Курильщик

Глава 1

Я лечу уже около суток. Горючее закончилось несколько часов назад, но самолёт не падает. Двигатели продолжают работать.

Я не знаю, где я. За стеклом непроглядная ночь, хотя я взлетал перед рассветом. Стрелка компаса сошла с ума. Связи нет — рация молчит на всех частотах…

Я вылетел из мира, который стоял на пороге взаимного ядерного уничтожения. Я не умел управлять советским самолётом. Всё что я хотел — это выбраться с Кубы живым.

Я вспоминаю о Марте. Моя рука тянется к карману. Я не курил уже сутки. Беру квадратный жёлтый блокнотик и пишу на верхнем листке «Хочу установить связь с Управлением». Ставшим привычным движением отрываю листочек и скручиваю его в тугую трубочку. Щёлкаю зажигалкой, закуриваю. Запах горелой бумаги наполняет лёгкие. Кашляю.

Бортовая рация оживает. Далёкий голос прорывается сквозь помехи, зовёт меня по имени…

Каменные стены все в тёмных потёках. Грязный липкий пол. Сваленные в углу медицинские перегородки. В центре — хирургический стол, ярко освещённый подвесным прожектором. На залитой кровью простыне лежит голая девушка. Над ней задумчиво склонился хирург.

— Доктор Штоссмайер, — зову я его по имени.

Он подпрыгивает, выставив перед собой скальпель.

— Объект 113? Вы же должны быть на Кубе! У вас задание. Что вы делаете в моём сне?

— Я хотел поговорить с вами по телефону, но мне сказали, что вы на барбитуратах и не сможете проснуться до утра.

— Вы, американцы, такие бестактные, — хирург откладывает скальпель.

— Где мы? — я обвожу взглядом комнату.

— Честно говоря, не задумывался, — признаётся доктор. — Похоже, мы в лагере смерти Дахау, в моём рабочем кабинете, двадцать лет назад… Что вам нужно?

— Понимаете, доктор. Я сейчас лечу в самолёте, но никуда не могу прилететь.

— Самолёт, надеюсь, настоящий?

— Да. Советский тактический бомбардировщик с ядерной бомбой на борту. Когда я взлетал, зенитки распахали всю полосу. Это кубинцы. Всё из-за Че Гевары. Я, правда, не хотел. Он первый начал… — попытался я оправдать своё безрассудство.

— Представляю, как взбесится Директор. Вы же нас всех угробите! — помотал головой Штоссмайер: — Какая жалость, что фюрер не дожил. Ему бы понравилось…

Доктор достал маленький фонарик и направил его на меня: — А теперь, Объект 113, давайте разберёмся. Когда вы впервые почувствовали, что теряете контроль над ситуацией?

— Когда увидел её, — отвечаю я честно.

Двумя днями ранее (24/10/62):

Осенние сумерки опустились на тихие пригороды Нью-Йорка, но в офисе по отбору кандидатов всё ещё горел свет, работали люди.

Квайн Петровски, директор по отбору, собрал своих подчинённых в кафетерии.

— Что скажешь про кандидатов? — обратился он к инструктору по стрелковой подготовке.

Ветеран двух войн ответил не сразу, тщательно выбирая слова: — Лучше всех отстрелялись Блумберг и тот парень из Оклахомы — Скотт. При их-то подготовке неудивительно. Ещё двое ребятишек показали хорошие результаты. Хуже всех стрелял Тэд Брикс. Он даже умудрился вывернуть себе запястье отдачей.

— Хорошо, — кивнул директор: — Кого ты выбрал?

Инструктор опустил глаза и, кашлянув, ответил: — Я выбрал Брикса.

Присутствующие начали шушукаться. В воздухе повисло нездоровое оживление.

— Громила, — Директор обернулся к инструктору по рукопашному бою: — А у тебя какие результаты?

— Нормальные, Квайн, — выпалил лысеющий здоровяк в тесном для его богатырской фигуры костюме: — Доннати и Адамс — профессиональные боксёры, Блумберг дрался как зверь. Скотт просто крепкий парень, но его можно подучить.

— Как насчёт Тэда Брикса? — уточнил Петровски.

— Рохля и размазня. Упал после первого же хука в висок.

— И кого ты выбрал?

Тот зажмурился и мотнул головой: — Чёрт те знает что… Пусть будет Тэд Брикс!

Люди зашушукались громче.

— Кто ещё выбрал Брикса? — директор оглядел собравшихся. Повисла тишина.

Специалист по ассоциативной логике несмело подняла руку: — Он неплохо решал задачки с фигурами и числами. Не так хорошо, как те братья-математики… — добавила она и осеклась.

Постепенно все оставшиеся также подняли руки.

— А теперь, — Квайн Петровски поднялся с кресла: — Пусть кто-нибудь объяснит происходящее… потому что я тоже выбрал Тэда Брикса. Простого клерка, который провалился во всех дисциплинах и которого вы рекомендуете, как лучшего претендента на роль агента.

— Мы не говорим, что он лучший… — начал было кто-то, но директор ударил кулаком по столу: — Мне нужно объяснение!

— Я попробую! — раздался голос с сильным немецким акцентом.

— А… Доктор Шмайссер, — повернулся к говорившему Квайн.

— Штоссмайер, — поправил пожилой мужчина с благородной внешностью учёного.

— Простите великодушно, — съязвил директор.

— Я не в обиде, мистер Петровски. В своей прежней работе я повстречал немало людей, чья фамилия была похожа на вашу. Все они с трудом выговаривали мою… — доктор прошёл к небольшой доске, где мелом было написано меню и стал стирать написанное.

— Мы не для того отняли вас у русских… — начал было побагровевший от злобы директор, когда доктор обернулся и прервал его: — Я знаю, зачем вы меня отняли.

Штоссмайер написал на освободившемся месте «ZEF».

— Вы спрашиваете меня, почему выбрали на роль агента человека, провалившего все тесты? Посмотрите и запомните эти три буквы, потому что это и есть ответ на ваш вопрос.

На следующее утро (25/10/62):

Я увидел её и лишился дара речи. Она была прекрасна — ангел во плоти.

— Я агент Стендаль. Можете называть меня Мартой. Вы ведь Тэд Брикс? — спросила она, протянув для рукопожатия крепкую ладошку.

Я проглотил слюну и кивнул, часто моргая от смущения. Не зная, куда деть глаза, я опустил их ниже — на её жакет, но её грудь также рождала во мне волнение, поэтому я стал рассматривать собственные колени.

— Вы были отобраны на проверочный срок, Тэд.

Я уже собирался произнести заготовленные слова благодарности — про то, как рад предоставленной мне возможности послужить Родине в трудную для неё минуту, про то, как хочу пойти по стопам отца, погибшего в заключительном аккорде той далёкой войны, но все это вылетело из памяти, и я промямлил: — Спасибо.

— Поздравляю, кандидат, — ободрительно улыбнулась Стендаль.

— Вы не понимаете, — начал я зачем-то, всхлипывая: — Мне так стыдно! Я так плохо справился с вашими заданиями… Особенно со стрельбой. Я даже напился с горя. Впервые в жизни.

— Не стоит, мистер Брикс. Всё это мы поправим одним махом, — она поспешно наклонилась ко мне и прошептала: — Возьмите себя в руки немедленно. Сейчас придёт один человек. Он не должен видеть вас таким!

Я кивнул, растирая лицо руками, чтобы вернуть щекам здоровый румянец.

— А… Объект 113, — чьи-то руки стиснули мне плечи: — Наш вундеркинд.

Я обернулся, но мужчина уже обогнул стол и сел рядом с Мартой. Это был высокий седой немец, необычайно энергичный, весь на взводе — как боевая пружина.

— Доктор Хуго Штоссмайер, — представила его девушка.

— Брикс, скажите честно, вы еврей? — спросил меня доктор вместо «здрасьте».

— Да, — от удивления я даже не успел возмутиться его бестактностью.

Штоссмайер повернулся к Марте: — Я же говорил, всё дело в генах. У таких ребят это в крови.

Потом он добавил для меня: — Вы просто не представляете, друг мой, как вам повезло! Ах, как бы я хотел оказаться на вашем месте!

— Спасибо, — промямлил я.

— Это не пустые слова, молодой человек. В устах немца они дорого стоят… Вы курите, юноша?

— Нет.

— А придётся, — доктор неодобрительно покачал головой.

— Табак вреден, — позволил я себе маленький бунт.

— Кто говорит о табаке? — удивился Хуго и добавил: — Марта, научите мальчика курить, а я пойду в лабораторию, пока меня бодрит.

Марта послушно выложила на стол зажигалку и квадратный жёлтый блокнотик. Отрывные самоклеющиеся памятки — я узнал эту канцелярскую новинку.

— У вас есть какие-нибудь фантазии, мистер Брикс? — Марта взглянула мне прямо в глаза.

И тогда я запаниковал.

В полдень того же дня (25/10/62):

Экстренное заседание совета безопасности ООН приняло остросюжетный оборот. Американский представитель Эдлай Эвинг Стивенсон-второй напирал на растерянного Валерьяна Зорина.

Возвышаясь над советским дипломатом, Эдлай обратился к тому напрямую, по-английски — со своей тут же ставшей легендарной фразой: — Отвечайте, Зорин, есть советские ядерные ракеты на Кубе или нет? Не ждите, пока вам переведут! Немедленно ответьте «Да» или «Нет»!

— Да иди ты в задницу! — выпалил по-русски зажатый в угол дипломат.

Переводчица-синхронистка не зря ела свой хлеб. В наушнике Стивенсона тут же прозвучал перевод: — Мне нужно время, чтобы подготовить ответ…

— Я уполномочен ждать до тех пор, пока Ад не замёрзнет, — сказал Стивенсон свою вторую легендарную и в чём-то даже пророческую фразу.

Днём ранее (24/10/62):

Доктор Штоссмайер изобразил на доске сложную молекулу и пояснил:

— Это и есть ZEF. Я начал его разработку в 1939 году в Дахау, потом продолжил в Освенциме. Я вводил ZEF всем, кто отправлялся на переработку. Сотни тысяч людей получали дозу, но активность препарата была нулевой. Я уже почти потерял надежду, когда в марте сорок третьего года в одном из блоков вдруг сломалась газовая камера. Людей перевели в соседнюю. Та тоже не сработала. И так подряд вышли из строя все камеры в лагере. Я велел развести злополучную группу по разным камерам — по одному человеку в каждую, и все камеры сработали, кроме одной. В ней был семилетний еврейский мальчик, который очень не хотел умирать. Они все не хотели — все эти сотни тысяч людей. Всем им был вколот ZEF, но тот мальчик — он был особенный. Он не просто страстно хотел жить, у него было сродство с введённым препаратом. Десять генетических маркеров из двадцати совпали. Этого было достаточно, чтобы механизм камеры не сработал… С тех пор я много трудился. Здесь, у вас. Улучшал препарат. Сегодня утром, во время отбора кандидатов, всем им был введена самая последняя модификация ZEF. Все они мечтали стать агентами ЦРУ, и некоторые из них были прекрасно к этому готовы, но всё это перестало иметь значение, когда препарат почувствовал невиданное ранее сродство. Двадцать из двадцати генетических маркеров, дамы и господа. У одного из ваших кандидатов оказалось полное совпадение. Кто-то сегодня выиграл джек-пот… И вы уже знаете, как зовут этого человека… Его зовут Тэд Брикс.

Глава 2

На следующее утро (25/10/62):

— Так у вас есть какие-нибудь желания, Тэд? — переспросила меня Марта Стэндаль.

— Конечно, я хочу стать агентом ЦРУ.

— Считайте, что сбылось. Может быть, ещё что-то? Какие-нибудь мечты… Может быть, фантазии… У вас есть фантазии, мистер Брикс?

— Возможно, — промямлил я смущённо. Меня бросило в жар. Ещё одна проверка? Да наверняка.

— Возьмите этот блокнот и напишите своё желание на листочке… Так, чтобы я не видела. Вот карандаш.

— Просто взять и написать? — удивлённо переспросил я.

— Да, — Марта кивнула: — Постарайтесь максимально конкретизировать свой запрос, чтобы не было двоякого или ошибочного толкования.

— Запрос? — мне показалось, что я ослышался.

— Да, именно запрос.

Я закрыл листочек ладонью и написал.

— Теперь оторвите листочек, скрутите в трубочку и приклейте краешек… — Стендаль смотрела, как я неловко вожусь с жёлтой бумажкой. — Отлично, а теперь вот вам зажигалка. Да, закурите, как сигарету. Никогда не курили? Ну же, смелее.

Я подчинился и тут же закашлялся. Девушка напротив звонко засмеялась и замахала на меня рукой: — Какой вы, однако, всесторонний неумеха.

Я же короткими заходами докуривал свою самокрутку, восторженно поглядывая на развеселившуюся Марту.

— Что ты загадал, Тэд? — спросила она с улыбкой. — Признавайся.

— Чтобы ты перестала быть такой серьёзной и чтобы мы перешли на «ты», — честно признался я.

Марта осеклась. Волевым усилием она вернула себе внезапно утерянную строгость.

— Вы не имели права загадывать что-либо про меня. Я ваш руководитель операций, — бросила она зло.

— Простите, пожалуйста. Это не было оговорено заранее, — осунулся я: — Я подумал…

— Он подумал, — она отвернулась, стирая с лица навязчивую улыбку: — Мистер Брикс, таким вот образом вы можете изменять окружающую вас действительность. В основном, это касается всяческих знаний и навыков, но — в ограниченном объёме — вы сможете влиять на людей и события, просто записывая свои желания на листки блокнота и выкуривая их… Вы всё поняли?

— Вы шутите? — я поднял глаза. — У вас ведь была камера, которая видела, что я пишу на листочке? И вам передали по наушнику… А вы просто притворились, что выполняете то, что я написал…

— Каждый листочек пропитан специальным препаратом. А вот и доктор Штоссмайер. Он расскажет подробнее.

— Марта, это никуда не годится! — немец сходу набросился на агента Стендаль: — Опять вам звонят в рабочее время! По десять раз на дню. Сколько можно этих звонков?

— Извините, доктор! Я схожу и отвечу? — взволнованно встрепенулся мой ангел.

— Идите и скажите, что вас нельзя отвлекать. У нас тут советские ракеты через залив!

Когда Марта ушла, доктор сел на стол, прямо рядом со мной и заговорщически подмигнул: — Хороша?

Я промолчал.

— Мальчик мой, ты ведь сефард? — он поднял моё лицо за подбородок. Я отдёрнулся. Этот немец пугал меня и бесил одновременно.

— Как вы узнали? — огрызнулся я.

— Это всё гены, друг мой. Был бы ты ашкенази, ты бы здесь не сидел… Ты понял, в чём суть блокнота?

— Бред какой-то.

— Ты можешь укусить себя за локоть, Тэд?

— Нет.

— Напиши на блокноте «Хочу укусить себя за локоть» и выкури.

Я послушался. Доктор Штоссмайер притянул к лицу свой же локоть и впился в него зубами.

— Ах ты маленький засранец, — брызнул он слюной, когда перестал себя кусать: — Ничего, ты ещё получишь своё. Мы отправим тебя в такой гадюшник, где у тебя надолго пропадёт тяга к розыгрышам.

И тогда я осознал, что блокнот действительно работает… Потому что доктор не злился на меня по-настоящему.

На следующий день (26/10/62):

Это была Куба. Я закопал акваланг в прибрежном песке. У меня был пистолет-пулемёт Узи с глушителем, и я стрелял из него превосходно. На это умение я потратил один листочек из блокнота. Дойдя до зарослей, я сел под пальмой, чтобы собраться с мыслями, потому что у меня была самая настоящая паника.

Не этого я ждал, не об этом мечтал! Я хотел служить своей стране, но… после длительной подготовки. В своих фантазиях я был Сэмом Спейдом в том чёрно-белом фильме… Конспиративная квартира в Восточной Германии, длинный плащ и шляпа. Льёт холодный дождь, револьвер оттягивает карман пиджака. Эффектная блондинка призывно закуривает тонкую сигарету и с характерным акцентом говорит: — Вы можете взять меня, мистер Брикс…

Я тряхнул головой. Где они — мои мечты? Драки на кулаках с прожжёнными негодяями, отчаянные перестрелки в подворотнях, кареглазые девушки в вечерних платьях — вечно в беде и ждут своего спасителя…

А вместо этого: бесформенный камуфляж, трёхкилограммовая железяка, оттягивающая плечо, жёлтый блокнот, дикий тропический пляж и где-то там, в глубине острова — злые русские с ядерными ракетами и не менее злые кубинцы, которые всенепременно захотят меня убить, сразу после пыток.

Зажмурившись, я плакал. Не об этом я мечтал, но они сделали меня игрушкой в своей безумной авантюре. ЦРУ против ВВС США — кто кого?

Неизвестно когда и где:

— Они жили там несколько столетий — окружённые племенами дикарей-людоедов, свирепыми львами, прожорливыми крокодилами и бегемотами — этими травоядными садистами, убивающими для веселья…

Доктор Штоссмайер держал меня за руку и показывал куда-то вдаль. Я видел горное плато, обрамлённое джунглями. Я летел на самолёте. Точнее, я падал, и с ударом о землю пришла темнота.

— Изгнанники, они пришли сюда, чтобы жить вдали ото всех, — продолжал свой рассказ Хуго: — Они были типичными сефардами, пока не нашли Растение. Поначалу они, видимо, использовали его в пищу или сжигали в печах, чтобы согреться холодными ночами. Всё, чего они страстно хотели — это чтобы никто не пришёл к ним, не убил их или не увёл в рабство. И вместе с дымом от сжигаемого Растения их фантазии становились явью… Никто не пришёл. Никогда. Потому что не мог найти к ним дорогу… Так продолжалось, пока на горизонте не появился странный объект — гигантская птица с огненным хвостом в пол неба. С рёвом птица рухнула рядом с их поселением, и они сочли это знамением от их бога… Потому что в её обломках был ещё живой человек. Они не убили его, ведь он пришёл к ним не по земле. Он упал сверху…

На Кубе (26/10/62):

Деревенька называлась Сан-Кристобаль — именно там, по нашим данным, русские развернули свои ракеты. Моей задачей было установить тип боеголовок, количество, степень готовности к запуску… а также любимый сорт водки тамошнего советского командира, цвет его носков и подштанников. Моё начальство хотело всего и побольше, и главное поскорее. Надо было любыми способами обскакать ВВС, ведь нам больше не давали U-2 — этот чудесный самолёт-шпион. Президент отвернулся от людей в чёрном и повернулся к людям в зелёном — к военным. А это значило, что в этом году в государственном заказе будут бомбы, корабли и самолёты, а не агентурные сети и подстроенные революции по всему миру. Тех, кто традиционно кормился с этого, такой поворот никак устроить не мог. Поэтому я должен был первым принести мёртвую утку к ногам Джона Кеннеди. Но её ещё надо было подстрелить…

Их было трое — советских солдат в полной противорадиационной защите. Прежде чем они открыли огонь, я успел нырнуть за ближайший сарай и дрожащими руками стал карябать в блокноте «Хочу уметь драться и стрелять как Филип Марлоу». В этот момент автоматные пули прошили сарай насквозь и вышибли щепу прямо у меня над головой. «Хочу победить!» — для верности дописал я, хотя стоило ли? Кто может сравниться с великолепным Филипом Марлоу, героем нуарных детективов? Я вырос на книгах о нём!

Скрутив листок, я закурил.

— А что это я прячусь тут, как пятнадцатилетняя монашка, услышавшая мужские шаги на той стороне улицы? — сказал я себе вслух и добавил: — Кто решится обидеть монашку?

Выбив метким выстрелом первому солдату автомат, я крикнул: — Ты не с тем связался, приятель! Я как кусок хорошо прожаренного стейка, который такой большой, что ты думаешь, порезать его или… — пока он тянулся за сапёрной лопаткой, я врезал ему слева в ухо, потом добавил старый добрый панч в фильтрующую коробку — у парня аж стёкла противогаза лопнули, и он отрубился.

Пока я уделывал одного, двое оставшихся заняли позицию для стрельбы, но они медлили, боясь подстрелить своего, так что мне пришлось кувырком уходить с линии огня, когда их товарищ упал, и залечь в сточной канаве.

Бьюсь об заклад, эти ребята не знали, кому они наступили на начищенные до блеска ботинки! Работая локтями и коленями, я преодолел десять метров, когда за моей спиной взорвались гранаты. Сукины дети знали своё ремесло, но они имели дело с американским детективом, а это не водку с медведем пить. Высунувшись из канавы, я скосил второго очередью из своего Узи. Он рухнул на дороге и стал извиваться, пытаясь остановить кровь, хлещущую из простреленных коленей. Третий солдат бросился на меня, стреляя на бегу. Я увернулся от его штыковой атаки и отправил катиться кубарем — хорошая подножка, она как Кольт 45 калибра — никогда не подводит. Не подвела и в этот раз — русский отключился и остался валяться в пыли.

Я неспешно подошёл к солдату с простреленными ногами и откинул в сторону его автомат. Тот уже успел снять противогаз и злобно смотрел на меня, ожидая, что я его прикончу.

— Парень, — сказал я ему приветливо: — Пойми, ты просто перешёл дорогу в неположенном месте, когда по ней ехал гружёный навозом пикап. Я пытался затормозить, но машина опрокинулась прямо на тебя… Ты по уши в дерьме, приятель! Но сегодня я добрый, потому что у меня — отпуск. Иди и передай своим подельникам — Тэд Брикс в городе. А это значит, у них проблемы — большие, как мои кулаки.

Сказав это, я вырубил его ударом в лоб… Потому что он не смог бы передать моё послание — с простреленными коленями.

Потом я достал блокнот и написал: «Я больше не хочу стрелять и драться как Филип Марлоу, потому что это полный отстой». Ловко крутя между пальцев зажигалку, подкидывая её и перехватывая десятком различных способов, спустя пару минут я наконец-то смог закурить. Будь ты проклят, Филип Марлоу… Чёртов ты пижон!

Неизвестно когда и где:

— Человек, упавший с неба… Они выходили его, — Штоссмайер показывал мне новые картины — тростниковые хижины, уродливых людей с признаками близкородственных связей.

— Почему они позволили себе выродиться? — воскликнул я. — Они ведь могли помечать о красоте и здоровье! И они бы получили их…

— Нет, юноша. Они не связывали свои успехи с Растением. Оно стало частью их жизни настолько, что они уже не смогли бы сказать, что именно имеет решающее значение для исполнения их желаний — эта трава или эта земля, этот воздух или их Бог. Да, это был их Бог, ведь он отвечал на их молитвы… Но беда в том, что они запрещали себе мечтать. Молитвы и ритуалы были строго регламентированы. Вне ритуалов Растение не употреблялось. И это была очень устойчивая система — так было задумано, мистер Брикс… ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ? ПРИЁМ! ПРИЁМ!

Я склоняюсь над стационарной радиостанцией — в эфире только шумы. Вокруг меня — толща бетона и стали. Что там — снаружи? Я не знаю.

— Ну же, доктор! — шепчу я, и динамик оживает снова.

— Запомните, мистер Брикс, нельзя лишать систему устойчивости! Вы должны контролировать свои фантазии, иначе…

— Иначе что? — кричу я в ответ.

— Знаете, что он сделал с ними, Тэд? Он разбомбил их. Ушёл от них, как друг, неся с собой семяна Растения, а потом снова полетел к ним — с зажигательными бомбами под крыльями…

— Зачем вы их уничтожили? — спрашиваю я сквозь помехи.

— Это не я. Это был мой отец, — еле слышно отвечает Штоссмайер.

— Хуго, где вы сейчас? — я стискиваю микрофон так, что белеют пальцы.

— Вы знаете, где я, Объект 113. Я в Аду, потому что я уже мёртв… Спасибо за ту еврейскую девушку. Я застрелил её до того, как всё началось. Это был прекрасный вечер на берегу океана. Прощайте…

В эфире остаётся только статика — рёв торнадо, треск молний, свист пылевых облаков.

На Кубе (26/10/62):

Я убивал их быстро и чётко — в полном соответствии со своим новым желанием «убивать быстро и эффективно, применяя максимум фантазии и смекалки». Тех, которые сидели по укрытиям, сразили двойные рикошеты — это когда пуля дважды отскакивает от твёрдых поверхностей, прежде чем найти свою жертву. Тех, которые прорвались вплотную, ждал сюрприз — я заранее натыкал на местности обоюдоострые деревянные колышки, так что мне оставалось только толкать солдат на них. Со стороны это выглядело безобидно, но ни один их них не поднялся. Цель моя была близка, и я решил познакомиться с врагом поближе…

Это был учёный-ракетчик — в белом халате, с козлиной бородкой. Когда я приставил Узи к его подбородку, он что-то забормотал, а перфокарты с полётными заданиями посыпались из его рук.

Я написал в блокноте «Хочу, чтобы русский понимал меня и слушался». Куря на виду у учёного, я испытал странное ощущение — делать это прямо перед противником мне приходилось впервые. Прокашлявшись, я заговорил: — INTELLIGENT?

Он кивнул.

— SPUTNIK BALALAYKA! — приказал я: — NA ZDOROVIE TOVARISCH!

— Да, да! — согласился учёный: — Я понимаю. Вы хотите, чтобы я изменил полётные задания для ракет и перенаправил их на Гавану и другие позиции советско-кубинской группировки. Но придётся физически развернуть ракеты. Одного изменения программы мало… Это должны сделать сами расчёты пусковых установок. Живые люди. Понимаете?

— LENIN STALIN MATRIOSHKA! — сказал я, нахмурившись, и строго добавил: — DACHA BORSCH!

Учёный ударил себя по лбу: — Ну конечно! Передадим по радио, что ракеты надо развернуть на восток — в сторону американской военной базы на Гуантанамо. Зашифруем московским кодом. Должно сработать.

— VODKA SAMOVAR! — похвалил я учёного, и тот стал носиться как угорелый, кодируя перфокарты на пробойнике и сверяясь с картой острова. Не знаю, что ему привиделось, но, похоже, он решил, что я какая-то партийная «шишка». Кажется, это называлось CHLEN.

Он застал меня врасплох. Этот бородатый мужик, быстрый и ловкий как кошка. Спрыгнув с крыши ракетного ангара, он повалил меня на землю и стал избивать. Откинув его ногами, я вскочил и побежал — я просто не успевал покурить, чтобы дать ему достойный отпор. На бегу я накарябал на листке слово «выжить», но брошенный им нож воткнулся мне в спину, и я покатился кубарем. Захлёбываясь собственной кровью, я скрутил листок непослушными пальцами и поджёг. Было трудно вдыхать дым… В глазах потемнело.

Час спустя:

Он не был русским. Он представился как Че Гевара. Это мне ни о чём не говорило. Мы были одни, если не считать стенографистки — скромной кубинской девушки за пишущей машинкой. Судя по тому, как она украдкой смотрела на Че, машинистка была по уши влюблена в своего «команданте». Раны мои были перевязаны, а сам я был крепко прикручен к стулу.

— Проклятый империалист! — оскалился мне в лицо мужчина: — Чего ты думал добиться своим саботажем?

Он показал на моё снаряжение, лежавшее на столе. С тоской в глазах я смотрел на блокнот — такой близкий и недоступный.

— Даже не думай о своём Узи, американец! — хохотнул кубинец. — Я не дам тебе такого шанса. Прикажу расстрелять тебя прямо сейчас!

— Можно я напишу письмо родным перед смертью? — попросил я.

— Говори, она напечатает, — Че кивнул на девушку. Та послушно перевела каретку на новую строку.

— Они не поверят. Это должен быть мой почерк. Мой блокнот и карандаш… Можно?

Че погрозил мне пальцем: — Какой-то трюк, да?

— Нет. Даже карандаш не стреляет, — попытался отшутиться я и получил удар в живот.

— Тут весело только мне, — назидательно заметил кубинец: — Я буду держать блокнот, а ты писать.

Глава 3

Кубинец освободил мне правую руку и дал карандаш. Когда я закончил, Че перечитал. Посмотрел на машинистку, потом на меня.

— Что это за бред? Что за фантазии? Ты с ума сошёл, американец?

— Нет, — ответил я. — Передайте это моим родным.

Че наклонился ко мне: — Твоё письмо никогда к ним не попадёт.

Он вытащил зажигалку и поджёг исписанный мною листок. Я смотрел, как тот сгорает, не в силах приблизиться к пламени.

Видя моё желание посмотреть поближе, Че сунул мне горящую бумагу под нос:

— Вот они, твои глупые мечты. Твоя никчёмная жизнь. Сгорают, как это письмо.

А потом он упал, потому что девушка ударила его пишущей машинкой по голове. Она била до тех пор, пока не превратила его череп в кашу. Тогда она села мне на колени и обвила меня окровавленными руками, шепча жаркие признания: — Я хочу тебя, американский шпион! Сама не знаю, что на меня нашло! Ты такой невозможный…

— Освободи меня! — приказал я.

— Да, мой господин, — она начала расстёгивать мне ширинку.

— Не там. Руки мне развяжи! — поправил её я.

Освободившись, я первым делом усыпил ненасытную машинистку — она рухнула на тело Че, стоило мне закурить листок.

Дальше было больше: я с боем пробился к военному аэропорту и захватил один из стоявших там Ил-28. Взлетел я под грохот советских зениток. Они боялись накрыть свои же позиции и испортить полосу, так что я успел составить желание — «Хочу убраться с Кубы живым».

Чудом избегая попаданий, я поднял лёгкий бомбардировщик в воздух и затерялся в ночном небе. Пущенные вдогонку ракеты не причинили вреда — сработала система «свой-чужой». Я видел, как они самоуничтожились где-то внизу, над морем. А самолёт поднимался всё выше и выше, пока облака не скрыли от меня землю…

Неизвестно когда и где:

Я летел больше суток. Горючее закончилось несколько часов назад, но самолёт не падал. Двигатели продолжали работать — я слышал их тихий гул.

Я не знал, где нахожусь. За стеклом царила бесконечная ночь, хотя я взлетал перед рассветом. Стрелка компаса сошла с ума. Связи не было…

Всё это время я думал о Марте и о том, как она прекрасна… и о том, что мы могли бы быть вместе. Они дали мне блокнот, исполнявший желания, но эти желания не были моими! Мои собственные мечты — почему я забыл о них? Зачем я был послушным оружием чужой воли, когда сам мог диктовать свою? Разве я не достоин того, чтобы быть счастлив и сделать счастливым её? Я достоин, решил я, витая в своих фантазия где-то там — в солнечных днях нашего будущего, когда Марта будет хлопотать по хозяйству и растить наших детишек, а я буду приходить с работы в Управлении… Герой-разведчик, согретый лучами славы…

— Я осчастливлю тебя, Марта, — прошептал я: — Ты ещё не заешь, как нам будет хорошо.

Моя рука потянулась к карману. Я не курил уже сутки. Взяв блокнот, я написал «Хочу установить связь с Управлением» и щёлкнул зажигалкой.

Бортовая рация захрипела. Далёкий, но такой родной голос, прорываясь сквозь помехи, позвал меня по имени:

— Тэд! Ответь, это Управление. Это агент Стендаль!

— Здравствуй, Марта, — сказал я спокойно. — Со мной всё в порядке. Я улетел с Кубы на самолёте.

— Где ты?

— Я не знаю. Я лечу уже почти сутки… — устало признался я.

— Сутки? Но как? Мы же высадили тебя восемнадцать часов назад! — возмутилась Марта.

— Я не могу объяснить. Наверное, что-то не так с блокнотом. Я могу поговорить с доктором Штоссмайером? — предложил я.

— Нет, — она замялась: — Он спит.

— Так разбудите его! — я почти приказал, хотя как я мог приказывать даме своего сердца?

— Он сейчас в фазе подавления, — торопливо объяснила Марта: — Утром он принимает амфетамин, чтобы проснуться после барбитуратов, а вечером — барбитураты, чтобы уснуть после амфетамина. Это называется «качели».

— Мне не важно, что он там принимает. Придётся навестить его во сне, — потеряв терпение, я выключил рацию и принялся строчить в блокнотике. Не хватало ещё застрять тут навечно!

— Так всё-таки, доктор, где я на самом деле? — спросил я его.

Штоссмайер сел на край операционного стола, рядом с телом мёртвой девушки.

— Кто знает… — пожал он плечами: — Вы написали «хочу убраться с Кубы живым»… Вот вы и улетели.

— Но где я? Где летит самолёт?

— Нигде. Прямо посреди ничего. Вы хоть знаете, как работает ZEF?

— Нет, не знаю.

— Своими фантазиями вы подменяете реальность на то, что вам хочется. Вы и весь мир как бы перемещаетесь из реальности в некую умозрительную плоскость… Я называю её субъективной реальностью. Все дальнейшие действия развиваются именно в ней.

— Это как персонажи внутри книги, да? — догадался я: — Или актёры внутри кино?

Штоссмайер покачал головой: — Это было бы крайне пошло, а наш мир слишком хорош, чтобы основываться на пошлых вещах… Эта самая субъективная реальность ничуть не хуже реальности исходной. По всем параметрам она такая же. И всякий раз, когда вы изменяете её с помощью блокнота, создавая ещё одну воображаемую реальность поверх воображаемой реальности, вы всё более удаляетесь от реальности изначальной. В какой-то момент вы можете нарушить баланс настолько, что полученный «симулякр» просто не сможет существовать без противоречий. С одной стороны он полностью подчинён вашей воле, конкретизированной через блокнот, а с другой должен жить по собственным законам и правилам, доставшимся ему в наследство от исходной реальности. В результате вы получаете полностью изолированную аномалию в виде летящего в бесконечности самолёта.

— Я не понимаю, доктор… — покачал я головой.

Тот хохотнул: — Я тоже. Я ведь сплю сейчас. Вы пришли в мой сон. Хотя летите на самолёте. Вполне возможно, что меня нет вообще нигде, кроме данного сна, или вы сами сейчас при смерти — лежите среди развалин самолёта на взлётной полосе и бредите, представляя меня и вас беседующими. Препарат использует ваш собственный мозг для симуляции окружающего вас мира. Может быть, вы даже не покидали Управления, так и оставшись с первой сигаретой в руках, или…

Штоссмайер вдруг осёкся, задумавшись: — Или та самая первая инъекция препарата, которую мы сделали вам ещё на отборочных испытаниях… У вас же с ним такое сродство! Что, если всё, произошедшее после этого, уже больше никак от нас не зависит, развиваясь исключительно в соответствии с вашим подсознательным? Признайтесь, вы ведь хотели стать героем? И чтобы весь мир крутился вокруг вас?

— Прекратите! Я хочу назад. Она ждёт меня там! — я схватил его за ворот медицинского халата.

— Что может быть проще? — он освободился: — Сформулируйте желание и вперёд! Где ваш блокнот?

Блокнот был у меня в руке.

«Я хочу вернуться в реальность!» — написал я и закурил.

В реальности:

Это был старый отель. Давно пустующий и заплесневелый. За пыльными окнами виднелись джунгли. Солнце клонилось к закату. Я сидел на скамейке для постояльцев, а напротив меня — у главного входа, за столиком для охранника — сидел травоядный динозавр — с костяным гребнем на загривке и рогом на носу. Кажется, это был трицератопс. Он читал газету. Перед ним стоял телефон и дымилась кружка кофе.

Оторвавшись от чтения, динозавр спросил: — Что принимали?

— Простите? — переспросил я.

— Чем обдолбался, молодой человек? — подсказал он.

— Я? Я загадал, что хочу попасть в реальность!

— А… Ну тогда добро пожаловать! — он развёл лапами.

— Где я? — я огляделся.

— Не люблю это объяснять… — Динозавр вдохнул: — Впрочем, я здесь ведь тоже не просто так сижу. Поймите, порой мы — это не мы, а чья-то фантазия, точно так же, как кто-то, в свою очередь, является нашей фантазией. Иногда — случайно! — мы можем проваливаться вниз — в фантазии тех, кто придумал тех, кто придумал нас, или даже глубже. Обычно это бывает у наркоманов… Извините за прямоту.

— Я не наркоман! Я курю специальный препарат, который выполняет мои желания!

— ZEF, да? — уточнил трицератопс.

— Да.

— Его иногда изобретают... обитатели некоторых фантазий. С ним получается много путаницы, — он вздохнул: — Я даже решил встречать здесь заблудившихся. Иначе они будут шататься тут…

— Вы тоже чья-то фантазия, так ведь? — спросил я прямо.

— Нет, что вы! Я использовал «мы» для доходчивости.

— Тогда кто вы?

— Я тут живу, — динозавр обвёл взглядом помещение: — Вас ведь не это волнует, правда?

— Да, я хочу вернуться туда, откуда я начал — в реальность.

— Вы уже тут.

— Нет, в ту реальность, где я родился и где та, кого я люблю… Я просто напутал с желаниями и застрял в противоречиях… — вспомнил я пояснение Штоссмайера.

— С помощью чего вы путешествуете? Какую форму имеет ваш ZEF?

— Вот — я показал блокнот и карандаш… Блокнот пропитан препаратом.

— Я взгляну? — он встал из-за стола и подошёл.

Покрутив в руках блокнот, он вернул его мне: — Вас ввели в заблуждение, молодой человек. Блокнот тут ни при чём. Всё дело в карандаше.

— Как в карандаше?

— Он и есть ZEF. Сам грифель. Смотрите, он у вас практически исписался. Осталось буквально на один раз. Сколько раз вы его затачивали?

— Я не знаю, несколько раз… Но ведь листочков ещё много!

— Они обычные. Вам разве не сказали беречь карандаш?

— Нет.

— Похоже, вам не очень-то доверяют…

— Что же мне делать?

— Сформулируйте максимально точно, куда именно вы хотите вернуться. Время и место. Привяжитесь к конкретной точке в ваших воспоминаниях. И главное — не делайте никаких приписок. Никаких дополнительных желаний, оговорок и условий. Не пытайтесь нарушить баланс той фантазии, куда вам предстоит попасть. Пишите только про себя, не трогайте других людей.

— Но… — начал я.

— И никаких но, — динозавр покачал головой. — Это может плохо кончиться.

Он вернулся за стол, а я стал писать.

Неизвестно когда и где:

— Доктор Штоссмайр! — окликнул я его.

Он оторвался от созерцания мёртвой девушки. Операционный стол был ярко освещён.

— Ничего, что я вас навещаю? — спросил я.

— Что вы! Мне даже приятно… — махнул он рукой.

— Кто она? — спросил я, кивая на голое тело.

— Ради неё я устроился в Дахау, — покачал головой Хуго. — Моя первая любовь. Юдифь Липшиц.

— Еврейка?

— Да. Я до последнего пытался её спасти… — доктор погладил девушку по голове. — Они знали это и шантажировали меня ей. Им нужен был Препарат. Результаты — вот чего они хотели. Власть над миром.

— Вы спасли её? — спросил я с надеждой.

— Нет. Они её уничтожили. Даже не специально. Безо всякой связи со мной. Просто в рамках очередного производственного цикла.

— Вы хотели бы её вернуть?

— Больше жизни… — ответил Штоссмайер.

— Хуго, что вы будете делать, когда проснётесь?

— Пойду на работу, — пожал плечами доктор.

— Не ходите, — настоял я: — Идите в кафе на углу. Там за столиком будет сидеть молодая еврейская девушка, разительно похожая на вашу Юдифь. Она будет так же воспитана, у неё будет тот же голос, и вы ей понравитесь. Вы сядете в вашу машину и поедите к берегу океана. Там вы проведёте весь день…

— Ты с ума сошёл? — прервал меня он: — Я пятидесятилетний лысеющий нацист в отставке, наркоман и извращенец, и ты хочешь, чтобы я сорвал ради своей прихоти этот юный и ни в чём не повинный цветок? Что я смогу дать ей — кроме горечи и боли?

— Разве вы не хотите быть счастливым? — удивился я.

— Но какой ценой, Брикс? Не ценой же других людей!

— Значит, вы не придёте в кафе?

— Я приду! Приду, чёрт тебя подери, — воскликнул он гневно: — Потому что я слаб. Но ты… Ты, Объект 113, страшнее, чем я думал.

США (27/10/62):

Я сажал самолёт на рассвете. Запасной аэродром Управления на окраине Нью-Йорка. Агент Стендаль, любовь моя, уже ждала меня в здании Управления. Она бросилась мне на шею:

— Слава богу, Тэд! Ты жив. Мы фиксировали странную аномалию в течение нескольких минут. Это был объект протяжённостью в тысячу миль — полоса металла в небе — от Кубы досюда, а потом ты запросил посадку. Это что-то невероятное…

— Как наши дела?

— Русские ударили по своим же позициям на Кубе. Наша морская пехота в Гуантанамо прорвала их оборону и наступает вглубь острова. Мы побеждаем!

— Пойдём, — сказал я: — Мы должны спуститься в бомбоубежище.

— Я не могу, — ответила она, улыбнувшись: — Мне могут позвонить.

— Пойдём, — приказал я.

— Я не могу, — она задрожала, борясь с собой: — Мне будут звонить.

— Это неважно. Пойдём, — я схватил её за руку и потащил за собой.

— Нет, нет, пожалуйста, прекрати, — причитала моя любимая: — Я должна быть наверху. Ты не понимаешь, я за…

— Я всё понимаю, — отрезал я, затаскивая её в подвальный уровень. Там на страже валялись два морских пехотинца — они синхронно выстрелили себе в рот пару минут назад. Надо было спешить…

За полчаса до этого:

Генерал Плиев, командующий группой советских войск на Кубе, сидел в тягостном раздумье. Родина дала ему право на своё усмотрение применять самое страшное и разрушительное оружие в мире — ядерное.

На столе перед Иссой Александровичем стояла стопка «пшеничной» и тарелка маслин. Он не любил их, но попросил принести — по особому памятному случаю. Полтора года назад, он, тогда ещё командующий Северно-Кавказским Военным Округом, присутствовал при эпохальном событии, так и не ставшем достоянием общественности… Это было в Звёздном городке.

Тогда за столом сидел сам Сергей Павлович Королёв, а напротив — молодой лейтенант Юра Гагарин. Перед генеральным конструктором стояла стопка водки и тарелка маслин. Мрачный Королёв с размаху втыкал вилку в очередную маслину и отправлял её в рот.

Дела шли неважно. Американцы наступали на хвост — грозили успеть в космос первыми. Родное КБ никак не успевало доделать систему жизнеобеспечения. Насквозь «сырой» спусковой аппарат мог отказать в любую минуту будущего полёта. Все понимали — риск гибели космонавта огромен. Герман Титов, кандидат номер один, не отказался, нет… Он не мог отказаться, ведь он советский человек. Герман просто заволновался. И врачи сказали — этому в космос нельзя. Окочурится от волнения ещё на старте. Запасным вариантом был Юрий Гагарин.

Выпив стопку водки, Королёв вдруг пристально взглянул на сидевшего напротив лётчика-испытателя.

— Юра… — обратился он к лейтенанту: — Вилкой в глаз или в космос раз?

Сглотнув слюну, Гагарин медленно и чётко ответил: — В космос раз, Сергей Павлович.

Королёв вскочил с места и в два шага оказался рядом с Гагариным, схватил того в объятья, стиснул всей своей медвежьей силищей и, расцеловав в обе щёки, сказал: — Люблю тебя! Советский ты человек! Настоящий мужик!

И сейчас генерал Плиев, вспоминая тот момент, твёрдо для себя знал: советский человек ничего и никого не боится. Если будет надо, он пойдёт на смерть. Если Родина прикажет — ещё дальше…

Атака американского шпиона… Его саботаж ракетных программ стоил миллионов жизней. Но есть ещё порох в пороховницах, а ракеты на позициях. Есть ещё силища…

Исса Александрович налил себе вторую рюмку. Если они хотят войны, они её получат. В этом им ручается он — советский человек и настоящий мужик генерал Плиев.

В атомном бункере (27/10/62):

Когда земля затряслась и заходила ходуном, Марта забилась в моих руках и зарыдала.

— Не переживай, — успокоил её я: — Главное, мы тут вдвоём, мы любим друг друга, и никто и никогда не помешает нашему счастью. Потому что я так хочу.

— Майкл… Майкл, — завыла она сильнее.

— Какой Майкл?

— Мой муж.

— Ты замужем? — удивился я.

— Да. Он… инвалид. Не двигается. После Корейской войны. Лётчик… Я даже не успела ему позвонить. Он так ждал моего звонка…

— Всё будет хорошо, — сказал я, ошарашенный.

— Ты ублюдок. Проклятый ублюдок!

— Но я хотел как лучше. Я хотел нам счастья.

— Прости меня! — она вдруг кинулась мне в ноги. — Прости, что назвала тебя ублюдком. Ведь я люблю тебя. Я думала только о тебе с тех пор, как ты улетел на Кубу. Но Майкл… За что ты так с ним? Со всеми нами?

Она забилась в беззвучных рыданиях. Взрывы наверху продолжались… Я достал блокнот и карандаш без грифеля.

Я был растерян. Я допустил ошибку. Но ведь я хотел как лучше! Я не хотел никому зла! Я просто хотел быть счастлив…