Маша Скворцова: Начало

Глава 1. Кружка из нефти.

Голограмма звёздной туманности медленно вращалась под потолком, отбрасывая синеватые блики на коллекцию причудливых камней с трёх планет. Один из них, тёмно-зелёный с прожилками, похожими на папоротник, лежал поверх стопки распечатанных древних, настоящих бумажных чертежей — Маша любила тактильные ощущения от шершавой поверхности. Кругом ни пылинки. Воздух был идеально свеж, как после грозы в горах, и обновлялся так незаметно, что об этом даже не думалось.

Маша вполуха слушала лекцию по ксеногенетике, которая транслировалась прямо в воздух перед ней в виде динамических схем и текста. Вместо того чтобы конспектировать, она вырисовывала в углу «холста» забавного шестиногого зверька с планеты Эпсилон Эридана. Её левое предплечье, открытое из-за отрезанного рукава футболки, украшали тонкие серебристые линии — ее био-тату. В спокойном состоянии они напоминали морозный узор на стекле. Комбинезон из плотной синей ткани, явно сшитый человеческими руками, лежал на кресле. На его колене красовалась небрежно, но с душой пришитая заплата в виде солнца с лучами.

Её размышления прервала мелодия — звук, который слышала только она. Это означало входящее сообщение в её личном пространстве связи. Маша пальцем дотронулась до браслета на запястье — сплетённого вручную из светящихся шнурков, в центре которого покоился небольшой кулон в форме сердечка – её личный маячок.

От прикосновения пространство вокруг Маши слегка дрогнуло, будто воздух уплотнился. Звук лекции приглушился, а вместо него раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

— Маш, ты там не уснула над своими амёбами?

Девушку окутало «облако» — матовая, светящаяся изнутри сфера диаметром около двух метров. Это был личный «Эфир», приватный кокон, создаваемый Праной для общения. Со стороны казалось, будто Маша сидит в большом шаре из молочного стекла. Внутри этого виртуального пространства, словно находясь напротив, сидела Катя Решетникова. Она находилась в своей мастерской: за спиной мелькали полки с банками, где переливались странные пигменты. Сама Катя что-то растирала в ступке, не глядя в «камеру». Её волосы, выкрашенные в цвет зари, были собраны в беспорядочный пучок, скреплённый, судя по всему, парой обычных веточек.

— Кать, я геномы изучаю, а не амёб, — отозвалась Маша, сдув тёмную прядь с лица. Светящиеся голубые нити, вплетённые в её косу, мягко пульсировали. — Хочешь, покажу, как у эпсилонианской многоножки система размножения работает? Заценишь….

— Ой, все, Маш. Давай потом как-нибудь, — Катя махнула рукой, от чего в эфире на секунду пропали её пальцы, окрашенные в синий и золотой. — Слушай сюда…

Катя наконец подняла глаза, и Маша увидела в них знакомый огонёк авантюризма.

— Вовка Шарапов сказал, что нашёл опись имущества со старой станции «Фобос-2». Той самой, что «закрыта на сохранение» по решению какого-то Совета по Скуке. Так вот, — Катя понизила голос, хотя их коконы были абсолютно приватны, — среди прочего хлама там числились пластиковые кружки. Настоящие, из нефти. С эпохи дефицита, Маш!

Маша приподняла бровь. Пластик она видела только в виртуальных музеях — лёгкий, дешёвый, вредный материал древности. Прана такие вещи не создавала, считая их устаревшим и экологически грязными.

— И что? — спросила она, хотя уже чувствовала, куда клонит подруга.

— А то, что Вовка сверил описи с логами утилизации, — Катя торжествующе улыбнулась. — Их там нет. Их не переработали. Просто… забыли. Заброшенный склад на заброшенной станции. Кружки там до сих пор лежат. И нас ждут. В полной темноте и тишине.

Последние слова были сказаны с особой теплотой. Мысль о месте, куда уже давно не ступала нога человека уже сама по себе была приключением. Ценность кружки была не в ней самой — в мире, где можно было мыслью материализовать хоть хрустальный сервиз, кусок старого пластика не стоил ничего. Ценность была в поиске. В том, чтобы найти это самому.

— Предлагаешь наведаться в гости? — у Маши сами собой растянулись губы в улыбке, а линии на предплечье ожили, превратившись в стремительные, светящиеся острые узоры, похожие на траектории полёта.

— Вовка уже добыл маршрут. Ну что думаешь, едем?

Вопрос был чистой формальностью. Ответ Маши был ясен по её глазам.

— Естественно, едем! Когда?

— Через час. У выхода на внутренние линии космопорта. Прикинь какие «срезы» можно будет сделать – на курсе все обзавидуются…

«Срезы» — это были не просто фотографии. Это были живые, на несколько секунд застывшие моменты реальности, которые потом можно было посетить через Эфир и передать полную проекцию места, включая основные ощущения. Выложить такой «срез» из похода на «заброшку» было высшим пилотажем.

— И, Маш… — Катя сделала многозначительную паузу, начав собираться. — Не копайся долго, ладно?

Облачко рассеялось, и Маша снова осталась одна. Она схватила комбинезон, быстрыми движениями вдев ноги в штанины. Вскочив, бойко подпрыгнула на месте, следом натянув на плечи лямки. После этого Маша снова коснулась сердечка на браслете. Без прикосновения к нему запрос не работал.

— Сумка, походная, ретро-стиль, материал — прочный, внутри — базовый набор для выживания в условиях временного отсутствия инфраструктуры. — тихо сказала Маша.

Воздух перед ней заискрился. Мириады невидимых частиц пришли в движение, и за несколько секунд из ничего, из легкого вихря искрящейся пыли, постепенно материализовался рюкзак именно такого вида, каким его себе представляла девушка. Маша закинула лямку рюкзака на плечо и торопливо направилась к выходу, даже не оглянувшись назад. Она знала, что если что-то и забыла, то Прана об этом позаботится.

Дороги в парящем городе были не нужны. Маша просто вышла на ближайшую «платформу» — широкую площадку на краю жилого квартала. Под ногами расстилалась пелена облаков, а вдали, купаясь в солнечном свете, сияли другие городские кластеры, похожие на гигантские хрустальные цветы. Воздух был тих и спокоен — никакого ветра под куполом. Привычным движением она коснулась браслета:

- Перемещение: космопорт.

Пространство перед ней снова замерцало. Частицы Праны, невидимые и всемогущие, сгустились, образовав перед Машей полупрозрачную капсулу. Он мягко оторвался от платформы, когда девушка устроилась в удобном кресле и помчался вперёд, плавно встроившись в парящее движение другие таких же капсул текущих, словно живые ручейки между воздушных садов, парков, скверов и жилых кластеров. Это было привычно, удобно и… скучно. Маша смотрела на идеальные ландшафты, на сверкающие фонтаны, на людей, беззаботно гуляющих среди вечного лета, и думала о пыльных, тёмных отсеках «Фобос-2», где шаги будут отдаваться металлическим эхом.

Космопорт встретил её приглушенным гулом — звуки гасились, поскольку пространство организовывалось, чтобы никто никому не мешал. В огромном зале, больше похожем на парк с прозрачным куполом, люди не толпились, а мягко перемещались к своим терминалам. И тут она их увидела: Катя, уже сменившая халат художницы на практичный чёрный костюм с неоново-розовыми вставками, Вовка — рослый, худощавый парень с серьёзным лицом. Они находились на стартовой платформе, нетерпеливо озирались, ожидая свою соучастницу. Рядом парил небольшого космический челнок каплевидной формы модели «Стриж» — матово-серебристый, без видимых двигателей или стыковочных узлов. Он выглядел просто и надёжно.

— Опоздала на целых сорок секунд! — крикнула Катя, широко улыбаясь, заметив Машу. — Мы уж думали, ты передумала и останешься выравнивать свои геномы.

— Не дождешься! — дружески парировала Маша, похлопывая по обшивке «Стрижа». — Ну что, полетели нарушать покой музейных экспонатов?

Вовка деловито кивнул.

— Точные координаты сектора загружены. Станция на автономном вращении, гравитация в отсеках — около 0.005g, это практически невесомость. Наша личная Прана обеспечит базовую защиту и связь, но не более того. Корабельная — за передвижение и целостность корпуса. Всё остальное — сами.

Это звучало как музыка. «Всё остальное — сами».

Через несколько минут они уже сидели в уютной, тесной кабине «Стрижа». Вова положил ладони на панель управления — простую матовую поверхность, которая засветилась под его прикосновением.

— Системы в норме. Прана корабля отвечает. Пристегнитесь.

Раздался мягкий, женский спокойный голос бортового интерфейса, звучавший буквально в пространстве:

— Челнок готов к выполнению маршрута Космопорт - Марс, - станция Фобос-2. Инициирую создание туннеля.

В иллюминаторе ничего не изменилось. Но все почувствовали лёгкий толчок. «Стриж» плавно выплыл с платформы, после чего, набирая скорость ринулся вверх, к границе купола, а затем и атмосферы. Звёздное поле, сначала чёткое, постепенно превращалось в вытянутые светящиеся нити, а пространство перед кораблём словно сгустилось, образовав мерцающую «трубу». Это означало, что Прана создала первый туннель — своего рода энергетические вакуум, в котором пространство сжималось, создавая внутри еще несколько себе подобных туннелей, которые двигались внутри относительно друг друга. Но на этом магия не заканчивалась. Сам «Стриж», окутанный своим собственным силовым полем, как бы двигался внутри этого слоеного пирога энергии, ещё больше усиливая эффект. В результате получалась такая космическая матрёшка, позволявшая за считанные часы преодолевать расстояния, на которые ушли бы световые года. Это и был туннель Праны — коридор из частиц, которые синтезировали энергию и буквально переносили корабль, сжимая пространство. Ни двигателей, ни перегрузок. Только тихий гул и звёзды, сплющенные в стремительные линии за пределами мерцающего тоннеля. Внутри кабины царил уютный полумрак, нарушаемый только мягкой подсветкой панелей и голубым свечением интерфейса, проецируемого прямо в воздух перед ложем пилота, которое сейчас занимал Вовка.

Путь до Марса занимал не больше двух часов, но за это время успела родиться и умереть одна небольшая ссора, а также две свежие байки про преподавателей.

Маша, откинувшись в кресле, слушала «пыльный рок» — одну из старых записей, где гитара местами фальшивила, а барабанщик сбивался с ритма, но от этого музыка звучала только живее. Она смотрела, как на проекции плывёт серебристая река света и покачивала головой в такт басам.

— Ты точно уверен, что это безопасно? — спросила Катя, не отрываясь от создания «среза». Она ловила момент, когда Вовка, решивший продемонстрировать свою «брутальность», отключил для себя гравикомпенсацию и теперь медленно переворачивался в воздухе, пытаясь поймать упаковку печенья.

— Абсолютно, — с важным видом ответил Вовка, наконец ухватив добычу. — Кратковременная левитация нужна для… э-э… тренировки вестибулярного аппарата.

—Для тренировки жевательных мышц в условия левитации, да? — уточнила Маша, приглушив музыку. Её био-тату на предплечье, видном из-под отрезанного рукава, оживились, изобразив подобие весёлого вопросительного знака.

— Это не просто печенье! — возмутился Вовка, откупоривая упаковку с характерным хрустом. — Это страховочный паёк археолога. Реконструированный по рецептам начала века. Ты чувствуешь этот аромат искусственного ванилина? Это же запах истории!

Катя фыркнула и сделала очередной «срез»: теперь в её коллекции был запечатлён момент, как Вовка, зависший вниз головой, с торжествующим видом жуёт печенье на фоне сливающихся в полосы звёзд.

Марс приближался. И вскоре на экране трансляции ребята могли видеть его: россыпь сияющих жемчужин, опутанных серебряными нитями перегонов между ними. Города-купола, парящие над красной поверхностью с курортными секторами и яблоневыми садами на фоне величественно-пустынной поверхности красной планеты с его горами, кратерами и каналами.

— Выход из туннеля, — сообщил обволакивающий спокойствием бортовой голос челнока. — Переход на автономное перемещение.

Мерцание за иллюминаторами погасло. Их снова окружила абсолютная, бездонная тишина космоса. Гравитация внутри кабины, создаваемая всё той же корабельной Праной, осталась привычной, земной. Но где-то там, впереди, уже висела, медленно вращаясь, тёмная сигарообразная громадина старой станции «Фобос-2». На её корпусе не было огней. Никакого сияния Праны. Только холодный отблеск далёкого Солнца на металле, помнящем ещё эпоху первых робких шагов человечества в этой системе.

— Начинаю процедуру стыковки. Приготовьтесь к переходу на станционное притяжение.

Все моментально пришли в тонус. Вовка щелчком мысленной команды вернул себе вес и грузно опустился в кресло. Катя сохранила «Срез» для ТочкиЮ и потянулась к своему шлему.

Вначале Фобос казался просто неровным, испещрённым кратерами камнем на фоне огромного ржавого диска Марса. Затем из тени выползла длинная, сигарообразная конструкция из потемневшего металла и потрескавшейся керамической плитки. Станция «Фобос-2» висела неподвижно, мёртвым памятником самой себе. На её корпусе не было ни огонька, ни признаков энергии. Только холодный солнечный свет выхватывал детали стыковочных узлов, старых солнечных батарей и замшелые пятна космической пыли.

— Красота, — прошептала Катя с искренним восхищением в голосе. — Совершенно нефункционально, угловато и честно.

— И никакой Праны, — добавил Вовка, и в его голосе прозвучала торжественность. — Только наш личный заряд в скафандрах. Вот это я понимаю настоящий «дикий туризм».

«Стриж», управляемый корабельной Праной, бесшумно и плавно причалил к одному из старых стыковочных портов. Раздался глухой, механический стук, звук такой древний и тактильный, что Маша вздрогнула. В её мире двери не стучали — они бесшумно растворялись.

— Стыковка завершена. Герметичность перехода подтверждена. Атмосферы на станции… — голос интерфейса сделал минимальную паузу, будто удивляясь. — Обнаружена. Состав: азот-кислородная смесь, приемлемая для дыхания. Давление в норме. Зафиксировано слабое энергопотребление в сетях станции.

Ребята переглянулись.

— Энергопотребление? — удивилась Маша. — Но она же законсервирована уже пару веков...

— Может, аварийные системы? — предположил Вовка, но в его глазах вспыхнул азарт исследователя. Внутри тут же загорелся интерфейс: показатели жизнеобеспечения, заряд личной Праны.

Машинально, как делали это много раз, они надели скафандры. Ткань была лёгкой, умной, моментально подстроившейся под фигуру. Шлемы с прозрачными забралами закрылись с тихим щелчком. Внутри тут же загорелся интерфейс: показатели жизнеобеспечения, заряд личной Праны, готовая залатать костюм, поддержать температуру, дать глоток воздуха. Но на большее её не хватило. Здесь, в этом забытом месте, они были предоставлены сами себе больше, чем когда-либо в своей жизни.

Люк «Стрижа» открылся с тихим шипением. За ним оказался тёмный переходной туннель. Когда они шагнули внутрь, зажглись старые, пыльные светильники на стенах, излучающие жёлтый, тёплый и немного мерцающий свет.

— Искусственная гравитация есть, — констатировала Маша, твёрдо ступив на решётчатый пол. Она ожидала невесомости, но её вес был почти таким же, как на Земле, разве что чуть легче. — И свет. Кто-то… или что-то… запустило станцию. — Она отключила шлем и вдохнула полной грудью. В отличие от воздуха, который фильтровали их скафандры, тут пахло пылью и чем-то ещё — сладковатым, с каким-то ржавым, химическим запахом, непривычным для избалованных кристальной чистотой Праны.

— Ну и вонь... — Вовка, последовав примеру Маши избавился от шлема, а следом и Катя.

Коридор вывел их в просторный центральный зал, И тут они его увидели его.

Фигура высотой примерно в человеческий рост стояла спиной к ним. Она была сделана из тусклого металла и пластика, её формы были угловатыми, лишёнными какой-либо элегантности. На спине виднелся выцветший синий шильдик с буквами: «П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч.»

Существо обернулось. Вместо лица у него была плоская панель с двумя зелёными светодиодами, изображавшими глаза, и решёткой динамика на брюхе. Оно издало негромкий жужжащий звук.

— Добро пожаловать. Вы находитесь в служебной зоне, — проговорил ровный, лишённый эмоций механический голос. — Пожалуйста, встаньте в очередь для решения ваших вопросов.

Ребята замерли, ошеломлённые. Андроид? На заброшенной станции? Он выглядел так, как Маша представляла себе древних роботов из виртуальных музеев — практично, уродливо и невероятно реально.

— В очередь? — переспросила Катя, невольно хихикнув. — Мы здесь одни.

— Для оптимизации обслуживания и предотвращения заторов необходимо сформировать очередь, — настаивал П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч., его «взгляд» перебегал с одного на другого. — Пожалуйста, встаньте друг за другом.

Пожав плечами, они послушно выстроились: Вовка впереди, за ним Маша, потом Катя. Андроид удовлетворительно жужжал и замер, уставившись «глазами» в пустую стену. Прошло несколько мгновений тишины, нарушаемой только гудением вентиляции и жужжанием внутренних систем андройда.

— Э-э-э… — не выдержала Маша. — А долго ждать?

П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч. повернул к ней «голову».

— По регламенту номер 457-Б, утверждённому Комитетом по эксплуатации время ожидания в очереди не регламентировано. Ваша очередь наступит после того как будет обработан запрос первого посетителя. Не создавайте затор.

Вовка фыркнул. Катя, воспользовавшись паузой, сделала «Срез»: они, трое в скафандрах, выстроились в линию перед потрёпанным андроидом в мрачном зале. Идеальный контент для «ТочкиЮ».

— Ладно, — сказал Вовка, делая шаг вперёд. — Я первый. Нам нужна кружка из жилого сектора...

— Необходимо заполнить «Акт изъятия инвентаризационных объектов», форма 7-Г, — немедленно отозвался П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч. и протянул Вовке настоящий бумажный бланк и самый что ни на есть настоящий и видимо очень древний карандаш с грифелем. — Укажите наименование объекта, инвентарный номер, причину изъятия и поставьте печать уполномоченного лица.

Ребята переглянулись в растерянности. Печать? Они знали лишь, что нужна «кружка из нефти».

— А… а можно посмотреть образец заполнения? — быстро сообразила Маша. — Чтобы не допустить ошибок...

Андроид замер, его светодиоды замигали.

— Запрос логичен. Демонстрация образца доступна. — Он положил перед ними другой бланк, явно старый, с заполненными от руки корявыми буквами и круглым штампом с неразборчивым текстом.

— Кать, — тихо прошептал Вовка, — ты сможешь изобразить что-то подобное?

— Можно попробовать синтезировать этот синий пигмент, — так же тихо ответила Катя, уже изучая оттиск печати. — Думаю, я смогу срисовать. Но это займёт время.

Пока Катя, сняв перчатку скафандра и водя пальцем по воздуху, заставляла частицы своей личной Праны создавать в пространстве рисунок, Маша и Вовка, пытались заполнить графы.

— «Наименование объекта»… «Кружка, полимерная, для употребления жидкостей», — диктовал Вовка, а Маша старательно выводила буквы на бумаге, испытывая странное удовольствие от скрипа карандаша по реальной бумаге.

— «Причина изъятия»..., может «Пополнение фонда Музея»? — предложила Маша.

— Гениально, — одобрил Вовка.

Катя, нахмурившись, закончила свою работу и изобразив что-то похожее на синюю печать, разместила ее на бланке, прямо в графе «Печать и подпись ответственного».

— Не соответствует образцу, — сразу заявил П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч., сканируя бланк. — Отсутствует необходимый уровень чернил.

— Это… новая, голографическая печать! — выпалила Катя. — Прогресс!

Андроид снова поморгал.

— Внесение изменений в учётную документацию не зафиксировано. Однако… визуальное сходство составляет 67%. Принимается. Следуйте за мной в жилой отсек, объекты хранения находятся там.

Он развернулся и покатился прочь на тихо жужжащих колёсиках. Вовка, с серьезным лицом первым пошел за андройдом. Маша же, надув щеки, громко выдохнула и покачав головой, пошла следом вместе с Катей, которая выглядела достаточно напряженной.

— А почему П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч.? — Глядя на надпись на спине андройда поинтересовалась Маша, когда уже больше не могла сдерживать свое любопытство.

— Я — Программная Единица Технического Регламента Обслуживания Внеземной Инфраструктуры и Чистки. Сокращенно: П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч. — Глухо отозвался Андройд, продолжая движение по старому коридору с мерцающими лампочками, следами ржавчины на металле и бесконечными проводами на стенах.

— Теперь понятно... — Многозначительно и задумчиво произнес Вовка.

Вход в жилой отсек встретил их темнотой и запахом затхлости. П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч. остановился у стены.

— Освещение управляется вручную через выключатель. Далее за дверью жилой отсек. Желаю приятного пребывания. — Сообщил андройд, отъехал в сторону разворнулся и вскоре скрылся за поворотом.

На стене виднелась странная белая пластиковая коробочка с торчащим из неё небольшим рычажком.

— Что это? — спросила Маша.

— Выключатель? — предположил Вовка, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он что-то читал о них в архивных записях, но сути их работы не уловил.

Ребята стояли в полной темноте. Маша несколько раз провела рукой перед предполагаемым датчиком, полагая, что должен сработать сенсор. Катя пробормотала:

— Свет, максимум.

Но свет не хотел подчинятся ни голосовым командам, ни сенсорному управлению.

— Может надо громче? — Предположил Вовка, — Свет, зажгись! — Крикнул он прямо в коробочку, но свет упорно не хотел зажигаться. От досады Вова не выдержал и стукнул по выключателю.

ЩЁЛК! В тишине раздался оглушительно громкий звук переключателя и светильник над ними ярко вспыхнул. Вовка от неожиданности отпрыгнул, ударившись спиной о стену, а девчонки вздрогнули.

— Фух, — выдохнула Катя, с недоверием глядя то на выключатель, то на лампу.

Но дальше была дверь. Обычная, металлическая. Они замерли в ожидании. Дверь не двигалась.

— Автоматика сломана? — предположила Маша.

— Нет, — вдруг вспомнил Вовка, и на его лице появилась учёная торжественность. — Здесь её просто никогда не было. Это рычажное устройство запора основанное на механике! Нужно приложить усилие и повернуть механизм, чтобы отвести засов. — Он взялся за ручку, повернул её, и дверь, с металлическим скрипом, открылась внутрь.

Жилой отсек был унылым. Несколько коек с матрасами, металлический стол по центру, прикрученные к полу шкафчики. И беспорядок. Беспорядок, который явно не был двухсотлетним.

На столе валялись пустые обёртки от чего-то, что пахло едой. На полу были чёткие, свежие следы от грязных ботинок с грубым протектором. В углу валялась смятая, серая рабочая куртка из грубой ткани.

— Кто-то тут был, — тихо сказала Маша. — Совсем недавно.

Её взгляд упал на объект в углу. Это была металлическая клетка в человеческий рост. Дверца была открыта.

— И кто-то… держал здесь какое-то животное? — Она присела, рассматривая клетку. Внутри были следы подстилки и бытовой мусор. — Зачем? В клетке? Это же жестоко.

Вовка уже рылся в шкафчиках и с победным кличем вытащил две пластиковые кружки. Они были грязно-белого цвета, с потрёпанными позолоченными ободками и нелепым синим рисунком — что-то вроде цветочка. Он с благоговением повертел их в руках.

— Совершенство эпохи дефицита… Массовое производство… нефтяной полимер…

В этот момент Катя, изучавшая стену, вскрикнула:

— Ой, смотрите! Какое грустное существо!

Под потолком, в углу, висела чёрная, засохшая лента, вся покрытая толстым слоем пыли и усеянная крошечными, давно истлевшими тельцами насекомых.

— Бедняга, — с искренним сочувствием в голосе проговорила Маша, подходя ближе. — Это же, наверное, ксенобионт. Лиана-хищник, которую завезли с какой-то планеты и оставили тут умирать. Смотри, как она пыталась ловить мух, чтобы питаться… - Она протянула руку к ленте.

— Маша, не надо! — засмеялся Вовка. — Это липкая лента для насекомых! Ловушка! Её специально делали липкой, чтобы насекомые прилипали и дохли!

Рука Маши замерла. Она смотрела на ленту, потом на Вовку, её глаза стали круглыми:

— Что? Люди создавали специальные липкие полосы смерти? Это… это же не гуманно.

Её био-тату на предплечье, прикрытое скафандром вспыхнула ярко-красным, колючим узором возмущения. В этот самый момент с глухим металлическим скрежетом выпала вентиляционная решётка. В проеме, с тихим шипением, появился… паук. Но не живой. Металлический.

Он был размером с большую тарелку, с глянцево-чёрным корпусом и восьмью конечностями, заканчивающимися острыми шипами. В центре его «головы» светился один холодный красный сенсор. Он бесшумно приземлился на пол, развернулся, и красный луч скользнул по помещению.

Механический голос, резкий и безэмоциональный, прозвучал в тишине отсека:

— Несанкционированное проникновение в охраняемый сектор. Ликвидация.

Из его брюшка выдвинулась небольшая вращающаяся турель.

— Что за… — начала Катя.

ТРА-ТА-ТА-ТА-ТА!

Оглушительная, яростная трескотня разорвала тишину. Из турели вырвались снопы огня. Маша увидела, как несколько маленьких, тусклых металлических точек — пуль, с огромной скоростью понеслись прямо к её лицу.

И замерли.

Буквально в сантиметрах от неё, в воздухе, пули зависли, словно вбитые в невидимый, плотный желеобразный барьер. Вокруг каждой пульки играла лёгкая золотистая рябь — их личная Прана. Пули дрожали, пытаясь продвинуться вперёд, а затем, одна за другой, с тихим ПШИК! Рассыпались, превращаясь в вихрь звездочек из металлической пыли.

Но стрельба не прекращалась. Паук строчил без остановки. Пули летели градом, с диким грохотом разбивая пластиковые кружки в руках у Вовки, оставляя вмятины на стенах и металлической мебели, вздымая клубы старой пыли. Защитная Прана справлялась, но каждый удар отдавался в теле едва уловимым толчком, как удар крошечного, но очень сердитого кулачка.

— В укрытие! — закричал Вовка, переворачивая стол.

Маша и Катя бросились врассыпную, стараясь укрыться за койками. Мир сузился до грохота выстрелов, сверкающих вспышек, рикошетов и паутины золотистых защитных полей, которые вспыхивали перед ними каждый раз, когда очередной рой пуль встречался с энергией Праны. Страх, холодный и острый, сжал горло Маше.

Паук, стреляя, пополз вперёд, его красный глаз неотрывно искал цели. Маша, схватив Катю за руку, бросилась к выходу, видя, как пули один за другим растворяются в сантиметре от её груди, лица с тихим шипящим звуком.

И вдруг в дверном проёме появился П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч.

— Нарушение протокола пожарной безопасности, объект нуждается в деактивации. — раздался его ровный голос, заглушаемый пальбой.

Андроид поднял руку. На его ладони что-то щёлкнуло, и в сторону паука ударила ярко-синяя, шипящая дуга энергии — мощный разряд, словно от гигантской электросварки.

Разряд ударил паука прямо в корпус. Механическое существо дёрнулось, из него повалил дым, красный глаз плавно погас. Паук беспомощно дрыгнув конечностями, рухнул на пол. Трескотня прекратилась, и воцарилась оглушительная, звенящая тишина, в которой был слышен только частый стук собственного сердца. Воздух в отсеке пах гарью, расплавленным пластиком и пылью. Все было вокруг перевернуто, на полу валялось множество гильз. Все, что можно было разрушить – разрушено, а стены украшали следы отверстий, оставленных пулями.

— Что… что это было? — сдавленно поинтересовался Вовка выбираясь из своего укрытия и поднимая осколки своих драгоценных кружек.

— Дрон неустановленной модели, — ответил андроид. — Не числится в инвентаризационной описи станции.

— А кто его сюда принёс? Кто-то тут был до нас? — быстро спросила Маша.

П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч. замер. Его светодиоды замигали быстрее, с каким-то ритмом постоянной загрузки.

— Вопрос… не может быть обработан. Данные повреждены. Произошёл сбой данных. Обнаружены следы постороннего присутствия и беспорядок.

Видимо переключив задачу, андройд направился к упавшему пауку, явно намереваясь начать уборку помещения.

— Берём то, что осталось от кружек, — тихо, но чётко сказал Вовка девчонкам, и в его голосе уже не было прежней бравады, а только беспокойство. — И улетаем. Быстро.

Маша согласно кивнула, её тату уже успокоилось, превратившись в холодный, сосредоточенный серебристый узор в виде снежинок.

Вскоре их челнок отчалил от тёмного бока станции. Маша хмуро смотрела как «Фобос-2» уменьшается на экране, превращаясь в бездушную точку на фоне усыпанного звездами космического пространства. Где-то в рюкзаке Вовы лежали осколки пластиковой, но уже никому не нужной полимерной кружки. Маша думала не о ней. Ее память настойчиво рисовала воспоминания о «заброшке», которую кто-то снова запустил, страшной клетке, липкой ленте для ловли мух, дройде-пауке и пустых, светодиодных глазах П.Е.Т.Р.О.В.И.Ч.а с его необъяснимыми провалами в памяти.

Глава 2. Практика.

История про дрона на Фобосе-2 вызвала в институте скорее улыбки, чем тревогу. Большинство сокурсников считало, что, Маша с друзьями, всё приукрасили для эффектного «Среза». «Ну да, конечно, металлический паук», — подтрунивали они. А преподаватель по планетарной археологии, выслушав Вовку, добродушно хмыкнул: «Старые системы автоматической охраны иногда самопроизвольно активируются. Редко, но бывает. Главное, что вы не пострадали», объяснил он, по-отечески потрепав его по голове.

А жизнь, яркая и стремительная, потекла дальше. Наступила сессия — не мучительная зубрёжка, а калейдоскоп увлекательных проектов: Маша неделю моделировала экосистему для терраформирования Цереры, изучала работу биокупола для спутника Юпитера и даже провела реальную, хоть и под строгим контролем педагогов, операцию по спасению ростка яблони, заражённого чужеродным грибком. Она делала это не для оценок и похвалы, а потому что ей было безумно интересно.

И вот настал день, когда её, студентку-космобиолога Марию Скворцову, направили на учебную практику в самое сердце науки — НИИ «КосмоБиоЭлектричество». Это здание, парящее над восстановленными и суровыми лесами в северной-восточной Европе, было не просто институтом. Это был символ. Стеклянные башни, соединённые мостами-акведуками, с которых струились вода, переплетаясь с потоками чистого света, синтезированного Праной, и превращалась в воздушные облака-основание.

Маша прибыла за час до начала работы НИИ и была уже готова лопнуть от нетерпения, когда все же институт открыл ей свои двери. Внутри царила атмосфера сосредоточенного, умного творчества. Она сильно волновалась и её био-тату на предплечье вырисовывала трепетные, похожие на папоротник, узоры.

Её определили в Отдел Биоэлектрических Сред, которым руководил Юлий Карлович Бернштейн — человек лет пятидесяти, с седыми висками, внимательными голубыми глазами и неизменной улыбкой где-то в уголках губ. Кабинет его был захватывающим хаосом: на столах соседствовали голографические модели светлячков с Альфы Центавра и настоящие, выращенные в пробирках, образцы биолюминесцентных грибов. В воздухе витал запах озонового воздуха, свежей зелени и чего-то сладковато-пряного — возможно, пыльцы каких-то инопланетных растений.

— Добро пожаловать, Машенька, — сказал Юлий Карлович, пожимая ей руку. — Прошу извинить, у меня тут творческий беспорядок, все надеюсь, когда-нибудь в нем разобраться. Будьте любезны, присаживайтесь.

После небольшой беседы за кружкой свежего чая с сладкими пряниками Юлий Карлович поднялся со своего места.

— Машенька, пойдемте я вас познакомлю с нашим главным сокровищем — коллекцией энергоцветов, которые мы недавно обнаружили на планете Глизе-5-что-там еще, я уже и не вспомню. Вечно эти астрономы придумывают названия, от которых у меня кружится моя бедная голова...

Он провёл её в лабораторию, где под куполами из силовых полей росли удивительные создания. Они были похожи на тюльпаны из жидкого золота и серебра, их лепестки медленно пульсировали, и при каждом движении в воздухе возникали слабые, но видимые глазу разряды — крошечные молнии.

— Забудьте, что Прана может всё, — сказал он Маше, ведя ее сквозь оранжерею сказочных цветов с другой планеты. — Она — наш инструмент. Наша кисть. Можно дать самую совершенную кисть и краски невесть кому, но от этого не появится шедевр. Поэтому наша главная задача — быть художниками. Не просто понимать, а чувствовать душу каждой живой клетки, дыхание экосистемы. Вот, видите эти цветы. В дикой природе, у себя на планете, они аккумулируют космическую радиацию, преобразуя её в биоэлектрический импульс. Наша задача — сделать так, чтобы они чувствовали себя здесь как дома, но при этом работали на благо человечества. Это не эксплуатация, а симбиоз. — С упоением объяснял Юлий Карлович.

Он остановился, когда они поравнялись с молодым человеком в белом халате с выразительным худощавым лицом высоким лбом и внимательным немного ироничным взглядом из-под очков в тонкой оправе. У него были довольно длинные, густые темные волосы.

— Вот, знакомьтесь — Александр Марков — это наш ведущий научный сотрудник и ваш руководитель в этом проекте. Вашей основной задачей, Машенька, будет — помогать ему.

После небольшого знакомства как с Александром, так и предстоящей работой Маше показали сложный, но интуитивно понятный сенсорный прибор. На первом этапе изучения от нее требовалось поднести его к цветку, не касаясь лепестков, и дождаться стабилизации показаний. И Маша приступила к своей первой практической работе. Всё шло прекрасно, пока она не добралась до великолепного экземпляра с перламутровыми, переливающимися лепестками — «Королём Глизе», как его прозвали в отделе.

Маша, наклонившись ближе, чтобы поднести прибор, просто не могла не засмотреться на него. В этот момент её косичка, выскользнув из-за плеча, мягко коснулась края лепестка. Раздался тихий, но мелодичный звон, как от хрустального бокала. Цветок отреагировал мгновенно. Его лепестки резко сомкнулись, а затем раскрылись с таким мощным золотистым всполохом, что в воздухе на секунду возникла целая паутинка ярких, искрящихся разрядов. Они были безвредны, но все произошло так быстро и неожиданно, что, Маша, отшатнувшись назад, споткнулась и села прямо в стоявшую позади кадку с влажной подкормкой для растений.

— Ой! — вырвалось у неё при падении, больше от смущения, чем от испуга.

В лаборатории на секунду воцарилась тишина, а затем раздался сдавленный смех Александра. Юлий Карлович, подойдя, с улыбкой протянул ей руку.

— Прошу, будьте осторожнее, Машенька, — сказал он, и в его глазах искрилась неподдельная отеческая забота, а не упрёк. — Мы сами еще не до конца изучили эти растения. Подайте руку, барышня, я вам помогу.

Маша, красная как рак, смущенно улыбаясь, позволила помочь подняться. На ее рабочем халате, после неожиданного приседания в кадку с биологической подкормкой, образовалось заметное зеленоватое пятно, но настроение от этого не испортилось. Напротив. После того как Прана почти мгновенно очистила ее одежду, она продолжила работу и чувствуя дружескую помощь и поддержку со стороны окружавших ее людей, вскоре совсем забыла о нелепом и досадном происшествии и включилась в работу с удвоенной энергией.

В следующие дни она погрузилась в практику с головой. Она обожала приходить поутру, когда Прана лишь мягко подсвечивала коридоры, имитируя рассвет, любила этот необычный лабораторный запах смешанный с ароматом земли и зелени. Она быстро освоила оборудование, была с теплотой принята коллективом и даже подружилась с местными «Хранителями порядка» — Василием, невероятно бодрым мужчиной, лет 40 и с хитрыми глазками и Глафирой Степановной – уже пожилой, но от того не менее остро и очень чутко чувствовавшей любое несовершенство, женщиной. В эпоху дефицита их должности скорее бы носили скучные названия, вроде «электрик», «уборщица», но в этом мире, где Прана следила за порядком и работоспособностью всех систем, такие профессии были чужды. Василий и Глафира Степановна следили за тем, чтобы в общих пространствах было уютно: чтобы, например, на столах стояли свежие цветы, в окно не слишком ярко светило солнце, а в моменты отдыха ученых и исследователей их встречала кружечка горячего чая с бубликами и булочками, атмосфера дружеской беседы, поддержки и немного заботливой ворчливости.

Мир НИИ был полон таинственности первооткрывателей, и одной из самых обсуждаемых тем в последние полгода был проект профессора Зуброва — «Гайка-Электрон». Говорили о нём с придыханием, как о предстоящем научном прорыве в области биологии на уровне атомов. Достоверно было известно, что это был опытный модуль, но в чём именно заключался его функциональный потенциал, никто не знал. Но зато этот проект успел обрасти множеством легенд. Ходили упорные слухи, что устройство в перспективе способно настолько тонко взаимодействовать с биополями живых существ, что могло на уровне нейронных связей настраивать симбиоз между растениями и техносферой.

Маша видела Бориса Николаевича лишь издали — высокий, сутуловатый, но в то же время широкоплечий мужчина с густой седой шевелюрой и крупными, волевыми чертами лица: у него были высокие скулы, тяжелый подбородок и пронзительный, чаще прищуренный взгляд. Издали он казался человеком, полностью погружённым в свои мысли, в свой мир формул и открытий.

Всё шло обычно, пока однажды утром Юлий Карлович не вошёл в лабораторию с лицом, на котором смешались недоумение и лёгкая досада.

— Коллеги, небольшой казус, — сказал он, обращаясь к Маше и остальным присутствующим, среди которых были ещё два практиканта. — Не могу найти часть оборудования для калибровки. Александр, почтеннейший, вы случайно не брали его? — сказал он, высматривая пропажу взглядом на лабораторных столах — Прямо напасть какая-то… Вот и Борис Николаевич Зубров сказал, что у него куда-то запропастился опытный образец «Гайки-Электрон». Вы можете себе такое представить? Прямо день загадочных исчезновений какой-то... — Юлий Карлович развел руками и хлопнул себя по бокам, одновременно рассеяно улыбнувшись.

В НИИ начался небольшой переполох, тихий и недоуменный. Все ходили из кабинетов в лаборатории и обратно и спрашивали друг у друга: «А вы случайно не видели?». Потом кто-то догадался спросить «Хранителя порядка» Василия. И действительно, часть оборудования обнаружилась в соседнем отделе — Василий аккуратно перенёс ящики с оборудованием с окна кабинета Юлия Карловича в лаборантскую, решив, что так будет эстетичнее и светлее. Но «Гайки-Электрона» ни где не было.

Поиски, скорее похожие на увлекательную головоломку и забавный квест, чем на что-то серьёзное, заняли несколько дней и в результате обнаружился невероятный факт: кто-то или что-то, используя транспортный передатчик телепортации «Экспресс-Курьер», отправил «Гайку-Электрон» за пределы солнечной системы. Это было настолько нелепо и бессмысленно, что все сначала отказывались верить в это. Чья-то ошибка? Или сбой системы? Может обычное недоразумение? Но факт оставался фактом: уникальный образец лежал где-то в другом конце космоса: «Гайка-Электрон» была выгружена системой доставки где-то на малоисследованной планете в созвездии Тельца — «Аркадия-IV». Туда, где царил мир эпохи медного века, где мир только вступал на путь цивилизации. До планеты существовал туннель Праны, по которому собственно и была осуществлена телепортация оборудования. Однако было естественным и то, что в таком мире, как Аркадия-IV, ни о каких обратных передатчиках системы транспортировки не могло идти и речи.

— Нужно организовать экспедицию, — сказал чей-то твёрдый голос. — Телепортация работает только по цепочке маячков Праны. Устройство не могло исчезнуть бесследно. Оно все еще где-то там, на планете. Нужно только прилететь и забрать.

Когда началось обсуждение состава предстоящей экспедиции, Маша не выдержала.

— Можно я? — вырвалось у неё, громче, чем она планировала.

Все взгляды обратились к ней. Юлий Карлович смотрел с отеческой снисходительностью.

— Машенька, голубушка, это планета с разумной жизнью, эпоха варварства, если говорить откровенно. В таком щепетильном деле нужны опытные специалисты.

— Но у меня есть опыт «дикого туризма»! — настаивала Маша, её глаза горели. — Я знаю, как вести себя в полевых условиях без постоянной поддержки Праны. И я почти ксенобиолог! Я могу собрать данные о местной флоре и фауне. Это же отличная полевая практика!

— Практику вы можете пройти в десятке безопасных биокуполов, Мария. Зачем рисковать? — Мягко парировал руководитель транспортного отдела.

Но Маша была бы не Машей, если бы отказалась от такой возможности, сулившей ей невероятные приключения. Глаза её горели, сердце колотилось готовое вот-вот выпрыгнуть из груди.

— Юлий Карлович! Возьмите меня, пожалуйста! Это же уникальная возможность! Прошу вас...

— Машенька, душечка, ну, право слово. Поймите же вы наконец, что это не пикник и не забава, — мягко, но строго ответил Бернштейн. — Аркадия-IV — это не место для юной барышни вроде вас. Там же дремучее невежество!

Но Маша не сдавалась. Она донимала членов ученого совета. Она перепробовала все: говорила о важности живого наблюдения, о своём проекте по симбиозу, который мог бы получить новое применение, о своей ответственности, но в ответ только лишь качали головами.

Раз за разом, видя, что ее аргументы наталкиваются на стену вежливого скепсиса, отчаяние подступило к горлу. В глазах, против её воли, выступили горячие, обидные слёзы. Она не хныкала, нет. Слезы просто навернулись и покатились по щекам.

— Я… я просто очень хочу быть полезной по-настоящему, — всхлипнув, выдохнула она, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Вид у неё был такой искренний, такой эмоционально наивный, что несколько женщин в Совете переглянулись с улыбкой.

— Ох уж эти студенты, — вздохнул заведующий отделом ксенопсихологии. — Энергии — на десятерых. Юлий Карлович, может, и правда? Молодой взгляд, свежие силы. Да и там будет действовать протокол «Наблюдатель». Не думаю, что она что-нибудь не нарушит.

— А если нарушит? — пробурчал кто-то.

— Тогда мы её моментально вернём на исследовательский корабль, — пожала плечами одна из женщин. — Риск есть, но он не такой уж и большой. А девочка, рвётся в дело. Боюсь мы ее все равно не удержим.

В итоге, после недолгого обсуждения, ученые махнули рукой и согласились включить ее в состав экспедиции в качестве ассистента-наблюдателя.

— Машенька, душа моя. Нижайше прошу вас строго-настрого запечатлеть в вашей светлой памяти, — сказал ей Юлий Карлович, — Никакого самовольства без прямого соизволения руководителя, и, заклинаю вас, ни шагу в сторону от группы. И уж тем более никаких... геройств. Предстоящий визит на планету с дикими нравами – это не игра. Обещаете ли вы мне?

— Согласна! Обещаю! Спасибо! — Маша кивала, сияя, а её тату тем временем переливалась всеми цветами радуги, выдавая бурю восторга.

Руководителем экспедиции был назначен, разумеется, автор проекта — Борис Николаевич Зубров.

До начала момента запланированного путешествия, в запасе у Маши оставался еще целый, долгий и томительный день ожидания.

Маша, пребывая в восторге от предстоящего внеземного приключения, поспешила поделиться этой новостью с Вовкой и Катей. Ее друзья конечно же были в не меньшем восторге чем Маша. Было заметно, что они и сами светились жаждой отправиться в это увлекательное путешествие, однако все прекрасно понимали, что в состав экспедиции их включать никто не будет, как бы сильно ребята этого не хотели.

***

Дорога на исследовательском корабле «Академик Вернадский» до планеты Аркадия-IV заняла несколько дней. Корабль был невелик, но уютен. У Маши была своя каюта — скромное помещение, но она почти не сидела там, предпочитая наблюдать в иллюминаторы за мельканием звёзд в туннеле Праны.

Во время совместных обедов в кают-компании она внимательно слушала и вникала в устройство общества на планете, куда они планировали высадится. Между тем, Маша внезапно для себя обнаружила, что поведение Бориса Николаевича отличается... странностями. Он, безусловно, был умен, но иногда его рассеянность граничила с чем-то иным, чем забывчивость. Он мог назвать прибор, над которым работал всю жизнь, «Шуруп-Протон», и тут же, поймав на себе удивлённые взгляды, поправлялся с нервной, слишком широкой улыбкой. Он путал имена других учёных. У Маши складывалось ощущение, что Борис Николаевич постоянно себя контролирует, а иногда мучительно выдавливает из себя слова и формулировки. Напряжение висело вокруг него почти осязаемой пеленой.

«Бедный, — думала Маша, — он, наверное, не спал ночей после пропажи своего детища. Видимо ужасно волнуется». И её сердце наполнялось сочувствием.

Наконец, «Академик Вернадский» вышел из туннеля в системе Аркадии. Планета, возникшая в иллюминаторе, казалась таинственной с девственной природой. Никаких геометрически правильных городов-садов, никаких сияющих куполов. Континенты были покрыты буйными, нетронутыми лесами, извилистые реки синели как жилки на листе, виднелись зубцы настоящих, могучих гор. Красота планеты была первозданной и немного пугающей.

Когда исследовательское судно легло в дрейф на орбите планеты, капитан корабля Христофор Бонифатьевич собрал всех на капитанском мостике. Его лицо было очень серьёзно.

— Коллеги, напоминаю о строжайшем соблюдении протокола «Наблюдатель». Помните, что вы не боги и не учителя. Мы ничего не меняем. Не лечим, не учим, не даём технологий. Не вмешиваемся в конфликты. Мы не можем и не имеем права менять естественный ход их истории. Никаких чудес. Единственная ваша цель — это найти «Гайку-Электрон», которая, судя по последнему сигналу, находится в районе одного из поселений, и незаметно её изъять. Всё. Для этого мы, точнее вы, на время, станете такими, как они. Аборигены не должны ни о чём догадываться.

После этого он попросил всех снять персональные маячки Праны — те самые кулоны и браслеты, что связывали их с общей разумной средой и могли нарушить маскировку. Маша освободила запястье от своего браслета, сплетённого ею из светящихся шнурков с сердечком-маячком, после чего, вместе с другими, сдала его на хранение. Все члены экспедиции на планете оставались один на один с реальностью, без мгновенной защиты, без помощи, без совета.

— Прана корабля создала для вас аутентичные наряды из местного текстиля на основе результатов поверхностного сканирования, — продолжил Виталий Семенович. — Сейчас переодевайтесь и готовьтесь к высадке. И помните: у вас не должно быть никаких следов нашей цивилизации.

Переодевшись в своей каюте, Маша, ощущая касание непривычных тканей, посмотрела на себя в зеркало. Новая одежда была из грубого льняного полотна цвета небелёной шерсти. Длинная, до щиколоток, рубаха-платье с широкими и длинными рукавами, подпоясанная простой веревкой. Поверх — короткая, более тёмная безрукавка из плотной ткани. На ногах — грубые, кожаные сандалии, крепившиеся ремешками к икрам. Одежда была простой и немного не удобной — Маша с детства не любила юбки, платья и прочие традиционные женские одеяния по одной простой причине — в них было банально неудобно бегать или прыгать.

Перед выходом Маша заплела волосы в простую косичку, без всяких светящихся нитей и попросила Прану временно нейтрализовать её био-тату. Через мгновение на предплечье поверх светящегося рисунка виднелся лишь бледный, едва заметный шрам.

Перед посадкой в десантную капсулу Христофор Бонифатьевич как всегда был краток. Он окинул всех оценивающим взглядом.

— Нам известно, что общество Аркадии-IV — достаточно глубоко ритуализированно, — сказал он. — Власть местных царьков и жрецов держится на силе, почитании идолов и страхе. Вы не должны привлекать к себе лишнего внимания. Ни взглядом, ни словом, ни поступком. — Его взгляд стал настороженным, когда он уставился прямо на Машу. — Ваш любопытный носик, Мария, нужно на время экспедиции спрятать. Не отходите от группы ни на шаг. Ваша задача в этой экспедиции — делать наблюдения за флорой и фауной с целью исследования в рамках вашего плана полевой практики. Это понятно?

Маша кивнула, подавив внутренний протест. Её натура, рожденная в мире полной свободы личности, возмущалась, но разум понимал: правила здесь диктовал даже не капитан, а обстановка и реальность.

Вскоре капсула для спуска отделилась от «Вернадского» и устремилась в зелёную пучину атмосферы Аркадии. Капитан, оставшийся на орбите для координации, помахал им через монитор и пожелал скорейшего возвращения. Посадка была мягкой, почти бесшумной, на поляне, окружённой гигантскими деревьями с листьями, похожими на огромные лопухи. Воздух был наполнен шквалом запахов. Сырость, прелая листва, цветение каких-то невиданных орхидей, запах влажной земли и… первозданной, естественной жизни. Никакого озона. Живой, густой, почти осязаемый воздух леса.

Ученые быстро и ловко замаскировали устройство связи среди корней исполинского дерева, в то время как капсула поднялась вверх и вернулась обратно на орбиту. Теперь они были одни. Совершенно одни.

Маша стояла на поляне, втягивая непривычные запахи, чувствуя под тонкой подошвой сандалий каждый камешек, каждый бугорок мха. Её сердце билось часто-часто, но не от страха. От предвкушения. От осознания, что она — Маша Скворцова, девушка из парящего на облаках города, — стоит на планете, которую никогда не касалась Прана. И в этой дикой, прекрасной и пугающей реальности спрятана тайна пропажи неведомого устройства. Тайна, которую ей предстояло найти. С участием остальных ученых, конечно же!

Глава 3

Полдень на Аркадии-IV был не таким, как на Земле. Местное солнце, крупнее земного, висело в молочно-бирюзовом небе, пробиваясь сквозь гигантские листья, похожие на лопухи. Воздух не просто пах — он гудел жизнью: жужжанием невиданных насекомых, шелестом листьев в зарослях папоротника. Маша, сделав первый шаг от места посадки капсулы, почувствовала, как её длинное платье из грубого льна зацепилось за колючие ветки низкорослого кустарника. Она машинально потянулась рукой, чтобы освободить подол, но движение было непривычным и неловким. Тяжёлая, до щиколоток ткань путалась в ногах.

«Ничего, — бодро подумала она. — Привыкну.»

— Коллеги, нам следует отойти подальше от места высадки, — сказал Борис Николаевич Зубров, оглядывая поляну изучающим, немного бегающим взглядом. Его крупная фигура в такой же простой холщовой рубахе и штанах выглядела немного неестественно, будто костюм был ему не по размеру. — Дмитрий Аркадьевич, Григорий Леонтьевич, осмотрите окрестности. Мария — не отходите далеко. Через минуту выходим.

Голос его звучал привычно властно, но в интонации проскальзывала какая-то металлическая нота. Маша покорно подошла, стараясь не спотыкаться о корни, выпирающие из земли, покрытой толстым слоем перепревшей листвы.

Григорий Леонтьевич Комаров, инженер-ксеногенетик с окладистой, тщательно расчёсанной бородой и спокойными глазами цвета лесного озера, уже осматривал гигантские листья, осторожно касаясь их прожилок. Его движения были точными, полными почтительного любопытства.

— Удивительная структура фотосинтеза, — тихо заметил он Дмитрию Аркадьевичу, высокому и худощавому терра-аналитику, который, согнувшись, набирал в ладонь тёмную, почти чёрную землю.

— Коллега, вы абсолютно правы, — отозвался Дмитрий Аркадьевич, растирая почву между пальцами и поднося её к носу. — И грунт… необычайно насыщен органическими остатками и минералами. Здесь могла бы процветать целая отрасль симбиотического земледелия.

Маша слушала, зачарованная. Рядом с их глубокой, учёной сосредоточенностью её собственное, всегда такое буйное и непосредственное, любопытство казалось ей детским. Она робко потрогала ближайший стебель с мелкими сиреневыми цветками.

— В путь, — скомандовал Зубров, и его голос прозвучал резко, нарушая тихую научную атмосферу. — Григорий Леонтьевич, сенсор поиска у вас?

Григорий Леонтьевич осторожно достал из своей котомки предмет, похожий на деревянную шкатулку из тёмного, испещрённого сучками дерева. На крышке был выжжен незамысловатый орнамент в виде спирали.

— Сенсор локации, — тихо объяснил он Маше, заметив её интерес. — Замаскирован. Он настроен на поиск энергетического спектра «Гайки-Электрона». Покажет направление и примерную дистанцию, когда мы приблизимся.

Зубров протянул руку.

— Дайте мне. Я буду вести.

Комаров слегка удивился, но молча передал шкатулку. Борис Николаевич взял её неуверенно, как будто боялся сломать, повертел в руках, пытаясь найти что-то вроде кнопки или экрана.

— Коллега, — мягко вмешался Дмитрий Аркадьевич, — активация через последовательную интерпретацию данных. Позвольте, я…

— Я разберусь! — отрезал Зубров, и в его тоне прозвучала неприкрытая раздражённость. Он судорожно нажал на выпуклости спирали. Шкатулка тихо щёлкнула, но ничего не произошло. Лицо учёного, обычно такое сдержанное, на мгновение исказила растерянность и раздражение. Он посмотрел на шкатулку, потом на недоуменные лица коллег. Затем громко, неестественно рассмеялся. — Старею, коллеги! Голова забита формулами, а на простые вещи не хватает внимания. Ладно, Григорий Леонтьевич, говорите куда идти. Вы же с этим… как его… сенсором на «ты».

Он почти швырнул шкатулку обратно в руки Комарову. Тот принял её, и во взгляде его на секунду мелькнуло лёгкое, едва уловимое недоумение. Но он лишь вежливо кивнул, активировал сенсор и указал направление к нашему «сокровищу».

— Где-то на северо-востоке. Чуть более дня пути.

Группа двинулась вглубь леса.

Дороги не было. Они шли по звериным тропам, пробирались через заросли папоротников выше человеческого роста, обходили огромные, покрытые мхом валуны. Маша быстро поняла, что её платье — не просто неудобство, а настоящий враг. Оно цеплялось за каждый сук, влажный подол тяжелел от росы, ограничивая каждый шаг. Она ловила себя на мысли, как завидует простым штанам Зуброва и Дмитрия Аркадьевича. Григорий Леонтьевич, несмотря на бороду и солидность, двигался удивительно легко, его одежда, такая же простая, казалось, не доставляла ему хлопот.

Когда они вышли на небольшую, относительно сухую поляну у ручья, Зубров объявил о привале.

— Встанем здесь. До темноты далеко, но нужно подготовить лагерь. Григорий Леонтьевич, займитесь укрытием. Дмитрий Аркадьевич, разведёте огонь. Мария, — его взгляд скользнул по ней, — соберите хворост для костра.

Он бросил эту фразу через плечо, уже отходя к ручью, не как просьбу, а как приказ. Маша почувствовала лёгкий укол обиды, но тут же прогнала его. Она здесь не равный участник, а практикантка. Нужно заслужить доверие делом.

Григорий Леонтьевич показал ей, как выбрать сухие, но не гнилые ветки. Маша, сбросив с плеча котомку, с энтузиазмом принялась за работу.

Дмитрий Аркадьевич, тем временем, расчищал место для костра. Он не просто сгрёб сухие листья — он аккуратно снял дёрн по кругу, выкопал неглубокую ямку и обложил её собранными камнями.

— Лес живой, сухой. Пожар нам здесь не нужен, — объяснил он, заметив внимательный взгляд Маши. — Подайте-ка вот те тонкие прутики, Мария.

Она подала. Дмитрий Аркадьевич сложил их шалашиком, а снизу поместил комок какого-то пушистого сухого дерна, похожего на земной мох. Потом достал кресало и кремень — простые, грубые куски металла и камня. Через несколько ударов посыпались искры, мох затлел, и вскоре затанцевали первые робкие язычки пламени. Маша смотрела, заворожённая. Она видела огонь миллион раз — в каминах, в праздничных светильниках, созданных Праной. Но этот огонь был другим. Он пах дымом, настоящим, щекочущим ноздри, а не озонированной имитацией.

— А теперь помогите мне, — сказал Григорий Леонтьевич, расстелил чистую ткань на большом плоском камне, и принялся раскладывая продукты из котомки: несколько фиолетовых корнеплодов, похожих на картофель, лепёшки из грубо смолотого зерна, какая-то зелень, и завернутый в большие листья кусок вяленого мяса. — Мы с вами будем варить настоящую похлёбку. Для этого нужно всё это подготовить. Видите этот нож? — Он протянул ей небольшой, но острый нож из бронзы с деревянной ручкой. — Корнеплоды почистите и нарежьте крупно. А я пока займусь мясом. Договорились?

Маша взяла нож. Он лежал в её руке непривычно тяжело, холодно и ощутимо реально. Она никогда не готовила. Еда возникала по мысли, идеальная, вкусная, разнообразная. Чистить и резать что-то настоящее ей не приходилось… она смотрела на бугристый фиолетовый клубень, чувствуя себя совершенно беспомощной.

— Вот так, — терпеливо показал Григорий Леонтьевич, взяв другой клубень и быстрыми, точными движениями снял с него кожуру. — Не торопитесь, и главное — не порежьтесь.

Маша попыталась повторить. Получалось плохо, коряво. Но постепенно, под спокойные, ободряющие комментарии учёного, она училась и главное, что ей это нравилось — всё это было дико, непривычно и невероятно увлекательно. А на поляне тем временем выросло простое укрытие — навес из веток и крупных листьев, под которым можно было укрыться от возможного дождя или росы.

Похлебка, сваренная на костре, оказалась на удивление вкусной. Густая, сытная и с запахом дымка. Ели они, сидя на земле, черпая гущу из общего котла деревянными ложками. Борис Николаевич ел молча, торопливо, почти не глядя на остальных, его взгляд постоянно блуждал по опушке леса, будто он кого-то ждал или опасался.

— Вас что-то беспокоит, Борис Николаевич? — вежливо осведомился Григорий Леонтьевич, вытирая ложку пучком травы.

— Нет-нет, что вы, — отозвался Зубров, и снова эта натянутая, неестественная улыбка тронула его губы. — Просто думаю о нашей пропаже. Нужно проверить сенсор ещё раз после заката, когда фоновая активность спадет.

Небо над Аркадией начало быстро темнеть. Бирюзовые тона сменились густой ультрамариновой синь. На небе стали появляться чужие и незнакомые созвездия — россыпи мелких, часто мигающих огоньков. В лесу зазвучали новые, ночные голоса: переливчатые трели, похожие на звон стекла, далёкие, тоскливые завывания и непрерывное, почти гипнотическое, стрекотание.

Маша, сидя под навесом и завораживающе глядя на угли костра, чувствовала, как её одолевает усталость. Ноги немного тянуло от усталости, но внутри бушевало странное, гордое удовлетворение. Она сделала это. Прожила день в чужом мире без помощи, лишь с помощью своих рук и знаний старших товарищей.

Идиллию вечера нарушил резкий, зловещий щелчок затвора.

Из-за спины Дмитрия Аркадьевича, словно из самой тени, выступила фигура. Затем вторая, третья, и ещё две — с флангов, замкнув полукруг вокруг поляны.

Они явно были не местными. Их чёрные, облегающие комбинезоны с металлическими пластинами мерцали тусклым блеском, как панцирь. На лицах — жёсткие полимерные полумаски, скрывающие рты, а вместо глаз — узкие щелевидные окуляры, отсвечивавшие кроваво алыми огоньками. Импланты на висках и кистях рук тускло поблёскивали. В руках — компактное, приземистое оружие с наведёнными на них холодными дулами.

Маша замерла, разглядывая пришельцев. Её разум, выросший в мире без насилия, отказывался складывать картинку в целое.

— Не двигаться, — прозвучал голос. Он был плоским, механическим, лишённым тембра, будто исходил не из глотки, а из динамика на груди того, кто стоял в центре. Самый высокий. Через его левый глаз-окуляр тянулся глубокий шрам до виска и у него единственного не было маски. — Руки вверх. На колени.

Григорий Леонтьевич медленно, с достоинством, поднял ладони. Дмитрий Аркадьевич последовал его примеру, лицо его стало маской спокойствия, только мускулы на скулах напряглись, как стальная пружина. Маша инстинктивно сделала то же, её мысли метались, пытаясь найти логику: исследователи из другого института? Какая-то странная шутка?

И тогда заговорил Борис Николаевич Зубров. Голос его был тем же, и всё же — совсем другим. В нём не осталось ни капли рассеянной учёной мягкости, только холодная, режущая сталь.

— Хмурый, ты опоздал на полчаса, — произнёс он, вставая на ноги. Он не поднимал рук. Он отряхнул холщовые штаны с таким видом, будто только что сидел в пыльном кабинете, а не у лесного костра. — Я уже начал волноваться.

Тот, со шрамом — Хмурый, — слегка наклонил голову. Алый глаз будто бы вспыхнул ярче.

— Были причины. Тут вся в экспедиция в сборе?

Маша смотрела на Зуброва широко раскрытыми глазами. «Борис Николаевич… знает их? Он ждал их?» Мысли путались, не желая формироваться в ужасную, немыслимую догадку. Это было за пределами её понимания мира.

— Борис Николаевич, что происходит? — спросил Комаров, и его спокойный, бархатный голос впервые дрогнул. Не страх, а глубокое недоумение.

Зубров обернулся к нему. Его взгляд, обычно устремлённый куда-то внутрь себя, теперь был сосредоточен, ярок и безжалостен.

— Происходит, Григорий Леонтьевич, смена приоритетов. Поэтому советую вам заткнуться и делать, что говорят.

Он резким движением шагнул к Комарову и, не церемонясь, вытащил из его котомки деревянную шкатулку-сенсор.

— Вы не сможете её активировать без нас, — тихо, но твёрдо сказал Дмитрий Аркадьевич. Его глаза, умные и проницательные, изучали Зуброва с новой, горькой пристальностью.

Зубров усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Я знаю. Именно поэтому вы оба ещё дышите..., «коллега». И лучше вам помогать нам найти эту «гайку».

Хмурый кивком отдал беззвучную команду. Двое солдат в чёрном стремительно направились к стоявшим на коленях мужчинам. Один грубо толкнул Комарова в плечо, заставляя потерять равновесие и упасть на землю. Второй нанёс короткий, жёсткий удар рукояткой оружия в спину, когда тот попытался встать. Григорий Леонтьевич глухо ахнул, согнувшись.

— Нет! — крик вырвался у Маши прежде, чем она осознала, что делает. Всё получилось как-то само собой — порывисто, безрассудно. Она бросилась вперед, пытаясь заслонить ученого и оттолкнуть солдата. — Отстаньте от него!

Её руки упёрлись в чёрный, холодный комбинезон. Солдат, массивный, как глыба, даже не пошатнулся. Он лишь повернул к ней свой безликий взгляд в окулярах, а затем отшвырнул её в сторону одним движением руки. Удар пришёлся в грудь, выбив дыхание. Маша отшатнулась назад, споткнулась о какую-то корягу и тяжело рухнула на землю.

Прежде чем она смогла вдохнуть, над ней нависла тень. Жесткие пальцы подхватили под руку, поднимая её, как тряпичную куклу. Это был Зубров. Он притянул её, прижав к себе одной рукой. Во второй руке он всё ещё сжимал сенсор, замаскированный под шкатулку. Его дыхание, горячее и учащённое, обожгло её щёку, когда он наклонился.

— Не дергайся, — его голос прозвучал прямо у её уха, низко, почти ласково, и от этого стало в тысячу раз страшнее. — Ты нам не нужна. И если будешь послушной, то не умрешь быстро, а нет – пеняй на себя.

Маша замерла ошеломлённо, глядя на разворачивающуюся на поляне у костра сцену – на сопротивлявшихся в бесполезной борьбе ученых, на солдат, что заламывали и связывали им руки.

— Вяжи его крепче, — бросил Зубров одному из солдат, который уже связывал руки Григорию Леонтьевичу. — И поживее!

Именно в этот миг, когда его внимание ослабло, переключившись на солдата, когда его хватка на долю секунды ослабла, в Маше сработало что-то древнее, спавшее глубоко под слоями цивилизации. Не мысль. Животный инстинкт выживания, чистый и яростный.

Она резко, со всего размаха, ударила локтем назад, попав Зуброву прямо в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких Зуброва. Его рука рефлекторно ослабла. Маша, не давая опомниться ни ему, ни себе, развернулась и изо всех сил, с отчаянием, ударила коленом ему между ног. Раздался сдавленный, яростный крик боли. Руки выпустили её окончательно. Маша не думала, когда выхватила из ослабевшей руки Зуброва шкатулку-сенсор прежде чем со всех ног рванула в темную чащу леса.

— ДЕРЖИ ЕЁ! — раздался позади вопль Хмурого, его механический голос на мгновение сорвался на человеческую, хриплую ярость.

Маша мчалась через лес, между исполинскими деревьями, подхватив мешающий подол платья и прижимая к себе шкатулку, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев и коряги. Сердце колотилось, бешено, гулко. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с диким стуком крови.

Но за спиной нарастал громкий, чёткий топот. Два или три солдата бросились преследовать её. Они были быстрее. Сильнее. Она почти чувствовала их дыхание спиной — хриплое, свистящее, как у разогнавшихся гончих.

Подол платья, даже подобранный, путался между колен. Вскоре в левом боку закололо, остро, словно резало ножом. Дыхание стало срываться на короткие, судорожные вздохи. Она рискнула оглянуться, на мгновение — и увидела позади догонявший её чёрный силуэт. Казалось ещё мгновение — и он схватит, швырнет её на землю. Отчаяние, горькое и холодное, подкатило к горлу. Она метнулась в сторону, под ногами хрустнула ветка, она споткнулась, едва удержав равновесие. В этот миг её взгляд, безумный от страха, уловил едва заметный перепад — земля слева будто обрывалась, уходя в темноту под сень низко свисающих, густых папоротников. На одном инстинкте, она рванула влево...

Глава 4

Глава 4.

Отчаянный рывок влево — и земля ушла из-под ног. Не ожидаемый уступ или обрыв. а внезапная, коварная пустота за стеной папоротников. Короткий, визг вырвался из груди Маши, прежде чем её тело, потеряв опору, кубарем покатилось вниз по крутому склону. Её швыряло, подбрасывало и било о землю, хлестало ветками. Мир превратился в карусель из темноты, мелькающих силуэтов царапающих кустов и ослепляющих вспышек боли. И напоследок воздух выбило из лёгких одним жёстким ударом спины о что-то твёрдое. Она замерла, распластанная на земле, во рту — вкус грязи, в ушах — оглушительный звон.

Солдаты же не спешили прыгать в темноту. Сверху донёсся хриплый, злой голос Хмурого:

— Чего встали? Вниз! За ней! Пристрелите эту дрянь!

Они не ослушались. Раздался шум — тяжёлые, осторожные прыжки, хруст ломаемых веток. Солдаты спускались за ней.

Маша сжала пальцы, сгребая холодную землю в ладонь. Спина болела от удара, каждый вдох давался с хрипом, будто лёгкие были набиты колючей проволокой. Но инстинкт кричал громче боли: «Беги!».

Маша поднялась, чувствуя, как кружится голова. Перед глазами все плыло, и она уже не бежала, а скорее ковыляла —в самую чащу. И чаща эта была не из деревьев.

Это был лес гигантских причудливых грибов.

Они возвышались вокруг, как бледно-синие, призрачные колонны. Шляпки, широкие и вогнутые, напоминали исполинские зонты из тончайшей, полупрозрачной кожи, испещрённой жилками. Это была «Лунная роща» — место, которого местные жители избегали шестым чувством, унаследованным от предков. Маша не знала этого. Она искала только укрытие — место, где можно затеряться.

За её спиной, на гребне склона, один за другим появлялись чёрные силуэты. Тусклые красные лучи лазерных прицелов лихорадочно метались из стороны в сторону.

— Вижу её! — рявкнул кто-то из солдат, и красная точка заплясала на спине Маши, скользнула к затылку.

Хмурый, стоявший выше, его алый глаз мерцал в полумраке, как раскалённый уголь.

— Огонь на поражение. Не дайте уйти.

Маша метнулась в сторону. Тишину леса разорвал яростный треск очередей. Мир наполнился злобным, беспощадным свистом свинца. Пули рвали воздух. «Чявк!» — рядом с головой Маши пуля впилась в гриб, вырвав кусок размером с ладонь. Бледная плоть разлетелась клочьями. Вторая ударила в землю у ног, взметнув фонтан грязи и камней.

Маша взвизгнула — коротко, громко, от внезапного и дикого ужаса. Сама того не замечая, задыхаясь от слез и нехватки воздуха. Паника и страх были настолько сильными, что появилось ощущение тошноты. Это приключение перестало быть игрой. Не было защитного поля, не было медицинской поддержки. Остались только трясущиеся от страха ноги, горящие от бега лёгкие и пули, которые искали её.

Маша бежала, пригибаясь, запинаясь, падала вставала и снова бежала, петляя между гигантскими грибами, в то время как пули прошивали воздух вокруг. Шансов на то, что ей удастся уйти, не осталось.

И тогда случилось невероятное.

Красные лучи, метавшиеся среди грибной рощи, словно коснулись чего-то живого. На это никто не обратил внимание, но сначала один гриб, потом другой, третий… Бледно-синие шляпки грибов, в которые попадали лучи, начинали светиться изнутри. Сначала неярко — как будто в них зажгли холодные лампы. Шляпки разгорались молочно-белым, пульсирующим светом. А затем вся роща вспыхнула ослепительным светом как самая яркая праздничная гирлянда.

Для солдат, чьи импланты ночного видения усиливали малейший свет, это стало катастрофой. Резкий, контрастный всплеск яркости обрушился на их сетчатки. Раздались крики боли и дезориентации.

— А-а-аргх! Меня ослепило!

— Мать вашу! Я ничего не вижу!

Ослепленные, они спотыкались, падали на колени, прижимая руки к ослепленным глазам. Их приборы захлебнулись в этом внезапном море яркого света. Красные лучи оружия уже не искали цель, они метались вверх-вниз и в стороны, а пули летели хаотично.

Импланты Хмурого были более совершенны и имели автоматическую регулировку, но даже он, ослепленный вспышками света, глухо зарычал от ярости и был вынужден отвернуться, прикрывая лицо рукой. Его механический голос превратился в хриплое скрежетание:

— Прекратить огонь! Обойти эту чёртову чащу! Живо!

Маша, уже почти выбравшаяся на противоположную окраину рощи, упала на четвереньки и обернулась. Картина была сюрреалистичной: гигантские грибы слепили глаза, будто неземные фонари, и среди них — чёрные, беспомощные фигуры, мечущиеся с поднятыми к лицу руками. Свет был ярким, ослепительно холодным, он не отбрасывал тени, превращая рощу гигантских грибов в застывшую вспышку света на фоне темного леса.

Она не стала ждать. Боль в боку от бега и в спине падения, дрожь в коленях — всё было с ней. Но страх толкал ее вперед. Беги. Прячься. Выживай. Едва переведя дух, она снова рванула вперёд, в тёмный, незнакомый лес, оставляя за спиной светящуюся рощу и проклятия своих преследователей.

***

Маша уже не бежала, а скорее шла, опираясь на стволы деревьев, тяжело дыша и держась за бок. Едва восстановившись, она снова пыталась бежать, но довольно быстро дыхание сбивалось. Силы были на исходе и очень быстро тёмные стволы деревьев стали сливаться в размытую стену. Споткнувшись о корень, она рухнула на мягкий, влажный ковёр из мха и прошлогодней листвы не в силах идти дальше. Но лежать было нельзя. Они искали. Они были рядом.

С трудом подняв голову, Маша огляделась. Глаза, привыкшие к полумраку, выхватили из темноты огромный, почерневший ствол дерева, в основании которого зияла тёмная расщелина. Не раздумывая, на четвереньках, поползла к нему. Расщелина оказалась глубже, чем представлялась на первый взгляд. Внутри пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то терпким, грибным. Но там было сухо хоть и тесно, но достаточно, чтобы втиснуться и затаиться.

Маша забралась внутрь, прижав к себе сенсор в деревянной шкатулке, шумно хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться. Погони не было слышно. Она сидела, поджав колени, спиной к шершавой древесине. Только теперь, в относительной безопасности, она дала волю чувствам.

Её тело пробивало мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Каждая мышца ныла от усталости и напряжения. В боку все еще кололо, а после падения ощущалась тянущая боль чуть выше поясницы. Взгляд остановился на рваной дыре, зиявшей на подоле прямо у колена.

Тем временем, снаружи, лес жил своей, незнакомой и оттого пугающей жизнью. Где-то вдалеке прокричало что-то гортанное и тоскливое. Шелестели листья-лопухи — может быть, от ветра, а может, от чьего-то невидимого присутствия. Время тянулось мучительно. Страх не уходил, он лишь менял оттенки — от острого ужаса погони до томительного, разъедающего ожидания, что ее сейчас найдут. Она прислушивалась к каждому звуку, и ей постоянно казалось, что она слышит приближающийся топот, хриплые команды.

И тогда появилось оно.

Сначала послышалось шуршание — осторожное, любопытное. Потом в проёме расщелины появилась тень, перекрывая слабый свет ночного неба. Маша, сидевшая в глубине, увидела лишь силуэт: невысокий, приземистый, на четырёх лапах. Послышалось сопение, причмокивание — существо обнюхивало воздух. Оно было похоже на какой-то гибрид барсука и ящерицы. Тело покрывала грубая, пятнистая шкура, спина защищена костяными пластинами. Морда была удлинённой, с тёмными ноздрями, которые жадно вздрагивали, улавливая незнакомый запах чужака. Маленькие глазки сверкнули в темноте.

Маша замерла, превратившись в камень, боясь дышать и не зная, что делать. Кричать? Отгонять? Бежать? Она лишь завороженно следила, как зверёк, колеблясь, сокращает расстояние между ними, издавая глухое, утробное ворчание. Его запах донёсся до неё — мускусный, тёплый, дикий.

Он обнюхал самый край расщелины, потом протянул морду внутрь, почти касаясь её сандалии. Горячее, влажное дыхание коснулось её кожи. Маша сжалась ещё сильнее, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она видела каждую щетинку на его морде. Секунды тянулись, как часы.

Зверь фыркнул, отступил на шаг, снова понюхал. Его любопытство, казалось, боролось с осторожностью. Наконец, с негромким, булькающим ворчанием, он развернулся и перебирая цепкими лапками зашаркал прочь, скрываясь в темноте.

Маша выдохнула — долго, судорожно. Слёзы снова навернулись на глаза — на этот раз от слабости, от накопившегося напряжения и жалости к себе. Она просидела так ещё несколько минут, пока дрожь в теле не стала потихоньку утихать.

А потом пошёл дождь.

Сначала редкие, тяжёлые капли забарабанили по листве высоко над головой. Шум все нарастал, превращаясь в сплошной, мощный гул. Вскоре струи воды хлынули сквозь кроны сливаясь в бурные ручьи на земле. Дождь лил как из ведра, пропитывая влагой всё вокруг.

Он смывал с земли её следы, охлаждал почву, затрудняя тепловое сканирование. Для ее преследователей это стало помехой. Для Маши дождь стал новым испытанием.

Тонкая струйка просочилась в ее укрытие. Маша попыталась отодвинутся в сторону, но спастись в тесном пространстве от воды было невозможно. Под Машей скапливалась вода, а ткань платья мгновенно отсырела. Съёжившись, она попыталась привстать и прижаться в угол, но вода находила её и там. Она дрожала — теперь не только от страха, но и от пронизывающего холода сырости. Зубы начали выбивать дробь. А еще она ощутила, как сильно хотелось пить. Она протянула ладонь, пытаясь поймать хоть немного воды, капавшей со ствола дерева у входа. Несколько капель, пахнущих древесиной, упали ладонь. Маша поднесла их к губам и жадно выпила. Но жажда, тлеющая всё это время, лишь разгорелась сильнее. Снаружи воды было много, но для этого надо было выбраться наружу, а из того ручейка, что затекал в ее укрытие пить было почти невозможно — вода была грязной.

В этот момент снаружи, с сырым чавканьем, прошагало что-то тяжёлое. Маша замерла, сильнее прижимая к себе шкатулку и чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Но это что-то прошло мимо, даже не остановившись.

Ночь, наполненная страхом, тянулась мучительно. Маша не заметила, когда сомкнула глаза. Измождение, холод, сырость и нервная дрожь слились в тягучую, беспокойную дрему, больше похожую на забытьё, чем на сон.

***

Она проснулась от того, что всё тело ныло однообразной, навязчивой болью. Медленно открыв глаза, она попыталась пошевелиться — и тихо пискнула. Ноги, поджатые всю ночь, затекли и онемели, и сейчас были словно чужие. Спина гудела тупой болью от неудобной позы и удара о землю. Стоило ей попробовать пошевелить пальцами ног, как болезненное покалывание, подобное тысяче мелких иголок, прошил кожу изнутри. Горло пересохло так, будто его натёрли песком, каждый глоток давался с трудом. Жажда настойчиво жгла изнутри. А под рёбрами сосала пустота — голод, пока ещё тихий, но уже напоминающий о себе лёгким подташниванием.

Маша выкарабкалась из расщелины в дереве, опираясь на дрожащие руки и, держась за шершавую кору дерева, выпрямилась, Свежий утренний воздух, пахнущий влажной землёй, прелыми листьями и чем-то цветочным, ударил, заставив на мгновение голову закружиться. Она прислонилась к дереву, разминая ноги и затекшую спину, давая крови побежать по онемевшему телу.

Лес проснулся. Местное солнце, большое и медовое, ещё не поднялось высоко. Свет пробивался сквозь листву косыми лучиками, застревая в паутинках и прячась за большими листьями. Лишь кружево высохших ручейков, переплетавшихся на земле, напоминало о недавнем ночном ливне. Но для Маши это была лишь декорация к её собственному положению. Голод сводил желудок, жажда пульсировала в висках.

Неизвестность пугала. Её, взгляд зацепился за сухие шрамы ручьёв на почве. Логика была очевидна: любой поток рано или поздно приведет ее к водоему, озеру или реке. Стоило лишь на мгновение зажмуриться, и память услужливо подсказала, куда именно устремлялись ночные потоки во время ливня.

Прижав шкатулку к себе одной рукой, другой опираясь на ствол дерева, сделала первый шаг. Потом второй. Ноги подкашивались, спину тянуло от боли, но она заставила себя двигаться. Платье, влажное и грязное, казалось слишком тяжелым. Оно неприятно липло к телу, и Маша поморщилась, когда противный мокрый край подола коснулся щиколоток. Двигаясь через заросли папоротников, похожих на зелёные фонтаны, обходила огромные, покрытые мхом валуны. Шла и боялась наткнуться на солдат Хмурого, на диких животных. Но жажда была сильнее страха. Солнце неумолимо поднималось выше, но Маша не сдавалась. Ноги гудели. Но она продолжала упорно идти. И вскоре сквозь щебет птиц, стрекот насекомых, она уловила другой звук — негромкий, но устойчивый. Лёгкое, мерное журчание. «Ручей. Или река?» В душе поселилась надежда. Облизнув сухие губы, Маша двинулась на звук, пробираясь сквозь лес и кусты.

Звук воды становился всё отчётливее. К нему примешался другой — звонкий, раскатистый смех. Женский. Потом ещё один. Маша насторожилась. Стараясь не шуметь, направилась в сторону звуков, используя деревья как прикрытие.

Лес расступился, открыв широкую, неглубокую реку с песчаным берегом. Выше по течению, по колено в воде, стояли две девушки и по всей видимости стирали одежду, смеясь и перебрасываясь словами на незнакомом языке — легко и беззаботно. На них были длинные, прямые платья из домотканого полотна с вышивкой по краям в форме геометрических узоров и с плетенными поясами, за которые были подоткнуты их подолы. Темные волосы были заплетены в многочисленные мелкие косички, украшенные бусинами и птичьими перьями. На берегу стояли две грубо сплетенные корзины, набитые какой-то мешковиной.

Маша почувствовала странное облегчение — девушки не выглядели угрожающими. Жажда заставила её решиться. Осторожно Маша вышла из-за деревьев на берег и направилась к кромке воды. Она опустила на песок драгоценную шкатулку и, не раздумывая больше, ступила в реку.

Вода была прохладной, почти холодной. Маша наклонилась, торопливо оттерла пальцы от грязи. Затем сложила ладони лодочкой и зачерпнула. Вода была холодной, чистой, невероятно вкусной. Она пила большими, жадными глотками, чувствуя, как живительная влага разливается по телу. Потом умыла лицо, смывая грязь, не обращая внимания на то, что вода стекает по подбородку, по шее, затекает под ворот. Натянув рукав, намочила его и попыталась оттереть пятна на своём платье. В этот момент с берега донёсся громкий, весёлый окрик. Не женский — мужской.

Маша выпрямилась и оглянулась. По тропе к реке спускались четверо парней. На них были плотные штаны и безрукавки из кожи. Самый старший, широкоплечий, с вплетенным пером в косичку, нёс на плече что-то вроде копья с каменным наконечником. Они что-то весело выкрикивали девушкам, те крикнули им в ответ, и снова рассмеялись.

Один из парней, долговязый, резко остановился заметив Машу и, тыча пальцем в её сторону, что-то сказал. Все замерли, смех девушек оборвался. Они повернули головы и уставились на Машу.

Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Парни сначала просто смотрели, ошеломлённо, с нескрываемым любопытством. Потом долговязый ухмыльнулся, сказал что-то короткое и хлёсткое. Его товарищи огляделись вокруг. Поняв, что странная девушка совсем одна, на их лицах появился азарт, какой бывает у щенков, увидевших необычную бабочку.

С весёлым, охотничьим гиканьем они рванули к ней.

У Маши не было времени думать. Инстинкт кричал: Беги! Она выскочила из воды, брызги летели во все стороны, схватила с песка шкатулку и побежала вдоль берега, вниз по течению. Песок был мягким и вязким, ноги в промокших сандалиях вязли, тяжёлое платье хлестало по ногам. Сзади нарастал топот босых ступней и радостные крики.

Они настигали её с ужасающей лёгкостью. Их бег был стремительным и свободным. Маша услышала за спиной дыхание, потом чья-то рука толкнула в плечо.

Маша потеряла равновесие и упала на мягкий, влажный песок. Шкатулка выскользнула из рук и отлетела в сторону. Парни быстро окружили её. Их глаза блестели от любопытства и задора. Они не выглядели злыми — скорее, заинтересованными.

Маша, попыталась подняться. Один из парней, помоложе, с курчавыми волосами, легко толкнул её ладонью в плечо, и она снова шлёпнулась на песок. Раздался общий хохот. Кто-то что-то спросил на их языке. Маша, ничего не понимая, покачала головой, испуганно глядя на окруживших ее молодых людей.

В этот момент долговязый заметил шкатулку. Он наклонился, поднял её, повертел в руках, постучал по деревянному корпусу. Глаза его сузились от интереса.

— Нет! — вырвалось у Маши. Она вскочила и пытаясь отнять. — Отдай! Это моё!

Её панический крик и отчаянные движения вызвали новый взрыв веселья. Долговязый, ухмыляясь, ловко отмахнулся от неё и швырнул шкатулку следующему парню — тому, что с копьём. Тот поймал её, покрутил, пожал плечами и перебросил третьему. Шкатулка полетела по воздуху, как мячик в игре.

Маша металась между ними, пытаясь поймать её, но её легко отталкивали, осаживали. Они перекрикивались, явно передразнивая её. Один из них, коренастый и широколицый, изобразил комическую гримасу страха, прижимая воображаемую шкатулку к груди, — и все заржали.

Наигравшись, долговязый поднял шкатулку над своей головой. Маша подбежала к нему и подпрыгнув пару раз, попыталась забрать ее. В этот момент старший что-то быстро сказал своим и его поддержали одобрительными возгласами.

Маша не успела понять. Двое парней, тот самый кудрявый и ещё один, шагнули к ней. Она попятилась, попыталась отбиться, но ее повалили, а их руки обхватили её за запястья и лодыжки. Она визжала, пытаясь вырваться, но их хватка была железной.

Машу подняли и принялись раскачивать под дружный хохот и свист. Она лишь взвизгивала, не в силах сопротивляться их веселью. Раз, другой — она пыталась вырваться из плена рук, но лишь ветер свистел в ушах, а небо вокруг лихорадочно качалось, сливаясь в стремительном вихре. На третий они внезапно разжали руки. Полёт был коротким и страшным. Потом — всплеск, и вода сомкнулась над головой.

Река в этом месте была неглубокой, но достаточной, чтобы нахлебаться. Маша, оглушённая внезапным падением в воду, с широко распахнутыми от ужаса глазами, оттолкнувшись от дна, выпрыгнула, отчаянно хватая ртом воздух и откашливаясь. Она встала на ноги — река доходила ей до пояса. Мокрые волосы, выбившиеся из давно растрепанной косы, липли к щекам и шее. Её била легкая дрожь — не от сырости, а от обиды. Хотелось просто сесть и разреветься.

В этот момент к парням подошла одна из девушек. Судя по её серьёзному лицу, она не разделяла общего ликования. Она бесцеремонно толкнула долговязого парня и вошла в реку, что-то говоря Маше и протягивая ей ладонь.