Не герои

Глава 1

Ты не герой, нет. Твой портрет никогда не появится на первой странице журнала, газеты или на экране дешевого визора. Девушки не вздыхают по тебе, мальчишки не бредят твоими подвигами, мужчины за ежевечерней кружкой пива никогда не выпьют за тебя. Никто и никогда, будучи в здравой памяти, не вспомнит о тебе, а вспомнив – постарается немедленно забыть.

… обычный ребенок, родившийся в самой обычной семье рабочих. Стальное небо над головой, стальные коридоры, деревце в кадке – единственное дерево, которое ты видел своими глазами до 14 лет – на площади, школа, где пожилой тутор старается вбить в голову какие-то совершенно ненужные знания, церковь Императора, где стены украшены фресками, изображающими Его деяния, где литании пробуждают в душе что-то новое, непривычное – будто в сердце рождается птица, стремящаяся куда-то ввысь. Визор, в котором по вечерам показывают героев Империума, бесстрашных воинов Кадии, смертоносных бойцов Катачана, подобных шторму всадников Талларна; больше всего тебе и твоим товарищам нравятся Космические Десантники – истинные дети Императора, несущие в себе часть его плоти и духа. И, как и всякий мальчишка, ты мечтаешь: мечтаешь стать Десантником, карающим мечом в руке Империума; мечтаешь стать полковником Имперской Гвардии, щита человечества; мечтаешь стать священником и нести свет Веры и возмездие тем, кто осмеливается отринуть Его слово. Став чуть постарше, ты мечтаешь стать мастером смены или, буде на то благоволение Императора, инженсииром, иметь собственные апартаменты и жить на Верхнем уровне; потом в мечтах ты видишь себя гангером, купающимся в роскоши и уважении, тем, чье слово закон для всех в квартале, кто живет ярко и быстро, как падающая звезда. Потом прежняя жизнь кончается.

Отец, придя со смены, тихонько кашляет в углу и отворачивается, чтобы ты не заметил лихорадочный румянец на щеках. Он умный человек, твой отец, когда-то он тоже мечтал стать инженсииром и много учился, но вот так вышло, что родился ты, а твой дед заболел и надо было работать за двоих, но всё равно – его уважают за знания и здравые суждения, с ним не гнушается беседовать даже лейтенант Стефани, начальник аж четырех квартальных отделений Арбитров, а в школе его ставят в пример; тем же вечером отец отсылает тебя к сестре - «пожить недельку». Через двенадцать часов объявят карантин, а еще через трое суток чистильщики зальют шесть кварталов прометиумом, вычищая неизвестную заразу, но будет поздно - чума найдет лазейку и выберется, собирая дань с рабочих районов. Долгих три недели медики вместе с арбитрами будут ловить вирус, выставляя кордоны и без колебаний убивая тех, кто пытается проникнуть сквозь них без разрешения.

Тебе повезет - непонятно как, но тетка выведет тебя через первое кольцо, в «отстойнике» второго кольца не окажется больных и ты вместе с ней будешь работать на третьем кольце, в лагере беженцев, куда вас рекрутируют помощниками санитаров – работа на износ, но тебя кормят, есть где спать и не надо никуда бежать. Болезнь достанет тебя к концу третьей недели – случайно пропущенный на карантине человек в приступе паники порвет твой изолирующий костюм – но к тому моменту магосы придумают лекарство, ненадежное, но изредка помогающее; трое суток ты будешь висеть в пустоте беспамятства плавящегося от жара мозга, но выживешь и встанешь. А еще через неделю навсегда покинешь родной Улей, чтобы стать учеником магоса Уэсли. Начнется новая жизнь.

Восемь лет послушничества. День за днем, по шестнадцать часов в сутки – учеба, бесконечные ритуалы, молитвы и упражнения, укрепляющие душу и смиряющие плоть. Многие не выдерживают; твой сосед по келье однажды засыпает над священным Томом Диагнозов чтобы уже не проснуться. Говорят, что такое бывает достаточно часто: кто-то умирает, кто-то сходит с ума и исчезает, кто-то уходит сам, чтобы навсегда застрять в мелких служках – второго шанса никто давать не собирается. Плоть слаба, вас остается всё меньше; решает не ум, решает упорство, усидчивость и безразличие ко всему кроме учебы. Ты не первый, нет, но твое имя ни разу не выходит из первой десятки; законный повод гордиться собой и работать еще больше, сжигая плоть и разум стимуляторами и святыми формулами. Выпускной экзамен: две недели непрерывных тестов, сотни молитв, литаний, ритуалов, десятки операций на сервиторах. Ты восьмой из трех сотен; персональный свиток за подписью магоса Старджеса, упоминание на Плите Имен и недельный отпуск в качестве признания твоих заслуг. Но главная награда – зачисление в отряд магоса Уэсли, в ряды исследователей.

Первая эпидемия. Защитный костюм, в котором живешь неделями, неистребимая вонь дешевых биоцидов, до кости съедающих открытую плоть, багровые круги в глазах от недосыпа и слишком яркого света операционных ламп, первый самостоятельный диагноз – как ни странно верный, первые рекомендации и первая победа. Одна неделя. И всего восемь тысяч умерших – ерунда. Вторая, третья, четвертая… Человек привыкает жить под смертью; каждый день ты и твои товарищи выходите «в поле», чтобы осматривать больных, отбирать пробы, вводить старые, проверенные веками, и новые, придуманные только вчера, лекарства. Каждый день вы рискуете жизнью: новый вирус, способный пройти респиратор или пережить дезинфекцию, трещинка в защитном костюме, неплотно застегнутый клапан, буйный или отчаявшийся пациент – список опасностей велик, никто не знает, что именно способно тебя убить. Каждый вечер ты проводишь экспресс-тест крови товарищей, а они проверяют тебя; однажды ты видишь положительный результат, твой сосед встает, улыбаясь, и уходит в отдельный бокс – возможно, это просто насморк или недосып, но на чуме болеют только чумой – чтобы уже не вернуться никогда. Двое суток агонии, чистой, незамутненной препаратами и процедурами, чтобы не сбить клиническую картину, двое суток сдерживаемого крика или тихого шепота в воксе и карандашные наброски на планшете за стеклом, всё менее и менее разборчивые; на третьи сутки бокс заливается биоцидами и выжигается дотла – не остается ничего, кроме коротких строчек в журнале. Новых знаний. И памяти.

Ты привыкаешь к тому, что являешься высшим судьей для людей: ты решаешь, куда распределять тех, кто пока не болен, кто должен проходить карантин, а кому нет смысла это делать – болезнь уже зацепилась за свою жертву. Конечно, ты ошибаешься, реже, чем мог бы, но каждая ошибка – десятки жизней. Ты уже не оборачиваешься на взгляд в спину; да что, там, ты уже не обращаешь внимания на глаза людей: исполненные надежды и страха, когда ты идешь к ним, и благодарные или ненавидящие, когда ты уходишь, сделав свою работу. Последних больше. На шестой эпидемии ты впервые расписываешься в бессилии и отдаешь приказ о стерилизации. Девятнадцать тысяч человек – их сожгли вместе с городом дотла – снятся тебе еще полгода, заставляя кричать по ночам. Это проходит. Ты видишь лагеря беженцев и карантинные зоны. Человек – грязное озлобленное животное, готовое отправить на тот свет всех, лишь бы выжить самому или спасти своих близких; раз увидев, как толпа в приступе помешательства рвет в клочья или сжигает заживо любого, заподозренного в болезни, ты начинаешь понемногу презирать людей, не способных смирить свои страсти. То, что из участников самосуда не выжил никто – «он был заразным, вы с ним контактировали, значит вы сами заразились и вас надо выводить из карантина в эпидемзону» - остановило толпу. На время. Как и всегда.

Ты встречаешься с губернаторами, фабрикаторами и торговыми баронами. Люди, облеченные властью и развращенные ей. Ты видишь, как они пытаются скрыть возникающие беды, как замалчивают первые признаки надвигающихся проблем, как пытаются сами бороться с эпидемиями – это всегда приводит к задержкам по-настоящему эффективных мер и смертям, которые можно было бы избежать – и скрывают их следы до последней секунды. Экономия на всём – теперь, когда ты набрался опыта, ты прекрасно понимаешь, в каком ужасе жил ребенком – только чтобы сэкономить лишний грошик и потратить его на глупую роскошь; она открывает врата болезням, делает их путь легким и безмятежным. Потом однажды ты находишь инфекцию в еде рабочей зоны – экономии ради, тела умерших не сожгли, не захоронили в зоне биологических отходов, нет, их пустили на производство пищевого белка. Всего четыреста заболевших, выжило четырнадцать. С тех пор ты не поддаешься на уговоры подождать, не объявлять карантин и не останавливать производство. Ценный навык. Впрочем, любви к людям тебе это не добавило. Зато добавило уважения к инквизиции.

Потом тебя пытаются убить. Нет, не так, как обычно, в припадке ярости или страха, не мстя за умерших близких или за упущенную выгоду. Совершенно осознанно и хладнокровно, за то, что ты лечишь. Оказывается, препарационная пила прекрасно режет любую плоть, равно живую и неживую – учителя об этом ничего не говорили – а навыки анатомии пригодны в бою. Так же как предпочитали молчать о тех, кто из страха стал поклоняться болезни. Да, были слухи, были недомолвки, но теперь ты точно знаешь, они есть на самом деле. Теперь у тебя есть самый главный враг; твое оружие – микроскоп и мозг, но ты один важнее целого полка, потому что умеешь убивать причину, а не следствие. С этого дня за твоей спиной всегда находятся два гвардейца, пробоотборник и полевой анализатор в сбруе-разгрузке соседствуют с армейским дробовиком, а под изолирующим костюмом надета штурмовая «скорлупа». Новые инструменты, которыми надо овладеть, чтобы лучше лечить. Не более того.

Жизнь идет. Гидра 9. Сестры Госпитальеры и Сестры Серебряного покрова. Первые – прекрасные врачи, вытягивающие даже самых безнадежных пациентов, вторые – бесстрашные и бесстрастные воины, умеющие бороться с любым врагом. Или тем, кто сам того не желая, стал им. Три месяца войны, одиннадцать мутаций вирусов, семь разрозненных культов Нечистого. И чуть-чуть счастья. Ее звали сестра Кристоф. Хрупкая девочка, ей бы больше пристал букет и робкая улыбка первой влюбленности, а не огнемет. Единственная выжившая из отделения огневой поддержки: вы плечом к плечу отбивались от культистов, держа оборону в госпитале, оставляя комнату за комнатой, но успевая вывозить оборудование и пациентов. Два часа мясорубки, до самого донышка расстрелянный боекомплект, нечеловеческая усталость: последнюю дверь вы держали врукопашную, моля Императора только о том, чтобы эвакуаторы успели, благославляя Его, что надоумил захватить с собой цепные клинки павших сестер и надеясь, что тела, подстегнутые сверхдозами стимуляторов, выдержат еще хоть минуту. Вы – сумели. Позже, в госпитале, она придет к тебе в палату, поблагодарить – и останется до самого утра. Дитя, знавшее только жертвенную любовь к Императору да ежедневную боль служения; мирская любовь зла и безрассудна, любовь на войне безрассудна втрое. Ты никогда и никому не расскажешь, что было в ту ночь между вами и было ли оно вообще. Зачем? Кристоф приходила к тебе еще четырежды. Потом ее не было неделю, а затем… Ты увидел ее среди Кающихся, помогавших в карантинной зоне – без доспеха, даже без респиратора. На третьи сутки вспыхнет локальный рецидив, особо стойкая форма, вырвавшаяся на свободу сквозь все ухищрения; сорок часов ты не будешь отходить от ее постели, удерживая мечущееся тело и стараясь заглушить боль, а так и не выросшая девочка будет счастливо улыбаться, шепча «Он простил нас». Когда она умрет, ты второй раз в жизни напьешься до потери сознания, а потом неделями не будешь вылезать из лаборатории, ища вакцину, способную убить изменчивую тварь болезни. Но перед этим – перед этим к тебе придет командующая Миссией, вы проговорите всю ночь, а на прощание она оставит тебе серебряный Флёр Де Лис. Он и сейчас с тобой, возле самого сердца. Как память о том, что ты всё-таки человек.

С годами и пережитыми эпидемиями ты обретаешь славу и звания. У тебя появляются собственные ученики, те, кто смотрят на тебя восторженными глазами и внимают каждому слову как откровению. Ты учишь их всему, что знаешь и во что веришь, ты учишь их никогда не сдаваться. Ты смотришь, как они побеждают – и гордишься их победами больше, чем своими. Ты видишь, как они ошибаются – и приходишь на помощь; или прикрываешь их ошибки от тех, кто хочет заглушить свою боль потерь чьей-нибудь смертью, потому что на ошибках учатся – этих ошибок твои ученики уже не повторят никогда. Ты видишь, как они умирают – и запрещаешь себе хоть чем-то показать, что с ними умирает часть твоей души. Ученики смотрят на тебя – кто-то должен быть им примером. Ведь так?

Потом однажды твой ученик предает тебя. Он не справился. Сломался. Позволил отчаянию затопить душу. Шагнул туда, куда шагать нельзя. Да, он победил чуму в том городе. Но через год он сам стал чумой для целой планеты. Ваша дуэль длится шесть лет: он талантлив, его поддерживают силы, что превыше твоего мастерства, но за тобой стоят миллиарды жизней, а за ним – только он сам, его гордыня и жажда возвышения, а значит, приходит день - и он проигрывает. Победа. Вот только теперь ты умеешь не верить тем, кто возле тебя. Это, пожалуй, сложнее всего в твоей жизни. Но ты с этим живешь. Ты не знаешь, сколько ты проживешь. Новая болезнь, от которой нет лекарства. Или пуля в спину от того, кто считает – человечество достойно смерти, только в ней смысл существования. Или яд в еде от тех, чьи денежные интересы ты нарушил. Или что-то еще. Ты уверен только в одном – тебе не грозит тихая смерть от старости. Что же, ты сам выбрал такую жизнь. Ты – солдат своей войны, некрасивой и незаметной. Войны, в которой нет победы – есть только отложенное поражение. Войны, которая не кончится никогда. Войны, которая не видна никому, кроме ставших ее жертвами.

Ты не носишь сияющий доспех и не повергаешь сонмы врагов по колено в крови, ты не поднимаешь на битву пламенной речью и не управляешь полками. Тебе не ставят памятников. О тебе вспоминают только тогда, когда любая другая помощь уже бесполезна, о тебе стараются немедленно забыть. Ты – не герой.