение?

А потом свет в глазах погас.

Тело Роковой Вдовы, снайпера Talon, генетически модифицированной убийцы, рухнуло вперёд и упало лицом вниз на бетон. Фиолетовая кровь растекалась лужей вокруг головы.

Нова поднялась, посмотрела на труп без сожаления, без торжества. Только холодная оценка. Цель нейтрализована. Угроза устранена.

Она огляделась. Внизу, на базе Talon, началась суета — охрана услышала звуки боя, видела вспышки. Они шли сюда. Десятки вооружённых солдат.

Нова активировала невидимость, подняла винтовку C-10 и двинулась к краю крыши. Ей нужно было найти способ вернуться. Артефакт протоссов всё ещё пульсировал где-то в её сознании, эхо псионической связи.

Но прежде чем уйти, она бросила последний взгляд на тело Вдовы.

— Ты заслужила лучшей смерти, снайпер, — сказала она тихо. — Но война не справедлива.

И растворилась в тенях, оставив за собой только труп, кровь и тишину ночного города.

Где-то далеко, в штаб-квартире Overwatch, сигнал Роковой Вдовы пропал с радаров. Аналитики нахмурились, начали расследование. Но они никогда не узнают правды.

Потому что призраки не оставляют следов.

И Нова Терра была лучшей из призраков.

Глава 9 Гнев Богов против Истины Титанов

Зал Справедливости возвышался в самом сердце мегаполиса как монумент новой эры — эры Режима. Массивное здание из стали, стекла и бетона, его фасад был украшен гигантскими статуями Супермена, Чудо-Женщины и других героев, присягнувших на верность Верховному Правителю. Внутри, в центральном командном зале, царила атмосфера холодной эффективности. Десятки мониторов отображали данные со всего мира — спутниковые снимки, сводки о преступлениях, статистику смертности от действий режима. Всё под контролем. Всё во имя порядка.

Чудо-Женщина Диана стояла перед центральным голографическим столом, изучая отчёты о последних операциях. Её фигура была величественной, почти божественной. Рост превышал шесть футов, тело было идеально сложено — мускулистое, но при этом женственное, каждая линия излучала силу и грацию. Она была облачена в свой боевой костюм — красный корсет с золотой эмблемой орла, синяя юбка с белыми звёздами, серебряные наручи на запястьях, тиара с рубиновой звездой на лбу. На бедре висел меч — древний, выкованный Гефестом, клинок которого мог разрезать атомы. За спиной — щит, круглый, украшенный символом амазонок. На поясе — лассо Истины, золотая верёвка, светящаяся слабым светом, способная заставить любого говорить правду.

Лицо Дианы было прекрасным — высокие скулы, полные губы, тёмные волосы, ниспадающие волнами на плечи. Но глаза... глаза были холодными. Синие, глубокие, но лишённые той теплоты, которая когда-то определяла её. Годы служения Режиму, годы насилия во имя «справедливости» закалили её, сделали жёстче, прагматичнее. Она больше не была идеалистичной принцессой амазонок. Она была воином Супермена, его правой рукой, его мечом.

Внезапно один из мониторов вспыхнул красным. Сигнал тревоги.

— Диана, — позвал голос Киборга из динамиков. — У нас аномалия. Пространственное искажение в центре города, Сектор 7. Энергетические показатели зашкаливают. Похоже на портал, но не наш.

Диана нахмурилась, активируя увеличение на мониторе. Изображение показывало площадь в деловом районе — обычно людное место, но сейчас люди разбегались в панике. В центре площади пространство рвалось, образуя вращающийся вихрь зелёно-золотого света. Портал.

— Неизвестный объект появился, — продолжал Киборг. — Биологическая сигнатура... не человеческая. Силовые показатели... Диана, это не метачеловек. Это что-то другое.

Диана сжала рукоять меча.

— Я разберусь. Отправь резерв на случай, если это угроза.

Она развернулась и вышла из зала, её шаги эхом разносились по коридорам. За её спиной автоматически открылись массивные двери, ведущие на посадочную площадку. Невидимый джет ждал её — технология, позаимствованная у Бэтмена до того, как он порвал с Режимом.

Но Диане он не был нужен.

Она взмыла в воздух, её тело окутал золотистый свет, и она полетела над городом со скоростью, превышающей звуковую. Здания проносились мимо размытыми пятнами, ветер ревел в ушах. Через две минуты она была над Сектором 7.

Диана снизилась, приземлилась на площадь с глухим ударом, её ноги оставили трещины в асфальте. Она выпрямилась, оценивая ситуацию.

Портал всё ещё пульсировал, но слабее. Энергия спадала. А перед ним стояла фигура.

Мужчина. Высокий, массивный, почти равный Диане ростом, но гораздо шире в плечах. Его тело было покрыто мышцами, каждая из которых выглядела так, словно высечена из камня. Кожа — бледная, почти серая, покрыта шрамами, которые рассказывали истории тысячи битв. Но самым поразительным были метки — красные, как кровь, татуировки, начинающиеся от левого плеча и спускающиеся по всей руке, груди, спине. Они пульсировали слабым светом, словно живые.

Лицо мужчины было суровым — квадратная челюсть, покрытая густой бородой, пепельно-седой. Глаза — глубоко посаженные, холодные, цвета льда. Лоб нахмурен, морщины глубокие. Это было лицо человека, видевшего слишком многое, пережившего слишком многое, убившего слишком многое.

На спине мужчина нес топор — массивный, двуручный, лезвие которого светилось голубым, ледяным светом. Рукоять была обмотана кожей, украшена рунами. Рядом с топором висел круглый щит, деревянный, но усиленный металлическими полосами.

Мужчина стоял неподвижно, его взгляд был направлен вдаль, словно он искал что-то. Кого-то.

Диана сделала шаг вперёд, её голос прозвучал властно, не терпя возражений:

— Кто ты такой? — Она положила руку на рукоять меча. — Представься. Ты явно не человек.

Мужчина медленно повернул голову, его ледяные глаза встретились с синими глазами Дианы. Он молчал несколько долгих секунд, оценивая её. Потом заговорил, голос был низким, хриплым, с акцентом, которого Диана не узнавала:

— Я — Кратос. — Он сделал паузу. — Я лишь ищу сына. Я не ищу конфликта.

Диана нахмурилась. Кратос. Имя ей ничего не говорило. Но его присутствие, энергия, исходящая от него... это было нечто древнее, могущественное. Опасное.

— Ты появился через неавторизованный портал в центре города под юрисдикцией Режима, — сказала Диана холодно. — Ты представляешь потенциальную угрозу. — Она вытащила меч, клинок засветился, искажая воздух вокруг себя. — Ты пойдёшь со мной в резиденцию Верховного Правителя. Это не просьба.

Кратос не двинулся с места. Его взгляд стал ещё холоднее.

— Я иду туда, куда ведёт меня путь, — сказал он ровно. — Ты мне не указ, женщина. Отойди.

Диана почувствовала, как гнев закипает в груди. Как он посмел? Она — Чудо-Женщина, принцесса амазонок, полубогиня, дочь Зевса! Она покорила армии, сломала диктаторов, стояла рядом с величайшим героем Земли! А этот... этот дикарь осмеливается игнорировать её?

— Последнее предупреждение, — прорычала она, занимая боевую стойку — меч в правой руке, щит в левой. — Сдайся, или я применю силу.

Кратос медленно снял топор со спины. Левиафан — Топор Ледяных Ветров, выкованный карликами Нидавеллира, благословлённый магией. Он был тяжёлым, смертоносным, способным замораживать врагов и раскалывать горы. Кратос держал его одной рукой, словно тот ничего не весил.

— Я не желаю крови, — сказал он тихо, почти устало. — Но если ты настаиваешь... я не буду сдерживаться долго.

Диана не ответила словами. Она атаковала.

Её скорость была невероятной — благословление Гермеса, дарованное ей при рождении. Она преодолела расстояние за доли секунды, меч взлетел, нацеленный на шею Кратоса. Удар был смертельным, точным, отточенным веками тренировок.

Кратос заблокировал щитом.

Удар меча Дианы встретился с деревом и металлом щита, и звук был оглушительным — звон, сотрясший воздух. Искры полетели от точки контакта. Кратос устоял, даже не сдвинувшись с места, его рука держала щит неподвижно.

Диана оттолкнулась, развернулась и нанесла серию быстрых ударов — горизонтальный, вертикальный, диагональный. Каждый удар был молниеносным, каждый мог разрубить танк. Кратос парировал щитом, блокировал топором, его движения были экономными, выверенными. Он не тратил лишних усилий.

Диана отпрыгнула назад, оценивая. Он силён. Очень силён. Обычный человек был бы мёртв уже после первого удара. Даже метачеловек не смог бы блокировать её атаки так легко. Кто он?

Кратос не атаковал. Он просто стоял, топор опущен, готовый к защите. Его лицо было бесстрастным.

— Ты сильна, — сказал он. — Но я не желаю убивать тебя. Уйди.

Диана взбесилась. Его снисходительность, его спокойствие — всё это раздражало её до предела.

— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело! — взревела она и взмыла в воздух.

Она зависла на высоте десяти метров, её глаза вспыхнули золотым — сила Зевса, текущая в её венах. Она выбросила руку вперёд, и молния ударила из её ладони прямо в Кратоса.

Спартанец не уклонился. Он выставил топор вперёд, и молния ударила в лезвие. Ледяная магия Левиафана встретилась с божественным электричеством Зевса. Энергии сплелись, взорвались, создав волну, которая разнесла стёкла зданий вокруг площади.

Когда дым рассеялся, Кратос всё ещё стоял, слегка дымясь, но живой. Его глаза горели холодной яростью.

— Зевс, — прорычал он, и в голосе была такая ненависть, что Диана невольно вздрогнула. — Ты носишь его силу. — Он сжал топор сильнее. — Я убил Зевса. И убью любого, кто встанет на моём пути.

Диана опустилась на землю, шокированная. Убил Зевса? Это невозможно. Зевс — царь богов, всемогущий... но что-то в голосе этого мужчины, в его взгляде, говорило ей: он не лжёт.

— Ты... богоубийца? — прошептала она.

Кратос не ответил. Он атаковал.

На этот раз его скорость была другой — не медлительная, не сдержанная. Он взорвался движением, топор пошёл горизонтально, целясь разрубить Диану пополам. Она заблокировала щитом, но сила удара была такой, что её отбросило на десять метров назад, ноги оставили борозды в асфальте.

Кратос не дал ей восстановиться. Он метнул топор.

Левиафан полетел, вращаясь, оставляя за собой ледяной след. Диана взмахнула мечом, встретила топор лезвием. Металл встретился с металлом, и от силы удара меч вырвался из её руки, полетел в сторону, воткнулся в стену здания в пятидесяти метрах.

Диана осталась без оружия. Но она была амазонкой. Оружие — это просто инструмент.

Она рванулась вперёд, ударила кулаком в грудь Кратоса. Удар был с силой грузового поезда. Кратос отлетел на несколько метров, врезался в фонтан в центре площади, разрушив его. Вода брызнула фонтаном.

Кратос поднялся, вытер кровь с губы. Ребро треснуло, но не сломалось. Он вызвал Левиафана обратно — топор вырвался из воздуха и влетел в его руку, словно живой.

Диана атаковала снова — серия ударов кулаками и ногами, каждый удар усилен божественной силой. Кратос блокировал, парировал, контратаковал. Они сражались в ближнем бою, без оружия, только плоть против плоти.

Удар Дианы в челюсть — голова Кратоса дёрнулась вбок.

Удар Кратоса локтем в живот — Диана задохнулась, согнулась.

Удар Дианы коленом в грудь — Кратос отлетел, перекатился, вскочил.

Удар Кратоса кулаком в лицо — нос Дианы треснул, кровь брызнула.

Они остановились, тяжело дыша, покрытые кровью и ранами. Диана вытерла кровь с лица, её глаза горели яростью.

— Ты... сильнее, чем я думала, — сказала она, сплёвывая кровью. — Но ты забыл одно. — Она выхватила лассо Истины с пояса. — Я амазонка. А это — оружие богов.

Она взмахнула лассо, золотая верёвка полетела вперёд, обвилась вокруг топора Кратоса, вырвала его из руки. Топор упал на землю. Диана дёрнула лассо снова, на этот раз обвивая его вокруг ног Кратоса, пытаясь повалить его.

Но Кратос схватил лассо руками.

Золотая верёвка обожгла его ладони, магия Истины пыталась проникнуть в его разум, заставить его говорить правду, подчиниться. Кратос почувствовал, как воспоминания начинают всплывать — Каллиопа, его дочь, убитая его собственной рукой. Лисандра, его жена, сожжённая заживо. Боги, которых он убил. Пандора, которую он предал.

Боль. Вина. Ярость.

И Кратос сломался.

Не духовно. Физически.

Его терпение, его сдержанность, всё, чему научил его Атрей, всё, что он построил в новой жизни — всё рухнуло. Ярость, древняя, первобытная, ярость Спартанца, ярость Призрака Спарты — вырвалась наружу.

Его кожа начала краснеть, метки на теле вспыхнули ярко-алым, глаза загорелись красным светом. Спартанская Ярость — состояние, в котором Кратос становился сильнее, быстрее, жестче. Состояние, в котором он уничтожал богов.

Он рванул лассо на себя с такой силой, что Диана полетела вперёд, потеряв контроль. Кратос схватил её за горло одной рукой, поднял над землёй.

Диана задыхалась, её руки вцепились в его запястье, пытаясь разжать пальцы. Но сила Кратоса в ярости была невероятной. Он швырнул её в сторону, Диана пролетела двадцать метров, врезалась в стену здания, пробив бетон.

Она упала на землю, кашляя кровью. Встала на колени, увидела его — идущего к ней, красного, горящего, словно демон из Тартара.

— Ты... ошиблась, — прорычал Кратос, его голос был искажён яростью. — Я не тот, кого можно сломать.

Диана вскочила, выхватила меч из стены здания позади неё. Она бросилась в атаку, меч нацелен в сердце Кратоса.

Кратос поймал лезвие голой рукой.

Меч, способный резать атомы, вошёл в его ладонь, прорезав плоть, кость. Кровь хлынула. Но Кратос не отпустил. Он сжал пальцы, и меч... треснул.

Божественный клинок, выкованный Гефестом, раскололся пополам.

Диана застыла в шоке. Это невозможно. Никто не мог...

Кратос ударил её лбом. Удар был такой силы, что тиара Дианы слетела, её голова дёрнулась назад, зрение затуманилось. Кратос ударил снова — кулаком в живот. Диана согнулась, выплюнула кровь.

Кратос схватил лассо Истины, всё ещё обвивающее его ноги, и дернул. Верёвка размоталась, Кратос обвил её вокруг своей руки, и метнулся к Диане.

Он обвил лассо вокруг её шеи.

Диана попыталась сопротивляться, но Кратос был слишком силён. Он дёрнул лассо, затягивая петлю. Золотая верёвка, созданная для того, чтобы нести истину, теперь душила свою хозяйку.

— Нет... — захрипела Диана, её руки вцепились в верёвку, пытаясь разорвать её, ослабить. Но лассо Истины не рвалось. Оно душило, сжимало, давило на трахею, перекрывая кислород.

Кратос смотрел ей в глаза, его лицо было бесстрастным, но глаза горели красным.

— Ты говорила, что это оружие богов, — прорычал он. — Но я убивал богов. Твоим собственным оружием.

Диана билась, её ноги молотили воздух, руки царапали лассо, но ничего не помогало. Сила уходила. Зрение темнело. Лёгкие горели.

Последнее, что она увидела — лицо Кратоса, холодное, беспощадное, лицо убийцы, который не знает пощады.

А потом — тьма.

Её тело обмякло, руки бессильно упали вдоль тела. Кратос держал лассо ещё несколько секунд, убеждаясь, что она мертва. Потом отпустил.

Тело Чудо-Женщины, принцессы Фемискиры, дочери Зевса, воина Режима, рухнуло на асфальт. Лассо Истины размоталось, упало рядом, его золотое свечение погасло.

Кратос тяжело дышал, его грудь вздымалась. Ярость начала спадать, красное свечение на коже и в глазах тускнело, возвращаясь к нормальному. Он посмотрел на свои руки — покрытые кровью, его и чужой. Посмотрел на труп у его ног.

— Ещё одна, — прошептал он устало. — Ещё один бог мёртв от моей руки.

Он поднял Левиафана, топор прилетел к нему по зову, вернулся в руку. Кратос закрепил его на спине, поднял щит. Огляделся.

Город вокруг был чужим, незнакомым. Портал, через который он пришёл, закрылся. Он был в ловушке. Но это не важно. Атрей. Его сын. Он должен найти его.

Кратос бросил последний взгляд на тело Дианы, потом развернулся и зашагал прочь, оставляя за спиной разрушенную площадь, обломки зданий и мёртвую богиню.

Его путь продолжался. Как всегда. Как всегда будет.

---

В Зале Справедливости сигнал жизни Чудо-Женщины пропал. Киборг застыл, уставившись на монитор в шоке.

— Диана... мертва? — прошептал он с недоверием.

Тревога взревела во всём комплексе. Режим терял одного из своих столпов.

А где-то в городе Кратос, Призрак Спарты, Богоубийца, искал путь домой.

И горе тому, кто встанет на его пути.

Глава 10 Золотой Свет против Пустого Кумира

Космос горел.

Флот скруллов, состоящий из трех десятков кораблей класса «Разрушитель», разворачивался в боевом строю вокруг астероидного поля в секторе Андромеды-VII. Их цель — колония Кри на планете Хала-Прайм, где находилось более миллиона беженцев. Скруллы не были известны милосердием, особенно после того, как война с Кри превратилась из политического конфликта в резню на уничтожение.

Но между флотом и планетой стояла она.

Кэрол Денверс. Капитан Марвел.

Она парила в пустоте космоса, окруженная золотым свечением — фотонной энергией, излучаемой каждой клеткой её тела. Короткие светлые волосы развевались, несмотря на отсутствие атмосферы, движимые самой энергией, пульсирующей вокруг неё. Костюм — красный с синим и золотым, обтягивающий, украшенный восьмиконечной звездой на груди — сиял так ярко, что его было видно с планеты невооруженным глазом.

Лицо Кэрол было сосредоточенным, решительным. Глаза светились белым — признак того, что она работала на максимальной мощности. Она не просто поглощала энергию, она была энергией, живым оружием космического масштаба.

— Последнее предупреждение, — её голос передавался через коммуникатор на всех частотах флота. — Отступите. Сейчас. Или я разберусь с каждым из вас лично.

Ответом была залп плазменных орудий. Сотни энергетических зарядов устремились к ней со всех направлений, каждый способный испепелить город.

Кэрол усмехнулась.

Она взорвалась движением, превратившись в золотую комету. Она пронеслась сквозь залп, поглощая каждый заряд, который касался её тела, преобразуя его в собственную энергию. Она врезалась в первый корабль — не в щиты, не в корпус, а прямо сквозь него, пробив его насквозь от носа до кормы. Реактор корабля детонировал, превращая судно в огненный шар.

Второй корабль. Третий. Четвертый.

Кэрол была неостановима. Она летала между кораблями, как хищная птица, её фотонные взрывы пробивали броню, плавили металл, уничтожали двигатели. Скруллы открыли огонь из всех орудий, но каждый выстрел только делал её сильнее.

Она достигла флагмана — массивного дредноута, в три раза больше остальных. Командир флота, скрулл по имени Тар'кел, наблюдал за её приближением на экранах и понял — они проиграли.

— Перегрузить реактор! — заорал он в панике. — Самоуничтожение! Заберем её с собой!

Но было поздно.

Кэрол врезалась в реакторный блок флагмана обеими руками вперед. Её энергия встретилась с энергией антиматерии, питавшей корабль. Реакция была мгновенной.

Взрыв был таким мощным, что его видели на трех планетах в системе. Белая вспышка, расширяющаяся волной, испепеляющая все на своем пути. Реактор флагмана сколлапсировал, создав временную нестабильность в пространстве — разлом, микроскопическую червоточину, которая обычно закрылась бы за микросекунды.

Но Кэрол была в эпицентре. Её энергия, смешавшаяся с энергией реактора, расширила разлом.

И затянула её внутрь.

---

Кэрол чувствовала, как её тело проходит сквозь... что-то. Не пространство, не время — нечто среднее. Туннель из света и тьмы, вращающийся, давящий, выворачивающий её наизнанку. Она попыталась сопротивляться, активировать энергию, но туннель поглощал её, тянул дальше и дальше.

А потом — выход.

Кэрол вылетела из разлома на полной скорости, её тело было окутано остатками золотой энергии. Она тормозила, используя фотонное излучение как двигатель, замедляя падение.

И остановилась, зависнув в воздухе.

Она огляделась, тяжело дыша, пытаясь понять, где находится.

Город. Огромный, раскинувшийся до горизонта. Небоскребы из стекла и стали тянулись к небу, улицы были забиты автомобилями, людьми. Ночь. Огни рекламы освещали все вокруг яркими красками. Кэрол увидела знакомые очертания — Таймс-сквер.

— Нью-Йорк? — пробормотала она, нахмурившись.

Но что-то было не так. Она осмотрелась внимательнее, активируя расширенное зрение. Нет Башни Мстителей. Нет штаб-квартиры Щ.И.Т. в заливе. Архитектура была похожа, но не идентична. Реклама на зданиях — незнакомые бренды. "Vought International", "Compound V", "The Seven".

— Это не мой мир, — прошептала Кэрол, чувствуя, как в груди закипает тревога.

Она зависла выше, пытаясь расширить сканирование, найти знакомые энергетические сигнатуры — реактор Тони, излучение Гаммы Брюса, что угодно. Но ничего. Только фоновая радиация, электричество, обычные технологии.

И тогда она почувствовала это.

Присутствие. Сильное, мощное, приближающееся сзади на невероятной скорости.

Кэрол начала поворачиваться, но не успела.

Два луча красного света ударили её в спину.

Лазерное зрение, невероятной мощности, пробило её энергетический барьер, обожгло кожу, швырнуло вперед. Кэрол пролетела несколько сотен метров, врезалась в асфальт Таймс-сквер с оглушительным грохотом. Удар был такой силы, что образовался кратер диаметром в пять метров, трещины разбежались по улице, автомобили подпрыгнули, сигнализации завыли.

Люди на площади закричали, бросились бежать в панике.

Кэрол лежала в кратере несколько секунд, оценивая повреждения. Костюм обожжен, но цел. Спина болит, но кожа уже регенерирует, заживляя ожоги. Ничего критичного.

Она поднялась, отряхнула пыль с плеч и взлетела обратно в воздух, её кулаки начали искриться золотой энергией. Глаза вспыхнули белым.

— Ладно, — прорычала она, оглядываясь в поисках нападавшего. — Кто бы ты ни был, это была ошибка.

И тогда она его увидела.

Фигура зависла в воздухе в пятидесяти метрах от неё. Мужчина, высокий, широкоплечий, в облегающем костюме. Костюм был... нелепым. Ярко-синий с красным, с золотыми орлами на плечах, белыми звездами, американским флагом как накидкой. Всё кричало "патриотизм", но в гротескной, почти пародийной форме.

Лицо мужчины было... красивым. Слишком красивым. Идеально симметричным, с голубыми глазами, светлыми волосами, зачесанными назад, и улыбкой, которая не доставала до глаз. Улыбкой, которая была холодной, презрительной, почти... безумной.

Хоумлендер.

Он смотрел на Кэрол с выражением абсолютного презрения, его губы были изогнуты в насмешливой ухмылке.

— Ты что еще за пародия на меня? — процедил он, его голос был высокомерным, пропитанным ядом. — Я ясно дал понять Эшли и Воут: никого в Семерку без моего одобрения. — Он скрестил руки на груди, будто был учителем, отчитывающим непослушного ребенка. — Ты выглядишь как дешевый косплей с завышенным самомнением. Золотое свечение? Серьезно? Это же просто жалко.

Кэрол нахмурилась, изучая его. Сила — определенно. Он парил в воздухе без видимых усилий, лазерное зрение было мощным. Но его поза, его манеры... это не был воин. Это был избалованный ребенок в теле взрослого.

— Слушай, я не знаю, кто ты, — сказала она спокойно, поднимая руки в примиряющем жесте. Золотое свечение вокруг кулаков погасло. — Я не ищу конфликта. Я даже не из этого мира. Меня занесло сюда случайно. Если ты можешь указать мне на ближайший источник экзотической энергии или пространственные аномалии, я уберусь отсюда, и мы оба забудем об этом.

Хоумлендер усмехнулся шире, и в его глазах появилось нечто опасное.

— Милочка, — сказал он, медленно приближаясь, — ты его уже нашла.

Он исчез.

Точнее, взорвался движением настолько быстрым, что обычный человек увидел бы только размытие. Он врезался в Кэрол плечом, швырнув её в сторону. Кэрол пролетела сквозь окно офисного здания на тридцатом этаже, прошла насквозь, вылетела с другой стороны, врезалась в следующее здание.

Она остановилась, пробив три стены, и приземлилась в офисе, где десяток перепуганных клерков смотрели на неё в шоке. Кэрол поднялась, отряхнула осколки стекла и гипсокартона.

— Извините, — сказала она клеркам. — Уходите. Сейчас.

Они не заставили себя просить дважды, бросились к выходу.

Кэрол вылетела обратно в небо, на этот раз готовая. Хоумлендер уже был там, ждал её с самодовольной ухмылкой.

— Что, больно? — спросил он насмешливо. — Не привыкла, когда кто-то даёт сдачи?

Кэрол не ответила словами. Она атаковала.

Её скорость была невероятной — благодаря фотонной энергии она могла разгоняться до околосветовых скоростей в атмосфере. Она ударила Хоумлендера кулаком в челюсть, вложив в удар достаточно силы, чтобы уничтожить танк.

Голова Хоумлендера дернулась вбок, он отлетел на несколько метров. Но не упал. Просто остановился, повернул голову обратно и сплюнул кровью. Его глаза загорелись красным.

— Моя очередь.

Лазерные лучи вырвались из его глаз, нацеленные прямо в грудь Кэрол. Она выставила руки вперед, создавая энергетический щит. Лазеры ударили в щит, и энергия начала поглощаться, питая силы Кэрол.

Хоумлендер усилил мощность, лучи стали ярче, толще. Кэрол держала щит, но чувствовала, как её отталкивает назад. Она не могла вечно поглощать — даже её способности имели лимит.

Она развела руки резко в стороны, рассеяв лазеры, и выстрелила собственными фотонными взрывами из ладоней. Два золотых луча энергии устремились к Хоумлендеру.

Он попытался уклониться, но был слишком медлен. Взрывы попали в него, один в грудь, второй в плечо. Хоумлендер взревел от боли, его костюм обуглился, кожа покрылась ожогами.

— Ты... — он посмотрел на свой поврежденный костюм с выражением шока и ярости. — Ты испортила мой костюм! Ты знаешь, сколько времени мейкап-команда тратит на то, чтобы я выглядел идеально?!

Кэрол не могла поверить в то, что слышала. Этот... псих беспокоился о костюме?

— Ты серьезно? — переспросила она с недоверием.

Хоумлендер атаковал снова, на этот раз в ярости. Он швырял удары кулаками, каждый из которых мог пробить сталь. Кэрол блокировала, парировала, уклонялась. Но она заметила кое-что — его техника была ужасной. Никакой дисциплины, никакой стратегии, только грубая сила и скорость. Он дрался как уличный хулиган, а не как воин.

Кэрол была пилотом ВВС, обученным рукопашному бою, тактике, стратегии. Она сражалась с Кри, Скруллами, Таносом. Этот... ребенок в теле взрослого не был ей ровней.

Она поймала его кулак, развернула его руку, ударила локтем в лицо. Нос Хоумлендера хрустнул, кровь брызнула. Кэрол ударила коленом в живот, он согнулся, она ударила сверху обеими руками, сцепленными в замок, швырнув его вниз.

Хоумлендер врезался в крышу здания, пробив её, упав внутрь. Кэрол последовала за ним, приземлилась на краю дыры, заглянула вниз.

Хоумлендер лежал в обломках, покрытый пылью и кровью. Он медленно поднялся, его лицо было искажено яростью и... страхом? Да, Кэрол увидела это. Страх. Он не привык к тому, что кто-то может причинить ему боль.

— Ты... — он вытер кровь с губы. — Ты не понимаешь, с кем связалась. Я — Хоумлендер! Величайший герой Америки! Самый сильный человек на планете!

Кэрол приземлилась перед ним, её тело окутало золотое свечение.

— Я сражалась с существами, которые уничтожали галактики, — сказала она холодно. — Ты даже не близко.

Хоумлендер взревел и атаковал. Кэрол активировала режим Binary.

Её тело вспыхнуло ослепительным золотым светом, волосы превратились в чистую энергию, глаза стали белыми, горящими. Сила, текущая через неё, удвоилась, утроилась. В этом режиме она могла противостоять целым флотам, разрушать планеты.

Хоумлендер ударил её кулаком. Кэрол даже не шелохнулась. Удар отскочил от её энергетического поля, как камешек от танка.

Кэрол ударила в ответ.

Её кулак встретился с грудью Хоумлендера, и он пролетел сквозь пять зданий подряд, оставляя за собой туннель из разрушений. Он врезался в улицу на противоположной стороне квартала, образовав огромный кратер.

Кэрол полетела за ним, не давая ему восстановиться. Она схватила его за горло, подняла в воздух и швырнула вверх. Хоумлендер взлетел на километр в небо. Кэрол телепортировалась выше него, используя скорость, и ударила сверху обеими руками. Хоумлендер полетел вниз, как метеор.

Он врезался в Таймс-сквер, в самый центр площади. Асфальт взорвался, образовав кратер в двадцать метров диаметром. Гигантские рекламные экраны треснули от ударной волны. Люди бежали в панике, кричали, снимали на телефоны.

Кэрол приземлилась рядом с кратером, деактивируя Binary. Свечение погасло, она вернулась в нормальное состояние. Она подошла к краю кратера и посмотрела вниз.

Хоумлендер лежал на дне, его костюм был разорван, кожа покрыта ожогами и ссадинами, кровь текла из носа, рта, ушей. Он хрипел, пытаясь подняться, но тело не слушалось.

Кэрол прыгнула вниз, приземлилась рядом с ним. Хоумлендер посмотрел на неё снизу вверх, и в его глазах был чистый ужас.

— Стой... стой... — захрипел он, поднимая руку в умоляющем жесте. — Я сдаюсь! Я сдаюсь! Пожалуйста!

Кэрол нахмурилась, глядя на него. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью. Он плакал. Этот "величайший герой" плакал как ребенок.

Кэрол вздохнула, её взгляд смягчился. Она протянула руку, намереваясь помочь ему подняться.

— Ладно. Достаточно. Я не...

И в этот момент мир вокруг них взорвался звуком.

Все гигантские рекламные экраны на Таймс-сквер одновременно переключились. Реклама исчезла, и вместо неё появилось видео.

Кэрол подняла взгляд, как и все остальные на площади.

На экранах было видео из кабины самолета. Хаос, паника, люди кричали. Камера дрожала, но изображение было четким. И там, в центре кадра, стоял Хоумлендер.

Его костюм был безупречен, лицо спокойно. Он стоял в проходе, а вокруг него люди — женщины, дети, старики — умоляли, плакали, просили о помощи.

И Хоумлендер... усмехался.

**«Пожалуйста! У нас дети! Спасите нас!»** — кричала женщина на видео.

Хоумлендер на видео посмотрел на неё, и его глаза загорелись красным.

**«Если хоть один из вас попытается подойти ближе,»** — сказал он холодно, **«я испепелю всех. Начиная с детей.»**

Камера показала, как он развернулся и вылетел из самолета, оставив всех умирать.

Видео закончилось. Экраны погасли на мгновение, а потом появилась надпись большими буквами:

**«ЭТО ВАШ ГЕРОЙ. ТРЕБУЙТЕ ПРАВДЫ. — ПАЦАНЫ»**

Площадь замерла в абсолютной тишине. Тысячи людей смотрели на экраны, потом на кратер, где лежал Хоумлендер. Некоторые начали плакать. Другие — кричать от ярости.

Кэрол медленно повернула голову, глядя на Хоумлендера. Её лицо было бесстрастным, но глаза... глаза горели холодным огнем.

— Это правда? — спросила она тихо.

Хоумлендер дрожал, его губы шевелились, но слова не выходили.

— ОТВЕТЬ МНЕ! — взревела Кэрол, и её голос эхом разнесся по площади.

— Они... они были уже мертвы... — захныкал Хоумлендер. — Самолет падал, я не мог... я не...

— Ты бросил их умирать, — прошептала Кэрол, и её глаза начали заливаться золотым светом. — Детей. Женщин. Беззащитных людей.

Она сделала шаг вперёд, и воздух вокруг неё начал дрожать от жара. Температура на площади подскочила на десять градусов.

— Знаешь... — сказала она, её голос был спокоен, но в нём была сталь, — Питер Паркер или Стив Роджерс сказали бы, что тебя нужно судить. Что мы выше этого. Что справедливость — это не месть.

Она присела перед Хоумлендером, глядя ему прямо в глаза.

— Но я убивала врагов еще будучи обычным пилотом. Я сражалась в войнах, где выбор был между жизнью и смертью. — Её кулак начал светиться, энергия сгущалась, концентрировалась. — И я знаю, когда передо мной не человек, а ошибка.

Хоумлендер попытался отползти, но Кэрол схватила его за горло, подняла, прижала к стене кратера.

— Пожалуйста... — хныкал он. — Пожалуйста, не надо... Я могу измениться... Я...

— Нет, — сказала Кэрол, и её рука засветилась так ярко, что смотреть было больно. — Не можешь.

Она ударила.

Один удар. Максимальная мощность. Вся фотонная энергия, сконцентрированная в кулаке, высвобожденная в одной точке.

Кулак встретился с головой Хоумлендера.

И череп "величайшего героя Земли" лопнул.

Не раскололся. Не треснул. Лопнул — как переспелый арбуз, взорвавшись фонтаном крови, костей и мозговой ткани. Тело дёрнулось, обмякло, упало на дно кратера, обезглавленное.

Кэрол стояла над трупом, окутанная золотым сиянием, её кулак дымился. Она медленно разжала пальцы, и остатки... того, что было головой Хоумлендера, упали на землю.

Площадь замерла в абсолютной тишине.

Потом кто-то начал аплодировать.

Один человек. Потом второй. Третий. Через минуту вся площадь ревела от аплодисментов и криков одобрения.

Кэрол не обращала на них внимания. Она посмотрела на свою руку, покрытую кровью, и почувствовала... пустоту. Не сожаление. Не удовлетворение. Просто выполненный долг.

Она взлетела в воздух, оставляя за собой толпу, труп и разрушенную площадь.

Где-то в городе, в подвале безопасного дома, Билли Бутчер и Хьюи наблюдали за трансляцией с площади на мониторах. Бутчер медленно опустил стакан виски, которым собирался отпраздновать, и уставился на экран.

— Бля, — прошептал он с благоговением. — Она просто... охренеть.

Хьюи кивнул, не в силах оторвать взгляд от изображения Кэрол, парящей в небе.

— Думаешь, она осталась? — спросил он тихо.

Бутчер усмехнулся.

— Надеюсь, что нет, парень. Потому что если она решит, что мы тоже проблема... нам хана.

А высоко в небе Кэрол летела, ища путь домой, оставляя позади мир, который она спасла, даже не намереваясь этого делать.

Потому что быть героем — это не костюм, не слава, не аплодисменты.

Это выбор. Каждый раз.

И Кэрол Денверс всегда делала правильный выбор.

Глава 11 Похитители душ

Дренор умирал

Не метафорически — не поэтическим преувеличением, брошенным в темноту ради красоты слога. Это была констатация факта, такая же холодная и неопровержимая, как базальтовые плиты алтаря под ногами Гул'дана. Мир умирал — по его вине, его руками, его волей. И это наполняло чернокнижника чем-то, что у существ с более человеческой душой называлось бы гордостью. Но у Гул'дана души не было — он обменял её давно, в тот момент, когда протянул руку к Скверне и Скверна протянула руку в ответ. Сделка была честной. Он отдал то, чего не ценил. Взамен получил всё остальное.

Ночь над Тёмным Болотом была живой — не в том смысле, в котором живы рощи или моря, где жизнь тихая, медленная, равнодушная к чужим делам. Ночь над алтарём жила иначе: дышала, пульсировала, сжималась и разжималась, как лёгкие чего-то огромного и голодного, затаившегося высоко в тучах. Тучи не были обычными — не те, что несут дождь и молнии, а рождённые из самой Скверны, из искажённой материи, пронизанной хаосом Круговерти Пустоты. Внутри них не было молний — там были щупальца зелёного огня, вспышки того цвета, который не имел права существовать в природе. Цвет разложения. Цвет обещания. Цвет Скверны.

Запах серы здесь был настолько плотным, что новичок упал бы без чувств уже через несколько минут. Но Гул'дан дышал им так же легко, как горным воздухом — потому что сера давно уже стала его воздухом, его миром, его кровью. Он стоял в центре огромной пентаграммы, выжженной прямо в камне — не нарисованной, не начерченной мелом или углём, а именно выжженной, словно чья-то исполинская рука ткнула раскалённым пальцем в плоть Дренора и провела черту, не спрашивая разрешения у мира. Символы по контуру звезды светились зелёным — они не просто светились, они текли, перетекали один в другой, как живая жидкость, как кровь в жилах самого алтаря, который теперь принадлежал не Духам Земли, не древним богам Дренора — а ему.

Сам чернокнижник был отвратительно мал.

Это всегда поражало тех, кто видел его впервые и выживал достаточно долго, чтобы осмыслить увиденное. Гул'дан не был исполином — он был стариком. Согнутым, скрюченным, с руками, похожими на сухие ветки дерева, которое давно следовало срубить. Его кожа была цвета прогорклого жира — зеленовато-серая, испещрённая морщинами настолько глубокими, что в них, казалось, могли прятаться тени. Лицо его было лицом трупа, которому кто-то злобный и насмешливый вернул способность двигаться и думать, но отказал в чём-то главном — в том, что делает лицо живым. Его глаза — мертвенно-белые, без зрачков, затянутые зеленоватой пеленой Скверны — смотрели на мир с тем выражением абсолютного, леденящего спокойствия, которое бывает у существ, давно переставших бояться. Потому что Гул'дан и впрямь давно перестал бояться. Страх — инструмент для слабых. Страх говорит: не делай этого, ибо пострадаешь. Но если ты уже пострадал настолько, что дальше некуда — страх становится просто лишним весом, который выбрасываешь в пропасть и смотришь, как он падает.

Его руки поднялись.

Медленно. С той неотвратимостью, с которой поднимается прилив. Пальцы растопырились — десять сухих крюков, на каждом из которых уже собиралась Скверна. Не огонь, не молния — нечто хуже. Концентрированное отрицание, квинтэссенция хаоса, который жил в крови Гул'дана, в каждой его клетке, в каждом выдохе.

Пространство перед алтарём начало трещать.

Это был именно тот звук — треск. Как трескается лёд под слишком большим весом. Как трескается кость под молотом. Как трескается разум под давлением того, чего орочье сознание не должно видеть. Воздух задрожал — мелкой рябью сначала, потом крупнее, грубее, агрессивнее. В ряби появились цвета — зелёный, чёрный, и ещё один, для которого не было названия ни в одном языке Дренора.

Трещина появилась внезапно — прочертила воздух сверху вниз, как удар невидимого клинка, и из неё хлынул свет. Зелёный. Пульсирующий. Живой в самом неправильном смысле этого слова. Трещина расширялась с хрустом и стоном, словно сама реальность сопротивлялась, словно ткань бытия имела собственную волю и не желала рваться. Но Гул'дан давил — вливал в ритуал всё, каждый резерв Скверны, накопленный за годы служения Легиону, каждую каплю силы, добытой ценой сотен тысяч жизней.

Тёмный Портал открылся с тем звуком, который не забывается — громовым ударом, перед которым меркнут настоящие громы. Он развернулся огромным провалом, в десятки локтей высотой, обрамлённый каменными плитами алтаря, которые теперь светились зелёным так ярко, что бросали тени в обратную сторону от источника света. По контуру портала вращались руны Скверны — древние, старше самого Дренора.

Гул'дан ждал армии.

Он ждал легионов — тысячи демонов, Mo'arg, Нат'резим, Felguard в чёрной броне, Infernal, падающих как звёзды. Он ждал, что из портала хлынет поток разрушения, неудержимый и прекрасный в своей абсолютной смертоносности.

Из портала вышел один человек.

Он появился не как демон — не вспышкой, не громом. Он вышел с той царственной небрежностью, с которой очень уверенные в себе существа входят в помещения, которые им не принадлежат — так, словно это он созвал этот ритуал. Шан Цзун ступил на камни Дренора и остановился. Его одежды — тёмные, расшитые золотыми нитями, с широкими рукавами — развевались в горячем ветру, насыщенном серой. Лицо его было лицом человека, привыкшего к тому, что мир смотрит на него снизу вверх — красивое лицо, жестокое в своей аристократической безупречности, с тёмными глазами, которые сейчас быстро, профессионально, без паники сканировали окружающее.

Он был Верховным Колдуном Внешнего Мира. Он помнил времена, когда этот мир был молод. Он пережил девять турниров Смертельной Битвы. Он похитил тысячи душ — каждая добавляла к его телу годы жизни, к его арсеналу умения, к его личности новые грани. Он видел многое.

Но это место было другим.

Скверна — слово пришло само, из воздуха, из самого пространства вокруг. Что-то здесь было глубоко, фундаментально неправильно. Не просто зло — зло он знал, зло было его инструментом, его языком, его домом. Здесь было что-то, что смотрело на само понятие зла сверху вниз.

Его взгляд остановился на Гул'дане.

Колдун Внешнего Мира умел читать существ — умел взглянуть и понять главное: хищник или жертва, инструмент или угроза, союзник или конкурент. Этот маленький скрюченный орк с мёртвыми белыми глазами был похитителем душ. Другим похитителем душ. Шан Цзун это понял сразу — не умом, а тем безошибочным инстинктом хищника, который чует родственный запах за версту.

В мире, где он привык быть единственным в своём роде, это было опасно неприятно.

— Один, — сказал Гул'дан, и в его голосе было шипение змеи, застигнутой врасплох, но не напуганной. — Легион прислал мне одного.

Шан Цзун медленно повернулся к нему — с нарочитой, подчёркнутой медлительностью, которая говорит: у меня есть время, и я выбираю, как его тратить.

— Легион, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Интересное название. У нас это называется иначе.

— У вас, — произнёс Гул'дан, и в этом коротком слове было всё: любопытство, пренебрежение, и что-то острое, как скол кремня. — Откуда ты, чужак?

— Оттуда. — Шан Цзун сделал небрежный жест в сторону закрывшегося портала. — Из места, о котором тебе лучше не знать. Пока.

Ветер над алтарём выл в промежутках между вспышками зелёного огня — длинный, тоскливый звук, похожий на вой существа, которое давно умерло, но ещё не успело это осознать.

— Ты похищаешь души, — сказал Гул'дан. Не спросил — констатировал. — Я чувствую это в тебе. Запах чужих жизней. Вкус украденного.

— Говоришь так, словно это порок, — ответил Шан Цзун, и уголок его рта дрогнул в том, что при большом желании можно было назвать улыбкой. — А сам? Чем ты питаешься, старик? Этой твоей зелёной грязью?

— Этой грязью, — медленно произнёс Гул'дан, — я разрывал миры.

— Мир один на двоих похитителей душ — это тесно, — сказал Шан Цзун. Его тон был всё таким же светским, всё таким же небрежным. Но руки под широкими рукавами уже двигались — медленно, незаметно, складываясь в первый из тысячи выученных жестов. — Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю, — ответил Гул'дан.

И ударил.

Первый выброс Скверны прорезал воздух между ними — не шаром, не лучом, а волной, широким фронтом зелёного хаоса, который не летел, а тёк, расширяясь, заполняя пространство. Он был рассчитан не на точность — на подавление, на то, чтобы смести чужака с ног, дать Гул'дану секунду на оценку того, как именно этот человек реагирует на удар.

Шан Цзун реагировал превосходно.

Он прыгнул — не назад, не в сторону, а вверх и вперёд, через волну Скверны, через самый её гребень, в прыжке развернувшись в воздухе с той нечеловеческой лёгкостью, которая была возможна только благодаря тысячелетиям тренировок и сотням похищенных душ великих воинов, растворившихся в нём без следа. Полы его одежды хлестнули по краю волны — и там, где Скверна коснулась ткани, осталось тёмное пятно, дымящееся, разъедающее нити. Но сам Шан Цзун был уже по другую сторону, приземлился на камни алтаря в десяти шагах от Гул'дана и распрямился, как распрямляется сжатая пружина.

— Хорошо, — прошипел Гул'дан.

— Начало, — согласился Шан Цзун.

Из его раскрытых ладоней вырвались черепа.

Они горели — не зелёным огнём Скверны, а оранжево-алым, цветом живого пламени, цветом того огня, что жжёт и не прощает. Три черепа, один за другим, вылетели из рук колдуна Внешнего Мира и понеслись к Гул'дану по дугообразным траекториям — не прямо, а огибая, охватывая, вынуждая чернокнижника двигаться. Каждый череп издавал звук — низкий, вибрирующий вой, похожий на стон, похожий на смех, похожий на что-то среднее между тем и другим. Звук душ, заточённых в пламени. Звук того, что бывает, когда чужая агония становится оружием.

Гул'дан не побежал.

Он никогда не бегал. Физически он мог — тело его было немощным, но не настолько немощным, как казалось. Однако бегство было для тех, кто не умел думать быстрее, чем движется угроза. Гул'дан думал быстро. Он уже в момент броска просчитал траектории, уже понял, что черепа огибают его намеренно — значит, они управляемые, значит, за ними стоит воля, значит, достаточно перебить эту волю. Он выбросил руку навстречу первому черепу — не магией, не заклинанием, а просто жестом, резким и властным, как приказ — и из его ладони хлынула нить Скверны, тонкая, как игла, острая, как всё самое жестокое в мире.

Нить вошла в череп насквозь.

Череп взорвался — не огнём, а той странной, тихой вспышкой, которая бывает, когда Скверна пожирает другую магию. Не яркой вспышкой — тёмной, поглощающей, как будто маленький кусочек реальности на секунду исчез. Два оставшихся черепа Гул'дан отклонил волной — широкой, плоской, выпущенной из другой руки — и они разлетелись в стороны, врезались в камни алтаря, подожгли несколько символов на краю пентаграммы, и огонь на камне горел теперь двумя цветами сразу — зелёным и алым, не смешиваясь, как два враждебных начала, вынужденных делить одно пространство.

— Чужие души, — сказал Гул'дан, медленно поворачиваясь к Шан Цзуну. В его голосе теперь было что-то похожее на интерес. Настоящий, острый интерес существа, которое давно не встречало ничего достойного внимания. — Ты используешь чужие души как топливо. Расточительно.

— Зато эффективно, — ответил Шан Цзун, и его силуэт начал меняться.

Это было самое пугающее из всего, что Гул'дан видел в тот вечер — а он видел немало пугающего за свою жизнь. Силуэт колдуна Внешнего Мира начал плыть, расплываться, как отражение в потревоженной воде. Черты лица сместились. Рост изменился — стал ниже, шире. Одежды потемнели, исчезли. Вместо них появилась зелёная кожа, бугры мышц, орочьи клыки.

Перед Гул'даном стоял орк. Огромный, массивный, в простой кожаной броне. Незнакомый — нет, знакомый, очень знакомый, потому что это было лицо Оргрима Думхаммера, молодого, сильного, ещё не ставшего вождём, но уже несущего в себе всю ту железную волю, которая однажды сделает его легендой.

Гул'дан смотрел на это лицо.

И что-то — очень маленькое, очень старое, почти мёртвое — шевельнулось в нём. Что-то, что было там ещё до Скверны. До Легиона. До сделки. Это что-то было страхом, или уважением, или тем смутным чувством, которое испытываешь, глядя на человека, которого предал.

Шан Цзун это почувствовал.

Именно этого он и добивался.

Оргрим-Шан Цзун ударил — с той дикой мощью, с тем орочьим напором, который не знает защиты, только атаку. Кулак прошёл сквозь воздух там, где только что было лицо Гул'дана — чернокнижник отклонился, медленно, почти лениво, на самые необходимые сантиметры, и кулак задел его плечо. Этого было достаточно, чтобы Гул'дан почувствовал — кость. Твёрдо. Больно. Он шатнулся, сделал шаг назад, и в этом шаге была не слабость — в этом шаге была информация. Удар был настоящим. Сила была настоящей. Шан Цзун в образе Оргрима не просто выглядел орком — он двигался как орок, бил как орок, весил как орок.

Это была магия душ в своём высшем проявлении.

Гул'дан выровнялся. Плечо горело. Он опустил взгляд — на плечо, на то место, куда пришёлся удар — и увидел, что там, где костяшки Оргрима-Шан Цзуна коснулись его кожи, остался след. Не синяк. Не ссадина. Нечто более тонкое — след чужой магии, след другого похитителя душ, проникший сквозь собственную ауру Скверны, которая обычно отклоняла большинство ударов ещё до того, как они достигали плоти.

— Интересно, — прошипел Гул'дан, и теперь в его голосе не было ничего, кроме того ледяного, рабочего интереса, с которым хирург смотрит на сложный случай. — Ты носишь их в себе. Своих мёртвых.

— Они полезнее живыми, — ответил голос Оргрима из чужого рта, и это несоответствие — орочий гул слов и внешний облик орока, говорящего с интонациями аристократа — было само по себе оружием, потому что заставляло разум спотыкаться, искать смысл там, где был только обман.

Из земли выросли руки.

Гул'дан не произнёс заклинания — он просто захотел, и Скверна, которой было пропитано всё вокруг, каждый камень алтаря, каждая пядь земли под ним, ответила. Из базальта вырвались конечности — не людские, не орочьи, а нечто промежуточное, сотканное из зелёного огня и уплотнённого хаоса, с длинными пальцами, заканчивающимися там, где заканчиваются пальцы у существ, которых не должно существовать. Руки Скверны. Они схватили Шан Цзуна — за ноги, за щиколотки, рванули вниз с той силой, которой у огня быть не должно, но она была, потому что это был не огонь, это была воля Гул'дана, материализованная в форме хватки.

Шан Цзун изменился снова — в долю секунды, раньше, чем руки успели сомкнуться полностью.

Оргрим исчез. Вместо него стало что-то меньшее, стремительное — женщина в синем, с движениями ветра, с ногами, которые никогда не стоят там, где ты ожидаешь их увидеть. Одна из великих воинов Внешнего Мира, чья душа теперь жила в Шан Цзуне, чьи ноги помнили каждый уклон, каждый разворот на грани возможного. Руки Скверны схватили воздух — буквально воздух, потому что тело уже было в другом месте, уже прыгало вверх, на камни по краю алтаря, уже смотрело сверху вниз на Гул'дана с той высоты, которая даёт секундное тактическое преимущество.

Секундное — но достаточное.

Из рук Шан Цзуна — снова его рук, снова его лица, его облика, потому что маски были надеты и сняты — вырвалось нечто другое. Не черепа. Не огонь. Нити — тонкие, почти невидимые, цвета старого серебра, цвета того, что бывает между жизнью и смертью. Нити душ. Они потянулись к Гул'дану с той медлительностью, которая была обманчивой, потому что медлительность их была медлительностью удава — неспешной, неотвратимой, уверенной в том, что жертва никуда не денется.

Гул'дан почувствовал их раньше, чем они его коснулись.

Он почувствовал их потому, что сам был похитителем душ — а значит, он знал этот запах. Запах магии, которая лезет под кожу, которая ищет не тело, а то, что внутри тела. То, что он давно продал, но что всё ещё оставляло призрак своего отсутствия — как отсутствие зуба оставляет ямку, которую язык всё равно ищет.

Он разорвал нити.

Не магией — гневом. Чистым, концентрированным, холодным орочьим гневом, который он давно научился использовать как инструмент так же точно, как шаман использует духов. Скверна в нём вспыхнула — не зелёным, а на мгновение почти белым, почти тем цветом, который бывает в центре самого горячего пламени. Нити лопнули, каждая со звуком натянутой струны, которую перерезают ножом, и Шан Цзун отшатнулся — физически отшатнулся на своём камне, потому что обратная волна от разрыва ударила по тому, кто плёл сеть, как удар по руке, которая держала молот в момент, когда молот врезается в камень.

Оба замерли на секунду.

Оба дышали.

Алтарь вокруг них выглядел иначе, чем в начале. Несколько плит были расколоты — там, куда упали черепа. Одна из рун пентаграммы угасла, заменённая алым огнём. Воздух между ними был плотным, как перед грозой, только гроза в нём должна была быть из другого материала — не из воды и электричества, а из воли и разрушения.

— Ты умеешь притворяться, — сказал Гул'дан. Не с пренебрежением — с профессиональным признанием. — Ты надеваешь мёртвых как броню. Это... неплохо.

— А ты умеешь злиться, — ответил Шан Цзун, и потирал ладонь об ладонь — медленно, задумчиво, как человек, пересчитывающий монеты. — Большинство чернокнижников теряют голову, когда злятся. Ты — нет. Это хуже.

— Мне есть чему тебя научить, — сказал Гул'дан.

— Мне есть что у тебя взять, — ответил Шан Цзун.

И они снова ударили — одновременно, оба, как будто между ними была какая-то тёмная синхронность, понимание на уровне инстинкта: пауза кончилась, разговор кончился, осталось только то, что и должно было остаться с самого начала.

Шан Цзун снова изменился — но на этот раз не в конкретного воина. Он изменился в нечто составное, собирательное, в образ из нескольких душ сразу — выше, чем он сам, с руками, в которых была сила Оргрима, с ногами, в которых была скорость синей женщины, с лицом, которое было его собственным лицом, но искажённым, сдвинутым, как отражение в разбитом зеркале. Это стоило ему — такое слияние всегда стоило. По вискам его текло что-то тёмное — не кровь, а что-то похожее на кровь, то, что бывает, когда человек тащит из себя слишком много сразу. Но он держал. Тысячелетия практики держали за него.

Он прыгнул на Гул'дана — не по прямой, а по спирали, огибая, уходя из угла обзора, появляясь там, где старый чернокнижник не ждал. Удар ногой в грудь — сухой, точный, с той силой Оргрима, что сейчас жила в его ногах. Гул'дан принял удар — он не мог его не принять, потому что не успел поставить щит — и полетел назад, ударился о камни алтаря спиной, услышал собственный хруст, который мог быть камнем, а мог быть рёбрами, и не сразу понял, чем именно.

Боль была.

Он отметил её так, как отмечают погоду перед дорогой — нейтрально, информативно. Рёбра. Одно, может быть два. Несмертельно. Неважно.

Важно было другое.

Шан Цзун стоял над ним.

Впервые за всю битву Гул'дан лежал, а противник стоял, и это соотношение само по себе было частью боя — потому что тот, кто стоит, думает иначе, чем тот, кто лежит, и Шан Цзун сейчас думал: *вот он, вот момент, вот слабость*.

Он протянул руку.

Нити потянулись снова — на этот раз быстрее, увереннее, потому что теперь между ними не было расстояния, теперь они были в двух шагах друг от друга, и нитям не нужно было преодолевать пространство. Они шли прямо, к груди Гул'дана, к тому месту, где у существ бывает душа.

Гул'дан позволил им коснуться себя.

На долю секунды — ровно на столько, сколько нужно, чтобы нити почувствовали отсутствие того, за чем пришли. Почувствовали пустоту там, где должна была быть душа. Почувствовали — и потянули. И в этот момент, в этот конкретный момент, когда магия Шан Цзуна тянулась к пустоте и не находила опоры, когда сам он чуть подался вперёд, чуть потерял баланс, чуть переместил вес — Гул'дан ответил.

Путы Скверны вырвались из земли со всех сторон сразу.

Не руки на этот раз — путы. Цепи из уплотнённого хаоса, из зелёного огня, ставшего твёрдым, потому что воля Гул'дана сделала его твёрдым. Они обвились вокруг щиколоток Шан Цзуна, вокруг запястий, вокруг торса — мгновенно, как будто всё это время ждали в камне под его ногами, ждали именно этого момента, именно этой позиции. Шан Цзун дёрнулся — раз, другой. Путы не рвались. Они горели — там, где касались его кожи, оставляли следы Скверны, разъедающие, впивающиеся, и колдун Внешнего Мира закричал — один раз, коротко, сквозь зубы, потому что боль была настоящей, потому что Скверна не была тем, с чем он встречался раньше, и его тысячелетний опыт не имел готового ответа на этот конкретный вид разрушения.

Гул'дан поднялся.

Медленно. С достоинством. С той неспешностью, которая теперь была уже не выбором, а необходимостью — рёбра напоминали о себе при каждом движении, острой, деловой болью. Он распрямился настолько, насколько позволяло согнутое годами и Скверной тело. Посмотрел на Шан Цзуна — на то, как тот пытается разорвать путы, как меняет облик снова и снова, пробует разные формы, ища ту, которая окажется сильнее оков. Оргрим — путы держат. Синяя женщина — путы тянутся, но держат. Кто-то ещё, кого Гул'дан не знал, огромный и чёрный как ночь — путы трещат, почти рвутся, и Гул'дан добавляет усилие, вливает ещё — больно, дорого, но необходимо.

Путы держат.

Шан Цзун остановился.

Он стоял в путах — не стоял, висел, потому что ноги его не касались земли, потому что путы подняли его на локоть над камнями алтаря. Его одежды были прожжены в нескольких местах. По щекам его — там, куда брызнула Скверна в момент первого разрыва — шли тёмные полосы. Дышал он ровно, тщательно, с тем контролем, который стоит усилий. Он смотрел на Гул'дана.

И в его взгляде не было страха.

Было то, что хуже страха — признание. Холодное, профессиональное, горькое признание того, что в этот конкретный раз, в этом конкретном месте, с этим конкретным противником — он проиграл. Не потому что был слабее. Не потому что был хуже. А потому что Скверна этого мира была ему чужой, а для Гул'дана она была домом, и дома всегда сражаются лучше, чем в гостях.

— Твоя метаморфоза, — сказал Гул'дан тихо, подходя ближе. — Когда ты тянулся к пустоте. Ты потерял себя на мгновение. Только на мгновение. Но этого достаточно.

Шан Цзун ничего не ответил.

— Тысяча лет, — продолжал Гул'дан, останавливаясь в шаге от него. — Я чувствую их в тебе. Тысяча лет чужих жизней, чужих умений, чужих воспоминаний. Сколько из них твои?

— Все они мои, — сказал Шан Цзун. — Я их взял. Значит, они мои.

— Именно, — прошептал Гул'дан. — Именно так я и думаю.

Он поднял руку.

Проклятие вышло из его ладони не как удар — как выдох. Медленное, тягучее, зелёное облако, которое осело на Шан Цзуне так же мягко, как оседает туман на холодный камень. Мягко — и намертво. Шан Цзун дёрнулся последний раз — всем телом, с тем финальным усилием, которое делают существа в момент, когда понимают, что это последнее, что они могут сделать. Его облик смыло — все маски, все заимствованные тела, все чужие лица. Остался он сам. Верховный Колдун. Шан Цзун. Тот, кем он был до всех украденных душ — и то, чем он стал после.

Он не мог двигаться.

Проклятие Гул'дана держало его полнее, чем держали путы — держало изнутри, пронизывало каждый нерв, каждую мышцу, говорило телу: *стой, ты стоишь, ты никогда больше не двинешься, если я не захочу*.

Гул'дан стоял перед ним.

Маленький. Скрюченный. Смотрящий снизу вверх — буквально снизу вверх, потому что Шан Цзун был выше, даже в путах, даже парализованный. Но взгляд Гул'дана шёл сверху вниз — тем взглядом, который не зависит от роста.

— Тысяча лет, — повторил он. — Турниры. Императоры. Великие воины. Все они в тебе.

Он протянул руку и коснулся груди Шан Цзуна — там, где у существ бывает то главное, что делает их тем, что они есть.

— Твоя душа, — прошептал Гул'дан, и в этих двух словах было всё: и насмешка, и признание, и триумф, и что-то ещё — что-то похожее на уважение к противнику, которого ты уничтожаешь именно потому, что он достоин уничтожения. — Теперь моя.

Шан Цзун открыл рот.

Может быть, он хотел что-то сказать. Может быть, проклясть. Может быть — и это было бы самым страшным — он хотел сказать что-то достойное, что-то, что пережило бы его. Но слова не вышли, потому что в этот момент Гул'дан начал тянуть, и когда Гул'дан тянул — слова становились неважными.

Поглощение началось.

Это не было похоже на смерть — смерть была проще, честнее, окончательнее. Это было похоже на что-то, для чего в языках Дренора не было слова — на медленное, тщательное, неторопливое извлечение всего, что делает существо собой, из оболочки, которая потом остаётся пустой. Шан Цзун не кричал — не мог, проклятие держало и голос тоже. Но его лицо говорило за него. Оно менялось — быстро, неуправляемо, как меняется лицо человека, которого что-то тащит изнутри наружу. Промелькнули черты Оргрима. Синей женщины. Кого-то с жёлтыми глазами. Кого-то с лицом воина. Сотни лиц — все те, кого он был, все те, кого он украл, всё то, чем он был тысячу лет.

Все они шли к Гул'дану.

Чернокнижник стоял неподвижно, но внутри него происходило что-то, что снаружи невозможно было увидеть — что-то огромное, что-то расширяющееся, как будто он был сосудом, в который лилось слишком много, и сосуд трещал, и Гул'дан держал его вместе усилием воли, потому что иначе это разорвало бы его на части. Тысяча лет чужого опыта. Сотни похищенных умений. Боевые искусства Внешнего Мира, непохожие ни на что в Дреноре. Магия душ — не Скверна, не хаос, а другой принцип, другой подход, другой язык, на котором говорит сила. Всё это входило в него, вплавлялось в его Скверну, соединялось с ней в нечто, чего раньше не существовало в мире.

Шан Цзун уменьшался.

Не физически — физически он оставался тем же. Но то, что делало его Шан Цзуном, уходило, и оболочка, оставшаяся без содержимого, становилась меньше, бледнее, прозрачнее — как бумага, которую держат на свет.

Последнее, что осталось в глазах Верховного Колдуна Внешнего Мира — не страх, не боль, не ярость. Что-то очень простое и очень старое. То, что остаётся, когда убрать всё наносное — всю тысячу лет, все кражи, все турниры, всё величие и всё злодейство. Что-то, что было там ещё до первой украденной души.

Потом этого не стало тоже.

Тело Шан Цзуна опало — безвольно, как одежда, которую бросили на пол. Путы отпустили его, потому что держать было уже нечего. Оно лежало на камнях алтаря Дренора — чужого мира, в который он пришёл один из рваного портала — и было просто телом. Пустым. Лёгким. Конченым.

Гул'дан стоял над ним.

Рёбра всё ещё болели. Плечо всё ещё горело там, где ударил кулак Оргрима из рук Шан Цзуна. Он дышал тяжелее, чем обычно — ритуал поглощения стоил дорого, особенно такой, особенно когда поглощаемое было старым и сложным и сопротивлялось до последнего.

Но внутри него теперь было — больше.

Это было единственное слово, которое подходило. Больше. Глубже. Сложнее. Он чувствовал в себе что-то, чего раньше не было — другой принцип, другой угол, под которым можно смотреть на силу и на смерть. Не лучше Скверны, не вместо неё — вместе с ней. Две руки там, где раньше была одна. Два языка там, где раньше был один.

Гул'дан посмотрел на тёмные тучи Дренора.

На зелёное пламя, горящее в высоте.

На алтарь, который теперь нёс следы битвы — расколотые плиты, угасшие руны, два цвета огня на камне, которые так и не смешались.

Он мог открыть портал снова. Мог попробовать ещё раз — позвать Легион, который не пришёл. А мог — и эта мысль была новой, только что пришедшей, принесённой тысячелетним опытом человека, которого он только что поглотил — мог подождать. Мог накопить. Мог стать чем-то большим, прежде чем снова тянуться к краю за подмогой.

Он смотрел на небо, и небо смотрело на него зелёным огнём.

Дренор умирал.

Но Гул'дан — Гул'дан становился.

Глава 12 столкновение теней

Вормир не был местом, откуда возвращаются.

Она знала это. Знала с того момента, как красный череп растворился в воздухе и оставил после себя только ветер и понимание того, что здесь правила простые. Один уходит. Один остаётся. Камень Души — не награда. Камень Души — это цена, и цену нужно заплатить тем, что дороже всего. Наташа Романова провела достаточно времени в местах, где торгуют именно таким товаром, чтобы понять правила с первого взгляда.

Клинт висел над пропастью.

Она прыгнула.

Не из импульса — из расчёта. Из того холодного, окончательного расчёта, который она произвела быстрее, чем он успел что-то сказать. Клинт Бартон был отцом. Клинт Бартон был мужем. Клинт Бартон был человеком, у которого было то, ради чего умирают — не в метафорическом смысле, а в самом буквальном, самом простом. У Наташи Романовой был послужной список, который она всю жизнь пыталась уравновесить, и пропасть Вормира казалась ей чем-то вроде окончательного расчёта по долгу.

Она прыгнула — и почувствовала, как его рука скользит по её запястью, как пальцы не удерживают, как воздух становится всем вокруг.

Падение было долгим.

Достаточно долгим, чтобы она успела подумать о нескольких вещах. О Будапеште — как всегда, о Будапеште, потому что Будапешт был тем местом, где она в первый раз почувствовала, что у неё есть что-то вроде партнёра. О красной тетради, страниц в которой было слишком много, чтобы их закрыть все сразу, но которую она всё равно закрывала — по одной странице, по одному решению. О Стиве, который сказал бы, что есть другой путь, и был бы неправ, но говорил бы это с такой уверенностью, что почти можно было поверить.

Потом дно приблизилось.

И произошло что-то, чего не должно было произойти.

Камень Души — древний, чудовищный, сотканный из законов, которые старше самой вселенной — на долю секунды оказался рядом с ней. Не в её руках. Просто рядом. В точке, где её жизнь уходила в уплату долга. И что-то в этой близости, в этом совпадении жертвы и артефакта, дало сбой — не в Камне, Камень не давал сбоев. Сбой дало пространство. Сбой дала та ткань реальности, которая не была рассчитана на то, чтобы объект с такой концентрацией целенаправленной магии смерти соприкоснулся с объектом, который умирал добровольно и осознанно в радиусе метра.

Вселенная на мгновение моргнула.

И Наташа Романова упала не на камни Вормира.

Она упала на ковёр.

Удар был жёстким — она врезалась в пол боком, инстинктивно сгруппировавшись в последнюю долю секунды, приняла часть на плечо, часть на предплечье, перекатилась, и перекат вышел неровным, потому что тело ещё не поняло, что оно живо, что оно не разбилось, что земля под ним — не скала. Она оказалась на спине, смотрела в потолок — высокий, каменный, уходящий во тьму над ней — и несколько секунд просто дышала.

Потолок был готическим.

Это было первое, что она зафиксировала — профессионально, автоматически, так, как фиксируют детали в незнакомом помещении: потолок с нервюрными сводами, камень тёмный, в промежутках между рёбрами — чернота, в которой терялся взгляд. Она перевернулась на живот, поднялась на одно колено. Огляделась.

Зал был большим — очень большим, с тем пропорциями, которые архитекторы закладывали специально, чтобы человек внутри чувствовал себя маленьким. Окна — высокие, стрельчатые, с витражами, через которые снаружи не проникало ничего, кроме мертвенно-серого, нечеловеческого света. Люстры под потолком — огромные, железные, со свечами, которые горели, но давали не столько свет, сколько тени. Ковёр под её ногами был тёмно-красным, цвета запёкшейся крови, с вытканным узором, который при первом взгляде казался орнаментом, а при втором — чем-то другим, чем-то, на что не хотелось смотреть долго.

Портреты на стенах.

Один и тот же человек на каждом — маленький, с неправильными пропорциями, с лицом, которое художник писал без какой-либо попытки лести. С разными выражениями на разных портретах, но всегда — с чем-то в глазах, что Наташа идентифицировала быстро и точно: патология. Не злоба — патология. Что-то, что изломало человека изнутри настолько давно, что он и сам уже не помнил, каким был до этого.

Замок.

Она была в замке, который не был ни одним из замков, которые она знала. Не ГИДРА, не Красная Комната — там не было таких портретов, там не было такого запаха: сырость, камень, что-то органическое под этим, что-то, что она не хотела идентифицировать точнее. Она не знала, где она. Это само по себе было проблемой — Наташа Романова всегда знала, где она.

Она встала.

Проверила себя быстро — тело отвечало. Плечо болело там, где приняло удар при падении. Запястья были ободраны — о камни Вормира, в последнюю секунду. В остальном — цела. Оружие: один пистолет в кобуре под левой рукой, один нож у правого бедра, вдовий укус на обоих запястьях. Запасной магазин. Этого было меньше, чем она хотела бы, но больше, чем ничего.

Она развернулась спиной к ближайшей стене.

И услышала звук.

Лёгкий. Почти неслышимый. Такой, который производит человек, умеющий двигаться бесшумно, но не рассчитывающий на то, что в зале окажется кто-то с её уровнем слуха. Микроскопическое смещение веса. Шорох ткани о камень — в трёх метрах, чуть правее, там, где тени были гуще.

Наташа не смотрела туда.

Она смотрела прямо перед собой, но периферийное зрение работало — и она увидела момент, когда тень отделилась от тени.

— Ты двигаешься хорошо для человека, который только что упал с высоты, — сказал голос из темноты. Женский. Низкий. С тем акцентом, который бывает у людей, выросших в одном месте и проведших достаточно времени в других, чтобы акцент стал неопределимым. — Но недостаточно хорошо, чтобы я тебя не услышала.

— Взаимно, — сказала Наташа.

Ада Вонг вышла из тени.

Она была в красном — тёмно-красном платье с разрезом, в котором функциональность была вшита в форму так умело, что непрофессионал не заметил бы ничего, кроме эстетики. Профессионал замечал другое: посадка плеч, которая говорит о многолетней работе с оружием. Баланс — чуть смещённый вперёд, на носки, готовность к движению. Руки — одна на уровне бедра, вторая чуть поднята, и в ней пистолет, направленный не прямо в лоб, а чуть ниже — в центр груди, туда, где промах менее вероятен. Тёмные волосы. Лицо красивое и совершенно непроницаемое, как хорошо сделанная маска.

Они смотрели друг на друга примерно три секунды.

Наташа использовала эти три секунды продуктивно.

Расстояние — четыре метра. Пистолет у противника — девятимиллиметровый, судя по размеру. Позиция — открытая, но с отходом в тень за спиной. Одна дверь слева, одна справа. Люстра над головой — тяжёлая, на цепи. Портьера в двух метрах справа — плотная, тяжёлая.

— Вескер тебя прислал? — спросила Ада Вонг. В вопросе не было настоящего любопытства — был тест. Реакция на имя. Профессиональный инструмент.

— Не знаю, кто это, — ответила Наташа.

— Интересный выбор ответа для наёмника.

— Я не наёмник.

— Ты упала с потолка в зал Салазара с оружием и в тактическом снаряжении, — сказала Ада ровно. — У меня ограниченный список объяснений этому факту. Ни одно из них не делает тебя другом.

— Я не просила тебя считать меня другом.

— Тогда кем ты себя считаешь?

— Человеком, который очень хочет понять, где он находится, — сказала Наташа. — И у которого заканчивается терпение для разговоров с пистолетом.

— Пистолет здесь для того, чтобы разговор был продуктивным.

— Пистолет здесь потому, что ты не уверена, — сказала Наташа. — Если бы была уверена, ты бы уже выстрелила. Ты ждёшь информации. Я тоже.

Что-то в лице Ады Вонг — очень маленькое, очень быстрое — сдвинулось. Не в сторону мягкости. В сторону переоценки.

— Плага, — сказала она. — Ты здесь за образцом.

— Я не знаю, что такое Плага.

— Тогда ты здесь за Салазаром.

— Я не знаю, кто такой Салазар.

Пауза.

— Ты очень много не знаешь для человека в твоём положении, — сказала Ада.

— Или я говорю правду, — ответила Наташа. — Что ты сделаешь с этой версией?

— Ничего, — сказала Ада Вонг. — Потому что она мне не нужна.

Она выстрелила.

Наташа уже двигалась — она двигалась за долю секунды до выстрела, потому что читала тело, а не лицо, и тело Ады начало готовиться к выстрелу раньше, чем палец нажал на спуск. Она ушла вправо, к портьере, и пуля прошла там, где только что было её плечо, и ударила в стену за ней с тем сухим, деловым звуком, с которым пули ударяют в камень — без эха, без драмы, просто факт.

Наташа не стала тянуться за своим пистолетом.

Расстояние уже было не то. Расстояние уже было другим.

Она бросилась вперёд.

Ада отреагировала быстро — очень быстро, профессионально быстро — сделала шаг в сторону, ушла с линии атаки, и пистолет уже менял направление, уже искал новую точку. Но Наташа не шла по прямой. Она шла по той траектории, которую Красная Комната вбивала в её тело годами, — по кривой, по непредсказуемой линии, которая менялась каждые полшага и не давала противнику зафиксировать цель.

Её рука перехватила запястье Ады.

Рывок вниз — пистолет ударился об пол, выстрел ушёл в ковёр. Наташа закрутила захват, давя на запястье в точке наименьшего сопротивления, и Ада — вместо того чтобы сопротивляться — использовала этот момент, нырнула под захват, развернулась, и вышла из него так чисто, так технично, что Наташа в другое время позволила бы себе секунду профессионального восхищения.

Они разорвали дистанцию.

Оба — одновременно, на одинаковое расстояние, с одинаковой мыслью: *посмотреть*.

Наташа смотрела.

Ада Вонг двигалась с той экономностью движений, которая бывает у людей, прошедших серьёзную подготовку — не академическую, а практическую. Никаких лишних жестов, никакой демонстрации. Уход из захвата был сделан через минимальное движение с максимальным результатом — это был человек, который дрался не для того, чтобы выглядеть красиво, а для того, чтобы выжить. Это была принципиальная разница, и Наташа её зафиксировала.

Ада тоже смотрела.

Она видела: русская — или кто она там — не добивала после освобождения запястья. Могла. Был момент. Не добила — ушла назад. Либо это была ошибка, либо — и это было интереснее — она тоже оценивала. Это меняло расклад. Это делало её более опасной, чем стандартный наёмник.

— Красная Комната, — сказала Ада Вонг. Не спросила. Констатировала.

Наташа не ответила.

— Я слышала о вас, — продолжала Ада, медленно двигаясь вдоль стены, держа дистанцию. — Говорят, вы не умеете проигрывать.

— Говорят правду, — сказала Наташа.

— Интересное совпадение, — сказала Ада. — Я тоже.

Из-под полы её платья появился крюк-пистолет.

Наташа не знала этого оружия — видела впервые, идентифицировала за долю секунды: пусковой механизм, трос, крюк — гарпунного типа, для перемещения. Не для прямого поражения. Тактический инструмент. Это меняло геометрию боя — это давало Аде третье измерение, возможность уйти вверх или использовать высокие точки замка.

Ада выстрелила — крюк ушёл вверх, зацепился за основание люстры, и через секунду Ада Вонг летела по дуге под потолком, высоко, недосягаемо, её силуэт в красном мелькнул на фоне витражного окна — и из её свободной руки уже летела дымовая шашка.

Дым был плотным и быстрым.

Наташа задержала дыхание — рефлекторно, сразу, за секунду до того, как первое облако достигло её уровня. Она ушла в сторону — не наугад, а к стене, к портьере, туда, где у неё была точка опоры и понимание пространства. Сквозь дым она ориентировалась по звуку: свист троса, тихий удар каблуков о камень — где-то справа и выше, потом перемещение, тише, осторожнее.

Ада двигалась под потолком.

Наташа прыгнула.

Она прыгнула на портьеру — тяжёлую, плотную, пришитую к кольцам на железном карнизе у самого потолка. Карниз держал её вес. Она взлетела по портьере, как по канату — быстро, почти бесшумно, руки и ноги работали синхронно — и когда дым немного рассеялся, они оказались примерно на одном уровне: Ада на тросе у люстры, Наташа на карнизе у окна.

Три метра между ними.

Три метра воздуха и свечного дыма.

Они смотрели друг на друга.

— Акробатика, — сказала Ада, и в её голосе был тот же профессиональный нейтралитет, что и всегда, но что-то под ним — что-то, что она не давала выйти наружу. — Красивая.

— Практичная, — ответила Наташа. — Твой крюк медленнее, чем ты думаешь.

— Он достаточно быстрый.

— Покажи.

Ада показала — она выстрелила крюком снова, на этот раз горизонтально, в карниз рядом с Наташей, и в момент, когда трос натянулся, оттолкнулась и пошла по нему, как по натянутой струне — быстро, очень быстро, ноги почти не касались троса, тело летело с той лёгкостью, которая была результатом очень серьёзной физической подготовки.

Наташа спрыгнула с карниза навстречу.

Они встретились в воздухе — не случайно, оба рассчитали, оба выбрали этот момент — и это была та точка, где акробатика закончилась и началось что-то другое. Наташа ударила ногой в движении — Ада отклонила, ушла телом, её рука нашла запястье Наташи, они упали вместе, в клубке, на ковёр, перекатились, разорвали контакт, вскочили.

Оба — с трудом. Оба — дыша чуть тяжелее, чем секунду назад.

Ада поправила волосы. Механически. Не потому что это было важно сейчас, а потому что руки искали движение в паузе.

На её предплечье была ссадина — от карниза или от ковра, тёмная, длиной в три пальца.

На плече Наташи горело там, где нога Ады нашла цель в воздухе — не полностью, только скользом, но достаточно, чтобы мышца об этом помнила.

— Джиу-джитсу, — сказала Ада.

— Среди прочего.

— Среди чего ещё?

Наташа ответила вдовьим укусом.

Электрошокер на правом запястье дал разряд — она провела им по воздуху между ними, и Ада отпрыгнула назад с реакцией человека, который видел это оружие или что-то похожее. Но не достаточно далеко — Наташа уже двигалась вперёд, за шагом шаг, держа левую руку открытой для перехвата, а правой — с укусом — работая в ближнем радиусе, там, где у него была максимальная эффективность.

Ада нырнула под укус.

Её локоть нашёл рёбра Наташи — острый, точный удар, рассчитанный не на нокаут, а на то, чтобы заставить тело сбиться с ритма. Это сработало. Наташа пропустила шаг, и в этот пропущенный шаг Ада вложила бросок — не классический, не из какой-то конкретной школы, а свой, составной, сделанный из частей разных систем, сшитых вместе личным опытом. Наташа снова оказалась на полу.

Она перекатилась раньше, чем Ада успела закрепить преимущество.

Они встали.

Дышали.

Ковёр под ними был испорчен — разодран в нескольких местах, на нём остались следы ссадин, тёмные пятна там, где кровь из царапины на руке Ады нашла путь наружу. Одна из свечей в люстре погасла от сквозняка, поднятого их движением. Тени в зале перераспределились — стали другими, более ломаными, более неудобными.

— Ты не агент Вескера, — сказала Ада.

— Я уже говорила.

— Теперь я верю. — Короткая пауза. — Это не облегчает твоё положение.

— Потому что?

— Потому что ты всё равно здесь, — сказала Ада ровно. — И всё равно мешаешь.

— Я никому не мешаю. Я даже не знаю, где я.

— Испания, — сказала Ада. — Замок Салазара. Местность закрытая, заражённая и крайне нежелательная для туристов. — Секундная пауза. — У тебя плохой день.

— У меня плохой день уже несколько лет, — сказала Наташа.

Что-то в лице Ады — совсем маленькое — изменилось. Не в сторону сочувствия. В сторону узнавания.

— Тогда нам есть что обсудить, — сказала она. — После того как я тебя остановлю.

— Попробуй.

Ада бросила вторую дымовую шашку — под ноги, между ними, и на этот раз не отступила, а пошла сквозь дым, потому что дым был её инструментом и она знала, как через него двигаться. Наташа тоже не отступила — она пошла навстречу, потому что отступать в дыму было хуже, потому что преимущество в дыму у того, кто знает пространство, а пространство знала Ада.

Они столкнулись в белом.

Это была другая фаза — слепая, тактильная, где глаза ничего не решали, где решали руки и мышечная память. Наташа работала в этих условиях — Красная Комната тренировала вслепую, в полной темноте, в задымлении, под водой. Она нашла руку Ады в дыму — поймала запястье, потянула на себя, почувствовала, как та идёт за движением — и в этот момент ударила коленом снизу вверх, в живот.

Ада выдохнула — резко, с болью.

Наташа не дала ей восстановиться — потянула вниз, на пол, и они снова упали, на этот раз тяжелее, с тем звуком, который издаёт тело, ударившееся о камень через слой ковра. Дым рассеивался над ними. Они были в партере — в том самом ближнем бою на полу, где всё решают позиция, рычаги и воля держать болевой порог.

Ада Вонг держала болевой порог хорошо.

Она ушла из захвата через болевое окно — развернулась через боль, потому что разворот через боль был быстрее, чем ждать пока боль отпустит. Её колено нашло бедро Наташи, не удар — упор, перераспределение веса, попытка перевернуть. Наташа не дала — закрепилась, нашла новую точку, и несколько секунд они лежали в том шахматном состоянии, когда оба понимают позицию и оба понимают, что следующий ход решит всё.

Нож Ады появился из ниоткуда.

Наташа почувствовала его раньше, чем увидела — лезвие коснулось её предплечья, не порезало, только коснулось, холодный металл в горячем воздухе схватки. Она отпустила захват и откатилась — правильное решение, единственное решение, когда появляется лезвие в ближнем контакте.

Они встали снова.

Теперь у Ады был нож. Узкий, тактический, с тёмным лезвием — не боевой в классическом смысле, оперативный. Нож человека, который использует его точно и без лишних движений.

Наташа достала свой.

Немного другой — тяжелее, с более широким лезвием. Красная Комната ставила нож иначе, чем те, кто тренировался по стандартным военным программам. Красная Комната учила ножу как продолжению тела, как инструменту, который существует в том же пространстве, что рука и локоть и плечо, а не как отдельному оружию.

Они кружили.

Медленно. Оба понимали, что это другая фаза, что правила изменились, что цена ошибки выросла. Дым почти полностью рассеялся. Свечи горели неровно. Портрет на стене смотрел на них глазами человека с патологией.

Ада атаковала первой — косой разрез снаружи вовнутрь, экономный, рассчитанный на то, чтобы заставить противника отреагировать и в реакции открыться. Наташа парировала — не лезвием о лезвие, а ладонью по запястью, перенаправляя, и её нож пошёл в ответ — короткий тычок, который Ада убрала корпусом.

Они обменялись несколькими такими ударами — быстро, в плотном контакте, почти без дистанции, с тем напряжением, которое бывает между двумя лезвиями в маленьком пространстве. Ада порезала Наташе предплечье — неглубоко, но порезала, кровь появилась немедленно, тёплая, тёмная в свечном свете. Наташа в ответ заработала открытую руку Ады локтем — не лезвием, локтем, в точку на предплечье, где проходит нерв, и нож у Ады на секунду ослаб в пальцах.

На секунду.

Достаточно.

Наташа применила то, чему её учили тогда, когда ей было четырнадцать лет и инструктор говорил, что настоящая ложь — это не слова. Настоящая ложь — это движение. Тело, которое показывает одно и делает другое. Обманный маневр, который она отрабатывала столько раз, что он стал рефлексом — левая рука идёт в захват, явно, с давлением, привлекая внимание, и Ада реагирует на левую руку, правильно реагирует, профессионально — и в этот момент правая рука Наташи идёт не туда, куда должна идти по логике движения.

Она перехватила руку Ады.

Жёстко. Полностью. С разворотом запястья, который выворачивал сустав на предел — и нож из руки Ады упал на ковёр с тихим металлическим звуком, почти нежным на фоне всего того, что происходило в этом зале.

Наташа не отпустила захват.

Она продолжила движение — вложила в него вес тела, инерцию, всё то, что было у неё в этот момент — и её нож вошёл в шею Ады Вонг.

Вошёл точно. Профессионально. Туда, куда учили.

Ада не закричала.

Это было первое, что отметила Наташа — не закричала. Тело её напряглось — всё, сразу, одним судорожным усилием, как будто каждая мышца одновременно решила отказаться от приказов — и этот спазм прошёл так же быстро, как появился. Они осели вместе на пол — Наташа держала, Ада опускалась. Медленно. С той тяжестью, которая бывает у тела, которое перестаёт бороться.

Ада смотрела на неё.

В её глазах не было страха. Наташа искала его — и не нашла. Было что-то другое, что-то, что приходит к людям определённого типа в этот момент — не принятие, не покорность. Что-то похожее на ту профессиональную честность, с которой признают проигрыш в матче равных. Что-то, что говорило: *ты была лучше сегодня. В других обстоятельствах.*

Тёмные глаза смотрели.

Потом закрылись.

Наташа держала ещё несколько секунд — дольше, чем было нужно, но меньше, чем она могла бы объяснить рационально. Потом медленно разжала руки.

Тишина в зале была той же, что и в начале, — давящей, готической, нечеловеческой. Свечи горели. Портреты смотрели.

Наташа Романова опустилась на одно колено рядом с тем, что осталось от Ады Вонг, и несколько секунд просто дышала.

Дышать было больно — рёбра напоминали о локте в партере. Предплечье горело от пореза — не глубокого, но работающего. Плечо от первого удара в воздухе отдавало тупой, деловой болью. Она провела быстрый внутренний аудит и нашла всё перечисленное несмертельным.

Несмертельным. Занятное слово для женщины, которая только что прыгнула с обрыва.

Она вытерла нож об одежду Ады — медленно, аккуратно, с той методичностью, в которой не было ничего, кроме практики.

Встала.

Плечо потребовало усилия. Она дала ему это усилие.

Она прошла через зал — мимо разодранного ковра, мимо упавшего крюк-пистолета, мимо двух дымовых шашек, которые уже не дымили, — и подошла к окну. Витраж здесь был разбит в верхней части — кем-то раньше, не ею — и в этот пролом входил воздух снаружи. Холодный. С запахом камня и чего-то ещё — того органического, что она не хотела идентифицировать точнее, но теперь понимала лучше.

За окном был замок.

Башни — высокие, неправильные, с теми пропорциями, которые не бывают у нормальных строений, которые вырастают из болезненного ума и воплощаются в камне. Туман между башнями. Внизу — что-то двигалось. Много чего. Фигуры, похожие на человеческие, но с той походкой, которая бывает у людей, когда в них есть что-то помимо человека. Они двигались группами. Несли факелы. Издавали звуки — не слова, не крики, что-то среднее, что-то, от чего рецепторы угрозы в затылке работали на полную мощность.

Монахи.

Или что-то, что когда-то ими было.

Наташа смотрела на это несколько секунд. На башни. На туман. На фигуры внизу с факелами и той неправильной походкой. На небо над замком — серое, без звёзд, с облаками, которые двигались быстрее, чем должны были двигаться облака при таком ветре.

Она оглянулась на зал за спиной.

Портреты. Люстры. Ковёр цвета крови. Готические своды, уходящие в темноту. И на полу — то, что осталось от одного из лучших оперативников, которых она встречала за свою профессиональную жизнь. Человека, который двигался почти так же хорошо, как она. Человека, у которого были те же глаза — глаза того, кто давно живёт в местах, из которых нормальные люди уходят.

Наташа повернулась обратно к окну.

Крики снизу стали ближе — фигуры с факелами двигались к главным воротам, к чему-то, что её не касалось и касаться начнёт в самое ближайшее время. Она оценила: оружие — есть, боеприпасы — ограничены, состояние — рабочее, выходы — неизвестны, план — отсутствует.

Стандартная ситуация вторника.

Она хрипло произнесла — тихо, в пустой зал, в готические своды, в портреты человека с патологией в глазах:

— Да. Это точно не Будапешт.