Мотылек

Глава 1

ГЛАВА 1

Пыль на подоконниках в их квартире на Уралмаше, как он помнил, пахла одинаково: застарелым пластиком, угольной гарью с модернизированных ТЭЦ и сухим металлическим привкусом, который скрипел на зубах с детства. Высотки здесь, построенные в начале века, были стянуты паутиной кабелей и усыпаны частоколом мачт сотовой связи. Для обычных людей, ютившихся на нижних ярусах, это был просто уродливый металлолом, круглосуточно фонящий жестким электромагнитным шумом. Для двенадцатилетнего Артёма воображаемая взлетная полоса.

Он взбирался на технический этаж девятиэтажки по пожарной лестнице. Ладони горели, измазанные в мазуте, но пальцы привычно цеплялись за ржавые скобы. Наверху он привычным рывком срывал навесной замок с люка — старые тросы сторожей давно прогнили, — и выпрыгивал на раскаленный гудроном рубероид крыши.

Под ногами мягко пружинило. Пахло горячим битумом и чем-то еще — сухим, электрическим. Отсюда весь город лежал как на ладони: серые бетонные коробки, бесконечные нитки высоковольтных проводов, сизая дымка над заводскими трубами. Ему было двенадцать. «Я вижу дальше всех их».

Ветер здесь, наверху, всегда дул иначе: резкий, наглухо пропитанный озоном от трансформаторных будок и раскаленным пластиком антенн.

Мимо ретрансляторов сотового оператора он проносился бегом, раскинув руки в стороны. Тяжелые мачты гудели натужно, вибрируя от гигабайтов проходящего сквозь них трафика. Для Артёма этот гул превращался в живой, плотный поток. Ему казалось, что вышки дышат, бьют невидимым крылом, подхватывая его тело.

«Эй, малой! Ты чё творишь, псих?!» — орал снизу, с соседнего техэтажа, кабельщик в монтажном жилете, приехавший перетягивать оптику. Он высунулся из слухового окна, замахав руками. — «Спрыгни с парапета, свернёшься к хренам!»

Артём не слышал. Или не хотел слышать.

В его голове земля проваливалась на километры вниз, а крыши панелек превращались в каменистые утёсы древнего каньона. Он разбегался, отталкивался носками кроссовок от бетонного края и на секунду зависал в воздухе между домами. Ветер бил в грудь, раздувая штормовку, и в этот миг ему искренне, до слёз казалось, что он не падает, а летит. Что за спиной у него распускаются невидимые, тяжелые, насквозь пропитанные радиационным ветром крылья.

Мачты сотовой связи гудели вслед, провожая его глухим электромагнитным свистом.

Он приземлялся жестко, сбивая колени в кровь, падал на серый гравий кровли, но тут же вскакивал, смеясь разбитыми губами. Наладчики крутили пальцем у виска, матерясь на местных беспризорников, а Артём уже нёсся дальше, к краю крыши, точно зная, что рано или поздно этот городской бетон станет ему тесен. И тогда сотовые вышки сменятся другими маяками — там, за околицей города, где небо над лесом уже матово светилось мертвенно-зелёным.

Артём не знал, почему мать запирала входную дверь на умный замок со сканером сетчатки, стоило ей уйти на смену в диагностический центр. «Она боится. Но чего?» Знал только, что старая форточка в кухне панельки тридцатилетней давности всё ещё поддавалась, если поддеть её плоской отвёрткой из отцовского ящика.

За окошком лежал Екатеринбург середины века — серый, ощетинившийся тонкими иглами ретрансляторов связи и рядами типовых модульных высоток, за которыми начинался горизонт. Но Артём смотрел в другую сторону. Туда, где небо над лесом казалось странно-матовым, будто выцветший синяк. Оттуда тянуло тем самым запахом, которого никогда не было в городе: озоном после грозы, прелой хвоей и палёной изоляцией.

Зона пахла так, что у него закладывало уши.

Он сбегал в третий раз за месяц. В двенадцать лет ноги носили легко, рюкзак за плечами казался невесомым — пара бутылок с водой, стандартный сухпай, моток прочного нейлонового шнура. Мать думала, он шляется с пацанами по заброшенным промзонам или зависает в виртуальных аркадах. Мать всё ещё верила в свою тихую, выстраданную ложь о том, что он обычный мальчишка, просто непоседливый «в папу». Хотя в закрытой медицинской базе данных ЗАТО «Атом», зашифрованной на её рабочем планшете, чёрным по белому висел медицинский протокол, который она выучила наизусть, но боялась произнести вслух.

Электричка пахла синтетическим пластиком и озоном от контактной сети. Артём ехал до конечной, выпрыгивал на насыпь, не дожидаясь платформы, и шёл на запах.

Лес менялся постепенно. Сначала привычные уральские берёзы сменялись кривыми, какими-то вывернутыми осинами. Потом под ногами исчезала трава — вместо неё землю устилал сероватый, шуршащий мох, который при попытке раздавить его ногой издавал сухой хруст, будто костяная мука.

Ему казалось, что он просто гуляет. Что зов, который пульсировал где-то за грудиной — ровно там, где у других людей билось обычное сердце, а у него отзывалось глухой, тянущей тупой болью, — это просто мальчишеское любопытство.

На третий час пути лес зашумел иначе. Не ветром в кронах, а тонким, еле слышным электрическим зудом, от которого заложило уши, как при посадке аэротакси.

Артём остановился у полуразрушенного бетонного столба с полустёртой табличкой «Осторожно. Радиоактивно». На желтеющем пластике ещё угадывался старый знак радиационной опасности. Раньше здесь стоял глухой периметр с камерами наблюдения, но систему давно забросили, а проволоку растащили сталкеры-одиночки.

Он шагнул за линию столбов.

Воздух здесь был другим. Густым, тяжёлым, будто его предварительно пропустили через раскалённую медную сетку. Внутри живота приятно и тревожно заныло — та самая знакомая с рождения истома, заставлявшая бежать сюда из душной городской квартиры.

Он шёл меж сосен, которые выглядели странно: кора на них лопалась продольными чёрными трещинами, а хвоя на макушках осыпалась ржавой трухой. Внезапно впереди между стволами блеснуло.

Не солнце. Ровное, мертвенно-зелёное свечение стелилось прямо по мху, образуя причудливые круги.

Артём сделал шаг вперёд, затаив дыхание. Ему показалось, что там, в центре светящегося пятна, кто-то есть. Кто-то очень высокий, с абсолютно белыми, лишёнными зрачков глазами, кто смотрит на него не с удивлением, а с жуткой, узнающей тоской.

Мир вокруг мотнуло.

Сначала в глазах резко защипало, будто туда насыпали раскаленного песка. Артём моргнул раз, другой, но серая пелена не уходила. Она сгущалась, превращаясь из прозрачной мути в плотную, молочно-белую массу.

Он потрогал лицо. Пальцы нашли глаза — тёплые, влажные. Только смотрели они в пустоту. Он попытался вспомнить лицо матери. И не смог. Помнил голос, запах — а лицо нет. Его уже не было.

«Что-то соринку занесло», — мелькнула детская, наивная мысль.

Он потёр глаза грязными пальцами, но стало только хуже. Зелёное свечение впереди вдруг расплылось, разорвалось на тысячи слепых искр и окончательно утонуло в наступившей густой, звенящей темноте.

Лес шумел по-прежнему. Запах озона стоял в носу. Но теперь Артём стоял один посреди радиоактивного мха, вытянув вперёд руки, и больше не видел ничего.

А где-то далеко, в тишине городской квартиры, мать как раз смотрела на мигающий красный индикатор на коммуникаторе, чувствуя холодным, затаившимся внутри страхом, что на этот раз он уже не вернется. Она была права.

Пациент № 412 значился в цифровых реестрах ЗАТО «Атом» лаконично: «Проект "Чешуекрылый", вторая генерация, рецессивный тип». В народе таких звали Чудью Белоглазой.

Заведующий медцентром, подтянутый мужчина лет пятидесяти в безупречно отутюженном медицинском хабите, даже не поднял глаз от голографической проекции амбулаторной карты, когда в кабинет вошла мать. Вместо приветствия он легким движением пальца смахнул в сторону трехмерную модель обгорелых хрусталиков и вывел на стол статистику.

«Анна, я вас прекрасно понимаю. У вас было бесплодие, официально вы не могли иметь детей, вы об этом знали», — голос доктора звучал ровно, без осуждения, но от этой безэмоциональности веяло холодом хирургической стали. — «Но насколько я понимаю, ваш супруг, Тимофей Аркадьевич, врач-генетик, поставил вас в известность, когда внес в ваш зародышевый материал гены Мотылька Василистницы. Вы понимали, хоть и постфактум, что именно в вашем случае это был последний шанс иметь детей. Материал проекта дает приживаемость эмбриона, близкую к девяноста процентам, в самых безнадежных случаях...»

Женщина не села на предложенный стул. Она застыла у двери, судорожно вцепившись пальцами в ремешок старой дорожной сумки так, что побелели костяшки. Лицо ее осунулось, под глазами залегли темные тени от бессонных ночей в электричках и на КПП закрытого города.

«Я думала, это обойдет его стороной, — слова давались с трудом, во рту пересохло. — Тимофей говорил... говорил, что ген может спать. Что он будет обычным мальчишкой. Мы жили в городе, я водила его по врачам, я запрещала ему даже подходить к лесу...»

«Гены мотыльков не спят, когда рядом фонит старый уральский могильник, — прервал ее заведующий, поднимая на нее жесткий взгляд прозрачных, выцветших от мониторов глаз. — Его двенадцатилетняя биология просто взяла свое. Зов зоны сильнее любой материнской заботы и школьной программы. Он побежал туда не из баловства. Его организм требовал спектра. Вы получили ровно то, за чем шли пять лет в отчаянных попытках забеременеть, когда перед вами закрывались двери репродуктивных клиник. Только теперь ему двенадцать, и он слепой, с сожженными хрусталиками и запущенной лучевой катарактой».

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Снаружи, за толстым бронированным стеклом окна, виднелись стерильные улицы закрытого города: аккуратные ряды панельных домов, ровные квадраты газонов и зловещие, уходящие в свинцовое небо силуэты защитных периметров на горизонте.

«И что теперь? — тихо спросила женщина, и в ее голосе впервые прорезался надлом. — Вы заберете его?»

«Мы не забираем, Анна. Мы возвращаем в систему то, что ей принадлежит, — доктор встал из-за стола, обходя проекцию. — Обычным человеком он уже не будет. Зрение мы ему вернем — установим стандартные визоры-датчики, сопряженные с нервной системой. Он снова сможет ориентироваться в пространстве, даже лучше вас. Но жить в вашей квартире на Уралмаше он больше не сможет. Его метаболизм начнет разрушать ткани вдали от радиационного фона. Через год такой жизни он умрет от системного отказа органов».

Заведующий подошел ближе и положил файл на стол.

«Его место здесь, в ЗАТО. Протокол адаптации начнется завтра утром. Вы можете остаться в городе в качестве вольнонаемного персонала на обслуживании инфраструктуры или подписать отказ от опеки и вернуться домой. Решать вам. Но прежнего сына вы уже не вернете, Анна. Он ушел туда еще много лет назад».

Операционная в ЗАТО «Атом» пахла озонатором, спиртом и палёной изоляцией.

Артём лежал на жесткой кушетке, чувствуя под затылком холодный пластик подголовника. Анестезия была местной, бьющей по нервам тупой ледяной волной. Хирург, не говоря ни слова, работал уверенно и грубо — так настраивают старые станки на механическом заводе.

Самое страшное было не в темноте расфокусированных глаз, а в том, как инородно ощущалось вмешательство. Ему внедрили крошечный микропроектор, впаянный прямо на заднюю внутреннюю поверхность хрусталика — мутной навсегда глазной линзы, заставив глазное дно принять чужой, искусственный свет.

Но на этом хирургия не закончилась. Самый шок был в проводке.

Тончайший, жесткий экранированный провод выходил прямо из роговицы глаза — там, где глазное яблоко соединялось с веком. Этот кабель тянулся наружу, свисая у щеки коротким серым хвостом, готовый к подключению к внешним системам.

На следующий день ему выдали «маску».

Она пахла старым складом — пылью, машинным маслом, чужой кожей. Кожа была жесткой, уже притертой к чьему-то лицу. «Чужому. Не моему». Техник затянул ремни на затылке. Артём почувствовал, как металл сильно вдавился в виски, как провод у щеки натянулся и мелко задрожал. Он поднял руку, чтобы коснуться лица, но пальцы наткнулись на холодный сплав. Маска была не его плотью. Но теперь она заменяла ему всё.

Это была тяжелая конструкция из алюминия и грубой кожи, стягивающая череп. Главным элементом в ней были два массивных внешних сканера, прикрученных на уровень глаз. Они выглядели так, будто их скрутили со старых советских дальномерных фотоаппаратов вроде «ФЭД» или «Киев» — ребристые металлические оправы, тяжелые тубусы с толстыми стеклами, пахнущие старой смазкой и пылью полувековых армейских складов.

«Нежные мне тут попались, — проворчал техник в брезентовом фартуке, защелкивая разъемы кабелей от роговицы в гнезда на корпусах сканеров. — Смотри сюда, малой».

Техник грубо повернул кольцо на объективе правого «ФЭДа».

Внутри головы Артёма что-то щелкнуло, как затвор старой камеры. Цифровая матрица внутри сканера ожила, но картинка передавалась через аналоговые фильтры. Мир перед глазами не просто включился — он обрел жуткую, зернистую контрастность, расслоившись на черные и белые полосы.

«Тут цифра, конечно, но блоки старые, модулятор подмешивает помехи, — пояснил техник, крутя второе кольцо настройки фокуса. — Если поймаешь фоновый радиационный всплеск, переключай тумблер на оправе в аналоговый режим «спектр». Картинка поплывет полосами, как на кинескопе, но зато увидишь то, что обычные камеры глушат наглухо».

Артём поднял руку, коснулся пальцами тяжелого металла объектива на маске. Металл был холодным. Провод у роговицы слегка тянул при каждом движении века, напоминая, что назад дороги нет.

Он посмотрел в зеркало над раковиной в углу бокса. Из темноты на него смотрел уже не двенадцатилетний мальчишка с Уралмаша. На него глядело существо в уродливой кожаной маске, с торчащими проводами и массивными объективами вместо глаз — готовый инструмент для зачистки мертвых уральских зон. ГЛАВА 2

Прошло долгих четыре года... Четыре года с конца детства...

Сырой воздух Зоны пропах прелой листвой и озоном. Артём шёл следом за старшим напарником, чувствуя, как тяжёлые объективы «ФЭДов» на маске чуть подрагивают при каждом шаге, а провод у правого века отзывается глухим, привычным зудом. Этот зуд стал его постоянным спутником — мелкий, раздражающий, словно под кожу забился живой паразит.

Опытный Чудь-Арсений, чьё лицо было скрыто под ещё более массивной, избитой царапинами и пеплом оптикой, шёл беззвучно, будто скользил по серому мху. На плече у него висел «Корунд» — громоздкая пневматическая винтовка с толстым баллоном высокого давления и обмотками проводов управления компрессором. Они замерли у развилки заброшенной лесовозной дороги, где из-под земли торчали проржавевшие остовы лесовозов полувековой давности. Время и ржавчина почти сравняли их со скалами.

«Тихо, — раздался в наушниках шлемной связи хриплый, сквозь треск помех голос напарника. — Слева. Ветер наш».

Артём повернул голову. Аналоговый тумблер на левом объективе качнуло в сторону «спектра»: по зернистому экрану побежали белые помехи, а затем сквозь чахлый кустарник проступили два расплывчатых, горяче-красных силуэта. Люди. Обычные, фонящие теплом и липким страхом организмы.

Горе-сталкеров выдал запах — дешевая махорка и кислый пот, перебивавший чистый озон тайги. Двое мужиков в потёртых городских куртках и респираторах с болтающимися шлангами тащили за собой пластиковый контейнер-рефрижератор, увязая колесами в раскисшей колее.

«Да брось ты, говорю, чистая жила! — хрипел один из них, спотыкаясь о гнилые корни. — Толкачи из Нижнего за эту Дикую Струю такие бабки отвалят, на год вперёд забудем про пайку!»

«Тихо, сука, звенеть перестань, — шипел второй, озираясь по сторонам с обрезом наперевес. — Говорили же, здесь патрули ЗАТО крутятся».

Они не ожидали встретить кого-то так глубоко. Для них «Дикая Струя» — редкие эндокринные железы мутировавших лесных животных, которые накапливали радиоактивные изотопы и ценились на чёрном рынке как мощный биостимулятор, — казалась билетом в богатую жизнь. Они не понимали, что забрели в чужие, казенные угодья.

Артём даже не успел подумать. Форсированное тело среагировало быстрее рассудка: сканеры зафиксировали повышение пульса у чужаков, радиосканер «Слепец» тихо пискнул в подкладке разгрузки, передавая на ствол баллистическую поправку.

Опытный Чудь сделал короткий, небрежный жест рукой: стой.

Но Артём шагнул из-за полуразрушенной бетонной плиты первым. Маска на лице тихо гудела, выравнивая аналоговый фокус. Он преградил им дорогу бесшумно, как тень, вскинув пневматический «Корунд».

Сталкера с обрезом перекосило. Он попытался вскинуть ствол, но тяжелая пуля с обедненным ураном вошла в ржавый металл его ствольной коробки даже без выстрела пороха — лишь глухой, упругий плевок пневматики на семистах джоулях. Обрез выбило из рук искрами и кусками искореженного затвора.

«Братцы! Погодите! — заверещал второй, падая на колени и бросая пластиковый контейнер. Крышка сбилась, и оттуда повеяло тяжелым, тошнотворно-сладковатым запахом разлагающейся органики — те самые железы. — Мы заблудились! Мы пустые, забирайте всё, только не стреляйте!»

Артём подошёл ближе. Через зернистые линзы объективов сталкеры казались жалкими, дрожащими пятнами тепла. Он протянул руку, подцепив пальцем ремень рюкзака у ближайшего мужика, и резким движением сорвал его на землю.

Внутри рюкзака помимо банок с обыкновенной городской тушенкой валялась пара пачек дешевого сухпая. Для сталкеров это была еда на вечер. Для Артёма — единственный способ получить хоть какие-то калории, которые его измененный, отвергающий человеческую пищу организм еще мог попытаться переварить без судорог.

«Тушенку оставьте, — глухо бросил Артём сквозь фильтры маски. Голос звучал чужой, механический, с металлическим скрежетом. — А теперь уходите. До первого столба. Если оглянетесь — затвор "сухой лист" достанет по дуге».

Сталкеры не стали просить дважды. Бросив контейнер со смердящей «струей» прямо в мох, они подобрали обрез и бросились наутек обратно к брошенной лесовозной дороге, ломая ветки с диким, животным ужасом.

Арсений подошел бесшумно, пнул носком тяжелого ботинка брошенный ящик с железами, презрительно хмыкнул через фильтр и посмотрел на Артёма.

«Мусор тащат, — произнес он беззлобно. — Идем. Скоро выброс, надо закрывать сектор».

Они заночевали в остове брошенного командного пункта связи, где бетонные плиты просели под тяжестью вековых завалов, а фоновый треск дозиметров заглушал шуршание ночного ветра.

Артём опустился на ящик из-под кабеля, с шипением отсоединил один из штекеров аналогового сканера на маске с левой стороны, чтобы дать передышку зудящей у переносицы коже, и вытащил из отобранного у сталкеров рюкзака помятую жестяную банку. Сразу стало легче. Кожа под ремнем горела, но это была честная, своя боль.

На этикетке расплывался выцветший шрифт: «Говядина тушеная, высший сорт». Картинка с сочным куском мяса выглядела издевательски чисто.

Опытный Чудь сидел в темноте напротив. Протирая спиртом линзу гамма-излучателя «ВУРС», он даже не повернул головы в сторону напарника. Для старшего этот ритуал был пройденным этапом много лет назад.

Артём поддел кольцо консервного ножа, дернул крышку. Металл со скрежетом отогнулся, выпуская наружу густой, маслянистый дух лука, лаврового листа и вареного жира.

Раньше, в той прошлой жизни на Уралмаше, этот запах означал субботний вечер, уютную кухню и мамин голос. Сейчас его перестроенный, напичканный уральскими рецессивными мутациями организм среагировал на еду мгновенно и яростно. В желудке скрутило тугой, болезненный узел. Во рту мгновенно пересохло.

Артём подцепил пальцем серый кусок жира и отправил его в рот.

Едва мясо коснулось языка, мозг прострелило резкой, тошнотворной волной. Обычный животный белок и специи для его адаптированной биохимии оказались чужеродными, тяжелыми ядами. Стенки пищевода судорожно сжались, требуя немедленно выплюнуть эту гадость. Волкам Зоны не нужна была человеческая пища — их клетки требовали другого топлива.

Артём закашлялся, с трудом сглотнув горькую слюну, застрявшую в горле комком. К глазам подступила горячая, слепая испарина.

«Не лезет? — хрипло бросил из темноты напарник, не прекращая возиться с линзой. — Выплюнь. Организм чистится. Через пару лет даже запах жареного мяса будет выворачивать наизнанку. Нам нужны другие калории, пацан».

Артём не выплюнул. Стиснув зубы, превозмогая спазмы в животе, он заставил себя проглотить второй кусок, а затем еще один, запивая теплой водой из фляги. Он цеплялся за эту тушенку как за последний призрачный мост, связывавший его с прошлым. «Я не железка. Я не их конструкт. Я обычный пацан, слышите вы там, в своем медблоке?..» Ему отчаянно, до боли хотелось доказать самому себе, что он всё ещё мальчишка с Уралмаша, а не бездушная Чудь Белоглазая.

Но измененная биология брала свое. Когда банка опустела, внутри вместо сытости заворочалась тяжелая, жгучая тошнота. Артём отбросил жестянку в угол, прислонился лбом к холодному бетону стены и закрыл глаза, чувствуя, как под оправой «ФЭДа» начинает пульсировать тупая, привычная головная боль. Дома, в чистом мире, этого парня больше не ждали. Зона приняла его окончательно.

Старший молча полез в подсумок своей разгрузки, звякнув бряцающими на морозе деталями, и бросил Артёму тяжелую металлическую флягу с грубой резьбой.

«Хватит давиться этой человеческой парашей, — хрипло бросил напарник, не поднимая головы. — Печень тебе спасибо не скажет. Запей».

Артём поймал флягу, отвинтил крышку. В нос сразу ударил густой, маслянистый запах прелой грибницы, машинного масла и резкой химической сивухи. Это был пермский грибодизель — технический концентрат, топливо для тяжелых движков Конклава. Для любого обычного человека глоток этой маслянистой жижи означал мгновенный отек гортани и мучительную смерть.

Артём припал к горлышку и сделал большой, жадный глоток.

Жидкость обожгла горло тяжелой, горькой масляной пленкой, но уже через секунду внутри живота, там, где только что бунтовала человеческая тушенка, разлилось глухое, ровное тепло. Перестроенный метаболизм принял технический дизель с жадным облегчением. Тошнота мгновенно отступила, сменившись привычной силовой плотностью в мышцах. Он вытер губы рукавом, чувствуя, как под массивными объективами маски слегка прояснилось в голове.

«Полегче? — коротко бросил старший, поднимаясь с ящика и проверяя магазин с урановыми пулями на своем «Корунде».

«Нормально, — выдохнул Артём, закручивая крышку чужой фляги».

Урал угощал их тем, чем мог — ядом для живых и топливом для измененных. И в этой густой, пахнущей мазутом темноте командного пункта это было единственно честное меню.

Арсений заметил, как Артём перевёл дыхание, хмыкнул и кивнул на его собственный штурмовой рюкзак.

«А теперь достань то, что тебе на дорожку в ЗАТО выдали. Хватит в гордого играть, малой. Желудок просадишь на пермском суррогате».

Артём замер. Рука невольно коснулась нижнего клапана рюкзака. Он ведь действительно ни разу не открывал этот сектор. Ему выдали этот герметичный пакет в снабжении медблока, но он брезговал им. Не хотел признавать, что привязан к Атому цифровым поводком питания. Придется.

Он запустил пальцы в рюкзак и извлек оттуда мягкий пакет из плотного матового полимера с тисненым штампом биолаборатории ЗАТО. Не техническая дрянь из пермских биофабрик. Специальная серия. На ощупь пакет был чуть теплым и подозрительно живым, будто в руках держали туго набитый кокон. В ЗАТО «Атом» эту суспензию выращивали на слабом радиационном фоне прямо под реакторами, создавая стабильную среду для клеток Чуди.

Артём сорвал защитный клапан. Из пакета пахнуло сырым подвалом, прелым лесом после грозы и едва уловимым, металлическим озоном. Никакой мерзкой человеческой органики — чистая, выверенная биохимия для тех, у кого вместо нормального метаболизма работали урановые цепочки.

Он сделал первый глоток. Прохладная, слегка вязкая жидкость легко скользнула по пищеводу, не вызвав ни малейших судорог. Тяжелый узел в живота развязался окончательно, уступая место мощному, глухому теплу, которое мгновенно разлилось по венам до самых кончиков пальцев. Оптика на маске перестала двоить, зернистая рябь на аналоговых матрицах успокоилась и зафиксировалась в идеальной, четкой картинке. Настоящий энергетик высшего сорта для Мотыльков.

«Восстанавливайся, — старший уже закинул «Корунд» за плечо и шагнул к выходу из полуразрушенного бункера, прислушиваясь к сухим помехам в наушниках. — На рассвете выходим на второй сектор. Хищники сбросили десант у заброшенной подстанции, шакалы ищут концы старой кабельной линии. Наша задача — чтобы они эти концы не нашли».

ГЛАВА 3

Утро в секторе сбора началось не с сирены, а с глухого, сдвоенного гула турбин, от которого завибрировали многотонные бетонные плиты полузаброшенной вертолетной площадки. Тяжелый транспортник спецназа Конклава садился вслепую, подняв тучи едкой радиоактивной пыли и ржавой трухи. Из раскрывшегося десантного пандуса высыпалась дюжина бойцов в тяжелых штурмовых бронниках «Витязь». Матовые нагрудные пластины, массивные плечевые накладки — они выглядели как ходячие бронированные доты. Энергоконтуры на их броне сейчас не горели; батареи берегли для реальных рейдов на периметр, да и высокое начальство Конклава решило, что против Чуди хватит пассивной защиты и банального веса челябинской стали.

В руках штурмовики держали вполне боевые, штатные винтовки со смертоносным свинцом в магазинах. Эти закаленные в локальных стычках Конклава псы войны играли всерьез. По жесткому регламенту учебного боя дозор Мотыльков должен был занять оборону в самом низу подземного коллектора и десять минут держаться, не давая спецназу вытеснить их на поверхность. Руководство ЗАТО «Атом» намеренно натаскивало Чудь в условиях глухого, циничного неравенства: у спецназа — боевые стволы и монолитная броня, у Мотыльков — лишь переделанные под лазертаг «Корунды», бьющие инфракрасным лучом по шлемным датчикам врага. И приказ: выстоять любой ценой в родной стихии — среди сырых, сумрачных подвалов некогда величественной державы.

В бункере Арсений велел Артёму забиться в глубокую нишу разрушенного пульта управления. Сам старший привалился плечом к бетонной колонне, с ленивой грацией крутя в пальцах увесистую пластиковую коробочку учебной ЭМИ-гранаты.

Свинцовая тьма подземного зала раскололась от резкого, синеватого сполоха. Корпораты резали переборку у гермодвери термическими резаками. Они шли на штурм профессионально, без суеты, опустив на шлемы собственные ИК-визоры. В их окулярах холодный бетон реакторного зала и силуэты укрытий подсвечивались четким, мертвенным монохромным спектром. Они прекрасно знали, с кем имеют дело. И скидок на возраст Чуди делать не собирались.

Артём вжался спиной в холодный бетонный кожух макета активной зоны. На его маске был активирован «кошачий режим» — аналоговые тумблеры выкручены на максимальное усиление остаточного света, превращая кромешную тьму в зернистый, фосфоресцирующий мир. Но сквозь линзы он видел, как ИК-лучи чужих прицелов шарят по залу. «Они нас видят. Нас тоже видят». В этом противостоянии оптики малейшее движение отдавалось в черепе наждаком.

Рядом, слившись с тенью у пультов, замер старший.

«Идут, — хрипло качнулся голос в наушниках шлемной связи. — У них приборы. Не светись, малой».

Тяжелая гермодверь со скрежетом рухнула внутрь, подняв облако вековой пыли. На пороге выросли монолитные силуэты спецназа в «Витязях». Один из бойцов, четко зафиксировав сектор, вскинул подствольный модуль и с сухим щелчком выкинул в темноту зала учебную световую гранату.

Вспышка была чудовищной. Для ИК-оптики спецназа это был просто резкий, контролируемый сброс засветки, но для Артёма, сидевшего в форсированном режиме с максимально открытыми матрицами аналоговых «ФЭДов», это стало ударом раскаленного лома прямо в мозг. Вся первобытная, адская перегрузка синапсов обрушилась на нервную систему вживую. Провода, впаянные прямо в роговицу глаза, задергались в судороге. Мир в окулярах мгновенно выгорел до слепяще-белого молочного марева, которое жгло череп изнутри изнуряющим, крутым кипятком. Артём дико, беззвучно закричал, кусая губы в кровь.

«Датчики забиты! Сними маску! Сними маску, ослепнешь насовсем!»

Но снять маску означало проиграть бой. Спецназ ворвался в зал, считывая цели через свои тепловизоры, и сразу полез в жесткий контакт. Началась рукопашная — ближний бой наотмашь, где в ход шли тяжелые приклады, бронированные локти и слепой силовой клинч. Штурмовики давили массой, не давая Чуди опомниться от засветки.

Артём, ослепший, задыхающийся от белой боли, инстинктивно шарахнулся вбок. Над головой со свистом пролетел тяжелый приклад и с грохотом впечатался в бетон. Ничего не видя, ориентируясь только по тяжелому топоту и запаху чужого пота, Артём вскинул свой лазертаг-ствол в упор и до упора вдавил гашетку. ИК-луч всадил серию импульсов прямо в нагрудный датчик навалившегося бойца. Шлем штурмовика взвыл от обиды, заливаясь красным миганием. Минус один.

Но слева навалился второй. Солдат четко видел его тепловой силуэт и влетел в Артёма всем весом, прижимая парня к реакторному кожуху. Началась отчаянная, злая возня во мраке. Артём перехватил ствол винтовки поперек горла штурмовика, отталкивая бронированную тушу, чувствуя, как под маской капает пот, а во рту ощущается знакомый металлический привкус. Нервы горели.

Сквозь грохот симуляции донесся далекий, искаженный голос Арсения, отбивающего сразу двоих у дальнего пульта:

«Девять минут! Держи периметр, малой! Спокойно!»

Последняя минута тянулась вечность. Артём не чувствовал ни рук, ни ног. Тело работало на одних рефлексах Мотылька, пока в глазах пульсировала раскаленная белая муть. В задымленном зале сталкивались два отряда с одинаково мертвенным свечением в окулярах — слепые от вспышек, но яростные спецназовцы в ИК-визорах и выжившие тени уральского подземелья.

Когда над бункером наконец взвыл синий зуммер окончания штурма, спецназовцы тяжело рухнули на бетон, срывая с себя задымленные шлемы. Артём сидел на полу у подножия бутафорского реактора, тяжело, со свистом задыхаясь. Он придерживал руками видящие лишь черно-белые помехи «ФЭДы» и чувствовал, как по щеке из-под маски стекает тонкая струйка. Он не сразу понял, что это кровь. Просто почувствовал — теплое. Мокрое.

После этого ночного ада в реакторном зале медики в ЗАТО «Атом» вынесли окончательный вердикт: нервная система шестнадцатилетнего Артёма изнашивается быстрее, чем успевают регенерировать ткани. Его измененный мозг просто захлебывался от фантомных болей и перегрузок, когда аналоговые «ФЭДы» ловили световую гранату прямо в упор.

Ему внедрили «Пелену». Блок блокировки болевого импульса, передаваемый по нервной ткани при повреждениях.

Это была не просто анестезия. «Пелену» настраивали жестко, хирургически цинично: стоило датчикам зафиксировать критический выброс адреналина, скачок нейроурона или разрушительную перегрузку от световой вспышки, как система мгновенно гасила болевой сигнал на подходе к кора головного мозга. Боль заменялась тупым, ватным онемением, глухим холодом в затылке и металлическим привкусом во рту.

Для Мотыльков это было единственным способом не сойти с ума от постоянного физического распада, но плата за отключение боли оказалась страшной. Тело могло быть разорвано, порвано в лоскуты или сожжено радиацией, но Артём продолжал бы стоять на ногах, не чувствуя, как из него вытекает жизнь, пока рассудок не угасал от полного разрушения нервной системы.

Впереди маячили новые рейды, и теперь он был защищен от собственной боли. Или обречен не заметить момент, когда она станет смертельной.

ГЛАВА 4

Тревога в секторе сбора прозвучала не сиреной, а низким, содрогающим перекрытия гулом. В отсеке дежурных сразу погас штатный свет, уступив место тусклому багровому зареву аварийных ламп.

«Вставай, малой. Дальний могильник, — голос старшего Арсения в наушниках звучал жестко и без суеты. — Периметр сработал. Кто-то ковыряет старые контейнеры».

Они неслись по раскисшей уральской грунтовке на «Урале» — старой, бронированной кибервахтовке с перебранным под грибодизель многоцилиндровым движком. Машина ревела, захлебываясь густым маслянистым выхлопом, который пах прелой землей и химией. Лобовое стекло «Урала» заменял бронещиток со смотровой щелью, но Артёму оно было без надобности. Надев тяжелую маску с объективами «ФЭД», он переключил тумблеры в аналоговый спектр. Мир перед глазами распался на зернистые тепловые контуры и пульсирующие линии радиоактивного следа, тянувшиеся за машиной.

Добрались до точки за считанные минуты. Дальний могильник представлял собой заброшенное ущелье между сопками, усеянное бетонными саркофагами полувековой давности.

«Выпускай разведку», — бросил старший, глуша двигатель вахтовки.

Артём щелкнул тумблером на пульте управления в кабине. Из грузового отсека «Урала» с сухим щелчком выкатился приземистый дрон на широких гусеницах, ощетинившийся антеннами связи. Гул его электромоторов утонул в шорохе дозиметров. Артём перевел «ФЭДы» на прием сигнала с бортовой камеры дрона, пропускающей картинку прямо через аналоговые матрицы маски.

Медленно ползущая по камням камера выхватила из темноты эпицентр.

Один из бетонных саркофагов был вскрыт. Тяжелая плита сдвинута вбок, обнажая ржавые бока старых контейнеров с отходами. Но тревогу подняли не сталкеры-одиночки. Возле развороченного могильника суетились чужие.

«Хищники», — глухо констатировал старший, глядя на экран через плечо Артёма.

На мониторе дрона отчетливо мерцали силуэты. В воздухе, зависнув над бетонными плитами, бесшумно кружили три дрона-шара — автономные разведывательно-охранные сферы корпорации Хищников, покрытые зеркальной броней. А чуть ниже, прямо у вскрытого саркофага, замерли три тяжелых киборга.

Это был не местный спецназ Конклава в тяжелых панцирях «Витязя». Из-за развороченного саркофага бесшумно скользнули тени корпоративных охотников нового поколения — те самые хайтек-десантники, которых на Урале презрительно звали «Хищниками».

На них не было громоздкой брони. Их тела обтягивали многослойные костюмы-хамелеоны, мерцающие в аналоговых линзах маски рябью активного камуфляжа. Вместо привычной пневматики в руках дрожали вытянутые силуэты плазменных винтовок, а наплечные турели с узорчатыми лазерными целеуказателями уже вели их по тепловому следу. Это был чистый, холодный хайтек из стерильных небоскребов мегаполисов — чужеродный, смертоносный и до боли быстрый для здешних полуразрушенных руин.

Один из «Хищников» сделал шаг из маскировочного марева, и в тот же миг воздух раскололся от синеватого росчерка плазмы.

Выстрел прошел в сантиметре от плеча Артёма, пропалив бетонный отбойник до жидкого стекла. Жар от сгустка энергии ударил в лицо, но встроенная «Пелена» мгновенно отсекла болевой шок и термический ожог, превратив их в глухое, ватное онемение в затылке. Артём даже не шелохнулся, хотя ткань рукава тлела, а кожа под ней уже покрывалась волдырями. Никакой боли. Только холод. Страшный холод в затылке.

«Настоящие гости, мать их, — сплюнул старший, вгоняя магазин на своем "Корунде". — Не сбивайся, малой! Они бьют на опережение!»

Дрон-шары сверху зависли на мертвой точке, сбросив голографические ловушки, которые забили аналоговые матрицы «ФЭДов» слепящим белым мусором. Корпоративные десантники двигались рывками, используя персональные квантовые ускорители — на долю секунды они буквально исчезали из поля зрения, оставляя после себя лишь фосфоресцирующий шлейф из ионизированного воздуха.

Один из киборгов-«Хищников» вырос прямо перед ними, материализовавшись из тени разрушенного саркофага. На его бесстрашном металлическом лице блеснула узкая полоса оптического визора, а манипулятор уже скинул стволы плазмомета в упор.

Артём рванулся навстречу, презирая инстинкты. «Пелена» глушила сигналы тревоги, оставляя голову пустой и ледяной. Он вскинул винтовку, сдвигая предохранитель с одиночных, и всадил очередь прямо в силовой узел на груди киборга.

Удар пуль с обедненным ураном на тяжелом дозвуке сорвал защитную панель. Вспыхнула короткая электрическая дуга, спалив процессорный блок десантника. Корпоративный киборг дернулся, выронил оружие и рухнул на радиоактивный мох, поднимая облако серой пыли.

Но со склона уже падали новые синеватые росчерки плазмы. Один ударил в бетон в дюйме от плеча, а следующий штрих разорвал воздух с сухим треском. Корпоративный десантник в активном камуфляже сместился влево, уходя из-под прицела.

Старший, высунувшись из-за укрытия, вскинул «Корунд». Тяжелые урановые пули сорвались со ствола со страшным, низким воем. Массивный сердечник из обедненного урана прошил насквозь мерцающий контур активного камуфляжа второго «Хищника», разорвав броню и грудную клетку киборга в клочья.

Но в тот же миг из-за обломков саркофага ударил плазмомет третьего.

Старший качнулся, глухо захлебнулся воздухом и рухнул на серый мох у колеса бронированного «Урала». Потемневшая от крови ткань на боку быстро расплывалась темным пятном, а дыхание стало свистящим и прерывистым. Корпоративный десантник, перезаряжая излучатель, уже скользил между бетонными плитами наперерез.

«Артём... в кузовок... "Вурс"...» — хрипло выдохнул старший, выплевывая кровь, но пальцы его судорожно цеплялись за землю, пытаясь поднять упавший ствол.

«Пелена» в затылке Артёма работала безупречно: никакой паники, никакого страха — только ледяная, звенящая пустота в голове и ватное онемение в поврежденном плече. Боль была отсечена на корню, но он прекрасно видел, что старший истекает кровью.

Артём рванулся назад к броневику, оттолкнувшись ногами от растрескавшегося бетона.

Запрыгнув в открытый кузов кибервахтовки, он вбросил руки в оружейный шкаф, с глухим лязгом срывая фиксаторы. Вот он — тяжелый, брутальный гамма-излучатель «Вурс». Чудовищная конструкция из свинцовых кожухов, массивных радиаторов охлаждения и толстых кабелей, питающихся напрямую от портативного уранового элемента. На конце излучателя тускло мерцал его главный элемент — изумрудная линза фокуса, концентрирующая смертоносный гамма-пучок. Обычный человек не смог бы даже сдвинуть прибор с места без экзоскелета, но шестнадцатилетняя биология Чуди, форсированная и подстегнутая реакторным грибодизелем, легко справлялась с этим весом. Он был выносливее любого двадцатилетнего штурмовика.

Он подхватил «Вурс», выскочил обратно на землю и рухнул на одно колено рядом со старшим, который уже с трудом отстреливался короткими очередями.

Десантник Хищника вышел из маскировочного марева в пятидесяти шагах, вскидывая плазменный ствольный комплекс для финального выстрела.

Артём вдавил массивную гашетку «Вурса».

Катушки излучателя мгновенно взвыли на ультразвуковой частоте, набирая критическую массу. Из раструба сорвался невидимый глазу, губительный конус жесткого гамма-излучения. Воздух вокруг луча мгновенно ионизировался, вспыхнув ослепляюще-фиолетовым свечением, а в аналоговых «ФЭДах» маски всё потонуло в сплошной, зашкаливающей белой ряби помех.

Удар гамма-волны прошел сквозь активный камуфляж, броню и плоть корпоративного «Хищника» за доли секунды. Броня киборга поплыла, электроника вплавилась в металл, и элитный боец мегакорпорации рухнул на радиоактивный мох, даже не успев понять, что его убило.

В наступившей тишине ущелья слышно было только, как потрескивают остывающие радиаторы «Вурса» да тяжело, с хрипом дышит старший, привалившись спиной к колесу «Урала».

Воздух в ущелье пах озоном, горелой проводкой и жженым мясом. Старший лежал на сером радиоактивном мху у колеса вахтовки, тяжело выплевывая темную кровь. Жар плазмы прожог комбинезон химзащиты насквозь — никакая базовая регенерация и микопластырь не могли собрать разорванные внутренности.

Артём волоком дотащил его до кабины «Урала», втолкнул внутрь и на пределе мотора сорвался с места, взметая тучи пыли по ухабам старой дороги назад, к гермоворотам ЗАТО «Атом».

Медблок встретил их стерильной синевой ламп и резким запахом хлорки. Хирурги сработали жестко и без сантиментов: Арсения буквально заново собрали на титановых пластинах и синтетических заплатках, вытащив с того света. Но вердикт комиссии был окончательным. Для полевых выходов, рейдов на дальние могильники и зачисток в секторах он был больше непригоден. Органика после такого не прощала ошибок.

Его списали с переднего края и перевели на внутреннюю базу — оператором распределения грибных колоний на биофабрику в нижних технически-насосных уровнях ЗАТО. Там, в тишине гудящих автоклавов и сырых бетонных галерей, где пахло только прелой землей и аммиаком, ветеран теперь сиживал за пультами мониторинга, сменив тяжелый «Корунд» на кружку технического концентрата. Для Артёма это стало молчаливым ударом. Арсений остался жив, но теперь он принадлежал другому миру — тихой, подземной изнанке закрытого города, куда никогда не долетал ветер из мертвой зоны.

Ночное дежурство у дальней контрольной вышки тянулось медленно, наполненное лишь монотонным зудом дозиметров. Осень выжгла уральские леса дотла: голые, черные стволы осин и сосен стояли без единого листа, продуваемые насквозь ледяным ветром, который срывал с земли сухую мертвую хвою.

Артём сидел на бетонном блоке, накинув на плечи брезентовый плащ. Аналоговые «ФЭДы» на маске перевели мир в зернистый, монохромный ночной режим «на просвет». Подкожная «Пелена» глушила фоновую ломоту в ребрах от старых ушибов.

Глухой, металлический скрежет мерзлого грунта он засёк за секунду до того, как сработали датчики движения.

Из-за излома скалистой гряды, там, где кончался казенный периметр ЗАТО и начиналась настоящая тайга, вышел зверь.

Это был матерый волк племени Золотой Полоз. Легендарный вожак стаи волков. Полозы — кибернетические эволюционисты, о которых старая гвардия Мотыльков отзывалась исключительно с презрительной усмешкой: «Опять эти эльфы со своими батарейками бегают». Прошлогодний капкан корпоративных зачисток оставил волка без передней правой лапы — теперь вместо нее у зверя торчал грубый, покрытый царапинами титановый протез, который тяжело бряцал при каждом шаге. Сквозь свалявшуюся седую шерсть и ошметки биосинтетики на боку тускло мерцали медные платы с паучками-чипами.

Волк посмотрел на Артёма. Долго. Осмысленно. И Артёму показалось сквозь линзы: зверь знает его. Не видел раньше в рейдах, а именно знает. Изнутри. По какой-то своей, невидимой сети.

Зверь охранял свой лес, защищая его от посягательств мегакорпораций и тех же заносчивых «Хищников», с которыми вел свою партизанскую войну.

Вожак остановился, подняв голову к холодным звездам, и издал долгий, хриплый вой — смесь животного надрыва и металлического скрипа электроприводов.

И тут же из темноты голого леса ему ответили.

Слева, чуть ближе к границе владений стаи, раздался второй голос. Но аналоговые матрицы маски Артёма уловили то, чего никогда не увидела бы обычная человеческая оптика. На месте звука «ФЭДы» выхватили отчетливый, мерцающий тепловой силуэт.

Женщина стояла среди черных стволов абсолютно неподвижно. Агидель. Шаманка Полоза, «танцующая с волками», та, что сращивала человеческий разум с сознанием животных и пыталась вдохнуть жизнь в кибернетический Дух Тайги. Ей было около двадцати двух — молодая, но уже отмеченная лесной отрешенностью.

Сквозь тонкую сетку голых ветвей их взгляды встретились. Артём понял, что она видит его точно так же — ее глаза и сенсоры без труда пробили маскировку вышки. Между ними пролегла негласная сепарация: Чудь держала под контролем аномалии и ядерные могильники ЗАТО, а эти «эльфы» стерегли дикие лесные массивы. Но за этим территориальным разделением стоял глубокий, непримиримый идеологический конфликт. Мотыльки видели в них безумных сектантов, оскверняющих природу железками, в то время как таежные кочевники презирали утилитарный, мертвый холод Атома.

В морозном воздухе почти физически натянулось напряжение. Защищенный «Пеленой» рассудок вдруг потянуло странным, непреодолимым импульсом. Артём попытался шагнуть за грань привычного восприятия, сфокусироваться и войти в ментальный контакт с тем самым Духом Тайги, чувствуя, что Агидель тоже заинтересовалась им — ее поле качнулось в ответ, дохнув на него ледяным ветром.

Но стоило их ментальным контурам соприкоснуться, как Артём с глухим стуком уперся в ментальную стену. Сработал мощный файервол — «Шайтан-камень», ментальный блок шаманки, в доли секунды отсекший его попытку. Сознание отбросило назад, в голове гулко зазвенело.

Они стояли неподвижно друг напротив друга: шестнадцатилетний пацан в технологичной маске на краю атомного могильника и кибер-шаманка среди волчьей стаи в голом осеннем лесу.

Ни один из них не сделал движения к оружию. Старый волк хрипло выдохнул, развернулся на своем титановом протезе и растворился в темноте. Агидель качнулась следом за ним, исчезнув между стволами так же бесшумно, как и появилась.

Глава 2

ГЛАВА 5

Комната Артёма в общежитии Мотыльков при ЗАТО «Атом» представляла собой тесную бетонную капсулу, пропахшую машинным маслом, сыростью и дешевым техническим концентратом. Скинув с головы потрепанные «ФЭДы», он аккуратно опустил их в ультразвуковую дезактивационную камеру на тумбе — прибор тихо, нудно зашуршал, счищая с аналоговых линз и медных контактов радиоактивную пыль и микрочастицы пепла.

В темноте каморки Артём ориентировался уже на подсознательном уровне. Без маски его зрение превращалось в размытые, слепые тени, но тело помнило каждый сантиметр пространства по наитию. Пальцы сами находили край узкой койки, сектор паяльника на верстаке и затертый пластик кружки.

На общей кухне пахло жженой проводкой и кислым супом из концентратов. За облезлым столом двое таких же неразговорчивых парней из смены «Атома» гоняли чаи, лениво глядя в слюдяное окно на серый за окном пейзаж.

«Опять пепел с южного карьера несет, второй раз за сутки фильтры на вышке забивает, — буркнул один, сплевывая в жестянку. — Говорят, на дальней кромке у Третьего саркофага опять фонить начало, хреновы аномалии шевелятся».

«Ветер тянет со стороны леса, — невозмутимо отозвался Артём, стараясь говорить максимально буднично, подливая в кружку кипяток. — Оттуда сейчас несет сильнее всего. Говорят, "эльфы" со своей стаей там опять тропы перепахивают, зверьё срывается с мест. Никто не слышал, чего они там делят с корпоратами на меже?»

Соседи переглянулись без особого энтузиазма. Для них лесные кочевники Полоза были лишь фоновой помехой, диким раздражителем за периметром.

«Да леший их разберет, этих сектантов с их проводками в зубах, — махнул рукой второй. — Пусть хоть перекусают друг друга с "Хищниками". Главное, чтобы на наши сектора не лезли».

Кивнув, Артём забрал свою кружку и молча скрылся обратно в своей каморке, плотно притворив за собой тяжелую железную дверь.

Там, при тусклом свете одиночной лампы без плафона, начиналась его настоящая работа. На столе валялись обрезки медной проволоки, выпаянные из старых плат конденсаторы и грубо сдобренный изолентой самодельный ЭЭГ-шлем, собранный из хлама, вытащенного со свалки. Вся эта кустарная конструкция выглядела безумно, но в движениях Артёма сквозь лихорадочный блеск в глазах сквозил методичный, въедливый научный подход — отцовский.

Он зафиксировал шлем на голове, плотно прижав датчики к вискам, туда, где под кожей скрывалась тихая, глухая «Пелена». Подключив клеммы к импровизированному накопителю с чувствительными конденсаторами, Артём закрыл глаза.

Он не ждал чудес или мистики. Он искал физический эквивалент ментальной волны — ту самую частоту, на которой резонировал «Шайтан-камень» Агидели. «Я должен взломать этот код. Должен понять, как он устроен».

Медленно выровняв дыхание, он попытался отсечь фоновый шум собственного мозга, настраивая синапсы на бесконтактную передачу импульсов. Конденсаторы на столе тихо, ультразвуком зазвенели, принимая слабый, едва уловимый микроток извне. Шкала самодельного осциллографа дернулась, вычерчивая на крошечном экране ровную, чистую линию отклика. Он искал ключ к ее разуму, препарируя собственные мысли холодным инструментом ученого. Тонкая зеленая линия на крошечном экране сначала робко дрогнула, а затем резко изогнулась дугой. Артём почувствовал, как в висках запульсировала горячая, сухая боль — та самая граница, где измененная плоть встречалась с чужеродным ментальным полем.

Вложив в этот импульс всю волю, всё напряжение своего измененного мозга, он ударил по частоте со всей силой психополя. В ту же секунду клеммы на самодельном ЭЭГ-шлеме вспыхнули яркими синими искрами, проводка короткнула, а по комнате разнесся резкий запах паленой изоляции.

Не помня себя, ослепленный вспышкой и грохотом в ушах, Артём сорвал с головы дымящуюся конструкцию и вылетел в общий коридор общежития, задыхаясь и задевая плечами серые бетонные стены.

Соседи, сидевшие на кухне, с проворством бывалых обитателей зоны отреагировали мгновенно. Никто не крутил пальцем у виска — здесь все знали цену безумию выживания. Пока Артём тяжело оседал на пол, жмурясь от яркого света лампы, один из парней уже набросил ему на плечи плотное ватное одеяло, глуша остаточные судороги в перегруженных спазмом мышцах.

Вместо упреков в коридоре донесся тяжелый, прокуренный вздох соседа, в голосе которого странным образом смешались ирония и глухое уважение к чужим экспериментам:

«Ты там только термоядер на минималках не насобирай, пожалуйста, Артём... А то у нас с жилищным вопросом в ЗАТО совсем хреново дело стоит, второй такой каморки на этаже администрация нам уже точно не выделит».

После того как соседи разошлись по своим углам, оставив его одного среди запаха паленой проводки и остывающего паяльника, Артём опустился на узкую койку. В тесной бетонной каморке стояла звенящая тишина. Подкожная «Пелена» наконец затихла, отпустив спазм в затылке, а самодельный шлем сиротливо валялся на полу с оплавленными клеммами.

Он лежал в темноте, глядя на потрескавшийся потолок, пока где-то глубоко внутри, под зажатыми имплантами и годами глушеной боли, не дрогнуло что-то живое. Сначала защитные механизмы «Пелены» попытались перекрыть этот сигнал, но нагрузка от ментального прорыва сорвала предохранители.

И тогда из глаз впервые за много лет потекли горячие, жгучие слезы. Артём с удивлением почувствовал их на щеках — он искренне думал, что слезные железы давно выжжены радиацией, техническим концентратом и бесконечной химической блокадой эмоций. Это были смешанные слезы глубокого, пронзительного одиночества. «Я один. Совсем один».

Между холодным бетоном закрытого города, отцовским генетическим экспериментом, урановыми пулями и недосягаемой шаманкой за периметром лесной тайги он был заперт вглухую, разделенный со всем миром непреодолимыми стенами из стали, колючей проволоки и чужих файерволов. Подкожная «Пелена» умела глушить физическую боль, но против этой душевной пустоты она была бессильна.

ГЛАВА 6

На следующее утро был внезапно объявлен общий сбор и отработка техногенной аварии на ядерном реакторе. Аварийная сирена в учебном секторе реакторного зала взвыла пронзительно и сухо. Над головами замигали красные стробы, а из динамиков над пультами управления полился холодный, бесстрастный механический голос искусственного интеллекта:

«Внимание. Аварийный сброс теплоносителя на контуре Б. Учебная имитация нештатной ситуации. Проектная потеря давления. Набор дозовой нагрузки начат. Расчетное время до критического перегрева — пятнадцать минут».

В густом, пропахшем озоном воздухе зала управления началась жесткая, выверенная работа. На табло одна за другой вспыхивали красные плашки предупреждений. Руководство ЗАТО «Атом» не жалело Чудь, натаскивая их на пределе человеческих и мутационных возможностей.

Напарники Артёма действовали на грани фола. Первый оператор вдавил ладони в сенсорные панели пульта, удерживая падающие кривые давления и отсекая неповрежденные контуры, пока система щедро сыпала в наушники нарастающие цифры условного облучения: «...Триста миллизивертов... Пятьсот миллизивертов...»

Второй боец группы тем временем сорвал с крепления тяжелый гидроключ и бросился к распределительному узлу за защитным экраном. Но именно здесь сработала заложенная инструкторами подлянка для проверки на выживание: главный аварийный вентиль гидроконтура заклинило намертво. Металл сорвало с резьбы, затворный шток намертво врос в раскаленное гнездо от температурного перекоса, и ключ лишь скрежетал по сухой стали, не сдвигая вентиль ни на миллиметр.

«Заклинило, мать его! Шток повело!» — рявкнул напарник, изо всех сил наваливаясь на рычаг всем весом и сбивая руки в кровь под сухой металлический отсчет: «...Семьсот миллизивертов... Накопленная доза критическая...»

Артём, отбросив мысли о ночных слезах и опустошении, рванулся к активной зоне реактора. Часть аварийных стержней с ядерными пакетами застряла в шахтах и наотрез отказывалась уходить под воду под собственным весом. Чтобы спасти имитацию реактора от условного расплавления, стержни нужно было дожимать вручную прямо над открытой зеркальной гладью бассейна выдержки, сквозь яростный поток радиоактивного пара и жесткого излучения.

Артём вбежал на мостик обслуживания. Симулятор поливал его лицо виртуальной, но от этого не менее жгучей волной тепла, а динамики над ухом отчеканили:

«Внимание! Доза на верхнем мостике превысила предельные значения. Один зиверт... Два зиверта... Время исчерпывается».

Встроенная подкожная «Пелена» в затылке мгновенно раскалилась, превращая лавину нервных импульсов в ватное, ледяное онемение, но мозг всё равно прошивало фантомными отголосками боли. Защитив лицо сетчатым забралом, Артём вцепился руками в тяжелый ручной манипулятор аварийного сброса. Упираясь ногами в рифленый металл мостика и чувствуя, как под сильным напором пара вибрируют направляющие, он вложил в рычаг всю физическую мощь своего форсированного тела. Это был его бунт — против холодных стен ЗАТО, против бросившего его отца, против этой системы, сделавшей его уродом.

Он толкнул первый застрявший пакет вниз. Металл поддался с мерзким скрежетом. Первый стержень сошел с мертвой точки и ухнул в водяной затвор, взметнув столб белого пара.

«Давай, малой, дожимай!» — кричал снизу оператор, следя за тем, как ползунки на мониторах медленно ползут из красной зоны в желтую.

Последний стержень со щелчком встал на стопор. В тот же миг сирена оборвалась. Красные стробы погасли, сменившись ровным, уставшим желтым дежурным светом, а механический голос из динамиков спокойно констатировал:

«Учебная тревога окончена. Реактор заглушен. Время выполнения: четырнадцать минут двенадцать секунд. Личный состав исчерпал допустимый лимит условного облучения».

Артём тяжело осел на металлический настил мостика, срывая с потного лица шлем и жадно втягивая прохладный воздух вентиляции. Внутри догорал адреналиновый шторм. Он справился, но это почему-то совсем не радовало.

После смены Артём заглянул на стрельбище. Когда-то это был гигантский сборочный ангар тяжелой техники, от которого теперь остались лишь ржавые фермы перекрытий и голые несущие балки, уходящие под самое небо. Стены давно обвалились, превратив пространство в продуваемый всеми ветрами каменный мешок.

Его бывший напарник Арсений, списанный после тяжелого ранения с переднего края, не прижился в подземных насосных. Кабинеты и автоклавы оказались не для него. Теперь ветеран работал здесь инструктором, занимаясь калибровкой и пристрелкой «сухих листов» — специальных затворов в ствольной коробке «Корунда», которые создавали закрутку потока для стрельбы тяжелыми урановыми пулями по сложной баллистической дуге с использованием эффекта Магнуса.

Завидев Артёма, ветеран даже не повернулся от верстака, лишь молча подкинул ему тяжелую винтовку.

«Лови. Калибруем связку с новым "Слепцом", — бросил он хрипло. — Вольдемар меж камней катается, отрабатывай вслепую».

Метрах в пятидесяти, шумно шурша гусеницами по битому кирпичу, между грудами бетонных блоков сновал старый бронированный дрон-мишень. На «Корунде» был закреплен модуль «Слепец» — радиоволновой детектор движения. Он выводил на миниатюрный монитор, откинутый сбоку ствола точь-в-точь как экран у старой видеокамеры, цифровую зеленую сетку с движущимися точками целей. Позже этот модуль можно будет напрямую подтянуть к визорам маски, чтобы тактическая картина транслировалась прямо в глаза, становясь еще одним искусственным контуром зрения Чуди. Но пока шла базовая калибровка.

Артём залегал за препятствиями, укрываясь за обломками плит, и настраивал прицел, ведя огонь вслепую по боковому монитору ствола, перекладывая урановые гостинцы по замысловатой дуге.

Перебежками меняя позиции под треск выстрелов, Артём попытался завести разговор о том, что его грызло:

«Слушай... а Полозы эти, со своими нейропортами. Если "Хищники" продавят тайгу и возьмут их под контроль, какова вероятность, что их контуры прорвут наши периметры? Какая у них мощность защитных полей, с точки зрения угрозы?»

Напарник перехватил винтовку, проверяя затвор, и посмотрел на Артёма тяжелым, уставшим взглядом человека, который слишком многое повидал. Формальная, насквнозь фальшивая логика про «угрозу периметру» трещала по швам. Ветеран тяжело вздохнул, подошел вплотную, тяжело опустил натруженные ладони на прожженные плечи Артёма и заглянул прямо в маску:

«Брось ты эту херню, Артём. Ты пытаешься просчитать чужие биополя и чужие файерволы, потому что тебе страшно смотреть внутрь собственной головы. Запомни одну вещь: даже когда ты убегаешь от врага, ты на самом деле совсем один. Но самое плохое — это бежать ещё и от самого себя. Подумай над этим, малой».

Арсений отвернулся. Долго молчал, глядя на ржавые фермы ангара. Потом — тихо, едва слышно сквозь свист ветра:

«Я тоже бежал. Давно. От жены. От сына. Думал — успею вернуться, когда все утихнет. Не успел».

Он не сказал больше ничего. И больше не смотрел на Артёма, вернувшись к калибровке затвора.

Поздний октябрь пронзил уральский край холодным дождем с пронизывающим ветром, в котором уже отчетливо пролетали первые тяжелые хлопья мокрого снега. На дальнем урановом могильнике Артём дежурил у обледеневшего периметра, когда уловил в шуме непогоды глухой, низкий рокот. По приборам — на тусклом экране «Слепца» — проступили размытые, пульсирующие контуры волчьей стаи, двигавшейся по хребту.

Потом пришла она. Сумерки опустились на тайгу рано, а из-за плотной стены ледяного дождя не было видно абсолютно ничего. Опираясь на показания прибора и странное, почти физическое предчувствие, Артём попытался навестись на едва уловимые вибрации Агидели.

В какой-то момент в затылке резко заныл свежий ожог от сожженных клемм недавнего ЭЭГ-шлема в общаге.

Стиснув зубы, он начал давить ментальным импульсом, но быстро понял, что «Шайтан-камень» обладает чудовищной обратной связью: ментальная глыба наливалась тяжестью, отвечая на его напряжение холодной, непреклонной массой. И вдруг, внизу, словно где-то из-под корней мироздания, открылся скрытый проход. Артём инстинктивно, на ментальном порыве, быстро нырнул туда.

Он оказался в небольшой ментальной полости, бережно сформированной разумом Агидели. В центре уютно потрескивал невидимый костер, от которого исходило живое, мягкое тепло. Артём не сразу понял, что это. «Я дышу. Здесь можно просто дышать, без фильтров и удушающей гари».

Пространство вокруг костра было наполнено удивительными трехмерными конструкциями из тонких палочек и разноцветных ниток — сложными аппликациями в форме паутинок, спиралей и силуэтов лесных животных. Они напоминали хрупкие поделки из детских кружков, но обладали глубокой, объемной геометрией. Эти хрупкие фигуры медленно вращались в воздухе, отбрасывая причудливые, мягкие тени на невидимые стены.

Артём молча опустился у огня, полностью потеряв счет времени.

В какой-то момент защитный полог качнулся, ментальный вход распахнулся, и внутрь шагнула Агидель — башкирская девушка лет двадцати двух с живыми, озорными глазами. На ней был свободного кроя камуфляжный плащ-ящерица с хамелеоновой чешуей, отдаленно напоминавший традиционную одежду эскимосов. Голову скрывал большой капюшон, а на лбу мерцал медный обруч, инкрустированный кристаллами и микроплатами интерфейса.

Она уверенно шагнула к огню и поставила на землю бубен: мембрана барабана выглядела как странная маслянистая, переливающаяся жижа, а обод был окован медью со впаянными чипами. Агидель посмотрела на него одновременно с грустью и лукавым озорством. Не говоря ни слова, она протянула руку и вложила в его ладонь волчий клык с просверленным на конце отверстием и кожаным шнурком; в глубине кости мерцал крошечный диод и горел ровный, тусклый свет.

Затем она легко ударила в бубен.

Пространство вокруг поплыло: на всё наползла густая маслянистая жижа, в голове прокатился тяжелый, резонирующий гул, и в следующую секунду Артём снова очнулся на ледяном ветру под хлещущим дождем. Вокруг никого не было. Тайга выла, дозиметр меланхолично щелкал. Но теперь на груди под плащом тихонько теплился подаренный волчий клык.

Глава 3

ГЛАВА 7

Разгар ноября на Урале — это не просто холод, это первородная, вязкая мерзость. Небо висит над проржавелыми трубами ЗАТО тяжелой свинцовой тряпкой, из которой сыпется бесконечная ледяная крупа. Снег не ложится белым покровом — он мгновенно превращается на развороченной тяжелыми грузовиками земле в грязно-серую жижу, засасывающую колеса. В этой кромешной тьме фонари периметра лишь размывают тусклые желтые пятна, выхватывая из мокрого воздуха летящую крошку.

Артёма выдернули с казенной койки посреди ночи коротким, режущим зуммером внутреннего коммутатора: срочно явиться на главный КПП. Натягивая бушлат поверх влажной рабочей смены прямо на ходу, он пробирался по гулким бетонным переходам, чувствуя, как в затылке под кожей тяжело пульсирует «Пелена».

У обледеневшего барьера проходной, тяжело урча дизелем, стоял потасканный, покрытый блеклыми разводами грязи внедорожник. За ним на фаркопе — прицеп, затянутый старым брезентом и наглухо стянутый капроновыми стропами так, что форма укрытого груза угадывалась безошибочно — длинные угловатые тени стволов и ящиков.

Дежурный вахтер на КПП, сгорбленный седой мужик в выцветшем бушлате, вскинул на Артёма заспанный, осоловевший взгляд, а потом невольно задрал голову вверх. За четыре года адаптации в ЗАТО шестнадцатилетний Артём вымахал под два метра — широкие плечи, литая мускулатура, тяжелый костяк Чуди Белоглазой. На фоне низкорослых, иссушенных обитателей закрытого города парень выглядел массивным биологическим монолитом.

«Слышь, Мотылёк. Тут к тебе, — буркнул вахтер, зябко кутаясь в воротник. — Утверждает, что по душу твоего бати, но допуск у него старый, скрипит в терминале, как несмазанная телега. А в прицепе... Сам видишь. Если там детонация, нас тут всех по стенкам размажет тонким слоем. Ты знаешь этого типа?»

Артём шагнул из проема проходной прямо в ледяную кашицу луж, плотнее запахивая воротник бушлата. Водительская дверь внедорожника скрипнула, и на мокрый бетон выпрыгнул человек.

Ему было за сорок пять. Сухощавый, жилистый, с жесткими седыми висками и лицом, изрезанным глубокими, выжженными ветром и возрастом складками. Он был на голову ниже Артёма и вдвое уже в плечах, но от его фигуры веяло такой плотной, концентрированной опасностью, что Чудь внутри Артёма инстинктивно подобралась. Больше всего поражал взгляд — тяжелый, лишенный армейской показухи или тупого подчинения уставу. В нем читалась та самая неудобная, надломленная внутренняя правда человека, который слишком много понял про этот мир, а мир категорически отказался эту правду принимать.

Он не стал тянуться за документами. Протянув руку сквозь ледяную взвесь воздуха, он коротко и весомо бросил хриплым, прокуренным голосом:

«Привет. Я Дмитрий, капитан... Мне тебя посоветовал твой отец».

Артём замер на секунду, чувствуя, как внутри похолодело, а «Пелена» в затылке отозвалась глухим электрическим щелчком. Имя отца звучало здесь, за тремя слоями колючей проволоки и годами молчания, как удар током. «Отец. Значит, ты всё-таки жив, призрак». Парень скользнул взглядом по тревожно проседающему под грузом прицепу, потом снова посмотрел в глаза капитану — и кивнул вахтеру, тяжело выдохнув облачко пара:

«Свой. Пропустите».

Машина тяжело перевалилась через бетонный порог КПП и покатила по раскисшим улочкам ЗАТО в сторону общежития Мотыльков, оставляя за собой темные, маслянистые следы протектора.

В тесной, пропахшей дешевым табаком и остывающей заваркой каморке общежития было не продохнуть. Дмитрий сидел за затертым столом, с силой вдавливая пальцы в пластиковый стилус. На экране защищенного планшета блекло светилась армейская карта генштаба тридцатилетней давности, поверх которой кислотно-зеленым цветом легла свежая цифровая разметка.

«Мне нужен проводник. Далеко за периметр, — глухо бросил Дмитрий, и на секунду его скулы свело мелкой судорогой, лицо передёрнуло жестким, болезненным спазмом человека, который годами пережёвывал одну и ту же незаживающую рану. — Там есть осколок Зоны, и, судя по моим прикидкам, база "Хищника". У меня с ними давние счёты. Мне нужно туда попасть. Дальше я уже сам как-нибудь».

Он развернул планшет к Артёму, чертя ногтем по экрану ломаную линию маршрута. Ноготь замер на полпути. Дмитрий смотрел в точку. Секунду. Две. Потом — продолжил, будто ничего не было. Ломаная линия уперлась в мертвый сектор.

«Вот сюда? — спросил Артём, всматриваясь в карту. — Мы её зовем "Клык". С одним из дальних могильников она соединена лишь узкой, проклятой полоской суши, а дальше резко расширяется в форме гигантской кляксы и упирается в полукруг коренного хребта. В советские годы там стояла секретная часть, вроде бы даже баллистику держали — те самые изделия. Когда в девяностых на могильнике грохнула авария, часть даже экстренно не эвакуировали, запечатали вместе с тем, что было внутри. Слишком секретно. Мы туда нос не суем вообще».

Дмитрий поднял тяжелый, выжженный взгляд на Артёма и отрезал:

«Самое паршивое — там всё до сих пор залито их фирменным ракетным топливом. Старое хранилище пробило при разгерметизации, эта дрянь до сих пор парит по низинам, выжигая электронику и легкие на раз. Но пройти можно, если знать, где ломаются фоновые поля. Твой отец говорил, что ты видишь эту изнанку лучше любого сканера».

Ночь перед выходом выдалась липкой и тяжелой. Артём ворочался на узкой койке, чувствуя, как под кожей затылка ноет и пульсирует уставшая «Пелена», словно предчувствуя скорый удар.

Ему приснился отец.

Они бежали вместе по летнему, душному от хвои и прелой листвы лесу. Тимофею было столько же лет, сколько Артём помнил его в детстве — подтянутый, с лихорадочным блеском в глазах и сорванным дыханием. Они мчались наперегонки сквозь густой подлесок, выскочив к самому краю старой охранной зоны, где ржавая колючая проволока давно утонула в папоротнике.

В этот момент впереди, среди стволов, качнулась мохнатая, безобразная туша мутантного зверя — бесформенная масса серой шерсти и обнаженных биоимплантов. Тимофей, не оглядываясь, резко рванул вперед, растворяясь в зелени. Артём попытался последовать за ним, но наотмашь запнулся о скрытый под травой корень, с размаху падая лицом в холодную, вонючую лесную лужу, полную маслянистой жижи и гниющей грязи.

Он вскочил, отплевываясь и задыхаясь. Вокруг стоял густой, слепящий туман, сквозь который пробивались лишь блеклые, мертвенные силуэты сосен.

«Отец!» — сорванным голосом закричал Артём в пустую белую пелену, но в ответ не было ни звука. Лес молчал.

С этим тяжелым, оседающим на сердце холодным осадком он внезапно проснулся в темноте тесной каморки, судорожно хватая ртом сухой воздух общежития. За окном шумел ноябрьский дождь, смывая остатки дурного сна.

Утренний свет пробивался сквозь грязное слюдяное окно общежития свинцовым, бесцветным пятном. На заброшенной бетонной площадке у входа Дмитрий уже возился с прицепом, откидывая мокрый брезент. Артём, выйдя следом с кружкой остывающего чая, замер на полуслове.

Под брезентом лежал массивный, побитый жизнью и десятками переделок боевой экзоскелет «ЧТЗ-Скарабей» в тяжелой штурмовой комплектации. Это был настоящий гибрид уральской инженерной школы: силовой каркас из броневой челябинской стали соседствовал с пластиками из пермского грибохитина — легкого, пористого материала, который гасил кинетический удар. На спине — громоздкий грибодизель, питавший тугие гидроцилиндры. На правую руку был жестко смонтирован крупнокалиберный пулемёт с лентачом, а на левую — огромный ростовой щит. В нижней части щит заострялся, позволяя упереть его торцом в землю и превратить в полноценный мобильный бруствер. По бокам шлема и на плечах уродливыми сотами лепились блоки с дымовыми шашками.

Артём медленно опустил кружку, глядя на эту бронированную мясорубку на колесах, и хмуро бросил:

«Вы это... войну тут начать собираетесь?»

Дмитрий разогнулся, вытирая мазут с пальцев тыльной стороной ладони, и криво улыбнулся одним уголком рта:

«А я её и не заканчивал. Да вот, погоди, тебе ещё гостинец есть».

Он шагнул к багажнику внедорожника и развернул плотный промасленный свёрток. Внутри лежала пара телескопических, закованных в титан сервоопор — знаменитые армейские «Кузнечики» для прыжков по пересеченной местности.

«Бери. Я в них своё уже отбегал, колеса стер, а тебе в этой слякоти пригодится, — Дмитрий тяжело вздохнул, глядя на потертые шарниры. — Да и повоевал я своё. Сейчас одна задача — напоследок побольше этих гадов укокошить, пока мотор окончательно не встал».

Артём некоторое время молча смотрел то на старика, то на грозное железо в прицепе, потом коротко кивнул, подхватил тяжелый сверток и потащил его под верстак. Вернувшись, он скрестил руки на груди и посмотрел на капитана без тени улыбки:

«Дядя Дима, у нас тут не похоронный дом и не "последний причал". Если вы хотите с помпой помереть, лучше даже не начинать эту карусель. Мы хоть на ядерных могильниках живём, но другие тут правила проповедуем. Живые здесь держатся за жизнь, а не за красивую эпитафию на ржавом листе железа».

Дмитрий замер с мазутной тряпкой в руке, тяжело глядя на Артёма своими выжженными, серыми от усталости глазами. В его взгляде не было ни обиды на резкость парня, ни вспышки армейской спеси — лишь глухая, въевшаяся до костей усталость человека, который перешагнул через собственную смерть еще лет десять назад.

Он криво, почти виновато усмехнулся, бросил тряпку на борт прицепа и глухо ответил:

«А ты прав, Мотылёк. Красиво помирать — это роскошь для тех, у кого есть выбор. А у меня выбор простой: либо сдохнуть в канаве за периметром от цирроза и тоски, либо разобрать эту проклятую базу до последнего винтика, захватив с собой парочку тех, кто превратил мою жизнь в пепел. И поверь мне, парень... я планирую сделать всё, чтобы мы оба оттуда вернулись. Просто потому, что твой отец был должен мне одну услугу, а ты — единственный, кто может довести меня до этой точки, не свернув шею на первом же радиоактивном ручье. Так что собирай свои "ФЭДы", цепляй "Кузнечики" и кончай читать мораль старому дураку. Время уходит».

Чтобы эта машинерия ожила на человеке, требовалось вживить в нервы ног пару интерфейсных портов прямо на голенях. Артём подхватил тяжелый свёрток и потащил его в подвальную медсанчасть к местному Биослесарю — небритому старику, у которого на полках в банках с мутным спиртом плавал всякий радиоактивный хлам с зоны.

Вывалив на липкий стол титановые накладки, Артём коротко кивнул:

«Сделай порты. На голенях. Под эту дрянь».

Биослесарь вытер руки об обшарпанный брезентовый фартук, взял одну из опор и с уважением щелкнул телескопическим штоком. Металл отозвался чистым, сухим звуком.

«Ого... "Кузнечики", — старик удивленно присвистнул, разглядывая клеймо. — Такие штуки делают в ЗАТО "Автоматика" под спецзаказ Конклава, малой. Штучный товар, ювелирная гидравлика. Носят их только избранные — штурмовые дозоры и спецназ, когда надо по скальным трещинам прыгать или пятиметровые траншеи с ходу перемахивать. При жестком приземлении со скалы штоки с шипением складываются, гася чудовищную перегрузку. В сложенном виде они аккуратно прячутся в ступенчатый зазор между тяжелым каблуком и передним протектором штатных армейских ботинок. Где старик такую роскошь откопал?..»

Биослесарь особо не церемонился: работал паяльником с микрооптикой, зашивая живые ткани суровой капроновой нитью. Встроенная подкожная «Пелена» почти полностью гасила боль, но когда тончайшие серебряные проводки напрямую впаивали в нервные окончания, по ногам Артёма проходили такие дикие судороги, что на маске выступал холодный пот. Впрочем, для Мотыльков это было дело привычное.

Стянув штанины поверх новых портов, Артём провернул затворы «Кузнечиков». Титановые накладки плотно сели по ноге, тихо звякнув гидравликой в ожидании первого прыжка.

Весь оставшийся день Артём провёл в непрерывном движении, словно заведенный. Он сживался с новыми сервоопорами, прочесывая промышленные ангары, заброшенные бункеры и бетонные лабиринты общежитий ЗАТО. В режиме разгона «Кузнечики» работали безупречно. Стоило чуть сильнее перенести вес на носок и подать импульс в голенные порты, как гидравлика с сухим пневматическим щелчком выстреливала вниз. Артём взмывал вверх, легко перемахивая через трехметровые ограждения, прыгал с плоской кровли одного заброшенного цеха на крышу соседнего и мягко гасил инерцию в «парашютном» режиме.

В те секунды, когда тело зависало в свинцовом уральском воздухе над грязными дворами, ему на мгновение казалось, что он снова маленький мотылёк, за спиной которого расправляются легкие крылья. Точно так же, как тогда, в детстве на Уралмаше, в ту далекую эпоху до аварий и закрытых периметров, когда его глаза еще видели мир в нормальном, незамутненном спектре без всяких линз и фотообъективов.

Пока Артём испытывал на прочность титановые накладки, Дмитрий был занят своим фронтом работ. Старый капитан возился у прицепа, ковыряясь во внутренних узлах потрепанного «Скарабея», а под вечер ушел на дальнее стрельбище. Там, среди обломков бетонных балок, он в одиночку пристреливал и настраивал спаренный пулемет и систему питания грибодизеля, готовя тяжелую броню к предстоящему рейду в холодную, не прощающую ошибок тайгу.

Глава 4

ГЛАВА 8

В отделе патрулирования дальних аномальных секторов Артёма встретили без особого внимания и теплоты. Никаких долгих проводов, напутствий или пафосных речей перед выходом на передовую. Обычная, сухая, почти рутинная бюрократия закрытого города. Стены, крашенные казенной серой краской, тусклый свет люминесцентных ламп и монотонный треск принтера, распечатывающего бланки.

Начальник разведки — уставший чиновник с серым, выцветшим лицом — даже не поднял глаз, когда Артём подошел к его столу. Он размашисто, не глядя, шлепнул штамп на путевой лист, оставив на блеклой бумаге фиолетовый след Конклава.

«Ты там аккуратнее», — сухо бросил он, подвигая документ к краю стола.

Звучало это скорее как заученная формальность, дань регламенту. На «Клык» не совались уже больше года. Что именно варилось, бурлило и гнило в этом дальнем радиоактивном котле, в ЗАТО никто толком не знал, да и знать не хотел. Жизнь Чуди за периметром для этих кабинетных функционеров была лишь строчкой в ведомостях списания снаряжения.

В пять тридцать утра они загрузились в промерзший кунг вахтовки. Закинув внутрь громоздкого «Скарабея» Дмитрия, Артём привалился к ребристой железной стенке. Кабина мелко дрожала, под кузовом натужно и густо ревел движок, захлебываясь маслянистым выхлопом пермского грибодизеля. Запах химии и прелой земли убаюкивал, и Артём почти сразу провалился в тяжелый, душный сон.

Ему снилось, что он скачет верхом на массивном, косматом звере — не то мутировавшем лосе, не то гигантском медведе, закованном в титановые пластины. Железо под ним лязгало в такт бешеному бегу. А впереди, легко рассекая густой подлесок верхом на чудовищном сером волке, летела Агидель. Он не видел ее лица, только напряженную, тонкую спину под плащом-ящерицей и фиолетовые сполохи нейрообруча на затылке. Артём отчаянно пытался пришпорить своего зверя, подать ментальный импульс, сделать рывок, чтобы поровняться с ней, крикнуть, что он здесь. Но стоило ему сократить дистанцию до длины прыжка, как они на всем ходу влетели в плотный, непроницаемый туман с ядовито-лиловым отливом. Звуки исчезли. Пространство схлопнулось. Фигуры растворились, оставив лишь чувство глухой, давящей тревоги.

Его выдернул из сна резкий толчок — «Урал» ударил по тормозам, мосты тяжело заскрежетали по обледенелой колее. До точки старта ехали почти три часа.

Выгружались молча, в пронзительные ноябрьские сумерки. Перекинулись парой дежурных слов с водителем, и грузовик, тяжело кашляя выхлопом, покатил обратно, растворяясь в серой хмари. Пока Дмитрий со скрежетом упаковывался в свой «Скарабей» и с густым, натужным урчанием запускал заспинный дизель, Артём сделал несколько шагов вперед и замер на кромке распадка.

Утренний туман лежал густым, вязким слоем, скрывая мертвую военную часть, до которой было еще километров двенадцать. Огромная котловина, зажатая, словно гигантская капля, между поросшими черным лесом хребтами, дышала первородным холодом. Из низин тянуло мерзким, сладковато-удушливым запахом гептила — старое ракетное топливо десятилетиями отравляло здесь почву, выжигая легкие и микросхемы.

«Здравствуй», — одними губами, без звука произнес Артём, глядя в серую пустоту.

Он всегда здоровался с Зоной перед тем, как переступить невидимую черту периметра. Это была не мистика и не сталкерские суеверия, а холодное, честное признание шестнадцатилетнего Мотылька: здесь правила устанавливает не Конклав. «Ты злая сегодня. Но я вернулся».

Они двинулись вперед. Дмитрий в полной штурмовой броне казался сказочным механическим богатырем, тяжело переваливающимся через бурелом. Артём шел метрах в пятидесяти впереди, скользя бесшумной двухметровой тенью. Сервоопоры «Кузнечиков» пока находились в пассивном режиме — здесь требовалась максимальная скрытность. Несколько раз он резко, беззвучным жестом руки уводил капитана с маршрута: визоры «ФЭДов» выхватывали маслянистые, радужные лужи химикатов на почве. Хорошо, что у дяди Димы в «Скарабее» своя замкнутая фильтрация воздуха. В этой ходячей крепости хоть дышать можно.

Спустя три часа они замерли у проржавевшего периметра. Разорванная колючая проволока вяло покачивалась на ледяном ветру. Впереди лежала типичная советская заброшка: облезлые панельки казарм с выбитыми окнами-глазницами, покосившиеся ангары, поросший уродливым серым мхом плац. Мертвая тишина.

Но Артём сразу уцепился взглядом за деталь, от которой по спине скользнул неприятный холодок. «ФЭДы» на маске сфокусировались до упора. Через раскисшую грязь старого плаца, прямо в зияющие ворота центрального ангара, вели свежие, глубоко вдавленные в почву следы. Это были отпечатки гигантских широкопрофильных колес. Рисунок протектора был сложным, неестественно идеальным, состоящим из ломаных ромбовидных сегментов — Конклав такой техники не делал. Земля в колеях еще не успела заплыть водой, а на обломках гнилых досок у ворот ангара остался свежий маслянистый след синтетической смазки. «Они здесь. И зашли они крепко». Тягостное напряжение мгновенно сжало мышцы. Чистый хайтек мегаполисов беспардонно наступил на ржавую советскую историю.

Артём медленно опустился на одно колено за бетонным блоком. Пальцы в потертой перчатке привычно пробежались по тумблерам на аналоговых «ФЭДах». Он перевел питание на закрепленный за спиной «Корунд» и вывел телеметрию радарного комплекса «Слепец» прямо на визоры.

Мертвая база внезапно ожила.

Сквозь толщу сырого бетона ближней казармы, на втором и третьем этажах, тускло, но отчетливо замерцали маркеры движения. Зеленоватый экран «Слепца» тихо пискнул, фиксируя плотные электромагнитные наводки — верный признак работающей высокотехнологичной аппаратуры.

Мертвое место оказалось обитаемым. И судя по сигналам, они развернули сеть.

Рация сухо щелкнула, и в наушнике шлемной связи раздался спокойный, лишенный малейшего напряжения голос Дмитрия:

«Ловим на живца. Координируй, малой».

Капитан тяжело развернулся, сминая стальными ботинками ржавую проволоку, и ушел метров на сто вбок. Его громоздкий «Скарабей» вынырнул из тумана на границе почерневшего леса. Гидроцилиндры коротко взвыли — Дмитрий с размаху вогнал нижний торец огромного грибохитинового щита глубоко во мшистую землю, превращая себя в неподвижный бронированный ДОТ. Лязгнул затвор, отправляя первую тяжелую осколочную ленту в приемник пулемета.

Артём вжался в ледяную грязь, полностью сливаясь с рельефом. «Слепец» накладывал на оптику «ФЭДов» четкие зеленые маркеры, просвечивая тонкий советский бетон.

«Дядя Дима, пишу, — быстро прошептал он в микрофон. — Второй этаж. Четвертое окно — две цели. Шестое — одна. Третий этаж, пятое окно — мощная электрика и один сигнал».

«Принято».

Секунду спустя тайга содрогнулась. Крупнокалиберный ствол «Скарабея» выплюнул длинный сноп пламени, и раскатистый, давящий на барабанные перепонки рев разорвал мертвую тишину Зоны. Осколочные патроны начали методично, с холодной яростью перемалывать фасад казармы. Оконные проемы взорвались облаками кирпичной пыли, куски бетона и арматуры брызнули наружу. Дмитрий не давал им поднять головы, заливая указанные квадраты сплошным потоком свинца и огня. Это была чистая, злая работа старого спецназа.

Внутри казармы началась паника. Зеленые маркеры на визорах Артёма заметались, перебегая из комнаты в комнату. Внезапно сквозь грохот пулемета пробился мерзкий, режущий по нервам высокочастотный писк.

Из-за угла ангара, прямо по раскисшей грязи плаца, стремительно покатились три гладкие, неестественно идеальные сферы — зеркальные корпоративные дроны-шары. Одновременно с этим с крыши обстреливаемой казармы в небо свечой взмыл громоздкий аппарат. Десяток хищных композитных винтов удерживали его вытянутый корпус в воздухе. Дрон выпустил пучок лазерных сканеров, мгновенно разворачиваясь в сторону позиции «Скарабея».

«Дядя Дима, слева три шара! — рявкнул Артём. — Летуна беру на себя!»

Он выровнял дыхание, прижимая тяжелый приклад «Корунда» к плечу. Аналоговые линзы с легким щелчком поймали фокус, выхватывая уязвимые узлы на брюхе и роторах воздушной машины Хищников. Артём плавно потянул спуск. Глушитель винтовки высокого давления тяжело выдохнул раз, другой. Тяжелые урановые пули, беззвучно ударили по винтам. Левый роторный блок дрона разлетелся вдребезги снопом синих искр и композитного крошева.

Аппарат дико завыл, накренился и начал заваливаться на крышу, но перед самым падением его носовая часть с лязгом раскрылась. Воздух вокруг летуна вдруг пошел густой, линзообразной рябью, искажая пространство. Огромный, невидимый глазу квантовый импульс с чудовищной скоростью ударил прямо в тайгу.

Артём физически почувствовал, как содрогнулась земля под его животом. Там, где закрепился Дмитрий, раздался глухой, выворачивающий нутро взрыв, разметавший вековые сосны в щепки. Ударная волна донеслась даже до Артёма, бросив ему в лицо комья грязного снега.

Пулемет замолчал. В лесу повисла страшная, звенящая тишина, прерываемая лишь треском ломающихся деревьев.

В низине, у кромки леса, один из трех уцелевших корпоративных шаров со щелчком раскрылся. Из гладкого корпуса выдвинулись четыре шарнирные механические лапы. Плавно, словно гигантский технологичный паук, дрон включил поисковые лазеры и начал медленно подбираться к дымящейся воронке, где секунду назад стоял капитан.

Артём понял, что не успеет добежать на своих двоих.