Кочевник. Смертельная глушь

1. Китаец

Дебила на магистрали было видно издалека – он летел под двести и моргал фарами.

– Алиса, – сказал Кочевник, поглядывая в зеркало заднего вида. – Что делать с дебилами на дороге?

Музыка в салоне стала тише, и приятный женский голос, выдержав паузу, ответил:

– Сохраняйте спокойствие и действуйте разумно, чтобы избежать конфликтов и обеспечить безопасность. Не поддавайтесь на провокации. Игнорируйте оскорбления…

– Поди-ка ты в баню, Алиса, – ласково сказал Кочевник и отключил звук.

Он не собирался уступать дорогу. Да и как? Кочевник обгонял собравшийся в правом ряду “паровозик”: “логан” с прицепом, пацанский “Форд-Фокус” без заднего бампера, натужно коптящий ПАЗ, “Газель”-хлебовозка – все они выстроились за фурой с казахскими номерами. Кочевник не спешил, шел нештрафуемые сто двадцать пять километров в час – он давно понял, что на долгих перегонах первым приходит не тот, у кого скорость больше, а тот, кто реже заезжает на заправки.

Дебил приближался – уже можно было рассмотреть его машину: что-то незнакомое с вычурной решеткой радиатора, обрамленной полосами ходовых огней.

– Китаец, что ли, какой? – пробормотал Кочевник.

Он не любил китайские машины. Они были ему непонятны. Раньше по марке автомобиля можно было вмиг оценить водителя и с некоторой достоверностью угадать, как он ведет себя на дороге: не старый “БМВ” – машина пацанов при деньгах, но без башки; новый “Мерседес” – это едет привыкший к уважению респектабельный чел в костюме, “Логан” первого поколения – подслеповатый пенсионер, передвигающийся на старых рефлексах одними и теми же маршрутами, красная “мазда” – девочка-разиня, подбиравшая автомобиль в тон помаде.

А с “китайцами” как? Поди угадай, сколько лошадей у машины под капотом, за сколько миллионов она была куплена – и кто там в салоне сидит? Чёрный ящик с котом Шредингера внутри, а не автомобиль, вот это что…

Моргающий дебил прижался к “Октавии” Кочевника и начал сигналить.

– Ишь ты, говна какая. – Кочевник, глядя в салонное зеркало, слегка прижал педаль тормоза – и дебил на “китайце” словно опрыгнул назад – испугался, оттормозился.

“Паровозик” уже кончался. Оставалось обойти “Газель” и фуру с кривой надписью, сделанной пальцем по грязи: “ТИХО! Водитель спит, еду сама”.

– Лет через десять так и будет, – пробормотал Кочевник и включил правый поворотник, показывая дебилу, что его полоса скоро будет свободна. Но хозяин “китайца” не оценил этого жеста. И как только “Октавия” заняла правую полосу, “китаец” перестроился перед ней и резко притормозил.

– Дебил и учитель в одном лице, – хмыкнул Кочевник, дозировано ткнув ногой в педаль тормоза. – Борис Петрович? Вы?

Борис Петрович Шишкин был редкостная гнида. Он вёл физкультуру и преподавал начальную военную подготовку в школе, которую Кочевник закончил много лет назад.

Водитель китайского автомобиля коротким уроком не ограничился. Он оттормозился еще раз, и еще. Кочевник, наверное, мог бы обойти учителя по обочине или по левой полосе. Но ему было интересно поглядеть поближе и на “китайца”, и на его хозяина, прячущегося за тонированными стёклами. И после череды оттормаживаний и опасных сближений две машины встали на обочине.

Ревущая сигналом фура и следующий за ней “паровозик” пронеслись мимо.

Кочевник выждал, чтобы рассеялись пыль с копотью, и чуть приоткрыл окно. Хозяин “китайца” не спешил являть себя миру. То ли искал бейсбольную биту в салоне, то ли просто решал, надо ли ввязываться в приключение. Возможно, минуту назад он полагал, что за рулем “Октавии” сидит девушка или задрот-очкарик. А теперь разглядел в салоне небритого дядьку с обритой башкой – и призадумался.

Дверь “китайца” открылась. Показалась левая нога – большая! И левая рука. С бейсбольной битой.

– Дебил, учитель и агрессор, – констатировал Кочевник. – Ну точно как наш Борис Петрович, земля ему стекловатой.

Кочевник с интересом наблюдал, как из салона китайской машины словно по частям выбирается водитель – двухметровый бородатый дылда лет тридцати пяти. На нем были серые штаны-карго и черная футболка с принтом “NO PAIN, NO GAIN”. Вразвалочку, похлопывая битой по ноге, дылда подошел к “Октавии” и, наклонившись, заглянул в окошко.

– Ты чо, слепой? Не видел, что я спешу?

Кочевнику в голову пришли два варианта ответа: “Слепым права не выдают, а вот дебилам, похоже, выдавали” и “Если ты спешил, то почему сейчас тут стоишь?” Но отвечать на заданные вопросы значило бы пойти на поводу у спрашивающего. Потому Кочевник ничего не сказал, только посмотрел на дылду и чуть показал зубы – улыбнулся.

– Чо лыбишься? – опять спросил громила и стукнул ручкой биты в стекло. – Глухой, что ли? Не слышишь, с тобой человек разговаривает?

– Тебя не Боря зовут? – спросил Кочевник.

– Чо?

– Очень ты на одного моего знакомого похожий. Боря?

– Ну!..

Мимо неслись машины, было шумно, но Кочевник не повышал голоса, и громиле приходилось вслушиваться в его слова.

– А что это за говно, на котором ты ездишь, Боря?

– Сам ты говно! Я эту тачку за девять лямов взял. Для жены.

– “Китаец”?

– Ну и чо?

– А у тебя самого “бэха”, – предположил Кочевник. – Трехлетка, наверное.

Дылда отступил на пару шагов, посмотрел на номер “Октавии”, поморщил лоб – и вернулся к открытому окну.

– Мы чо, знакомы?

– Вот что, Боря, – сказал Кочевник. – Садись-ка ты в своё хромированное говно за девять лямов и езжай туда, куда так торопился. И не моргай больше фарами. Это вызывает раздражение.

– Да кто ты такой, мужик?

Кочевник и этот вопрос оставил без ответа. Он положил руки на руль, чуть газанул и перевёл взгляд на боковое зеркало, давая понять, что разговор его больше не интересует, и теперь он собирается встроиться в поток.

Наверное, на этом всё и кончилось бы, если бы бородатый громила ехал один. Но как только “Октавия” тронулась, осторожно сдавая назад, из китайского автомобиля, как чёрт из табакерки, выпрыгнул второй тип: ростом пониже, возрастом помладше – но тоже бородатый и внушительный.

– Эй, бро! – заорал чёрт. – Куда он прёт?! Держи мудилу!

Подскочив к “Октавии”, чёрт пинком сложил боковое зеркало, скакнул на капот и рванул стеклоочистители. Это было уже слишком. Кочевник дал газу, машина отпрыгнула – и бородач слетел с капота. Перекатившись через плечо, он тут же вскочил на ноги, отбросил вырванный “дворник” и что-то заорал, раскинув руки, словно собираясь поймать “Октавию” в борцовский захват. Но Кочевник уже передумал уезжать. Он распахнул дверь и вывалился наружу – не очень изящно, зато быстро.

Драться ему не хотелось – после драк у него теперь болели суставы и связки. Поэтому он коротким отработанным движением выдернул из чехла на ремне газовый баллон, стряхнул с него самодельный колпачок-предохранитель, вытянул руку – и нажал кнопку.

Мгновенного эффекта от жгучей струи Кочевник не ждал. Даже полностью залитый газом противник мог представлять опасность. А уж если попадание было не точным…

Он швырнул опустевший баллон в дылду Борю, сдёрнул с пояса нож и коротким взмахом кисти выщелкнул лезвие.

– Слушайте меня внимательно, братцы, – прорычал он, отведя руку с ножом чуть назад. – И пораскиньте мозгами, если они у вас есть…

Сзади метрах в двадцати притормозила какая-то машина, скатилась на обочину. Должно быть, какой-нибудь мамкин блогер с недавно купленным регистратором решил снять контент для своего канала.

– Вы ребята при деньгах, – сказал Кочевник, цепко оглядывая противников. – У Бори вон жена есть, “бэха” любимая. И у брательника твоего, Боря, наверное, тоже всё кучеряво – по стриженой бороде видно, что дела идут неплохо. И вам будет очень обидно потерять всё из-за моего трехсотрублевого ножика, купленного в дешевом строймагазине лет десять назад.

– Ты его знаешь, что ли? – прохрипел бородач, залитый жгучей струёй. Он сидел на корточках, спрятав лицо в коленях и прикрывая локтями голову.

– Первый раз его вижу, – ответил Боря.

– Мы же номер твой срисовали, – пригрозил бородач. – Мы тебя найдем.

– Это вряд ли, – сказал Кочевник. – Я тут проездом. Да и вообще мало где задерживаюсь. Так что давайте разойдемся миром и не станем больше создавать проблем друг другу.

– Что это за хрен вообще? – просипел бородач.

– Да я не знаю! – рявкнул Боря. – Может, блатной?

– Деньги у вас есть при себе? – спросил Кочевник. – Мне теперь дворники придется ремонтировать. Да и капот, кажется, поцарапали и помяли. Мне бы лучше наличными. Но если нет, то можно переводом на карту.

– В машине в бардачке возьми, – пробурчал Боря. – Но только на ремонт, не больше.

– Ты чо творишь, бро?! – завыл бородач. – Это лошара какой-то, на понт нас берёт!

– Тихо, брат. Всё нормально.

– Вот, – кивнул Кочевник. – Совершенно правильные слова!

Он подошел к китайскому автомобилю, заглянул в салон – там всё сияло, словно в серверной космолёта – одних экранов-планшетов было три штуки.

Кочевник открыл бардачок, который в массах почему-то с некоторых пор вдруг стал именоваться “перчаточным ящиком”. Никаких перчаток, понятное дело, там не было. А вот бардак был…

Разворошив бумаги, Кочевник нашел под ними пластиковый конверт с купюрами. Было бы правильно уточнить сейчас у Алисы, во сколько обойдется ремонт “дворников”. Но телефон остался в “Октавии”.

Кочевник помедлил, задумчиво обозревая космический интерьер чужой машины, потом отсчитал двенадцать тысяч, убрал их в карман, а конверт вернул на место. Запчасти на авто теперь стали дорогие, да.

Когда он закрывал бардачок, под левую лопатку ему вдруг ткнулось что-то твердое.

– Брось нож и оставь деньги.

Это был бородатый дебил Боря.

– Что там у тебя? – Кочевник чуть повернул голову и показал зубы – улыбнулся. – Пневмат? Травмат? Игрушка для пейнтбола?

– Боевой, – ответил Боря.

Его брат, постанывая, корчился у дороги – только теперь жгучая жижа начала действовать в полную силу.

– Ну хорошо, твоя взяла, – признал Кочевник, выпуская из пальцев нож, – но вот что еще я хотел ска…

Он ничего не хотел сказать, он отвлекал внимание. Не закончив фразы, Кочевник резко повернулся, сбрасывая ствол со спины, хлопнул пятерней промеж ног верзилы, поймал растопыренными пальцами мотню штанов-карго вместе со всем хозяйством, что там висело – сдавил и рванул вниз. Двухметровый Боря хрюкнул и осел – выключился.

– Но пэйн, но гейн – сказал Кочевник, поднимая с земли свой нож и чужой пистолет. – Золотое правило!

Сейчас он даже немного сочувствовал громиле, по личному опыту зная, каково это – быть уязвлённым в самое чувствительное место. Потому, проходя мимо второго бородача, Кочевник почти по-приятельски обронил:

– Как Боря очухается, пусть попрыгает на пяточках. Полегчает.

Бородач поднял голову и замычал что-то, размазывая по лицу сопли и слюни, – наверное, опять угрожал, но выглядело это жалко.

– Надо было с вас денег и на новый баллон взять, – сказал Кочевник. – Придется теперь где-то новый покупать, заезжать куда-то... Ну да ладно, прощаю. Будем считать, что мы по-приятельски обменялись оружием.

Он сел в “Октавию”, бросил пистолет на пассажирское сиденье, нож нацепил на ремень – и вывел машину на трассу. Навигатор показывал съезд по развязке через сорок семь минут. Уже вечерело, и стоило поспешить, но Кочевник не гнал – прежде надо было успокоиться.

– Ты там потише стучи, – велел он своему сердцу, пытаясь вспомнить, пил он сегодня бета-блокатор или нет. – Всё уже кончилось.

Кочевник постоянно разговаривал с собой. Он разговаривал с Алисой. С автомобилем. С рыбами на рыбалке. С бездомными псами. Со светофорами. С компьютерами. Да мало ли с чем можно поговорить в этом мире!.. Но к своему сердцу, кажется, Кочевник обратился впервые.

– Старею, – буркнул он, недовольный тем, что сердце его не слушается.

Для умиротворения он включил “Wish You Were Here”, и сам не заметил, как стал подпевать, коверкая слова и пропуская по незнанию целые строки.

Музыка подействовала – он почти забыл про случившийся конфликт, когда вдруг позади в потоке мелькнул знакомый теперь “китаец”.

Кочевник ругнулся и чуть сбавил скорость, поглядывая в зеркала. Большая приметная машина больше не показывалась – то ли пряталась, то ли отстала, то ли свернула куда. Да и была ли она там вообще?

– Показалось, – решил Кочевник.

До съезда оставалось семь километров – на пять минут хода. Но путешествие там только начиналось. И, чтобы не ночевать в поле, надо было поторопиться.

Кочевник включил бодрящий AC/DC и прибавил газу.

2. Край мира

Дороги как реки: малые вливаются в большие, большие – в великие. Сейчас Кочевник пробирался к самым истокам: съехал с федеральной трассы на региональное шоссе, потом свернул на дорогу местного значения, побитый асфальт которой помнил, наверное, если не Брежнева, то Горбачёва. Подвеска “Октавии” все неровности отрабатывала достойно, только стойка стабилизатора надоедливо подстукивала. Её следовало заменить еще месяц назад, и Кочевник уже даже на сервис записался, но за день до назначенной даты вдруг позвонили старые приятели и велели быть на похоронах – умер Серёга Михайлов, староста их студенческой группы, ныне профессор кафедры теплотехники. Теперь покойный.

Пришлось ехать.

Скорбное мероприятие вышло скромное. Современные профессора получали немного – это было заметно и на прощании, и на кладбище, и на поминках. Задерживаться в городе Кочевник не собирался, поэтому сразу после поминального обеда в вузовской столовке быстро откланялся и сбежал.

– Домой? – перехватил его у машины Васёк Ермакин – бывший сосед по общаге, двоечник и раздолбай.

– В деревню, – сказал Кочевник. – Давно не был в наших краях. Решил навестить малую родину, раз уж мимо поеду.

– А ты разве деревенский?

– Не совсем. Бабка у меня там жила. Я гостил у нее часто. На все каникулы меня к ней отсылали.

– Ясно.

Они пожали друг другу руки, похлопали друг друга по плечам.

– Сколько не виделись? Лет двадцать?

– Если не больше.

– Надо бы собраться на юбилей выпуска.

– Надо бы.

– Но Серёги теперь нет. Некому собирать.

– Да…

Кочевник сел в машину, махнул рукой Ваську: “Бывай!”. Тот козырнул.

А потом был город – знакомый и незнакомый одновременно. И трасса. И моргающий фарами “китаец”, требующий уступить дорогу…

* * *

Уже почти миновав очередное сельцо, Кочевник притормозил у небольшого вагончика с выгоревшей надписью “Продукты”. Это место было ему знакомо — раньше вагончик назывался автостанцией, и трясучий автобус, везущий внука к бабушке, останавливался здесь на томительно длинные сорок минут.

– Я вернулся, – сказал Кочевник вагончику. – Помнишь меня?

Он зашел в магазин – не для покупок, а из любопытства. За прилавком стояла совсем молодая девчонка.

– Здрасьти, – сказала она.

– Привет.

Внутри всё поменялось: ни тебе лавок для ожидающих пассажиров, ни окошечка кассы, ни расписания рейсов, нарисованного тушью через трафарет.

– Давно тут так? – спросил Кочевник.

– Всегда, – ответила девчонка.

Он хмыкнул: её “всегда” – это лет двадцать, а всё остальное – это уже палеолит с такими питекантропами, как он. Девчонка не поняла, нахмурилась – подумала, должно быть, что посетитель над ней насмехается. Чтобы сгладить неловкость Кочевник ткнул пальцем в первое, что увидел:

– Колу и пирожок. Вкусный?

– Ну! – сказала девчонка с вызовом. – Сама пеку. Начинка картоха с грибами. Севодняшние.

Он оставил ей двести рублей, сдачи не взял. Вернувшись в машину, бросил бутылку колы и пакет с пирожком на пассажирское сиденье. И только сейчас обратил внимание на лежащий там же пистолет.

– Алиса, – позвал Кочевник. – Как спрятать оружие?

Алиса начала рассказывать что-то долгое про кобуры для скрытого ношения и правовые аспекты, но Кочевник ее почти не слышал. Он взвесил пистолет в руке, пощелкал предохранителем, вынул магазин из рукоятки, чуть сдвинул пальцем верхний патрон – и удивился вслух:

– В самом деле боевой… Я мог словить настоящую пулю!

На улице показались три мужичика – они явно шли к магазину. И вряд ли за пирожками. Заезжий гость для них – подарок судьбы, лакомая добыча. Сначала мелочи попросят, потом начнуть клянчить хоть пару сотен, а получив желаемое, спросят тысячу в долг и в компанию позовут…

– Не, ребята, у меня дела.

Кочевник прикрыл пистолет пакетом и повернул ключ зажигания.

Сегодня мужички останутся без добычи…

* * *

Через двенадцать километров местность изменилась: дорога вконец испортилась, всякие признаки человеческого жилья исчезли. Слева скучно тянулись неуютные перелески, справа вплотную к обочине сплошной стеной встали кусты.

Ребёнком Кочевник проезжал здесь десятки раз – но сейчас он совсем не узнавал местность. Где поля и пастбища? Что за болото под мостом вместо речки? Куда делись деревни, названия которых он раньше помнил наизусть?

Он боялся пропустить съезд на грунтовку. Навигатор уже дважды велел ему свернуть направо. Но сворачивать там было некуда – обозначенного на экране пути в действительности не существовало.

Вечерело. Еще час – и совсем ничего не разглядишь.

– Алиса, – позвал Кочевник. – Как думаешь, где мы находимся?

Алиса не ответила – Интернет пропал.

– Отдыхай, – разрешил Кочевник.

Из кустов словно бы выступил покосившийся дорожный знак, простреленный дробью.

– Ну наконец-то!

Кочевник свернул на второстепенную дорогу. Кто-то проезжал здесь совсем недавно – в подсохшей луже на обочине остался чёткий след колёс. Это радовало.

– Колянино, – вспомнил Кочевник название следующей деревни. – А потом Утехово.

Но ни Утехово, ни Колянино ему так и не показались – сгинули бесследно. Только по старым поломанным вётлам, похожим на энтов, и можно было угадать места, где когда-то жили люди.

А вот Фёдоровское оказалось на месте, пусть и не в таком виде, как помнилось Кочевнику. Раньше тут было двенадцать домов, выстроившихся по обе стороны дороги. Теперь остался ряд из трех изб: две избы брошенные, кривые и страшные, но одна – та, что стояла последней – вполне справная. Перед ней на обкошенном лужке пыхтела, вздрагивая, раскрашенная под камуфляж “Нива”. Свет её фар обливал вставшую перед капотом фигуру – высокий тонкий человек, уперев руки в бока, смотрел на приближающуюся “Октавию”.

Пропылить мимо было бы невежливо.

Кочевник остановил машину, приоткрыл дверь, выглянул.

– Добрый вечер.

– И вам не хворать, – голос был молодой.

– Не скажете, до Фомино я проеду?

– До Фомино? На этом?..

Собеседник хмыкнул. Он стоял спиной к свету, и Кочевник не мог рассмотреть его лица.

– А на “Ниве” получится?

– И на “Ниве” не получится. Вот на танке – можно попробовать.

– А он у вас есть?

Собеседник рассмеялся, ответил:

– Не купил еще. Солярки на него не напасешься.

Он повернулся, наклонился к открытому капоту, что-то там сделал – и “Нива” затихла, фары её погасли.

– В карбюраторах разбираешься?

– Знаю, что там есть жиклёр и дроссельная заслонка, – ответил Кочевник.

– Да ты мастер!

– Еще игольчатый клапан, – вспомнил Кочевник.

– Гений!

Теперь они рассмеялись вместе. Хозяин “Нивы” шагнул гостю навстречу, вытер руку о штаны, выбросил перед собой ладонь.

– Коля.

– Саня, – ответил Кочевник и пожал руку.

– Глуши тачку и пошли в дом.

– Не помешаю?

– Наоборот.

Хозяину было лет сорок пять – он выглядел намного старше своего голоса. Долговязый, худой, нескладный – он напомнил Кочевнику школьного друга Димку, которого по имени звали разве что родители. Для остальных Димка был Кочергой, Дылдой и Оглоблей. И походка у нового знакомого оказалась Димкина – дёрганая, кукольная – будто не человек двигался, а инопланетный богомол из второсортного фильма ужасов.

– Жду, – сказал Димко-Коля уже возле крыльца своей избы. Он пригнулся, сложился – и исчез в низком дверном проеме, будто телепортировался. Секунд через пять в доме засветились окна.

Кочевник достал с заднего сиденья сумку, где хранились документы на машину и водительские права, сунул в нее пистолет. Проверил, на месте ли нож. Убрал в карман телефон, прихватил колу, пирожок, огляделся – и покинул салон.

* * *

В избе долговязого Коли было по-деревенски уютно. Кочевнику сразу вспомнился бабушкин дом: вязаные из лоскутов половики, гора взбитых подушек на кровати, льняные занавески с дырчатыми узорами “Ришелье”, кручёная проводка на фарфоровых изоляторах, кинескопный телевизор под кружевной салфеткой, “ванька мокрый” на подоконнике, рыжий раскормленный кот на лавке у печи – спит и тихо мурчит, словно холодильнику подпевает.

– Как в детство попал, – сказал Кочевник, разуваясь.

– А ты с какого года? – повернулся к нему хозяин.

– Пятьдесят с хвостиком мне, – сказал Кочевник.

– Ого. Хорошо сохранился. Я-то решил, ты помоложе меня будешь. Неделю назад мне сорок семь исполнилось.

– Поздравляю.

– Да было бы с чем.

Электрический самовар закипал. Долговязый Коля выставил на стол посуду, вынул из печки чугунок с картошкой, последовательно извлек из холодильника блюдо малосольных огурцов и банку квашеной капусты, миску солёных груздей, студень в плошке, шмот сала и нарезанный кубиками сыр.

– Пить будешь?

– Я за рулем.

– До утра всё выветрится.

– Так я, вроде, на ночлег не просился.

– А у тебя вариантов нет. К Фомино ты сейчас не пройдешь. И назад ехать поздно – где-нибудь соскочишь впотьмах с дороги, придется трактор искать, деньги платить.

Из ящика комода хозяин достал бутылку водки, раскрутил в ней вихрь, показал гостю.

– Ну только если за компанию, – неуверенно сказал Кочевник. – Каплю.

– Я не пью, – Коля цокнул языком. – Врачи запретили.

– Тогда и мне не надо.

– Вот ведь времена пошли, – сказал Коля с улыбкой. – Пятый год нетронутой стоит бутылка в комоде!

– Случаются еще чудеса в нашем мире, – отозвался Кочевник.

Он выложил на середину стола свой вклад в предстоящую трапезу: литр колы и пирожок из вагончика. Хозяин принял это как должное — сразу свинтил пластмассовую пробку, налил себе шипящей газировки, с видимым удовольствием отпил.

– Спасибо. Люблю всякую магазинную гадость. Но стараюсь здесь не держать – чтобы не соблазняла.

– Пирог бери, – посоветовал Кочевник. – Утром испечён. С картохой и грибами.

Они уселись за стол и принялись неспешно трапезничать, поглядывая друг на друга.

– Значит, ты в Фомино, – проговорил, наконец, Коля. – Копать едешь?

Кочевник даже вздрогнул от неожиданной осведомленности хозяина. Коля это заметил, усмехнулся:

– Зря. Там всё перекопано. С девяностых еще. А статья, как оказалось, выдуманная была. Из пальца высосана. Верней, из телевизора.

– Какая статья?

– Ну, в газетёнке нашей. В районной “болтушке”. Ее потом в областной газете перепечатали, ну и пошло-поехало…

Кочевник нахмурил лоб и помотал головой, давая понять, что не понимает, о чем речь.

– Да как же! – разволновался Коля. – Все же читали! Про клад, зарытый у церкви! Про попа, который в больнице умирал и доктору про этот клад и рассказал. А в этой же палате лежал тракторист, грыжу лечил…

– Первый раз слышу, – сказал Кочевник.

– Да ладно тебе! – не поверил Коля. – Туда даже областное телевидение приезжало, сюжет делали на три минуты. Времени, конечно, много прошло, сейчас мало кто про это помнит…

– Впервые про эту историю слышу, – Кочевник пожал плечами.

– Ну… Допустим… Только ты знай, что не было никакого клада. И попа не было. Это Серёга Клинцев всё придумал. Он без денег сидел – совхоз загибался, месяцами ничего не платили. Вот Серёга и написал что-то вроде статьи, отправил в газету. А ее взяли, да опубликовали. Он потом сам же признался, что завязку украл из “Приключений итальянцев в России”. Знаешь такое кино?

– С Мироновым, – сказал Кочевник. – Видел.

– Ну вот. Лет десять у нас тут были свои приключения итальянцев. Золотая лихорадка. Из Москвы даже приезжали. С миноискателями. Со щупами. А потом всё потихоньку стихло, забылось. Да и добраться в Фомино стало трудно.

– Я правда не за кладом, – сказал Кочевник. – Это родина моя. Бабка у меня там жила, Климова фамилия. Не знаешь таких? Я у нее на каникулах часто был. Вот и решил заехать, посмотреть на знакомые места.

– Да чего там теперь смотреть, – махнул рукой Коля. – Часть деревни сгорела, часть сгнила. Я заглядывал в те края лет восемь назад, охотников водил, как Сусанин поляков. – Он хохотнул. – Уже тогда там такая глушь была, что… – Коля надул щеки и фыркнул, давая понять, что нет у него слов для описания той глухомани.

– Пешком-то пройти можно? – спросил Кочевник.

– Тогда было можно. Сейчас не знаю. Бобры расплодились, подтопили все леса.

– Бобр курва.

– Еще какая!

Кочевник не был голоден, но живот набил плотно – очень уж по вкусу пришлось ему хозяйское угощение.

– А жена где? – спросил он.

– Откуда про жену знаешь? – удивился Коля. И сразу понял, рассмеялся:

– Подумал, что холостяк такого бы не наготовил? Угадал!.. На работе она. В Гороховском, в райцентре. У нас там квартира, но я на лето сюда перебираюсь. Фермерствую немного с апреля по ноябрь. А жена в отпуск приезжает. И по пятницам на все выходные. Отдыхает. Хотя какой тут отдых! – Он махнул рукой.

– Тогда и в самом деле заночую, – решил Кочевник. – Не стесню же?..

Они пили чай до полуночи. Хозяин угощал мёдом и вареньем: земляничным, черничным, клубничным, малиновым, яблочным и грушёвым. Рассказывал, что продает заготовки через авито и вайлдберриз, что сынище сделал им даже свой сайт, что ферментированный иван-чай у них покупают из-за границы, а машина овощей распродаётся в городе за день, даже место на рынке не нужно арендовать – всё организуется через телеграм и соцсети…

– Так интернета же нет! – удивился Кочевник.

– А у меня спутник. Не очень быстрый, и от погоды зависит. Но для работы хватает…

Спать Кочевник лег на старинном диване с откидывающимися валиками – ему, наверное, лет сто пятьдесят было. Хозяин ушел в горницу, сказался, что любит прохладу, но, скорей всего, решил не стеснять гостя.

Без света в доме сделалось жутковато – и опять Кочевник словил флэшбеки: вспоминалось детство, полуночные стуки и шорохи, скрип половиц в темноте, подвывания в печной трубе; ему показалось, что он как-то опять стал ребенком, и лежит сейчас на высокой кровати, слушает, как редко и трудно дышит бабушка, считает эти вдохи, и боится, что вот сейчас, сейчас её слабое дыхание совсем остановится, прекратится…

Он очнулся.

Было три часа ночи – в июне в это время уже светает, но сейчас август, и сентябрь уже не за горами.

Хотелось в туалет. А туалет был на улице.

Подсвечивая путь экраном телефона, Кочевник вышел на крыльцо – и вздрогнул. За перильцами в тумане, в пяти метрах от ступенек, притаилась жуткая фигура – долговязая, нескладная, зловещая.

– Не спится у меня, на новом-то месте?

Фигура двинулась, повернулась, обрела человеческий облик – это был хозяин дома. Кочевник шумно выдохнул, тихонько ругнулся.

– А сам чего не спишь?

– Да вот… Слушаю…

Кочевник спустился с крыльца, встал рядом с Колей. Поинтересовался:

– И что слышно?

– Машина как будто ехала. Километров за пять отсюда. А сейчас тихо. Может, заблудился кто.

Только теперь Кочевник заметил, что хозяин держит в руках двустволку.

– Боишься кого?

– Нет. Но оружие держу при себе. На всякий случай. Лисы ходят. Возможно что и бешеные. Кабаны. Медведи, говорят, появились…

Он повесил ружье на плечо, потянулся, зевнул. Спросил у гостя:

– Вот ты что сейчас видишь?

Кочевник пожал плечами, не понимая сути вопроса.

– Ночь. Звезды в облаках. Вон, кажется, Денеб проглядывает.

– А впереди? Справа? Слева?

– Темно, не разобрать. Деревья какие-то, кусты…

– Темно, – согласился Коля. – Вот то-то и оно. А когда я тут сопливым пацаненком стоял, я видел огни. Справа ферма светилась. Слева видно было Зуево – помнишь такую деревню? Вдали можно было разглядеть Новую Веску. Везде кто-то жил. Кругом были огни, окна теплились. А теперь что? Теперь мой дом стоит на самом краю мира. Фонарь на крыльце – последний огонек, сдерживающий тьму. Уйду я, погаснет здесь свет – тьма заберет и наше Фёдоровское.

Они помолчали, напряженно вглядываясь в бескрайнюю темь, вдруг обретшую какой-то метафизический символизм. Потом Коля кашлянул и сказал буднично:

– Ты, если надо, прямо тут ссы. Только отойди немного. Я сам так делаю.

Он, ёжась, вернулся в дом. А Кочевник, воспользовавшись предложением хозяина, не стал искать сортир, и справил нужду возле дороги – на границе света и тьмы, на самом краю мира.

Он думал, что теперь не уснёт до рассвета. Но на диван к нему пришел кот, лёг в ямку между ног и заурчал. Кочевнику хотелось повернуться на бок, но тогда уютный кот мог сбежать. Поэтому Кочевник терпел не самое удобное положение – терпел, терпел — и уснул.

3. В лесу

Его разбудила мелодия “Подмосковных вечеров” – позывной сигнал радио “Маяк”. И опять воспоминания прострелили Кочевника: ему лет семь, он лежит на печке, утро, бабушка Варя куда-то ушла, в доме тихо, жутко – и вот он, не вытерпев копящегося страха, слетает со своего высокого лежбища, мчит через комнату, прыгает на лавку, включает радиоточку – и несётся назад; и уже там, на чуть теплой печи, слышит эту самую мелодию, а потом пиканье и женский голос: “Говорит Москва. Московское время восемь часов”.

– Вставай завтракать!

Кочевник открыл глаза.

Долговязый Коля сидел за столом, мазал на хлеб масло, слушал новости через телефон. Рыжий кот тёрся о ноги хозяина, выпрашивал угощение. В доме было зябко, и выбираться из-под одеяла совсем не хотелось.

– Я не голоден, – сказал Кочевник. – Поем своё через пару часов.

– Уже решил, что будешь делать? – спросил Коля.

– Пойду пешком до Фомино.

– Далеко!

– Я подготовился… Машина постоит у тебя?

– Без проблем! Дорогу-то помнишь?

– Да. Наверное.

– Вот только той дороги больше нет. Ориентируйся по деревенским прудам – они еще не все заросли.

– У меня навигатор есть. И карты в телефоне.

– Ну тогда я спокоен, – сказал Коля так, что непонятно было, то ли он подшучивает над гостем, то ли и в самом деле больше за него не волнуется.

Кочевник все же выполз из-под одеяла, умылся из рукомойника, обтерся, помахал руками, поприседал, разгоняя кровь. Коту эта активность не понравилась – он, ушмыгнув в темное запечье, опасливо поглядывал оттуда на странного гостя.

– Захочешь есть, бери, что найдешь, – сказал Коля. – А я пойду дела делать. Пора.

– И я с тобой. Мне тоже пора…

* * *

На улице было заметно теплей, чем дома. Облака ушли, солнце уже поднялось высоко, пригревало. Кочевник, раскинув руки, постоял чуть на крыльце, впитал немного летнего тепла, и только потом направился к машине. Ему надо было перетрясти рюкзак: что-то оставить, что-то доложить. Пройти предстояло километров пятнадцать. По дороге – три часа. Без дороги – часов восемь. Ну а если на маршруте лес, болота и бурелом – то рассчитывать надо на два ходовых дня.

Он разобрал рюкзак, разложил всё по багажнику и траве.

– Серьезно экипировался, – заметил подошедший Коля. В руках он держал пустые вёдра – за водой собрался.

– Всё своё вожу с собой, – отшутился Кочевник.

Коля цепко оглядел имущество гостя, кивнул на складную лопатку в чехле:

– А говорил, что копать не будешь. – Он хмыкнул. – Маловат инструмент! Хочешь, я тебе свою дам?

– Да не за кладом я! Честно!

– Ну-ну…

Коля ушел к колодцу, застучал воротом, загремел цепью. Воспользовавшись моментом, Кочевник переложил трофейный пистолет из сумки в карман рюкзака. Потом принялся укладывать провизию: сублиматы, крупы, консервы в мягкой упаковке, крекеры…

– Когда тебя ждать? – спросил вернувшийся с водой хозяин.

– Пока не знаю. Может и задержусь немного, если бабушкин дом на месте.

– Связи там нет, – предупредил Коля. – Если не появишься через неделю, позвоню спасателям.

– Два дня туда, два дня обратно, – прикинул Кочевник. – Там пара ночей. За неделю точно обернусь. Но еще денек-другой накинул бы – на всякий случай. Так что семь дней – это рано. Со спасателями неудобно получится, если я порыбачить задержусь, а ты тревогу поднимешь.

– Ну хорошо, – кивнул Коля. – Восемь дней, начиная с сегодня. А на девятый бью в колокола. Так что не опаздывай.

– Ты это всерьез, да?

– Более чем. Были уже случаи на моей памяти – у меня жена в “Лизе-Алерт” волонтёрит. То они сентябрьского грибника нашли в апреле. А то мародёра-копателя достали из-под завала. Начали бы искать раньше – спасли бы.

– Ладно, убедил…

Кочевник закончил собирать рюкзак, пристегнул к нему палатку, в поясной карман положил фальшфейер.

– А это у тебя что? – заинтересовался Коля.

– Факел такой, – сказал Кочевник. – Пиротехника. Сигналы подавать и зверей отпугивать.

– Ружьишко бы тебе.

– Ну вот как-то обхожусь без него.

– Но с ним спокойней.

– Наверное…

Кочевник поднял рюкзак на спину, подтянул лямки, попрыгал на месте. Ничего не бряцало, не болталось, не сдавливало. Он закрыл багажник, запер машину, ключ отдал хозяину, спросил:

– Уезжать не собираешься?

Коля пожал плечами:

– Если меня дома не будет, заходи со двора через заднюю дверь – ключ спрятан под нижней ступенькой. Твой ключ уберу в тумбочку под телевизор. Напиши только записку, что был и уехал.

– Договорились.

Они попрощались, пожали руки – и разошлись.

* * *

Кочевник прошагал километра три, прежде чем кончилось дорога. Она не пропала сразу, вдруг. Она разделилась на несколько колей – а те разбежались и затерялись среди лугов и перелесков. По одной колее Кочевник шёл довольно долго, пока она не повернула, словно бы испугавшись дикого простора впереди.

– Край мира, – вспомнил Кочевник ночной разговор.

Он еще надеялся оказаться в Фомино к вечеру. Но с каждым пройденным километром надежда эта становилась всё призрачней.

На берегу пруда, заросшего ряской, Кочевник сделал привал. Расположившись у корней старой ивы, он вскипятил воды на горелке, заварил в кружке картофельный порошок, положил на галету три кругляшка сырокопченой колбасы и пластинку сыра.

На карте навигатора это место обозначалось как урочище Гарь. Но Кочевник такого названия не помнил. Должно быть, деревня, стоявшая здесь, исчезла до его рождения. Только пруд и остался.

Кочевник вытащил пистолет, осмотрел его. Это был “Макаров”, но, судя по отсутствию звезды на рукояти, не типовой. Наверное, реплика из стран бывшего соцлагеря.

– Эхо войны, – пробормотал Кочевник, хотя, конечно, никакого отношения к той войне пистолет иметь не мог. А вот к криминальным войнам – очень даже. За подобными вещицами, бывает, тянется очень длинный и очень кровавый след. Держать при себе такую улику – ну его нафиг…

Кочевник размахнулся и закинул пистолет в пруд. Вода хлюпнула, ряска колыхнулась, качнулась ветка притопленной коряжки, похожей на крокодилью голову.

– Прощай, оружие.

Он отряхнул ладони и приступил к первой трапезе в этом походе. За едой думалось о хорошем. Представлялось, как он входит в Фомино, как быстро находит бабушкин дом – на удивление крепкий и справный; ну разве только крыша вокруг трубы чуть подгнила. От колодца – да – одна яма осталась. И забор в траве лежит, плесенью съеденный. Зато липа под окнами только краше стала – вытянулась, раздалась. А справа от неё под кустом сирени у поленницы – то самое секретное место, всё ещё прикрытое черным плоским камнем. Остается его подвинуть, копнуть три раза – и…

Воображение разыгралось, и он заторопился – даже чай не стал заваривать, обошелся пустым кипятком. А потом, всё убрав, чуть ли не побежал к темнеющему впереди лесу.

Он спешил к деревьям еще и потому, что надеялся там перевести дыхание. Диким лугом идти тяжело: густая трава путает ноги, в ней вязнешь, через нее продираешься; а ещё трава скрывает неровности – и, если не осторожничать, то можно свалиться в канаву, яму или – не дай Бог! – в старый колодец.

По лесу, всё же, идти легче и проще. Хотя, конечно, бывают исключения: густой подлесок, сплошной ветровал с буреломом или болото.

Впрочем, сейчас Кочевник был согласен на любую чащобу – лишь бы без этой травы, цепляющей за ноги!

* * *

На лесной опушке он достал навигатор, сверил его с картами, загруженными в телефон. Он ушел от обозначенной дороги километра на три к северу, сокращая себе путь – всё равно той дороги давно не существовало, значит и смысла держаться ее не было. Пройти оставалось не так уж и много – километров семь. В лесу, конечно, эти прямые семь километров превратятся в кривые десять – но тут уж ничего не поделаешь, и никакие азимуты от этого не спасут.

Запомнив основные ориентиры – ручей, край болота, урочище Песчаное, просека с вырубкой – он спиной продавил кусты и наконец-то ввалился в лес.

Ожидания оправдались – идти здесь оказалось приятней и легче. Единственное, что мешало – ограниченный обзор и сопутствующее чувство тревоги. Думалось о диких зверях и всякой нечисти, коряги представлялись живыми существами, в лесном шуме чудились странные звуки. Кочевник знал, что это нормально – мозгу надо адаптироваться к новой обстановке.

Он не выпускал навигатор из рук, посматривал на маленький экран, выдерживая направление. И всё шло хорошо, пока вдруг за деревьями не блеснула полоска чистой воды.

– Что за чёрт? – буркнул Кочевник и полез в карман за телефоном.

Это была река. Не ручей, который Кочевник выбрал в качестве ориентира. А единственная в этих местах речка, к которой он даже не планировал приближаться.

Однако, навигатор и телефон утверждали, что никакой реки здесь нет и быть не может.

Кочевник заставил себя сесть. Много раз он объяснял детям: “Если понял, что заблудился, не мечись. Остановись, успокойся, подумай”. Теперь он проговорил это правило для себя – вслух.

– Но как же так вышло?

Он сбросил рюкзак, прикрыл глаза и медленно сосчитал до ста. Из подобранных веточек, не поднимаясь на ноги, выложил на земле стрелку, указывающую сторону, откуда он пришел. Только потом встал и внимательно осмотрелся, стараясь запомнить каждое дерево. Подойдя к реке вплотную, опять сверил карты телефона и навигатора. И теперь заметил, что они по-разному показывают его местоположение – отличие небольшое, но на погрешность не спишешь.

Возможно, деревья здесь мешали приему сигнала со спутников, поэтому навигаторы и не работали так как надо… Но даже если и так – он не ушел бы к реке, и просто сбился бы с пути.

А он отклонился так далеко, как будто его специально уводили с маршрута.

Наиболее разумное объяснение этому – где-то в этих лесах прячется что-то военное и секретное, прикрытое РЭБом и прочими техническими штуками…

Кочевник кивнул своим мыслям. Определившись с причиной проблемы, он успокоился. В общем-то, ничего страшного не случилось. Есть река и есть понимание, куда она течёт. Есть рюкзак барахла и целый лес дров. А в Фёдоровском остался долговязый Коля, который через восемь дней вызовет спасателей.

Впрочем, это лишнее. Никого спасать не придется. Если взять южнее, правее, то придешь к ручью – он в эту речку и впадает. Вот тебе и первый ориентир.

Кочевник вернулся к рюкзаку, переложил стрелку так, чтобы она показала направление, куда он собрался теперь идти. Хорошо бы подобные метки оставлять каждые двадцать минут. Хотя бы. Но Кочевнику было жаль времени на это. И он решил, что станет на ходу заламывать ветки на деревьях, отмечая ими пройденный путь.

Вечерело. В поле, наверное, было почти по-дневному светло. Но в лесу загустевали сумерки. Правильней было бы устроиться на ночлег здесь – рядом с водой. Однако, Кочевник надеялся пройти за сегодня еще хотя бы пару километров.

Он закинул на спину рюкзак и зашагал от речки, уверенный, что теперь выбрал верное направление.

Процентов на девяносто пять уверенный.

Или на девяносто…

* * *

К ручью он так и не вышел. Остановился на краю темного ельника, уже почти ничего не видя вокруг. Двигаться дальше было просто опасно. Он развел большой костер, благо здесь хватало сухостоя и выворотней, поставил палатку, приготовил ужин и быстро поел.

Кочевник надеялся уснуть пораньше, чтоб подняться до рассвета. Но стоило залезть в спальник, и сон улетучился.

Конечно, ему бы следовало встать лагерем засветло. Тогда до ночи осмотришься на новом месте, обживёшься, обвыкнешь – и спать будешь спокойней, почти как дома. А так: лежишь дураком, выпучив глаза, вслушиваешься – что там происходит за тонкими стенками палатки… И ведь всё тихо, и ничего страшного, а не расслабишься…

Уверившись, что уснуть в ближайший час не получится, Кочевник взял телефон. Сначала поиграл в “Растения против зомби”, потом нацепил на кончик носа очки и долго разглядывал карты, пытаясь угадать место, где он сейчас находится.

Навигация совсем сошла с ума: забрасывала его то Архангельскую область, то под Астрахань.

– От арбузика я сейчас не отказался бы, – пробормотал Кочевник. И вдруг услышал крик.

Он дёрнулся, уронив телефон, вытянулся, застыл.

Костёр еще горел. Огонь в лесу виден не так уж и далеко, но запах дыма можно учуять за сотни метров.

Ох, надо было сегодня ограничиться газовой горелкой!

Крик повторился – дикий, жуткий, долгий: не крик, а вопль. Откуда он доносился, не понять: ночью в лесу любой звук кажется близким.

Кочевник взял в одну руку нож, в другую фальшфейер.

Бешено бухало сердце.

Испарина выступила на лбу.

Он сидел в неудобной напряженной позе целый час – или ему так показалось.

Потом Кочевник осознал, насколько же он скован, – и заставил себя расслабиться.

“Ружьишко бы тебе… – вспомнились слова долговязого Коли. – С ним спокойней”.

Да сгодился бы и пистолет. Надо было придержать трофейный “Макаров”! Выбросил бы его на обратном пути, все равно людей тут нет, места дикие…

“Мой дом стоит на самом краю мира. Фонарь на крыльце – последний огонек, сдерживающий тьму...”

Кочевник очень медленно – чтобы не скрипели бегунки молний – приоткрыл палатку и выглянул наружу. Постоял на четвереньках, слушая ночь, по-совиному ворочая головой. Потом выбрался весь, выпрямился в рост.

Вокруг было тихо.

Темнота оказалась не такой уж и непроглядной – все же, не ноябрь. Только ельник был чёрн.

Кочевник сунул фальшфейер под мышку, достал из палатки фонарь, но включать его не стал, чтобы не демаскировать себя окончательно.

Страх постепенно уходил.

Разум подсказывал: такие звуки могли издавать деревья, трущиеся друг о друга, или лесная живность вроде сыча. Иной раз какая-нибудь пичуга так заверещит в кустах, что едва штаны не обгадишь – а ведь сама-то размером с еловую шишку!

Кочевник обошел палатку, постучал по тенту, по оттяжкам.

Бывает и так, что пугающий звук кажется далёким, а на самом деле это ящерка по дну палатки коготком поскребла.

Еще бывает, что костер странно шумит: пар из мокрого полена, к примеру, вырывается – пыхтит, бормочет, повизгивает.

Всегда, конечно, начинает думаться про всякую чертовщину, но такие мысли надо сразу гнать прочь. Про леших и кикимор, про алмасты, жердяев и шуликунов можно думать в городской квартире при электрическом свете, но никак не в ночном лесу.

И фильмы ужасов тоже вспоминать не стоит…

Кочевник подошел к ёлкам, но в сам ельник не полез. Незачем. Да и жутко там. Бабушка называла подобные места лесными кладбИщами – с ударением на второй слог – старалась их избегать, и ночевать рядом уж точно не стала бы…

Кочевник запретил себе вспоминать о бабкиных суевериях и вернулся к палатке. Лезть внутрь совсем не хотелось. Ему было спокойней, когда он хоть что-то видел кругом. А что углядишь из-под глухого полиэстера? Вот в советских брезентовых палатках-домиках делали окошки – и всегда можно было посмотреть, что происходит на улице.

– Надо было брать гамак, – чуть слышно выговорил себе Кочевник.

В гамаке можно было ночевать, хоть как-то контролируя пространство вокруг.

Костёр постепенно прогорал. Лес молчал – и теперь это казалось немного странным. Конечно, сейчас не июнь, птицы не женихаются. Но и в августе жизнь еще кипит – чай, не октябрь.

Возможно, виной тому глухой ельник по соседству: в нем не то что подлеска, там даже травы нет, только пружинящий слой мертвой хвои, бледные грибы и чахлые папоротники, ровесники динозавров. Негде там жить. Некому…

КладбИще!

Кочевника передёрнуло. Становилось прохладно, а ведь до утра куковать и куковать еще. Вот и выбирай теперь: к костру идти, или в спальник…

Он выбрал спальник.

Но палатку наглухо закрывать не стал, чтобы сквозь москитную сетку следить за тем, что происходит в ночи на маленькой лесной полянке.

Теперь он был уверен, что вопль, так его напугавший, был криком ночной птицы, пролетевшей над лесом.

Процентов на девяносто пять уверенный.

Или…

* * *

Он не спал, но периодически проваливался в сон. И только под утро потерялся на какое-то приличное время – задремал и очнулся уже при свете.

Часы на запястье показывали десять минут седьмого.

Где-то за кустом рябины отрывисто – словно пробуя голос - цокала неизвестная птица.

– Доброе утро, – сказал ей Кочевник, и удивился, что до сих пор держит в одной руке нож, а в другой фальшфейер.

Он выполз из палатки совершенно разбитый – но это было нормально, учитывая его возраст и прочие обстоятельства. Ночной страх теперь казался сказочными и забавным – как воспоминание о причудливом кошмаре.

Костёр погас и остыл. Но разводить огонь заново Кочевник не стал. Он вскипятил воды на горелке, на обед заварил в термосе гречку с мясом, а для завтрака сделал кофе и пару бутербродов.

Надо было спешить, чтобы наконец-то выйти к какому-нибудь из намеченных ранее ориентиров. Встающее за деревьями солнце подсказывало, что запад с востоком находятся примерно там, где и предполагал Кочевник, – это его радовало и обнадеживало.

Перекусив и собравшись, он двинулся в путь – напрямик через угрюмый ельник. Даже кладбИщенская мрачность этого места не портила Кочевнику настроения: у него впереди был целый день, и ему верилось, что сегодня-то он выйдет к цели.

Но через каких-то десять минут всё вдруг изменилось.

Сначала он увидел разваленный муравейник. За ним в пяти шагах обнаружилась короткая взрытая борозда на ровном ковре опавшей хвои – здесь словно протащили что-то тяжелое.

Кочевник встал над странной бороздой, посмотрел вдоль нее. И в десяти метрах от ее начала – или конца? – разглядел нечто синее.

Это была грязная рваная одежда. Что-то вроде балахонистого худи. Или анорака. С надписью. И в пятнах, подозрительно похожих на…

Он подобрал с земли шишку, макнул её в самое темное пятно, поднес к глазам.

Кровь!

Значит, ночью кричала не птица! Не деревья тёрлись друг о друга…

Страх вернулся – словно и не уходил никуда. Кочевнику захотелось бежать – мчать отсюда со всех ног, улепётывать по своим же следам, по заломленным веточкам – до самого крыльца в Фёдоровском…

Но он пересилил себя.

– Эй, – негромко, пугаясь своего голоса, позвал Кочевник. – Есть тут кто?

Ответа не последовало.

Кочевник опустился на корточки, пригнулся низко – почти лёг на землю, чтобы взгляду ничего не мешало. Но даже из этого положения ничего нового он не увидел.

– Что случилось? – Кочевник говорил еще и потому, что слышал, будто человеческий голос отпугивает медведей. – Несчастный случай? Зверь? Охотники подстрелили?..

Он обошел ближайшие ёлки, заглянул под их низкие лапы, сплошь покрытые лишайником.

– Что мне сделать? Связи тут нет. До людей далеко. Я могу оказать первую помощь. Но сначала мне надо тебя найти…

Он внимательно осмотрел странную борозду и разваленный муравейник. Не лучшее время изображать детектива, но что-то же надо делать…

– Если можешь, подай мне знак. Постучи. Посвисти. Сделай хоть что-нибудь.

Кочевник вернулся к найденному худи, кончиком ножа аккуратно его развернул. Стала видна надпись “Sample 7” – простой белый шрифт, без логотипов и каких-то украшательств. Этот бренд был Кочевнику не знаком.

– Возможно, здесь никого нет, – сказал Кочевник. – И я начинаю чувствовать себя дураком. Вряд ли ты был в лесу один. Возможно, твои товарищи спасли тебя. И ты уже едешь в больницу. Или даже летишь. На вертолёте. А я тут разговариваю с тобой, с собой и с медведями.

Он перевернул худи.

Надпись “Sample 7” была и на груди – такой же шрифт, такой же размер. А точно под белыми буквами на уровне живота был пришит большой карман. Из него выглядывал желтый уголок.

– Надеюсь, это какие-нибудь документы.

Кочевник подцепил уголок кончиком ножа и в несколько приемов выковырял из кармана пластиковую карточку размером в ладонь. Она была заляпана кровью. А еще на ней были буквы – и все не русские.

– Похоже на французский, – сказал Кочевник. – А из французского я знаю только “шерше ля фам” и “а ля герр ком а ля герр”.

На самом деле он знал еще “же не манж па си жур”, “пуркуа па”, “мулен руж”, “бонжур” и “се ля ви” – но всё это он вспомнил позже.

– Се нес па… – Кочевник попытался понять хоть что-нибудь из написанного. – Де морт… Рестерас ен ви… Ерунда какая-то!

Он достал телефон и сфотографировал странную карточку.

Надо было решать, что делать дальше. В одиночку обыскать весь лес? Вернуться за помощью в Фёдоровское? Отправиться дальше по делам, словно ничего не случилось?

– Это просто одежда. Я даже не знаю, человеческая ли на ней кровь!

Пройти он чуть правей или левее, обойди ёлку с другой стороны, не погляди на муравейник – и ведь ничего не заметил бы, и шагал бы сейчас, как ни в чем не бывало, приближаясь к заветному Фомину и к бабушкиному дому…

Кочевник выругался.

– Ладно… Ладно! – Он уже почти кричал. – Так и быть! Я пойду за помощью. Приведу людей. Но это будет не скоро. Не раньше ночи.

Он повернулся, понимая, насколько глупо сейчас выглядит: бросил всё из-за какой-то грязной тряпки, невесть как здесь оказавшейся. Ее могли оставить браконьеры, свежевавшие зверя. Её мог кинуть кладоискатель, случайно поранивший ногу на пути в Фомино. Её могла притащить лиса…

Кочевник сделал шаг в сторону, где ночью стоял лагерем. И вдруг там – в тени среди ёлок – он разглядел огромную жуткую фигуру, вперившую в него пристальный взгляд. Кочевник вздрогнул, и тут же обругал себя: опять мозг шутки шутит!

Но фигура вдруг шевельнулась, выдвинулась из тени, вскинула руки.

И Кочевник услыхал тот самый вопль…

4. Фомино

Бабушка знала много историй про всякую нечисть, но рассказывать их не любила. “Черти слышат, когда про них говорят, и приходят послушать” – объясняла она.

Впрочем, некоторые из тех историй каким-то образом до ушей Кочевника всё же дошли – и хорошо ему запомнились: про лесного оплетая, про девушку-полудницу, про жадного коловёртыша и безобразного игошу.

А однажды бабушка встретила лешего. Ей было лет восемь, она несла отцу в поле узелок с обедом – и на опушке знакомого березняка увидала косматого великана. Он смотрел прямо на нее и манил рукой.

Страшно ей не было. Великан представлялся добрым и ласковым. Она сошла с дороги и уже направилась к лесовику, но тут из-за пригорка, тявкая, выбежала рыжая Марка, всегда сопровождавшая почтальоншу Октябрину. Потом показалась и сама почтальонша, ведущая за руль свой верный велосипед “ЗИФ”. Она узнала идущую к лесу девчонку, кликнула её. Леший тут же и пропал – скрылся за белыми стволами, как растаял. То ли взрослая женщина его спугнула, то ли собака, а то ли железная машина с блестящим рулём, похожим на рога.

Случай этот бабушка рассказывала несколько раз, добавляя подробностей. Посмеивалась, уже убежденная, что всё ей тогда привиделось. Но и крестилась – на всякий случай.

Много лет не вспоминал Кочевник эту бабушкину быличку. Забыл её совсем.

А как встретил сам великана в лесу – тут и вспомнил…

* * *

Он мчался через густой ельник, не разбирая дороги. Несколько раз падал. Порвал одежду. Чуть глаза не лишился. И только влетев в болото, остыл, очнулся, опомнился.

– Да что за напасть такая! – Кочевник вызверился на себя, на свой страх, на свое трусливое бегство. Давно не испытывал он ничего подобного. Очень давно! Не думал даже, что еще способен на такое животное чувство.

Он, чертыхаясь, выбрался на сухое место, разулся, отжал носки.

Сколько пробежал? А чёрт его знает!

Куда бежал? Теперь не разобрать…

Болото было в списке ориентиров. Но здесь другое болото, новое, устроенное бобрами – об этом и предупреждал Коля из Фёдоровского. А границу старого болота, обозначенного на карте, теперь, наверное, никак не найти. И ручей не отыскать среди этих топей…

Так куда же идти? Назад?

Кочевнику привиделось, что за деревьями опять поднимается в рост жуткая фигура. Он схватился за нож, повернулся лицом к врагу.

Никого там не было.

– Показалось, – он помотал головой, похлопал себя по щекам. – Конечно, показалось.

Он уже придумал с десяток объяснений того, что с ним произошло: помутнение разума, чей-то идиотский пранк, галлюцинация, вызванная отравлением – что он там ел накануне? Это мог быть медведь, или пьяный охотник в камуфляже, или даже бигфут-алмасты… Всё, что угодно, только бы не самое простое и самое очевидное – леший; возможно, тот самый, что когда-то видела бабушка.

– Леших не бывает, – проговорил Кочевник. – Алмасты еще куда ни шло. Но не леший же…

“Черти слышат, когда про них говорят, и приходят послушать…”

Кочевник снял штаны, отжал, озираясь. Стоило бы развести костёр, обсушиться, чтобы не портить ноги. Но время, время…

“Время не ждёт”, – вспомнилась строка Чайфа. Вспомнилась – и привязалась до самого вечера…

Весь день он куда-то шёл, держа направление по мху и муравейникам – сомнительные способы ориентирования, но других не было: навигация не работала, электронный компас врал, солнца за деревьями было не найти, а к полудню оно и вовсе исчезло – небо затянули плотные облака, и пошел мелкий дождь.

А в голове всё крутилось и крутилось:

“Время не ждёт,

И не отпускает,

И снова зеркало врёт, по утрам уверяя:

Ты просто сегодня немного не в форме,

Но к обеду пройдёт…”

Не прошло ни к обеду, ни к ужину.

Он шагал и шагал; усталость и монотонность постепенно превращали его в биоробота, только и умеющего, что переставлять ноги, преодолевать завалы и продираться через кусты.

Когда стемнело, он заночевал по-звериному: без огня, без лагеря, без мыслей – просто забился под ёлку, прижался к стволу спиной и просидел так до рассвета. Ночь была на удивление тёплая – видимо, из-за низкой облачности. Кочевнику даже удалось поспать.

А утром он перекусил овсяным печеньем, допил запас воды, выбрался из-под мокрых ёловых лап – и увидал избу…

* * *

Егора Куркаева в деревне только Куркулем и звали. За глаза, конечно.

“Куркуль приходил, соли в долг взял”, “У Куркуля телок убежал, всю картошку потоптал”, “Куркуль собирается в город ягоду продавать”...

Куркуля бабушка не любила. Чувство это было взаимным. И застарелым – кажется, еще в юности что-то не поделили.

Жил Куркуль нелюдимо, дом себе построил на самом краю деревни, да еще отвернул его лицом в сторону: все избы челом на восток или запад смотрят, а у него одного – на север. Жена его – Куркулиха – оправдывала мужа, говорила, что иначе дом поставить было нельзя, им обязательно нужно было двор к подъезжей дороге обратить. Оправдание было понятное, но люди всё равно считали, что Куркуль, повернув избу задом ко всей деревне, свое отношение к соседям выказал.

Когда умерла Куркулиха, Куркуль совсем озлобился и затворился. Говорили даже, что он умом тронулся. Разве стал бы нормальный человек по лесам коряги собирать, всякие фигуры из них резать, ладить, красить и возле дома расставлять? Ну ладно, если это пугалы – ворон гонять. Так ведь Куркуль не только в огороде свои странные художества выстраивал: и у крыльца, и у дровника, и вкруг колодца. Он и на крыше посадил корявых уродцев своих, и к стенам приколотил. Капище какое-то, а не двор! Хорошо хоть, что на краю деревни, вдали от нормальных людей…

* * *

Кочевник прорвался через колючий терновник, мокрые лопухи и крапиву, вышел к избе, на фасаде которой еще как-то держались куски резных истуканов.

– Куркулев дом.

Он тронул прибитую у окна корягу, похожую на каракатицу, – и та рухнула, едва не отдавив ему ноги.

Выглядел дом ужасно. Он ушел в землю, накренился; меж бревен образовались щели, крыша провалилась, печная труба рассыпалась, оконные рамы перекосились. Внутри было еще хуже: заваленный банками и склянками пол сгнил в труху, вся обстановка превратилась в мусорные кучи, покрытые плесенью, – Кочевник даже заходить не стал, побоялся, только в низкие окна позаглядывал.

Очень не хотелось, чтобы и бабушкин дом оказался в таком же состоянии.

Кочевник обошел избу Куркуля, увидал над макушками одичавших яблонь маковку церкви – и взял курс на нее. Идти было трудно: всё заросло, забуреломилось, от троп и дорог и намёка не осталось.

Даже изб пока видно не было. А ведь дом Куркуля не так уж и далеко стоял от остальной деревни – метрах в трехстах.

Кочевник всё крутил в голове: как же он вышел к Фомину? Он-то думал, что хорошо помнит округу, и уж точно что-нибудь да узнает. Ведь по историческим меркам, не так и много времени прошло – даже не срок человеческой жизни. Должно же было хоть что-то знакомое в окрестностях остаться?..

Он выбрался к заросшему пруду, где мальчишкой ловил карасей, – и здесь сориентировался окончательно. Водоем, конечно, переменился – берега сплошь заросли лопухами и молодым ивняком, вода загнила, но место это было таким родным, что обознаться было невозможно: вот тут раньше стояли мостки, там был пляж для купания, а под осыпающийся обрыв мужики бросали тяжеленные верши, плетёные из лозы…

Отсюда уже точно должен был виден бабушкин дом. Но его не было.

Только две крыши проглядывали сквозь заросли. Одна – тесовая. Другая – железная.

* * *

Под тесовой крышей жила старая Матрёна. Сколько ей было лет, никто не знал. Сама она говорила, что помнила местного помещика, работала у него нянькой, присматривала за барчуком. Дом Матрёны был под стать хозяйке – низенький, сухонький, древний, с крохотными окошечками, с игрушечными дверцами. И на удивление крепкий, стойкий – сколько лет прошло, а он почти не изменился…

Крытая железом высокая изба-пятистенок принадлежала Лопуховым. Семья по местным меркам была зажиточная – они первые купили цветной телевизор, у них единственных во всей деревне стоял телефон. Но и работали они много: механизатор Геннадий считался передовиком, в сезон по несколько суток дома не появлялся, зоотехник Марина ездила по всем соседним районам, делилась опытом, посещала выставки; а на их детях держалось большое хозяйство: и кролики, и куры с гусями, и картофельное поле с огородом, и даже пасека.

Но в восьмидесятые совхозы начали разваливаться, в девяностые окончательно разъехались дети – и жизнь здесь остановилась, кончилась…

Кочевник поднялся на высокое крыльцо пятистенка, осмотрелся еще раз, убедился, что от всего Фомино только эти три дома и остались: три избы, да старая церковь, недорушенная большевиками. Ему сделалось горько и тоскливо от понимания, что бабушкин дом его не дождался, развалился и сгнил – и это не просто изба сгнила, а часть его детства, часть его жизни разложилась на плесень, превратилась в ржавую труху.

А может сгорела.

Или была растащена по бревнышкам, по досточкам – так шакалы растаскивают падаль…

Он вздохнул.

Ну хоть бы липа осталась жива. Её дед сажал. По липе можно будет определить точное место, где стоял бабушкин дом. И найти тот камень, под которым оставлен секрет.

Кочевник вытащил телефон, сделал несколько фотографий на память: облупившаяся церковь, электрический столб без проводов, вид на бывшую дорогу, вид в сторону пруда, вид в сторону бабушкиного дома...

Навигация так и не работала. И связи не было. Заряда оставалось немного, но это не проблема – запасенной в пауэрбанках энергии должно было хватить на неделю. Это не учитывая возможной подпитки от встроенной в пауэрбанки солнечной батареи – слабенькой, но на ярком свету худо-бедно работающей.

Дверь в дом Лопуховых оказалась не заперта – только прикрыта. Кочевник этому не удивился – он знал, сколько исследователей всякой заброшки бродит по пустым деревням, снимает замки, залезает в старые избы. Учитывая историю про спрятанный в Фомино клад – удивительно, что дом не разграблен подчистую.

Должно быть, наследники какое-то время поддерживали здесь порядок, изредка навещали малую родину, пока была такая возможность. А дома, где еще чувствуется присутствие хозяев, сталкеры обходят стороной.

Догадку Кочевника косвенно подтвердили три журнала “ТВ ПАРК” от 1998 года, лежащие на комоде в темной прихожей – значит, в конце девяностых здесь еще появлялись люди, жили какое-то время.

Возможно, приезжали они сюда и позднее, следили за хозяйством, надеялись на что-то…

Кочевник прошел в комнату.

Он не был здесь раньше, но многое выглядело знакомым, будило воспоминания: желтая радиоточка с белой ручкой громкости, засиженные мухами фотопортреты в деревянных рамах, железная кровать с никелированными шариками на изголовье, окованный сундук в углу, кочерга и ухваты возле печи…

В доме пахло мышами и затхлостью. Но если убраться, если протопить печь, проветрить всё – здесь вполне можно было жить.

Кочевник сбросил рюкзак на пол, сел на продавленный диван. Только сейчас он понял, насколько же тяжело дался ему этот поход. В относительном уюте заброшенной избы напряжение постепенно его отпускало.

Он лёг, глядя на потолок, на крашенные балки – в одной из них торчал черный кованый крюк. Сколько детей выросло из люльки, здесь подвешенной?

Глаза закрывались.

Надо было просушить одежду. Надо было поесть.

Но Кочевник уже не мог заставить себя встать.

Интересно, есть ли здесь дрова? Было бы здорово затопить печку. Огонь – душа дома.

Как там звали огненного демона из “Ходячего Замка”? Имя похожее на “калорифер”...

А даже если дров нет, можно наломать веток на улице.

Будет как костер – но в печке.

И дом оживёт…

Только сильно топить нельзя. Печку порвёт.

Кальцифер!

Слабый огонек, хиленький, маленький. Но теплый и живой…

Кочевник провалился в странное небытие, где явь мешалась со сном. Он осознавал, где находится, но не мог пошевелиться – даже пальцем не мог двинуть, хоть и пытался. Мысли путались. Глаза его были прикрыты, но он все еще видел потолок, и трещины на нем, и балку, и крюк в ней.

В спокойной тишине ему чудились звуки.

И шепотки.

– Спит. Вырубился.

– А кто это?

– Хозяин?

Он хотел поговорить с этими голосами, он хотел позвать их, пригласить их к столу, к огню, но не мог выдавить из себя ни звука, ни даже стона.

– Попросим помощи.

– А вдруг он связан со всем?

– А если нет?

– Нельзя рисковать. Подождем…

Какой необычный сон: потолок и голоса.

Только это не сон, а видение.

Сонный паралич.

Катаплексия.

Что-то мягко стукнуло – и Кочевник очнулся. Он повернулся на бок, всё еще оглушенный, плохо соображающий. Не сразу, но угадал причину стука: это опрокинулся рюкзак, оставленный на полу в неустойчивом положении.

Он сел на диване, окончательно приходя в чувство.

Странный сон не напугал его – после смерти жены эпизоды сонного паралича случались с ним довольно часто; обычно это были кошмары, когда простые вещи или тени вокруг превращались в чудовищ. Страшно было только первый раз. А потом он почитал, что об этом пишут в Интернете, успокоился – и привык.

– Ну вот поспали, – пробормотал Кочевник, – теперь можно и поесть.

Он кое-как встал и минут пять расхаживался, прежде чем заняться делами, – ноги болели, руки не слушались, голова немного кружилась. Чего-то особенного в этом тоже не было – просто возраст в очередной раз наложился на усталость.

Он выпил обычные таблетки от давления, поругав себя за пропущенные дни, потом приготовил кофе и овсянку. Но сначала пришлось сходить к оврагу – на родник. Когда-то здесь стояла дощатая будка с накопительным корытом, а теперь только ржавый огрызок трубы торчал из травы. С него в каменистую лунку падала тонкая, словно бы стеклянная ниточка воды – единственное здесь, что осталось неизменным. Чтобы наполнить подобранное в избе ведро, пришлось ждать едва ли не полчаса. Но Кочевник времени зря не терял: осмотрел овраг, наломал хвороста для растопки.

Перед тем, как сесть за стол, он затопил печь. Потрескивающий огонь и вправду оживил старую избу, добавил уюта. Но теплее в комнате не стало – печные кирпичи надо греть долго, прежде чем они начнут отдавать тепло, а не забирать его.

Разделавшись с овсянкой и кофе, Кочевник занялся вещами. Палатку повесил на угол печки – сушиться. Телефон с пауэрбанком положил на подоконник – заряжаться. Спальник развернул и бросил на диван, провизию выставил на лавке, термобелье сложил на табурете.

Конечно, он не забыл того, что случилось с ним в лесу. Но сейчас он запрещал себе думать о странной фигуре и жутких воплях, о пропитанной кровью одежде, подозрительной борозде и разваленном муравейнике.

С этим он разберется позже: когда вернется к долговязому Коле.

Планы Кочевника изменились. От Фомино мало что осталось – и задерживаться здесь на пару-тройку дней он уже не собирался. Всё, что он теперь хотел, это поскорей обыскать заветное тайное место – и сразу отправиться назад.

Но не прямо через леса, нет.

Возвращаться он будет длинной старой дорогой – мимо церкви, мимо фермы, мимо геодезического знака на холме… Пусть не всё это сохранилось, пусть от самой дороги даже колеи не найти – но потеряться на кривом маршруте будет сложней.

Так что уже завтра утром можно будет выйти в обратный путь. Прямо на рассвете.

Только бы сегодня открыть секретик…

* * *

Липа была на месте.

Раньше она росла на ухоженной лужайке перед домом, где бабушка складывала поленницу на зиму. Теперь раскидистое дерево окружили настоящие дебри.

Липу посадил дед Иван. Он умер за два года до рождения внука. Кочевник знал его только по старым фотографиям, по рассказам бабушки и вот по этой липе.

– Наконец-то свиделись, – он погладил теплый ствол.

Кочевник постоял у корней, осматривая крону. Оказалось вдруг, что он помнит каждый сучок – несчетное количество раз забирались они с друзьями почти к самой макушке, откуда видна была вся деревня, пруд, окрестные луга и темный лес за ними. Ему даже вспомнилось, как правильно лезть наверх, куда сначала ставить ногу, где надо сместиться, как перехватить руки…

Эта липа была мачтой пиратского корабля, дозорным пунктом партизан, засадным деревом Робин Гуда, лучшим убежищем от пещерных львов.

А для бабушки это был живой памятник мужу. Каждое утро она пила чай с липовым цветом и всегда смотрела в окно – на эти ветки смотрела…

Кочевник сделал пятнадцать шагов к западу. Он бы уперся в бревенчатую стену, если бы бабушкина изба все еще стояла бы здесь. Но избы не было. Даже следа не осталось.

Он подумал, что хорошо бы найти хоть что-нибудь, связанное с этим местом; присел на корточки, подрубил лопаткой траву, поковырял землю.

Ему попались две стекляшки, ржавый болт и глянцевый черепок.

У бабушки было много крынок. Она топила в них молоко и всегда угощала внука сухой коричневой пенкой, похожей на ломкий блин. Кочевнику хотелось верить, что подобранный черепок был частью одной из этих крынок.

Он стёр с черепка мокрую землю и спрятал его в карман.

Справа от дедушкиной липы росла сирень. Она буйно цвела в самом начале лета. Если кто-то чужой ломал тяжелые от соцветий ветки, бабушка не протестовала, говорила, что чем больше рвут, тем красивей и гуще будет куст.

Под сиренью было здорово прятаться. Здесь располагались штаб и первобытная пещера, капитанская каюта и логово лесных разбойников. Здесь велись самые тайные разговоры. И это было место первых свиданий…

За прошедшие годы с сиренью что-то случилось. То ли выродилась, то ли погибла. Кочевник долго бродил справа от липы, вытаптывая траву и подминая кусты, искал приметный плоский камень, похожий на панцирь черепахи.

Конечно, камня могло и не быть на старом месте. Или он ушел под землю. Или…

– Вот ты где!

Он распинал траву, очищая находку, ощущая, как сильнее забилось сердце. Конечно, это мог быть не тот камень. Но уж очень похож – почти идеально круглый, гладкий – такой они долго искали по всей округе, нашли на краю картофельного поля, потом волоком сюда тащили...

Кочевник опустился на колени, подцепил край камня пальцами, вывернул его, подвинул. Осторожно принялся разгребать землю лопаткой.

И тут в стороне что-то треснуло.

Кочевник оглянулся, увидал человека, выглядывающего из-за дедушкиной липы, начал подниматься, улыбаясь нежданному гостю.

– Давай! – ощерясь, крикнул гость.

И в тот же миг из зарослей, из крапивы и лопухов выскочили еще две фигуры, одетые в лохмотья, кинулись на растерявшегося Кочевника, свалили его и принялись мотать на него затхлое пыльное тряпьё…

5. Болдырев и компания

Его сопроводили в дом и усадили на скрипучий венский стул. По пути Кочевник пытался вывести конвоиров на разговор, спрашивал, кто они такие, что им надо, но незнакомцы угрюмо молчали. Чувствовалось, что они напуганы.

Кочевник уже понял, что эта троица наблюдала за ним, пока он обустраивался в избе Лопуховых. Это их голоса он слышал, вырубившись на диване. Ему бы тогда насторожиться, а он, дурак, всё списал на сонный бред.

– Давно вы следили за мной? Сразу, как я вошел в деревню? Или в лесу тоже вы были?

Он подкашливал, наглотавшись пыли и грязи. Ему на голову что-то напялили – то ли мешок, то ли наволочку. Руки связали за спиной, еще и примотали к туловищу. Он двигался как мумия из фильма ужасов.

– Надеюсь, вы цените, что я не сопротивляюсь. Это же явное недоразумение. На бандитов вы не похожи. На бандита немного похож я. Наверное. Но я не бандит. Зуб даю! Крест на пузо!

Кочевник видел этих людей мельком. Но они не показались ему опасными. Он и сейчас – связанный, обысканный, обобранный – не чувствовал от них никакой угрозы. А еще он мог поклясться, что среди напавших на него была девушка…

В доме его на какое-то время оставили в покое. Он сидел, привязанный к стулу, смиренно ждал. Скорей всего, кто-то один сейчас присматривал за ним со стороны, ничем себя не выдавая. А остальные, наверное, вышли посовещаться на двор – он слышал удаляющиеся шаги и скрип половиц.

Минут через двадцать вся троица опять собралась в комнате. Они, кажется, старались остаться незамеченными, но в чуткой тишине деревенского дома сделать это было невозможно.

– Ребят, я знаю, что вы здесь, – сказал им Кочевник.

– Ты нас видишь? – наконец-то прозвучал голос одного из троицы.

– Нет. Вы же мне мешок на голову напялили.

– Хорошо.

– Да ничего хорошего, если честно.

– Как тебя зовут?

– Лёня, – на всякий случай соврал Кочевник.

– А фамилия?

– Да зачем вам? Вы же не проверите, вру я, или правду говорю.

– Фамилия! - Голос был звонкий, молодой. И слегка картавый.

– Ну, Брежнев, – повторно соврал Кочевник.

– Лёня Брежнев, значит?

– Угу. Представляешь, как мне в школе было с таким-то именем?

– Это твой дом?

– Нет. Это изба Лопуховых. Но я их знаю. А мой дом был там, где вы трое на меня набросились.

– И что ты тут делаешь?

– Проезжал мимо, решил навестить родные места.

– Проезжал? На машине? Где она?

Кочевник почувствовал, как оживились его незримые собеседники. Понял, что пора менять ход разговора.

– Вот что, ребята, – строго сказал он. – Я вам выложил всё, а вы мне пока ничего не сказали. Накинулись подленько, в вонючие тряпки замотали, ножик мой любимый отобрали, идти под конвоем заставили. Вы кто вообще? Откуда взялись в моей деревне?

– Мы так… – кажется, картавый засмущался. – Случайно здесь… Заблудились…

– И накинулись на меня, чтобы дорогу домой выпытать, – хмыкнул Кочевник.

– Извини, мужик. Но мы тут боимся… всего… Вот и приходится осторожничать.

– Чего-то вы не договариваете, ребята.

– Так ведь и ты какой-то сус, Лёня Брежнев.

– Чего?

– Ну, подозрительный ты тип. Мутный!

– Да где я мутный-то?! Хотите, телефон мой полистайте!

– А мы пытались, он заблокирован.

– Так я разблокирую.

– И что мы там найдем?

– Ну а что в телефоне можно найти о человеке? Всё! Переписки, контакты, фотки в трусах, фотки без трусов. Я бы паспорту так не поверил, как телефону, если бы мне надо было что-то о человеке узнать…

На какое-то время установилась напряженная тишина. Кочевнику представлялось, как троица сейчас переглядывается, натужно шевелит бровями и жестикулирует – пытается невербально договориться, что им тут всем теперь делать.

– Ну ладно, – вернулся картавый голос. – Допустим, мы тебя сейчас развяжем. Ты же не будешь глупостей делать? Нам твоя помощь понадобится. Договоримся?

– Да не вопрос. Мать Тереза – моё второе имя.

– Весёлый ты мужик, Лёня Брежнев.

– Это когда у меня мешок на голове. А так – бирюк бирюком… Тебя-то хоть как зовут?

– Вася. Болдырев.

– Болдырев? – Кочевник хмыкнул. – Хорошая фамилия. Звучная. Как будто самовар в воду упал.

– Чего?! – возмутился картавый.

– Это цитата, – в разговор наконец-то включился еще один человек; судя по голосу – молодая женщина или даже девочка. – Из книги. Юрий Коваль, да?

– Коваль, – согласился Кочевник.

– Хороший писатель. “Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос”.

– “Телевизор тюкнулся об пол, как сотня сырых яиц”.

– Да, это даже лучше, – согласился девичий голос. – Я вам верю, Леонид. Вы Коваля читали… Вась, да развяжи ты его!..

С Кочевника начали стаскивать пыльное тряпьё. Он заморгал, закашлялся. Глаза слезились, и он не сразу смог рассмотреть своих пленителей. Только когда ему освободили руки, он растер слёзы, проморгался – и увидел их: трёх настороженных, напуганных детей взрослого возраста.

– Ну, привет, что ли, – сказал он им и вдруг заметил, что все они одеты в ярко-синие худи, прикрытые рваными куртками и выцветшими рубахами. Просматривалась и знакомая надпись: “Sample…”

– А ведь вы здесь не все, правда? – сказал Кочевник, хмурясь. – В лесу вас было больше? И вы кого-то там потеряли? Верно?

Они переглянулись и взяли наизготовку своё неказистое оружие: старый топор, кочевниковскувую же саперную лопатку и вилы с обломленным зубом.

– Кто ты такой на самом деле? – процедил невысокий очкарик. От волнения он стал еще больше картавить. – Я же велел без глупостей!

– Тихо, тихо! – Кочевник поднял руки и отступил на шаг. – Просто я уже видел такую одежду, как на вас. В лесу. Когда сюда шёл. Подумал, что вы из одной компании.

– Где он сейчас?

– Кто?

– Тот, кто был так же одет.

– А! Его самого я не видел. Только одежду. Она была в крови. Пропитана кровью.

– Какой на ней был номер?

– Номер?

– Да, номер. Ты тупой, дядя? – Картавый очкарик дернул куртку на груди, и Кочевник увидел, что за словом “Sample” стоит цифра 9. Он, еще не всё понимая, перевёл взгляд на девушку. Она повернулась, поправила фланелевую рубаху, приоткрывая свою надпись – “Sample 3”.

– Кажется, семь, – сказал Кочевник. – Я точно не помню. Но, скорей всего, там была цифра семь. Я подумал, это бренд такой.

– Семь – это Бернард, – сказала девушка. – Он был в группе Дениса.

– Что еще ты видел? – Очкарик угрожающе встряхнул вилы, как будто сбрасывал с них ком навоза.

– Что-то вроде следов короткой борьбы, – сказал Кочевник. – И еще… Мне показалось… Наверное, почудилось…

– Ну!

– Там был кто-то. Какой-то здоровяк. Это и есть ваш Бернард?

– Он тебя видел?

– Думаю, да.

– Как он себя вёл?

– Не знаю… – Кочевник пожал плечами. – Он меня напугал до чертиков. А еще он ревел. Дико так. Жутко. Я решил, что это леший.

– Мы зовём его Верзила, – сказала девушка. – И он убил Бернарада.

Кочевник открыл рот, чтобы как-то отреагировать на такое заявление. Но подходящих слов не подобрал. Только и произнес:

– Рассказывайте…

* * *

Сначала их было семнадцать.

Они очнулись на небольшой поляне в диком лесу, не помня, как здесь оказались. На всех были одинаковые кроссовки и брюки карго – черные с пятью карманами. И худи, которые отличались номерами – от одного до семнадцати. Такие же номера были на оранжевых рюкзаках-слингах.

В кармане худи они нашли желтые пластиковые карточки с коротким текстом на родном языке.

“Это не игра. Ты в смертельной опасности. Прояви себя, если сможешь. Покажи, на что способен. Убей того, кто попробует убить тебя. Если выживешь, останешься жить”.

В рюкзаках был запас еды, стеклянная бутылка минералки, стальной котелок, дождевик и зажигалка.

Два дня они оставались на месте, надеясь, что происходящее с ними – это розыгрыш, психологический эксперимент или телевизионное шоу.

А на третий день появился Верзила. Он вышел к их лагерю рано утром, разметал убогие шалаши, растоптал кострище – и скрылся в лесу.

Тогда они еще не поняли, насколько всё серьёзно. Они еще строили какие-то теории, делились версиями, вспоминали фильмы и книги с сюжетами, похожими на их историю.

А ночью Верзила вернулся и убил Августу “двенадцать” – жизнерадостную немку, которая умела “шють-шють” говорить по-русски. Она была самой старой в их странном отряде – в апреле ей исполнилось тридцать шесть.

В ту ночь Верзила мог убить их всех. Но, кажется, он этого не хотел. Верзила словно бы играл с людьми. Запугивал. Выжидал.

Он постоянно был где-то рядом. Идешь за дровами – и видишь его за деревом. Набираешь речной воды в бутылки, а он выступает из тумана на другом берегу – и смотрит. Дежуришь у костра – и вдруг в огонь, разбрызгивая искры, прилетает кабанья голова…

На шестой день Верзила убил Макса Климова. У него был второй номер, и он стал второй жертвой. Но это, кажется, получилось случайно.

Верзила утащил Макса в лес и долго его мучил – крики продолжались больше часа.

А потом Макс вернулся – кусками. Всю ночь Верзила кидал на поляну части его тела.

Марина Илеева, номер пять, тогда сошла с ума и повесилась на ремне рюкзака.

Теорий больше никто не строил. Надо было выживать – или сражаться, или бежать и прятаться.

Желтые карточки прямо говорили: “убей того, кто попробует убить тебя”. Поэтому номер пятнадцать – Серёга Иванов – предложил атаковать Верзилу. Основным оружием стали колья, заточенные осколками стеклянных бутылок и обожженные на костре. Дополнительно приготовили факелы и зажигательные снаряды из просмолённой травы и шишек.

Им даже не пришлось заманивать великана в ловушку. Он словно бы знал о засаде и нарочно в нее пришёл. Поначалу всем казалось, что план сработал – несколько кольев застряли в теле Верзилы. Ободрившиеся парни продолжали колоть кружащегося на месте врага, девчонки закидывали его огнем.

А потом Верзила схватил Серёгу и буквально тремя ударами разметал собравшуюся вокруг него толпу.

Много человек тогда пострадало.

А Серёгу нашли на следующий день. Он висел на ёлке, нанизанный на сук. И он был весь утыкан сухими палками, как игольная подушечка иголками.

Скорей всего, он был жив во время страшной экзекуции…

* * *

– Вот тогда Ася предложила свой план, – сказал картавый Болдырев.

– Ася? – Кочевник приподнял бровь.

– Это я, – отозвалась девушка и подняла руку, словно ученица, желающая выйти к доске. – После смерти Серёги стало понятно, что в драке Верзилу не одолеть. Если бы у нас было настоящее оружие, а не острые палки – тогда, возможно, мы могли бы защищаться. Но у нас даже ножей не было. Мастерить луки и стрелы? Никто не знал, как правильно это делать. А экспериментировать времени не было.

– И еда уже кончалась, – добавил Болдырев.

– Поэтому я предложила разделиться на четыре отряда. И разойтись в разные стороны. Преследовать всех Верзила просто физически не сумеет. И если поспешить, то можно от него оторваться, выйти в безопасное место, к людям, попросить помощи…

– И вы пришли сюда, – угадал Кочевник.

– Да. Вчера. Сбили замок. Осмотрели дом. Спрятались на чердаке. А утром увидели вас. Мы боялись, что вы заодно с Верзилой. Кто-то же всё это организовал! Одежда, записки…

– Звучит как безумный бред, – сказал Кочевник.

– Ты нам не веришь? – вскинулся Болдырев.

– У меня двойственные чувства… – Кочевник поскрёб пальцем щетину на затылке, пожевал губу, подбирая слова. – Я как будто кино смотрю… Изнутри… Вроде и веришь в происходящее, но разум сопротивляется, подсказывает, что это всё понарошку, что взаправду такого быть не может… И я сейчас думаю, что всё это больше похоже на какой-то изощренный странный розыгрыш... Как хоть этот Верзила выглядит?

– Ты же видел его!

– В лесу, в сумерках, издалека… А подойти ближе, чтобы познакомиться, я как-то не сообразил.

– Он очень высокий… – Ася подняла руку над головой и привстала на цыпочки. – Думаю, метра два с половиной. Может даже немного больше. Возможно, у него генетическая болезнь. Акромегалия или что-то подобное.

– Двигается он очень быстро, – сказал Болдырев. – От такой туши не ожидаешь.

– Он голый? Шерстью покрыт? Или одетый?

– На нем что-то вроде обтягивающего комбинезона, – сказала Ася. – На гидрокостюм похожий.

– Или на латексный наряд из сексшопа, – добавил Болдырев. – Но мы это не сразу разглядели. Издалека казалось, что это кожа у него такая.

– А лицо? – спросил Кочевник. – Лицо у него человеческое? Или морда какая?

– Нет у него лица, – сказал Болдырев.

– Как это? Голый череп, что ли?

– На нем маска, – сказала Ася. – Такая – на всю голову. Темная, из того же материала, что и костюм. Дырки на месте глаз. На месте рта – щель. Бугор на месте носа. Ушей не видно. Волос нет.

– Значит, не леший, – решил Кочевник. – Есть идеи, кто он?

– Урод какой-то, – сказал Болдырев. – Богатый психованный маньячило-выродок. Извращенец. Убивает людей, чтобы поразвлечься.

Кочевник скептически покривился, дёрнул плечом:

– Другие версии есть?

– Слушай, ты, Лёня Брежнев! – вспылил Болдырев. – Мы уже строили всякие теории, но это никак не помогло! Нам выбираться надо! Скажи, куда идти, и мы сами пойдем, если ты помогать не собираешься!

Кочевник исподлобья глянул на Болдырева, и тот стушевался. Минут на пять установилась тишина. Кочевник обвёл взглядом собравшуюся в комнате компанию. Особенно внимательно оглядел третьего гостя – тот мялся у окна, следил за улицей. За всё время он не проронил ни звука. И вообще выглядел как-то отстраненно…

– Глухой? – спросил Кочевник.

– Что? – Ася проследила его взгляд. – А! Это Крис. Он по-русски не говорит. Он из Америки.

– Американец? Из Штатов?

– Да. Из Аризоны.

– Ишь ты. Всегда мечтал поговорить с американцем… А вообще много иностранцев у вас было?

– Нет. Бернард. Августа. Крис. И Юхан. Из Швеции. Но мы его совсем не понимали.

– Остальные все русские?

– Русскоязычные.

– Как давно вы покинули лагерь?

– Семь дней назад.

– И всё это время бродили по лесам?

– Да. Наш отряд должен был идти на запад. Мы старались держать направление, но заблудились.

– Все отряды разошлись по сторонам света?

– Да. Четыре отряда. Север, юг, восток. Нам достался запад. Мы тянули жребий.

Болдырев молчал, как будто обиделся. На все вопросы отвечала Ася. Кочевник потребовал вернуть телефон, разблокировал его, открыл навигатор. Связи не было, Интернет так и не работал, но все нужные карты Кочевник загрузил в память телефона еще несколько лет назад…

– Значит, лагерь ваш был где-то к востоку отсюда. Допустим, километрах в двадцати-тридцати. Или чуть дальше… Там самая глушь всегда была – даже во времена колхозов и лесхозов… Вам здорово повезло, раз вы сюда добрались.

– А остальные… Могли куда-то выйти?

– Северные – вряд ли. На севере места малолюдные – можно чуть не до Белого моря идти, и никого не встретишь. Там есть трасса, но до нее еще добраться надо… На юге – болота и старые торфяники. Гиблые места. На востоке можно спастись, если выйти к рекам и вниз по течению двинуть. Но там настоящая тайга. Не сибирская, конечно. Но не менее дикая… Этот Бернард с номером семь – в какой группе был?

– В северной.

– А одежду его я нашел здесь – как если бы он с вами шел. Значит, тоже с пути сбился. Ушел с нужного направления.

– Так ты нам поможешь? – подал голос Болдырев.

Кочевник посмотрел на него, пожал плечами.

– Не уверен… Но вывести вас к людям я могу…

* * *

Первым делом он накормил гостей обедом. Они здорово оголодали, поэтому Кочевник обошелся без походных разносолов – во избежание проблем с пищеварением. Сделал простой бульон с картофельным пюре из порошка и выдал каждому по два крекера.

– Сколько вы без еды?

– Вчера вечером доели последнее из того, что было в рюкзаках, – ответила Ася. – Пакетик гречки на троих.

– А до этого как питались?

– Основное мы съели еще в лагере. Когда расходились, сложили всю оставшуюся еду, разделили поровну. На этом и жили, растягивали. Еще грибы попадались, орехи, ягоды.

– Я птицу один раз сбил, – похвастался Болдырев. – Просто камнем. Потом еще много раз пробовал, не получалось.

Кочевник вскипятил еще воды, заварил овсянку в побитой плошке, найденной на полке у печи, распорядился строго:

– Здесь вам добавка, но возьмёте через полчаса, не раньше! И другую еду не трогайте, а то кишки завернёт.

Он отобрал у Криса лопатку, взял у Болдырева свой складной нож, достал из рюкзака фальшфейер и сунул его в карман штанов.

– Вы куда? – спросила Ася.

– Дело надо доделать. От которого вы меня отвлекли.

– Копаете что-то?

Кочевник не ответил, опять подключил телефон к пауэрбанку, проверил, на месте ли зажигалка, кинул в рот крекер. На пороге обернулся, сказал:

– Никуда не уходите.

И ушёл на улицу.

* * *

В одиночестве думается лучше. Особенно если занимаешься чем-то монотонным: идешь, пилишь, копаешь…

Эти трое не врали. Они верили во всё, что рассказывали.

Кислота? Грибы? Дурь?..

У Кочевника не было опыта расширения сознания. Но наркош разных видеть ему доводилось. Ни Ася, ни очкастый Вася Болдырев на наркоманов не походили. Разве только молчаливый американец Крис…

Сектанты?

Беглые психи?..

Может, не связываться с ними? Вернуться в Фёдоровское, выехать в места, где появится связь, позвонить в 112 – “Алло! В деревне Фомино при странных обстоятельствах умирают люди!” – и пусть дальше компетентные органы разбираются.

Но как-то это не по-человечески.

Да и не по закону, наверное. Компетентные органы вполне могут вспомнить статью “Оставление в опасности” – особенно если найдут в заброшенном доме трёх мертвецов.

Что-то тут происходит – это несомненно. Но история про неуязвимого великана, истребляющего разношерстную группу людей, выглядит совсем уж дико – поверить в такое сходу не получается…

Кочевник посмотрел на дедову липу, подумал: а не забраться ли наверх, как когда-то? Вдруг с высоты – из “вороньего гнезда” пиратской мачты – откроется какой-нибудь незамеченный секрет?

Он покачал головой: секретов уже в избытке, новых совсем не хочется. Да и сверзиться со старой липы можно так, что костей не соберёшь. Цеплючесть у него уже не та, что раньше: чем больше возраст человека, тем дальше он от приматов…

Кочевник нашел в траве плоский камень, сел рядом на четвереньки, принялся осторожно подрубать дёрн. Копать надо было на полметра – так ему помнилось.

Он вынул весь дёрн и стал выгребать серую землю – то лопатой, то пальцами. Какие-то смутные образы, ощущения крутились в памяти – и вдруг они сложились в четкое ясное воспоминание: они с Алисой сидят перед ямкой, смотрят друг на друга, держат коробку. Камня тут еще нет – они притащат его позднее.

“На счёт три”, – шепчет Алиса.

Они считают и вместе опускают жестяную коробку. Земля холодная. Обрубленный корешок сирени царапает запястье. В липе шумит ветер. Квохчут куры.

“В пятьдесят!” – строго напоминает Алиса.

Он кивает. Ему кажется, что это страшно далеко – время, когда им обоим исполнится пятьдесят лет.

Они вынимают руки из ямки. Коробка остается на дне. Они прикрывают её куском шифера. И засыпают землей. Сердце сладко обмирает, когда их руки случайно соприкасаются. Хочется, чтобы это продолжалось и продолжалось, но кучка земли становится всё меньше.

Лето кончается.

Завтра они расстанутся…

Лопатка скользнула по шиферу. Кочевник тут же откинул её в сторону, наклонился ниже, стал вычерпывать землю ладонями. А когда под шифером он увидел подгнивший уголок коробки, ему вдруг сделалось так страшно, что захотелось всё зарыть как было, и сбежать…

Но это наваждение растаяло за секунды.

Кочевник вынул коробку из ямы – острый корешок царапнул запястье – и положил её на колени.

– Я немного задержался. Извини.

Он обтер коробку ладонями – словно приласкал. И открыл её.

Внутри были две стеклянные банки, запечатанные пластмассовыми крышками с криво нацарапанными инициалами.

В банках лежали свернутые бумажные листки.

Кочевник сначала достал свой. Развернул.

“Алиса, привет! Неужели тебе пятьдесят лет? Надеюсь я сейчас сижу перед тобой и смотрю как ты читаешь это письмо. Сразу хочу спросить: у тебя есть муж? Если есть то я ему очень завидую. Но это секрет! Я все же думаю, что это письмо ты так и не прочитаешь…”

Он заплакал.

“... наше лето останется самым счастливым воспоминанием в моей жизни…”

Буквы расплывались.

“... я так и не сказал тебе главного. Ты говоришь что я ничего не боюсь. Но я струсил…”

Он бережно свернул листок, убрал его в нагрудный карман.

В липе шумел ветер. На одичалой яблоне высвистывала синица. Где-то совсем рядом жужжал шмель.

Кочевник вытер глаза, прошмыгался, открыл вторую банку, вынул письмо, развернул его.

“Саня! Ты же не распечатал наш секретик раньше времени?! Надеюсь, что так. Иначе это самый подлый обман, за который ты будешь должен мне две шоколадные медальки. Или даже три!..”

Он бежал взглядом по убористым ровным строчкам, а в голове его звучал озорной голос Алисы.

“... очень интересно, какая у нас теперь жизнь. Наверное, все уже летают к Луне. Вот ты был на Луне, Саня?..”

– Нет, – ответил Кочевник, глупо улыбаясь. – Дорого выходит. Как неделя в Красной Поляне.

“... ты всё ещё помнишь, как мы поцеловались? Хочу признаться! Ты не первый, кого я целовала. До тебя у меня был бабушкин помидор! После поцелуев я его съела. Но он был не вкусный…”

– Если не вкусный, то ревновать я не буду.

“... очень жалко, что мы больше не увидимся. Но я буду тебе писать! Плохо, что у вас нет телефона. Я бы тебе позвонила. У мамы на работе есть телефон, и она иногда разрешает им пользоваться…”

– Телефон у меня давно есть. Но ты же всё равно не позвонишь.

“... знаешь, Саня, я очень рада, что мы познакомились. Ты хороший. Честный. И храбрый! Помнишь, как ты спас меня от бодучих баранов? А как подрался из-за меня с Борькой Гаевым?..”

– Не помню. Что за Борька?

Надрывное жужжание усилилось – явно это был не шмель, а кое-что покрупнее. Кочевник поднялся, озираясь. Заметил на фоне неба чуть размытое темное пятно. Оно росло, приближалось, покачивалось.

Кочевник понял, что его сейчас видят, и поднял руку.

Небольшой четырехвинтовой коптер облетел его по широкому кругу и пошел на снижение. Приземляться он не стал – завис в метре над травой, подергался, словно привлекая к себе внимание. И когда Кочевник шагнул к нему, сбросил что-то черное, опоясанное желтой лентой.

Тут же из травы раздалось негромкое шипение и послышался искаженный фильтрами голос:

– Мужик, ты меня слышишь? Возьми рацию и ответь.

Коптер чуть поднялся и отлетел в сторону, продолжая вести наблюдение.

Кочевник сделал еще пару шагов, наклонился, поднял рацию, обмотанную жёлтым скотчем, покрутил её в руках.

– Там есть кнопка, – подсказывал шипящий голос. – На боку, слева. Нажми и говори.

Кочевник придавил клавишу передачи, выждал пару секунд, спросил:

– Кто вы?

Отпустил.

– Не надо вопросов, мужик. Просто уходи, откуда пришел. Если останешься, умрешь…

6. Ультиматум

На рации не было никаких надписей – ни наклеек, ни гравировки. Даже имя производителя на пластмассовом корпусе оказалось стёрто – выплавлено горячим. По весу и габаритам можно было предположить, что мощность рации вряд ли превышает пятнадцать ватт – нормальных, а не китайских. Значит, собеседник находился не так уж и далеко – километрах в десяти. Может, в двенадцати…

– Мне нужно два часа, чтобы собраться, – сказал Кочевник.

– У тебя нет ни минуты, – отозвалась рация. – Уходи прямо сейчас. Один.

– Но я оставил телефон в доме. А у меня на нем карты, навигация. Без них я потеряюсь в лесу и сдохну от переохлаждения.

– Пятнадцать минут тебе на сборы. Ничего не говори остальным. Просто уходи.

– У меня там еда разбросана, вещи сушатся. Мне бы собрать рюкзак, переодеться. За час я должен управиться!

– Ты, что, идиот? – Собеседник разозлился. – Тебя на куски порвут, если ты не уйдешь!

– Ну ладно. Дайте сорок минут, но я попробую уложиться за полчаса, – продолжил торговаться Кочевник.

– Точно, идиот, – резюмировал голос. – Ладно, жди. Мне надо посоветоваться…

Кочевник улыбнулся жужжащему коптеру и помахал рукой – он хотел, чтобы его и дальше считали идиотом – как можно дольше. Косить под дурачка выгодно, когда лихорадочно пытаешься придумать что-нибудь умное.

Кочевник уже догадался, что неведомые согладатаи не знают, кто он такой. Иначе они назвали бы его по имени – чтобы их угрозы звучали весомей. И он догадывался, что его появление стало для них сюрпризом – иначе они не брали бы паузу на совещание. Когда всё идёт по-плану, совещаться не о чем…

– Как тебя зовут? – ожила рация.

– Лёнька, – сказал Кочевник. – А тебя?

– Откуда ты тут взялся?

– Клад ищу. Писали, будто какой-то поп зарыл тут золото…

– Какие у тебя дела с сэмплами?

– С кем?

– С беглецами.

– А! Ты про тех дуриков? Они странные, я держусь от них подальше.

– Что они тебе рассказали?

– Что играют в какую-то дебильную игру. Они меня боятся. Ничего не говорят. Угрожают.

– Это отбросы. Брак. Не разговаривай с ними.

– Не собирался… А ты кто?

– Никто. Но если тебе без имени никак, то можешь называть меня Егерем.

– Понял… Вы тоже копаете? Конкуренты, да? Разборки у вас?

– Не твое дело. Даем тебе сорок минут на сборы. И чтобы духу твоего тут не было.

– Ладно, Егерь, ваша взяла… – Кочевник быстро глянул на ручные часы, засек время. – Получается, клад мой вы уже нашли… Может, поделим, а?

– Ты уже всё получил. Сорок минут у тебя. Не успеешь уйти – умрешь.

Коптер взмыл к небу. Кочевник проследил за ним – скрылся коптер на севере, но это могло ничего не значить.

Кочевник попытался еще раз вывести неведомого Егеря на разговор, но рация больше не отзывалась. Кочевник покрутил её в руках, переключил канал – и она вдруг задымилась, сделалась горячей. Он отбросил переговорное устройство, опасаясь возможного взрыва или еще какой-нибудь неприятности.

Но всё обошлось.

Вот только от сорока минут осталось тридцать восемь.

* * *

К избе Лопуховых он не бежал, а мчался. Он еще не принял решения, как поступить. То ли и в самом деле уйти, бросив странную компанию “сэмплов”. Он достаточно им поможет, если оставит еду и объяснит, в каком направлении искать людей. А сам, когда выйдет в безопасное место, сразу поднимет тревогу. И как будто это самый верный и надежный план.

Только загадочный Верзила всё портит – вряд ли он станет ждать, когда Кочевник вызовет сюда спасателей. Бросить сейчас “сэмплов” – обречь их на смерть.

Но может они ее заслужили?..

Голос в рации назвался Егерем. Значит, здесь и в самом деле идёт охота. В роли добычи – люди в пронумерованных худи.

Можно ли вообще их спасти?

Но как он поможет, если останется с ними?

Бежать за помощью, пока отпускают – это лучший вариант…

Кочевник ворвался в дом, рявнул с порога:

– Соберите еду!

Он подхватил рюкзак, сгрёб спальник. Увидел, что Ася и Крис не думают ему помогать; они застыли в напряженных позах, зачем-то вцепившись в крестьянские орудия: вилы и ухват. Кочевник понял, что за время его отсутствия здесь что-то произошло.

А где Вася?

Быстрая тень скользнула из-за печи, встала у Кочевника за спиной, приобняла его, прижала к горлу изогнутое лезвие косы.

– Я здесь. Шевельнешься, разрежу до позвонков!

Струйка крови защекотала шею.

– Да вы чего, ребята?! – возмутился Кочевник.

– Я следил за тобой, – прошипел ему в ухо Болдырев. – С кем ты говорил по рации? Кто прислал коптер?

– Да я их не знаю!

– Не ври!

– Они не представились! Велели мне убираться! Дали полчаса времени! Потом убьют!

– Врешь.

– Не вру! Они мне угрожали!

– А записки? Что ты там выкапывал? Инструкции?

– Это детские письма!

– Где они?!

– В кармане. В нагрудном…

Болдырев еще крепче прижал косу к горлу Кочевника. Распорядился:

– Ася, достань!

Девушка кивнула, поставила ухват к стене, шагнула вперед. Стараясь не смотреть на Кочевника, вытащила у него из кармана бумажные листки, развернула один. Объявила:

– Почерк детский.

– Читай! – велел Болдырев.

Она помолчала чуть, убегая глазами вперед по тексту. Потом начала:

– “Саня! Ты же не распечатал наш секретик раньше времени…”

– Э, погодите! – шевельнулся Кочевник. – Я ведь вам соврал! Не Лёня я. Меня Саней зовут. Это мне письмо. Саня я!

– Там дальше личное, – предупредила Ася.

– Читай! – повторил Болдырев.

Девушка неуверенно взглянула на Кочевника. Тот дёрнул плечом, разрешил:

– Можно.

Она опять выдержала паузу, выбирая, откуда продолжить. Нашла:

– “...Знаешь, Саня, я очень рада, что мы познакомились. Ты хороший. Честный. И храбрый! Помнишь, как ты спас меня от бодучих баранов?..”

Ася произнесла это так, словно сама спрашивала, а не чужие слова проговаривала. И Кочевник кивнул бы, если бы не коса у горла.

– “...А помнишь, как я боялась грозы, а ты сделал громоотвод и сказал, что теперь можно не бояться?”

Он невольно улыбнулся, вспомнив, как гром и молнии загоняли Алису под одеяло.

– “...А еще ты пять дней подряд гонял палкой петуха. Воспитывал его, чтобы он больше на меня не бросался…”

Голос Аси звучал так знакомо – как будто это сама Алиса каким-то образом перенеслась сюда сквозь время – и читала Саньке Кочевнику своё же письмо.

– …Рядом с тобой мне спокойно. Я знаю, что ты всегда поможешь, спасешь от всего: от грозы, от баранов, от петуха и от приставучего Борька Гаева. Как я теперь буду жить без твоей защиты?..

– Её звали Алиса, – тихо пояснил Кочевник, хотя никто у него ничего не спрашивал. – Это было наше последнее лето вместе. Так мы думали. И мы оставили друг другу письма, чтобы прочитать их, когда нам исполнится пятьдесят. Вот почему я сюда пришел.

Болдырев буркнул что-то, опустил лезвие косы, отодвинулся.

– Я люблю тебя, Саня, – сказала Ася, и Кочевник вздрогнул.

Стало тихо.

– Так она не приехала? – спросил Болдырев.

– Она умерла, – сухо ответил Кочевник. Он привалился к печи, ощупал горло, вытер кровь рукавом.

– А вы успели повидаться? – спросила Ася, возвращая Кочевнику письмо.

– Да. Мы виделись каждый день. Тридцать лет. Всё время, пока она была моей женой.

И опять все замолчали. Кочевник буквально физически ощущал, как уходят выданные ему спасительные минуты – но не решался нарушить тишину.

– Извини, что порезал тебя, – сказал наконец Болдырев. – Но я видел коптер и рацию. И эти записки… Я подумал, что ты заодно с Верзилой.

– Хорошо хоть не сразу зарезал, – сказал Кочевник. – Кто бы тогда спасал ваши задницы?

– Думаешь, есть шансы?

– Есть минут пятнадцать, чтобы приготовиться… Делайте, как я скажу…

* * *

План был простой, отчаянный, но пока единственный: Кочевник отвлекает на себя внимание, а остальные в это время незаметно покидают дом и удирают через одичавшие сады в перелески. Там их отряд воссоединяется. И уже вместе они как можно быстрее двигаются в сторону цивилизации.

– Вы по-тихому слиняете через двор, – объяснял Кочевник еще раз. – Ничего с собой не берите, идите налегке. За домом сплошь дикие кусты. Потом через старые сады уйдете в овраг – там трава выше головы. Когда овраг кончится, бегите по зарослям точно на запад, пока я вас не догоню.

– Ты дашь нам компас? – спросила Ася.

– Нет у меня компаса. Ориентируйтесь по церкви, ее отовсюду видно. Косая перекладина креста верхним концом показывает на север. А главный вход обращен как раз к западу…

Кочевник велел всем переодеться, благо старого тряпья в доме оказалось достаточно: брезентовые куртки, свитера с оленями, варёные джинсы, шапки-петушки, клетчатые рубахи из фланели. Только трусов и лифчиков не нашлось – но даже если бы они были, вряд ли кто-то согласился бы надевать чужое ношенное бельё.

– В вашей одёже с номерами может быть маячок или какая-нибудь метка. Поэтому снимайте всё. Кроссовки тоже. И рюкзаки придется бросить.

Все эти вещи они сложили кучей, спрятали глубоко в подпечке, загородили мусором и кухонной утварью – пусть маячки продолжают работать – если они там есть. Обуви на замену всем не нашлось, только Болдыреву повезло – ему достались старые кирзовые сапоги. Они оказались велики, но Кочевник показал, как мотать портянки – и худо-бедно Болдырев в этих сапогах разместился. А вот Асе и американцу пришлось повозиться: вместо обувки они накрутили на ступни куски занавесок, заделали концы, обвязали тесёмками, поверх натянули носки из запасов Кочевника.

– Только лаптей вам не хватает, – сказал Кочевник, понимая, что всё это безобразие свалится с ног минут через пятнадцать после побега.

– На чердаке есть! – спохватилась Ася. – Я видела!

– Идите так, – решил Кочевник. – Лапти носить уметь надо. Да и времени не осталось. В лесу что-нибудь придумаем.

Он взглянул на часы, подхватил собранный рюкзак и вышел из дома. Целую минуту потратил на крыльце – просто встал у перил и смотрел по сторонам. Он не знал, наблюдают ли сейчас за ним. Надеялся, что да – наблюдают, следят внимательно.

Ребята как раз должны были выбираться через двор.

Он сошел по ступенькам, помахал руками над головой, попрыгал, покрутился – внимание отвлекал.

Всё было тихо: ни тебе жужжащих коптеров, ни шипящих раций. С задворков тоже никаких звуков не доносилось – это хорошо.

– Я ухожу! – крикнул Кочевник.

Он и суток не провёл в деревне, а уже успел натоптать здесь тропку.

– Совсем ухожу, – повторил он тише и повернул за угол дома.

Там – в колючих кустах терновника – стоял Верзила.

Кочевник замер.

Верзила на него не смотрел – игнорировал. Он не выглядел живым: не дышал, не шевелился, ничем не пах. Казалось, это стоит большая кукла-аниматроник, уродливый великан из лабиринта ужасов, пластиковая декорация из парка жутких аттракционов.

Но потом что-то случилось, и Верзила очнулся: дернул головой, поднял руку – и, подминая терновник, рванул к дому. Миг – и он исчез на задворках. И там вдруг страшно закричала Ася, заорал Болдырев, затрещали доски, захрустели кусты.

Верзила вышвырнул всех на тропу – к ногам Кочевника. Ася была жива, пыталась встать. Потерявший очки Болдырев не шевелился. Американец дёргался то ли в припадке, то ли в агонии.

Верзила прошелся перед своими жертвами. Наверное, ему нравилось их разглядывать. Возможно, он выбирал, кого прикончить, придумывал, как именно это сделать. Но если великан и получал сейчас извращенное удовольствие, если он и испытывал какие-то патологические чувства от своей безраздельной власти над жертвами, то прочитать это по его лицу было никак невозможно: жуткая гладкая маска скрывала любую эмоцию.

Кочевник быстро глянул на часы – для бегства у него оставалось восемь минут.

Он почему-то почти не чувствовал страха. Возможно, весь свой страх он уже пережил в лесу. Тогда его до одури напугало НЕВЕДОМОЕ. А теперь – при свете дня – Кочевник видел просто какого-то урода-психопата в облегающем комбинезоне, похожем на вторую кожу. Да, этот урод нечеловечески силён. Да, он ростом под три метра. Его стоит опасаться. От него лучше держаться подальше.

Но это понятный враг. Чудовищный, загадочный, незнакомый – но всё равно понятный…

Верзила схватил американца за ноги, приподнял на вытянутой руке, разглядывая – так привередливая хозяйка выбирает ободранного кролика на рынке. Бросил. Сгрёб поднявшуюся Асю со спины, обнял её лапищами, оторвал от земли, прижал к себе, сдавил – словно большую тряпичную куклу отжимал после стирки.

Ася застонала.

Кочевник положил руку на ремень, нащупал пальцами нож…

У него еще было семь минут. Вполне достаточно, чтобы скрыться в лесу. Возможно даже его не станут преследовать, позволят уйти, как обещали…

Он увидел бледное лицо Аси.

“...Я знаю, что ты всегда поможешь, спасешь от всего…”

Её глаза.

“...Ты хороший. Честный. И храбрый!..”

Этот взгляд.

“...Я люблю тебя, Саня…”

– Ну что я за дурак! – отчаянно рявкнул Кочевник, сдернул с ремня нож и с размаху засадил его Верзиле в бок – примерно туда, где у обычного человека должна быть печень.

7. Крепость

“Ну что ты за дурак”, – ласково сказала Алиса. Она не открывала рта, просто смотрела на него – но он отчетливо слышал её слова.

“Вечно ты ввязываешься во всякое. Пора бы остепениться…”

Сейчас ей было лет тридцать. Он помнил эту стрижку – Алиса сходила к парикмахеру за два дня до Нового года, сменила причёску, покрасила волосы – и потом весь вечер приставала: “неужели ты не видишь, что я другая?” Конечно, он видел. Сразу заметил. Но он поддразнивал её, играл: “Как будто что-то не так… Брови выщипала? Помаду новую купила?”

“Я скучаю”, – мысленно сказал Кочевник. И она его услышала, улыбнулась.

“Будешь себя так вести, увидимся очень скоро”.

“А ведь я нашел наши письма”, – сообщил он ей.

“Уже прочитал?”

“Да”.

“И как?”

“Я плакал”.

“Жалко, что меня не было рядом. Я бы всё отдала, чтобы посмотреть на плачущего Кочевника”.

“А ты была там. Я это чувствовал”.

“Может и была… Может, я всегда с тобой. Присматриваю. Чтобы ты не вёл себя как полный дурак”.

“У тебя плохо получается”.

“Ну, как видишь, я всё же пришла для серьезного разговора”.

“Почаще бы”.

“Да. Но это не так просто”.

“Останься сегодня на подольше”.

“Хорошо. Расскажи, что это за девчонка, из-за которой ты полез в драку...”

* * *

Он очнулся и закашлялся, пачкая пол кровавой пеной. В ушах звенело, голова кружилась, тело на любую попытку движения отвечало болью.

– Живой, – сказали рядом.

Он, морщась, повернул голову. Ася и Болдырев смотрели на него, как дети смотрят на помоечного котёнка, потрепанного собаками: с участием, с жалостью, с любопытством – и с плохо скрываемой брезгливостью.

Они все находились в избе Лопуховых, в той самой комнате, где готовились к побегу.

– Что произошло? – спросил Кочевник.

– А что ты помнишь? – отозвался Болдырев. Без очков он не был на себя похож.

– Помню, как втыкаю нож в этого урода. Я его убил?

– Скорей, разозлил. Он немного тебя помял, а потом закинул в дом через окно у крыльца. Кажется, он хотел, чтобы ты еще пожил.

– У меня оставалось семь минут, – вспомнил Кочевник. – Егерь по рации обещал меня не трогать, пока не выйдет время.

– Теперь время вышло, – сказал Болдырев.

– А вы? Почему выжили?

– Спроси у Верзилы при следующей встрече. Думаю, он оставил нас на сладкое.

Только сейчас Кочевник заметил, что с ними нет американца.

– Где Крис?

– У Верзилы.

– Он мёртв?

– Наверное. Но не факт. Верзила может долго с ним играться. Мучить… Лучше уж умереть.

Кочевник, постанывая, поднялся с пола. Давненько он не чувствовал себя насколько хреново! Но кости, вроде бы, целы, суставы гнутся – уже неплохо.

Он подтянул к себе порванный рюкзак, открыл кармашек на клапане, выгреб все лекарства, нашел аспирин, закинул в рот сразу три таблетки, разжевал – горечь обезболивающего перебила вкус крови.

– Минут через двадцать я оклемаюсь, и можно будет повторить.

– Что повторить? – не понял Болдырев.

– Бегство.

– Ну нет! Туда я не сунусь!

– А есть другие варианты?

– Там мы сразу сдохнем! А тут еще поживём.

– С чего ты взял?

– Верзила растягивает удовольствие. Он убивает кого-то одного, а остальным дает передышку. Так было в лесу, в лагере. И здесь то же самое: он мог прикончить нас всех на улице, но не стал этого делать. Выбрал только одного – Криса. А почему? Ему нравится процесс. Он играет с нами, как кошка с мышами. Кончимся мы – кончится его игра…

Ася пока не проронила ни слова. Кочевник посматривал на нее, ждал, что и она что-нибудь скажет. Но девушка как будто в ступор впала. Кочевнику вспомнились фазы принятия неизбежного: похоже, Болдырев пришел к стадии принятия и смирения, а вот Ася застряла в депрессии.

“А сам я где?” – спросил у себя Кочевник. Если бы он был сейчас один, то задал бы этот вопрос вслух. – “Отрицание, кажется, прошло. Гнев, как будто, прорвался. Теперь начинается торг?..”

– Что еще вам известно об этом Верзиле? – спросил Кочевник. – Выкладывайте.

– Мы же всё рассказали, – Болдырев дернул плечом.

– Уверен, не всё! Вспоминайте. Любая мелочь, какие-нибудь пустяки, которым вы не придали значения – всё может оказаться важным.

– Ты видел его почти столько же, сколько и мы. И что ты о нем знаешь? Давай, выкладывай!

– А вы сами? – Кочевник ткнул пальцем в сторону Болдырева. – Кто вы такие? Почему вас собрали вместе? Почему вас убивают? Может, эти вопросы помогут найти разгадку? Егерь называл вас мусором, браком. Почему?

– Ты нас обвиняешь в чем-то? – Болдырев ощерился. – Решил, что мы бомжи из “Игры в кальмара”? Да?

– Нет… – Кочевник мысленно велел себе не горячиться, выдержал паузу. – Я просто пытаюсь придумать, как спастись. Что последнее из обычной жизни вы помните? Вдруг подсказка прячется в вашем прошлом? Давай, Вася. Расскажи. Что с тобой случилось в тот день?..

* * *

…Конверт был из грубой шершавой бумаги. В нем лежали деньги – премия за квартал. Начальник ничего не говорил, ничего не объяснял – просто сунул конверт Васе в руки и подмигнул.

Нежданный бонус к зарплате Васе вручили пятого июля. Он как раз собирался в отпуск, так что деньги пришлись очень кстати. Этим летом Вася наконец-то надумал слетать в Турцию. Стыдно сказать: человеку скоро исполнится двадцать пять, а он еще ни разу не был на море! Ну, кроме Азовского, которое Вася – как и все его знакомые – морем не считал.

За две недели курортного отдыха Вася рассчитывал не только наотдыхаться на год вперед, но и поправить свои личные дела. Он расстался с девушкой семь месяцев назад. А новые знакомства не задавались. Завести роман на море – это как два пальца об асфальт – так представлялось Васе. И деньги в конверте кратно увеличивали шанс на приятное знакомство.

Домой Вася поехал на такси. Водителя звали Сухроб – Вася запомнил это, потому что имя было похоже на слово “сугроб”, и Васе показалось это забавным.

Примерно в километре от дома они застряли в пробке – впереди была авария. От шума, от смога у Васи заболела голова, и он решил, что дойдет пешком – он опаздывал, ему надо было спешить. Он отдал водителю деньги – прямо из конверта…

Что было дальше, они не знал…

* * *

– Думаешь, тебя ограбили? – спросил Кочевник. – Дали по башке, отняли конверт?

– Это напрашивается. Но я этого не помню.

Болдырев придвинулся к Асе, тихо коснулся её плеча:

– Теперь твоя очередь. Ты рассказывала, что была в школе. А что последнее ты запомнила?

Ася посмотрела на него, словно не узнавая, не понимая, чего от нее хотят, нахмурилась, насупилась – казалось, она сейчас заплачет. Кочевник тоже подвинулся к ней ближе, заговорил как с маленьким ребенком:

– Всё будет хорошо. Мы обязательно придумаем что-нибудь. Но ты вспомни, где ты была перед тем, как оказалась в лесу? Что делала? Какой это был день?

Ася перевела взгляд на него, чуть просветлела лицом.

– Девятое июля, – тихо сказала она. – Было ясно. Солнце светило прямо в окно. Рамы были открыты. И на улице громко чирикали воробьи. Помните, как у Горького? “Чив ли я? Чив, чив!..”

* * *

…Ася запомнила дату, потому что утром вывела ее мелом на доске. Шли каникулы, и даже летний лагерь для малышей уже закрылся, но для Аси учебный процесс не закончился: она сама вызвалась за лето подтянуть отстающих ребят.

Три года она преподавала русский язык и литературу, хотя по диплому она была учителем младших классов. В городе, возможно, такая вольность не прошла бы. Но в сельской школе педагогов-предметников катастрофически не хватало, поэтому Асе еще отбиваться пришлось от предложений: завуч с директором были готовы отдать ей и математику, и музыку, и обществознание…

Девятого июля Ася полтора часа рассказывала ребятам о прямой и косвенной речи, приводила примеры из русской классики. Учеников было четверо: Вадим, Джамиля, Толя и Заур. Первый час они еще работали, потом устали и много отвлекались. Поэтому занятие пришлось закончить на десять минут раньше. Все тут же сбежали, но Толя вскоре вернулся и попросил объяснить, как оформлять цитаты.

Ася была с Толей строже, чем с другими учениками. Ей давно казалось, что мальчик тайно в нее влюблен. Однажды он даже устроил драку, когда кто-то из старшеклассников опять обозвал ее “чокнутой фрикачкой”.

Разобрав тему с Толей, Ася почти насильно отправила его домой. Прощаясь, Толя признался – ему не хотелось чистить навоз у поросят, поэтому он и пришел в школу.

Они вместе над этим посмеялись…

Определенно, он был в нее влюблен!

Потом Ася минут сорок провела в пустом классе – просто сидела у окна, смотрела на воробьев и галок, на березы, на далекий лес, куда вся школа после Последнего Звонка ходила в поход – этой традиции было, наверное, лет сто.

В какой-то момент у нее закружилась голова – все же, четвертый этаж, самое высокое здание в посёлке. Солнечный свет сделался неприятным, колючим – от него даже голова заболела.

Она закрыла окно, опустила штору, взяла ключ от класса и направилась к двери…

На полу лежала конфета. Леденец на палочке. Чупа-чупс. Должно быть, кто-то из ребят потерял.

Она не стала его поднимать, так как ей надо было спешить… Куда-то… У нее было дело… Что-то важное… Очень…

* * *

– Дальше я ничего не помню, – сказала Ася.

– А куда ты спешила? – спросил Кочевник. – Что за дело?

– Не знаю. Забыла. Это имеет значение?

– Может быть…

– А ведь у меня тоже болела голова, – заметил Болдырев. – Перед тем как я отключился. Совпадение?

Кочевник пожал плечами:

– Возможно.

– Вот бы остальных опросить! – Болдырев заерзал. – Вдруг и у них голова болела? Два случая можно списать на совпадение. А если так было у всех? Что это значит, а, Лёнь?

– Я Саня, – напомнил Кочевник. – Я пока ничего не понимаю. Но, подозреваю, опрашивать нам уже некого.

– Почему?

– Если этот ваш Верзила здесь, и если он никуда не спешит, то это значит, что остальные мертвы. Я рад бы ошибиться. Но так подсказывает мне логика.

Ася закрыла голову руками, сжалась в дрожащий комочек. Наверное, она уже чувствовала себя спасенной, когда они с Болдыревом и Крисом вошли в эту деревню. И тем сокрушительней оказалось для нее новое столкновение с Верзилой.

Кажется, похожие мысли посетили и Болдырева.

– Это ведь ты привел сюда Верзилу, – неожиданно зло сказал он Кочевнику. – Вы встретились в лесу, и он пошел за тобой. Если бы не ты, то этот урод, может, никогда нас и не нашел бы…

Кочевник оправдываться не стал, чтобы не раздувать конфликт. Он, опираясь на стену, поднялся. Кровь отлила от головы – и ощущение нереальности происходящего сделалось еще более выраженным. Кочевнику даже показалось, что он оторвался от своего тела и смотрит на всё из-под потолка, со стороны.

Но это состояние, напоминающее опьянение, быстро прошло. Голова прочистилась, просветлела – и Кочевник вдруг вспомнил кое-что важное…

– Возможно, ты прав, Вася, и Верзила пришел по моим следам, – проговорил он, подсчитывая в уме оставшиеся у него дни. – Но по моим следам может прийти и еще кое-кто.

– Чего ты бормочешь?

– У нас есть шанс выжить, ребята, – сказал Кочевник. – Если я не вернусь к своей машине через пять дней, то сюда вызовут спасателей…

* * *

У них появился новый план: превратить дом в крепость и продержаться в осаде пять дней. Они рьяно взялись его исполнять. Даже Ася ожила – и к концу дня болтала о всяких пустяках, словно совсем забыв о смертельной опасности, которая им всем угрожала.

– А этот твой Коля не забудет про тебя? – переживал Болдырев.

– У него перед окнами моя машина стоит. Он сто раз на дню в нее утыкаться будет.

Они устроили в доме погром: разобрали все перегородки, сорвали полки со стен, разломали мебель. Они принялись забивать оконные проемы, оставляя небольшие щели-амбразуры, чтобы можно было вести наблюдение за округой, а в случае необходимости тыкать в лезущего Верзилу чем-нибудь длинным и острым. Они укрепили кованый запор на входной двери, а выход на двор начали заваливать землей и мусором, планируя выстроить здесь целую баррикаду.

Хозяева дома оказались людьми бережливыми и запасливыми: они даже откровенный хлам не выкидывали, а складывали на чердаке и в чуланах. Так что ни с материалами, ни с инструментами проблем пока не возникало.

День закончился быстро – а осажденные в доме и половины не сделали от того, что было намечено.

За ужином Кочевник объявил, что им теперь надо будет дежурить. Первую ночь он оставил себе – спать ему пока не хотелось.

– Под утро кого-нибудь разбужу, – сказал он. – Поменяемся. Мне обычно трех-четырех часов хватает, чтобы отдохнуть. А утром опять возьмемся за работу.

– Переживем день и останется четыре, – тут же прикинул Болдырев.

– Скорей всего, нам придется обороняться, – сказал Кочевник. – Старые доски, это не кованные решетки. И стены здесь дерево, а не бетон. Когда Верзила начнет к нам рваться, нам придется его сдерживать. Подумайте, как это можно сделать.

– Кипяток и горячая смола, – ухмыльнулся Болдырев.

– Смолы у нас нет, а вот кипяток – неплохая идея. Если бы воды был избыток.

– Можно гвоздей набить на подоконники и перед дверью, чтобы он напоролся, если влезет, – предложила Ася.

Кочевник показал ей большой палец.

– Думайте еще. Силой нам его не одолеть. Только хитростью.

– А если к нему подмога придет? – спросил Болдырев.

– Верзил было несколько?

– Я про тех, кто всё организовал. Кто с тобой по рации говорил. И коптер прислал.

Кочевник встал из-за стола, прошелся с кружкой в руке, позаглядывал в заколоченные и прикрытые тряпками окна. Снаружи было совсем темно. Опять вспомнился деревенский житель Коля – как он стоит у своего дома, глядя в непроглядную бездонную ночь, и рассуждает буднично: “уйду я, погаснет здесь свет – тьма заберет и наше Фёдоровское”.

– Это может быть проблемой, – признал Кочевник. – Но давайте исходить из того, что в ближайшие пять дней Верзиле помощь не потребуется. Думаю, те, кто организовал эту странную охоту, постараются до последнего оставаться в тени. Для них это что-то вроде игры. А любая игра ведется по правилам. И я предполагаю, что в этих правилах нет пункта о помощи Верзиле. Иначе это будет нечестно.

– Так тебе подсказывает логика? – спросил Болдырев. В голосе его чувствовался скептицизм.

– Именно, – отозвался Кочевник. – А еще насмотренность.

– Это что такое?

– Ну… С конца восьмидесятых я пересмотрел огромное количество фильмов категории “Б”. У меня друг двенадцать лет держал видеосалон. Это как кинозал в торговом центре, только с телевизором вместо экрана. Заметь: с маленьким пузатым телевизором, на котором сиськи героини можно было мизинцем прикрыть, а не с плазменной панелью в половину стены! – Кочевник широко раскинул руки. – Я за день иногда по шесть фильмов успевал посмотреть: ужастики, боевики, фантастика…

– Я тебя понял, – кивнул помрачневший Болдырев. – Ты исходишь из того, что мы все стали персонажами “Пятницы, 13”. А там в лесу сейчас прячется этот… Как его? Майк… Майрес…

— Джейсон Вурхиз, – поправил Кочевник. – Майкл Мейерс – это из “Хэллоуина”. А в “Пятнице” – Вурхиз. В хоккейной маске. А в “Кошмаре на улице Вязов” – Фредди Крюгер. А Томас Хьюитт – это Кожаное Лицо из “Техасской резни…” Это же классика, ее надо знать!

Болдырев выругался:

– Ты вот сейчас серьезно, да?!

– Ну… – Кочевник пожал плечами. – Организаторы охоты тоже могли смотреть эти фильмы. Да и сам Верзила – он-то уж точно на таких фильмах вырос… Так что я бы доверился моей насмотренности.

– А был фильм, где всё происходило в точности так же, как с нами? – спросила Ася.

– Не припомню.

– Я просто подумала, вдруг это что-то вроде ролевой игры по мотивам фильма или книги? Ну, как по Толкиену, знаете?

– Ага, – зло сказал Болдырев. – Мы хоббиты. И на нас охотится орк.

– Ну, не так буквально. Но что-то вроде такого.

– Ребята!! – Болдырев вскочил. – Придите в себя!! Какие к черту фильмы?! Какой нахрен Толкин?! Это Россия! И мы не хоббиты, не орки, не гоблины! Просто какой-то психованный выродок решил поубивать людей для развлечения и нашел под это дело кучу бабок!

– Вот, – сказал Кочевник. – Ты тоже пересказываешь нам сюжет фильма. И книги. “Охоту на пиранью” смотрел?

Болдырев как подавился – онемел, застыл, глазами захлопал.

– Ложитесь-ка спать, ребята, пока тихо, – распорядился Кочевник, возвращаясь к столу. Он долил себе чая, кинул в кружку кубик сахара, помешал, присел на самый край табурета.

В голове роились разные мысли. Ему сейчас надо было побыть в тишине, в относительном уединении, обмозговать всё, обдумать.

– Я вас посторожу, – сказал он, щепотью собирая со стола крошки последних крекеров. – Хочется верить, что ночь пройдет без сюрпризов. Но моя насмотренность подсказывает, что нормально выспаться нам сегодня не дадут…

8. Американец

Порезы и царапины еще кровили. И аспирин помогал не очень хорошо – слабенько.

Кочевник знал, что в аптеках сейчас полно других обезболивающих – более современных, продвинутых, мощных. Но вот перейти на них как-то всё не получалось.

Он морщился от боли, выгребая из-под печи старый хлам и вытаскивая на божий свет спрятанные там комплекты одежды. Он старался не шуметь, чтобы не тревожить наконец-то уснувших Асю и Васю.

Разложив вещи ребят на полу, Кочевник принялся их изучать: прощупал ткань и швы, распотрошил пару кроссовок, вывернул рюкзаки-слинги. Нацепив очки на кончик носа, он еще раз – уже более внимательно – рассмотрел желтые карточки с текстом. Теперь он заметил, что если направить луч фонарика под определенным углом, то на пластике становится видна еще одна надпись, сделанная в самом низу – крохотное слово “failure”. Эти буквы не были напечатаны. Их нанесли лазерной гравировкой, или каким-то похожим способом. При прямом свете они становились невидимыми. Да и при косом еще надо было ухитриться их разглядеть…

Кочевник несколько раз перечитал напечатанный на карточке текст: “Это не игра… Прояви себя… Покажи, на что способен… Останешься жить”.

Организаторы прямо говорили, чего они ждут: драки не на жизнь, а на смерть. В тексте и намека не было на то, что существует другой способ выжить: спрятаться, убежать, договориться.

“Убей того, кто попробует убить тебя…”

Без вариантов! Только так…

Кочевник поднял очки на лоб и задумался, постукивая пальцем по кончику носа.

От размышлений его отвлек негромкий шум на улице. Кочевник тут же выключил фонарик, переместился к ближайшему окну, заглянул в черную щёлку.

Он не надеялся увидеть что-либо в ночи, но лунного света оказалось достаточно, чтобы разглядеть контуры ближайших деревьев и очертания кустов — простой скудный пейзаж, словно бы вчерне намалеванный тушью.

Непонятный шум повторился – как будто что-то проскребло по брёвнам стены.

Ветка? Птица? Лиса?..

Шум шел от дальнего окна. Его рама была высажена, стекла разбиты – через это окно Верзила швырнул Кочевника в дом. Укрепляя убежище, товарищи по несчастью кое-как заделали проём, но сквозняк от него все равно чувствовался даже с противоположного угла комнаты.

Кочевник заглянул в щель-амбразуру. Представилось, что вот сейчас он – лицо в лицо, глаза в глаза – уткнется в Верзилу. Но за сквозящим окном был всё такой же черный пейзаж: кусты и деревья. Отсюда просматривался вход в избу – не сама дверь, а крыльцо и ступени.

На ступенях темнело нечто бесформенное.

Кочевник не помнил, было ли там что-либо раньше – когда они заколачивали окна. Кажется, не было.

Ему вдруг показалось, что темная куча двинулась. И тут же послышался знакомый шум – сухое скрябанье по дереву: не по бревнам, а по ступеням.

Кочевник поднял фонарь, нацелил его в сторону крыльца, словно бластер. И прострелил ночь ярким лучом.

На крыльце лежал измочаленный человек.

На нем была старая драная одежда: свитер с оленями, стройотрядовская куртка, джинсы-пирамиды.

И он был бос.

– Чёртов американец, – пробормотал Кочевник. – Мы же тебя похоронили.

Крис повернул голову на свет. Его глаза странно блеснули – как будто в них зажегся голубой огонь. Он медленно поднял руку, прохрипел что-то по-своему, по-американски – и обмяк.

* * *

Чтобы затащить американца в дом, Кочевнику пришлось изрядно повозиться. Повезло, что они еще не успели намертво заколотить входную дверь, только подпёрли её досками да укрепили запоры.

Шумная возня разбудила Асю. Увидев, как Кочевник тащит через порог поломанного американца, она охнула и поспешила на помощь. Минутой позже проснулся и Болдырев.

– Что случилось? – спросонья, да сослепу он не мог разглядеть, что происходит.

– Крис вернулся!

– Чего?!

Они устроили американца на куче тряпья в темном углу за печкой. Крис почти не подавал признаков жизни, только слабо постанывал, да изредка переваливал голову с одного плеча на другое. Выглядел он неважно: кажется, у него половина костей была перебита.

Пока охающая Ася бинтовала американцу открытые раны, Кочевник кликнул с собой Болдырева и вышел в прихожую – на мост, соединяющий теплую и летнюю части избы.

– Надо дверь опять заблокировать – как было.

– Так ты его с улицы притащил? – Болдырев сделал круглые глаза.

– А откуда еще? С крыльца подобрал.

– И как он там оказался?

– Я не знаю. Не видел.

– Это Верзила его подбросил! Точно говорю! Зачем ты его занес вообще?!

– А что, надо было там бросить?

– Да! Он все равно не жилец!

– Когда будешь на его месте, так и сделаю.

Болдырев зло запыхтел. Кочевник толкнул его в плечо:

– Хватит спорить. Дело уже сделано. Крепи дверь!

Они заблокировали выход. Вернули на место примитивные ловушки: доски, пробитые гвоздями-двухсотками, петли из сеновязального шпагата, чутко подвешенный к потолку лемех от плуга.

Мог ли весь этот колхоз остановить Верзилу? Сейчас Кочевник в этом сомневался. Может и зря они решили здесь остаться?

– Завтра попробуем сделать оружие, – сказал он Болдыреву.

Они вернулись в комнату. Ася все еще возилась с американцем: для тепла напялила на него шапку-петушок “Олимпиада-80”, укутала одеялом. Теперь Крис не двигался, только дышал тяжело. На губах его пузырилась кровь.

– Ребра сломаны, – предположил Кочевник.

Болдырев, даже не глянув на Криса, прошёл к столу, зажег горелку, поставил греться воду. Спать он, похоже, больше не собирался. Да и Асе теперь не до сна было.

– Вы подежурьте, – решил Кочевник. – А я отдохну, пока не рассвело.

Чтобы побыть в тишине, он ушел в летнюю часть избы – в холодную горницу. Здесь на полу валялись три рваных тюфяка, набитых прелой соломой. На них Кочевник и устроился.

Он не надеялся, что уснет по-настоящему. Но для отдыха достаточно было хотя бы на чуть выключить мозг, потеряться во времени и реальности.

Он укрылся спальником, свернулся калачиком. Представил, что Алиса сейчас здесь, рядом с ним – так было уютней и спокойней.

– Что нам делать? – спросил он тихонько.

Как бы она ответила на такой вопрос?

“Ты сам всё знаешь…”

– Нет. Не знаю.

“Тогда жди. Ответ придет сам собой”.

– Так не бывает.

“С тобой – бывает. Ты молчишь, но у тебя в голове что-то вертится, варится. И вдруг – абракадабра! – ты вытаскиваешь на свет какую-то совершенно безумную идею. И она – сим сала бим! – работает!”

– Ахалай-махалай.

“Ну тебе лучше знать…”

* * *

Его разбудили голоса: Ася и Болдырев о чем-то спорили, да так яростно, что слышно было даже через две закрытые двери.

Он сполз с тюфяков, попытался встать – это получилось не сразу. Держась за стену, он подождал, пока уймутся боль и головокружение. Только потом похромал к выходу.

Когда Кочевник вошел в комнату, Болдырев чуть не сбил его с ног.

– Ася чокнулась! – вопил он. – Скажи ей! Меня она не слушает!

Кочевник поморщился. Он прошел к столу, взял кружку с остатками чая, выпил. Чай был чуть теплый и очень сладкий – то, что сейчас нужно.

– Ну чего тут у вас?

Теперь на него закричала Ася:

– Я не хочу здесь оставаться! Я ухожу!

– Вот так новость… Почему?

– Крис умирает! Я не могу на это смотреть! Я побегу на запад! Как ты сказал! Я найду помощь! Приведу сюда!

– Верзила тебя убьет, дура! – рявкнул Болдырев.

– И пускай! Но я больше не могу тут сидеть и просто ждать! Пять дней! Целых пять дней! Да я с ума сойду!

– Четыре дня, – поправил Кочевник.

– Да хоть два! Тут каждый час имеет значение! Вы что, не видите, Крис слабеет! Он умирает, а мы просто смотрим и ничего не делаем! Так нельзя! Я не могу здесь оставаться! Просто не могу!

– Ты влюбилась в него, что ли? – спросил Болдырев. – Когда только успела?

– Вот ты дурак, Вася, – сказала ему Ася, внезапно успокоившись. – У тебя друзья есть?

– Ну есть, – ответил Болдырев.

– Ты их в беде бросишь?

– Допустим, не брошу. И чего?

– Ну и того.

Они встали друг против друга, словно два надутых ребенка после драки, в которой никто не победил.

– Угомонились? – спросил Кочевник.

Он сел на лавку, поискал, чем можно заесть очередную горькую таблетку. Провизии оставалось не так уж и много – он, хоть и следовал старому принципу “идешь в поход на день, бери еды на три”, но на такое количество едоков не рассчитывал.

Еще и вода кончалась. До конца осады запаса точно не хватит.

– Я уйду, – твердо сказала Ася. – Вот солнце поднимется, и уйду за ним.

– Потеряешься, – сказал Кочевник. – Тут мало просто запада держаться. Надо как-то к жилью выйти, в деревню попасть.

Она посмотрела на него, как партизан на предателя.

– Но я могу пойти с тобой, – заметил Кочевник.

– Чего-о?! – возопил Болдырев.

– Вы уже разделялись однажды, и это сработало, – пояснил Кочевник. – Можно повторить: мы с Асей попробуем сбежать, а ты останешься с Крисом, чтобы отвлекать на себя внимание. Ну а если Верзила последует за нами, то ты за счет этого выиграешь время.

– Вчера у нас был другой план! Закрыться и не высовываться, пока не придет помощь!

– Тогда мы думали, что американец погиб.

– Да к черту его! Что изменилось-то?

– Я изменилась, – сказала Ася. – И я уйду. Так или иначе. С попутчиком или без.

Она выжидательно уставилась на Кочевника. Он не спешил, грыз козинак, думал, прикидывал. Болдырев сел напротив, тоже в него вперился.

– Я пойду с тобой, – сказал Кочевник. – Но с двумя условиями.

– Какими? – живо спросила Ася.

– Во-первых, ты во всем меня слушаешься.

– Хорошо.

– Никакой самодеятельности.

– Конечно.

– А во-вторых, мы уйдем завтра.

– Почему?!

– Сегодня надо закончить с домом. Иначе Верзила достанет и Криса, и Ваську. И нам самим надо будет как следует подготовиться. Выйдем утром, в сумерках. Если повезет, то в тумане.

– Мы теряем целый день! Крису всё хуже и хуже!

– Ты принимаешь мои условия? Если уйдешь одна, скорей всего, пропадешь в лесу. И уже точно никому не поможешь.

У Аси на глаза навернулись слёзы. Она посмотрела на печь, за которой тихо лежал Крис. Перевела взгляд на Болдырева – тот сразу уставился в пол.

– Ну ладно, – сказала она. – Я согласна.

Болдырев заковыристо выругался, плюнул на пол и саданул кулаком по столу так, что вся посуда подпрыгнула.

* * *

День начался рано, а прошёл быстро.

Они укрепили все проёмы, насколько это было возможно. Соорудили запоры на все двери, что были в доме. В местах, которые казались наиболее слабыми, подготовили для Верзилы дополнительные сюрпризы с гвоздями, битым стеклом, петлями и крюками. И только выход на двор заваливать полностью не стали – предусмотрели небольшую брешь для бегства, в которую едва мог протиснуться человек.

– Заделаешь дырку сразу, как мы уйдем, – наказал Кочевник Болдыреву.

Бежать решили через двор – как и в предыдущий неудачный раз. Но теперь через сеновал, через узкое оконце с другой стороны.

Почти вся работа легла на мужские плечи. Ася помогала мало. Почти всё время она проводила возле не приходящего в сознание Криса: отпаивала его, пыталась кормить, что-то рассказывала, бинтовала, кутала.

Болдырев злился. И все чаще приставал к Кочевнику, требовал обещанное оружие. Кочевник отмахивался – некогда! Но после обеда, когда основные дела были закончено, сдался.

– Я думал про арбалет, – сказал он. – Не настоящий, конечно, подобие. Но там работы дня на три. Да и ребячество это, баловство. Поэтому сделаем пальму.

– Пальму? Дерево?!

– Сам ты дерево, Вася. Пальма – это копье такое. Короткое. Крепкое. Якуты с ним на медведя ходят.

К неведомой пальме Болдырев отнесся скептически. Кажется, он рассчитывал, что Кочевник им тут если не охотничий обрез, то хотя бы средневековую пищаль смастерит за пару часов из палок и всяких субстанций.

Пальмы Кочевник сделал две: одну Болдыреву, другую себе – вместо потерянного ножа-складника. Конструкция вышла неказистая, но крепкая: березовый черенок, нож-свинорез, кольца от косы, клинья, шпагат.

– Коли в мягкое, – посоветовал Кочевник, передавая оружие Болдыреву. – В брюхо проще всего. В печень или селезенку. Можно в бёдра – там крупные сосуды.

– А если в глаз?

– Можно. Но не советую. Скорей всего не попадешь. А череп крепкий. Рассечешь кожу – и только.

Ножей в хозяйстве Лопуховых было много разных, но все тупые, побитые, ржавые. Так что пальмы еще следовало заточить. Брусок-осёлок в доме нашелся только один, и Кочевник разбил его, чтобы каждый мог поправить оружие.

Пока собирали материалы, случайно на чердаке среди корзин обнаружили склад обуви: два пакета с сандалиями, ботинками, сапожками, тапочками – в основном детскими. Но старые кеды с порванным верхом пришлись точно по ноге Асе. И опять Болдырев порадовался крестьянской бережливости хозяев – в городе старье не хранят, а в деревне даже лоскуток не выкинут, только уберут в дальний угол – когда-нибудь да пригодится.

Вот и пригодилось!..

В половине пятого Ася заметила Верзилу. Он стоял в десяти метрах от крыльца, изучал укрепленный дом. Все тут же прильнули к щелям-амбразурам, разглядывая показавшегося врага.

– Здоровый черт, – пробормотал Болдырев. Без очков он плохо видел вдаль – и это была одна из причин, почему он так боялся остаться один.

– Здоровый – это хорошо, – заметил Кочевник. – Наши окна и двери для него узковаты. Там мы его и встретим, если он решит внутрь полезть.

Верзила вразвалку подошел к дому, шмякнул кулаком по стене – вроде не сильно, а бревна аж загудели, и стёкла взвизгнули.

– Человек ли это вообще, – засомневался Кочевник.

– Мутант это, – шепнул Болдырев. – Урод генетический.

Верзила их словно услышал, раззявил пасть, заревел – и Кочевник вдруг понял, на что похож этот дикий звук: на гроулинг Джорджа Фишера.

Ася отпрянула от окна, закрыла уши руками. Она беззвучно что-то шептала, как будто молилась – и Кочевник угадал по губам: “Не могу… Не могу больше…”

Верзила еще трижды ударил по стене, словно пробуя её на крепость, отыскивая слабину – и неспешно удалился, ломая деревца и подминая кусты.

– Пугает, сволочь, – сказал Болдырев.

– Или вызывает на драку, – задумчиво проговорил Кочевник. – Мне всё больше кажется, что он не убивать хочет, а сражаться.

– Это разве не одно и то же?

– Ну… Есть нюансы…

Вдали опять послышался рёв. Ася вздрогнула.

– Ты уверена, что хочешь уйти? – спросил Кочевник. – Уверена, что сможешь?

– Да, – она кивнула. – Если бы не вы, я уже была бы снаружи…

Ася ушла в темное запечье к американцу Крису и до конца дня оттуда не показывалась. А как стемнело, Кочевник велел ей ложиться спать.

– Болдырев подежурит. А нам надо набраться сил. Пойдем на пределе, “волчьим скоком”.

– Это как? – заинтересовался Вася.

– Чередуя шаг и бег.

– Ты что, спецназовец? Скок этот. Пальма чукотская.

– Нет, не спецназовец. Я просто книжки всякие читал.

– Вот это меня пугает сильнее всего…

Отдыхать Ася устроилась в комнате на диване. Но Кочевник и Болдырев доделывали дела, шумели, разговаривали, еще и Крис взялся стонать - пришлось ей перейти в тихую горницу.

– Завтра будешь стучать и греметь за троих, – наставлял Кочевник Болдырева, оттачивая пальму. – Как будто мы все на месте. И затопи печку перед нашим выходом, кидай в огонь всякое гнилье, тряпки старые, солому.

– Это зачем?

– Вдруг у Верзилы собачий нюх? Отобьешь его вонью.

– Зря вы идёте, – уже раз в сотый повторил Болдырев. – Нормальный же план был: отсидеться. Ладно, я Аську могу понять, они с этим американцем сошлись еще в лагере. А ты-то куда? Зачем?

Кочевник на вопрос не ответил – слишком многое пришлось бы объяснять, всю свою жизнь по полочкам раскладывать. Вместо этого сам спросил:

– “Сошлись” – это как понимать? Условия, вроде, не самые подходящие для симпатий.

– Ну я не знаю, какие уж там симпатии, – сказал Болдырев. – Ася в этом вопросе как ребенок наивная. И это странно, ведь она детдомовская. Собственно, на этой теме они с Крисом и сдружились. У него тоже родители погибли. И он тоже в приюте рос, в американском… Ася как услыхала всё это, сразу взяла его под опеку. Он же по-русски ни слова! Только с ней и мог разговаривать. Бегал за ней как собачонка…

– Она английский знает?

– Ага. Шпарит, как по учебнику. Она же училка.

– Русского языка и литературы.

– Да какая разница!

Кочевник попробовал на ногте остроту пальмы – не бритва, конечно, но сойдет. Тяжелый нож, ставший клинком, скорей всего отковали в местной кузнице еще при СССР. Металл использовался бросовый, мягкий – но сейчас это было даже хорошо – лезвие точилось легко и быстро. А вот с какой-нибудь убитой “финкой НКВД” от условных “кизлярских кузнецов” пришлось бы повозиться.

– Ладно, я спать, – решил Кочевник. – А ты дежурь. И приготовь нам завтрак. В рюкзаке осталась каша в пакетиках, завари в термосе и сахару добавь побольше. Утром перекусим – и сразу в путь.

– Зря вы идёте, – опять повторил Болдырев. – Поговорил бы ты с Асей. Убедил бы остаться. Здесь втроем шансов выжить больше.

– Ты американца не посчитал. Четверо нас.

– А чего его считать? Он покойник. Путь и дышит еще.

– Пока дышит, надежда есть. Ведь уже второй день держится. Может и оклемается.

Болдырев покривился, плечом дернул. Но дальше спорить не стал.

* * *

Отдыхать Кочевник ушел в горницу, чтобы не слышать стонов американца.

Ася проснулась, когда он приоткрыл дверь, спросила “кто там?”. Он назвался, велел спать, на цыпочках покрался в угол к своему тюфяку.

– Холодно, – пожаловалась она.

Он подумал, что вместе со спальным мешком надо было отдать ей термобельё. Спальник летний, тонкий и просторный – можно было и догадаться, что Асе в нем будет холодно. Девчонки обычно более мёрзлые, чем мужики.

Если сейчас переодеваться, то сон уйдет. А до утра им надо нормально отдохнуть.

– Я могу лечь рядом. Так будет теплее. Если, конечно, ты не против.

Ася не ответила.

Кочевник перетащил к ней тюфяк, посидел, подставив девушке спину, потом прилёг. Ася дрожала – он чувствовал это, хотя почти ее не касался. Он знал, как можно помочь, но ему было неловко предложить это. Что она подумает?

– Ты не пойми меня неправильно… – смущаясь, все же начал он. – Мне самому неудобно… И я без всякой мысли…

– Холодно, – повторила она.

Он решился:

– Давай я тебя согрею. Ты только не подумай ничего такого. Это старый способ туристов – забраться в один мешок. Я с кем только так не спал!

Он подумал, что последняя фраза была лишней, обругал себя мысленно.

– Ты не против?

Она молчала.

Он расстегнул молнию на спальнике, сунул в него ноги, потом заполз сам, застегнулся. Стало тесно, руки мешались – чтобы куда-то их пристроить, он приобнял Асю. Думал, что сейчас уберёт свои нескладные конечности, переложит куда-нибудь, но Ася чуть повернулась, приподняла голову – и устроилась в его объятиях, доверчиво прижавшись к нему всем телом.

Кочевник замер, чтобы больше ее не побеспокоить.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Спокойной ночи, – шепнул он ей на ухо, чувствуя, как ее волосы щекочут ему лицо.

Ася уснула почти сразу – расслабилась, обмякла, пригревшись, и засопела размеренно, чуть слышно. А он лежал тихо еще минут сорок. Потом отключился. И спал так крепко, так спокойно и безмятежно, как не спал много-много дней.

Или даже лет…

* * *

“Вставай!”

Кочевник не пользовался будильниками со школы. Не было такой надобности. Он всегда просыпался в нужное время: надо ли было собираться на лекции, или вести детей в школу, или ехать на работу, или даже раньше солнца подниматься на рыбалку.

Алиса всегда говорила, что это его сверхспособность.

А теперь она почти кричала на него:

“Ты опоздал, Кочевник! Вставай! Вставай!”

Он очнулся, дернулся, не соображая, что с ним, почему он не может нормально двигаться, что его держит. Вспомнил про спальник, про Асю, по выстывшую горницу и назначенное бегство. Похолодел: неужели и вправду опоздал?!

– Сколько времени? – спросила Ася.

Он кое-как выпростал онемевшую руку, взглянул на часы:

– Шесть!

Слишком поздно. Надо было встать в половине пятого! Почему Болдырев, собака, не разбудил?!

Они вывались из спальника, едва его на разодрав. Пока Ася шнуровала кеды, босой Кочевник вломился в комнату.

Болдырев лежал на диване, закинув руки за голову. Храпел.

– Вставай, скотина! – Кочевник сгрёб нерадивого дежурного за ноги, стащил его на пол. – Разводи огонь! Быстрее!

Очумевший Болдырев дергался, как перевернутый на спину жук.

Кочевник схватил термос, по весу понял, что и завтрака у них нет. Впрочем, время на заправку калориями давно вышло – раньше надо было есть! Опоздали! Опоздали! Всё пошло к чертям!

Он витиевато выругался, лихорадочно пытаясь выстроить в голове новую последовательность действий.

В комнату вбежала растрепанная Ася.

– Успеваем?

За окном был густой туман – не зря ночь оказалась такой холодной. Вот только солнце уже встало. Еще чуть поднимется, выглянет из-за облаков, пригреет – и от спасительного тумана следа не останется.

Ася метнулась за печь – проверить Криса. И словно пропала там, сгинула – ни звука, ни движения. Всего-то секунд пять прошло, а Кочевник как-то понял, почуял, что вот сейчас что-то случится. Он повернулся к печи, пока не зная, какого еще сюрприза ждать, но уже не сомневаясь, что сюрприз последует.

– А где Крис? – послышался растерянный голос Аси.

– Что?!

Кочевник бросился в темный закуток. Там кучей валялось испачканное кровью тряпьё, прикрытое лоскутным одеялом, в изголовье на табурете стоял таз с окровавленными бинтами, на полу лежала помятая алюминиевая кружка, на вбитых в стену гвоздях висели затертые до дыр полотенца.

А поломанного, измочаленного, истерзанного Криса, который два дня не приходил в сознание, только стонал и хрипел, да едва шевелился – его там не было.

Американец исчез.

9. Три дня

Они обыскали дом, тратя драгоценные утренние минуты. По каплям крови, по смазанным кровавым отпечаткам проследили путь Криса – он отпер пару дверей и покинул дом через узкую брешь, оставленную накануне для побега.

– Неужели ты ничего не слышал? – накинулся на Васю Кочевник.

– Ну слыхал я какую-то возню. Но решил, что это вы шумите. – Болдырев развёл руками.

– И сколько ты спал?

– Да не спал я! Так, глаза прикрыл на минуту.

Ася, рискуя, выбралась на крытый двор, обошла его, заглянула в дровник, в клеть для скотины, залезла на сеновал. Принесла в горсти какие-то толстые нитки.

– Это от его свитера с оленями. Нашла возле окошка, через которое мы в первый раз бежали. Я на улицу выглянула, но ни следов, ни его самого не увидела.

– Смылся твой американец, – подвел итог Болдырев. – А ты его спасать собиралась. Теперь-то передумаешь? Останетесь здесь?

Ася растерянно посмотрела на Кочевника. Тот пожал плечами:

– Нужное время мы упустили. Уходить лучше было в тумане.

– Да и смысла уже нет уходить, – поддакнул Болдырев. – Некого теперь спасать. Незачем спешить.

– А если Крис сейчас где–то там? – Ася показала рукой себе за спину. – Если он совсем рядом? Надо его найти!

– Совсем чокнулась, – буркнул Болдырев. – Ну иди, ищи.

Кочевник придержал Асю за локоть. Сказал мягко:

– Я сам гляну.

Он выбрался на двор тем же способом, что и Ася – через брешь в баррикаде, перекрывшей проход. Подсвечивая фонариком, осмотрел все углы, все тёмные закоулки, заглянул во все окна и даже наружу высунулся, чтобы окрестности обозреть.

– Американца не видно, – доложил он, вернувшись к товарищам. – И я не знаю, где он может быть.

– Скорей всего, Крис мертв, – заметил Болдырев. – Теперь нам надо о себе думать. А не о покойниках переживать.

Ася вскинулась, хотела сказать что-то резкое, но осеклась, промолчала. На глаза ее навернулись слезы.

– Три дня, Аська! – повеселевший Болдырев схватил её за плечи, встряхнул, заглянул в лицо. – Подумай сама, нам осталось подождать три дня!

Она никак не реагировала, а он всё тряс её и уговаривал:

– Да ты подумай: может Крис хотел, чтобы ты осталась? Что если он ушел ради тебя? Услышал наши споры, догадался, что ты собралась так глупо рисковать из-за него, собрался с силами – и сбежал… Три дня, Ася, милая! Всего три дня!

– Оставь её, – велел Кочевник. – Но ты прав. Сейчас и в самом деле неразумно уходить.

– Вот! И я о том! – Болдырев отпустил Асю, и она едва не упала.

– Но меня смущает кое-кто… – Кочевник внимательно посмотрел на Болдырева, и тот притих, напрягся, словно бы испугался.

– Ну чего еще? – не выдержав повисшей тишины, пискнул он.

– На улице вся трава в росе, – медленно проговорил Кочевник. – Аж серебрится. На ней должен был остаться след. Темный. Заметный. А следа нет. Нигде…

– И… Что это значит? На что ты намекаешь?..

Кочевник резко подался к Болдыреву, схватил его за грудки, прижал к стенке. Вася задышал часто, вытаращил глаза, покраснел, задергался.

– А это значит, – прорычал Кочевник, – что американец ушел до того, как выпала роса! Ты что, Васёк, продрых всю ночь?! Так ты дежурил, скотина?! Так ты нас охранял?!

Болдырев запыхтел, вырвался, сполз по стенке. Кочевник навис над ним, рыча уже что-то нечленораздельное. И тут Ася – воздушная, маленькая, хрупкая Ася – бесстрашно и отчаянно вклинилась между ними и закричала:

– Прекратите! Хватит! Перестаньте немедленно!..

Если бы Кочевник не знал, что Ася работает в школе, сейчас он сам догадался бы об этом – по ее учительскому тону. Ему даже представилось, какие слова будут следующими:

“Или я вызову ваших родителей к директору, мальчики!”

Это было смешно.

Он фыркнул, хрюкнул – и отступил, пытаясь сдержать неуместную улыбку.

* * *

Они так никуда и не ушли – ни в этот день, ни в следующее туманное утро. Болдырев был очень этому рад.

Теперь они просто ждали, просто считали часы и дни.

Всё, что можно было заколотить, они заколотили. Всё, что можно было заблокировать, они заблокировали. Они укрылись в своей бревенчатой крепости, как улитка в раковине, спрятались, как черепаха в панцире.

Верзила появлялся всё чаще. Он бродил вокруг дома, ревел и стучал в стены. Однажды он высадил оконную раму, но внутрь не полез: то ли торчащих острых гвоздей побоялся, то ли поостерегся нацеленных на него пальм, то ли просто понял, что в окошко ему не протиснуться.

– Нас могут выкурить, – вслух рассуждал Кочевник, имея в виду неизвестных помощников Верзилы, с неведомым Егерем во главе. – Им даже поджигать избу не обязательно. Напустить внутрь дыма – и нам придется выйти.

– Уж лучше я в огне сгорю, – кривился Болдырев. – Или задохнусь.

Иногда Верзила подходил к самым окнам, заглядывал внутрь, следил за людьми в комнате. Три раза Вася это стерпел, на четвертый раз схватил свою пальму и попытался выколоть глаз великану. Не вышло: Верзила отпрянул, махнул лапищей и переломил толстое березовое древко – да так, что Болдырева откинуло на пару метров.

– Остался ты, дурак, без оружия, – выговорил Кочевник, помогая Васе встать. – Ходи теперь хоть с топором. Где он, кстати? У печки, вроде, лежал...

Топор они так и не нашли, пришлось Болдыреву опять браться за вилы.

– Страшное оружие, – без улыбки шутил Кочевник. – Один удар – четыре дырки.

Дырок от удара было бы три, посколько один зуб у вил был сломан…

Наблюдая за слоняющимся по округе Верзилой, Кочевник все пытался найти систему в его действиях. Но никакой логики в поведении врага пока не просматривалось. Он приходил в любое время суток, иногда пропадал на несколько часов, а иногда появлялся каждые десять минут. Порой молчал, а порой ревел не переставая. То хранил дистанцию, а то делал вид, что уже лезет в избу.

Всё это нервировало, держало в тонусе. И осажденный отряд, наверное, давно отчаялся бы, если бы не знал, что скоро прибудет подмога: МЧС, милиция, Лиза Алерт, волонтеры с собаками – кто там еще выезжает на спасение потерявшихся?

– Еще два дня подождать, – показывал на пальцах Болдырев. – Переночуем, и останется всего день. Один день, ребята!

Еда почти кончилась, но это не было большой проблемой. Куда хуже дело обстояло с водой. Ведро опустело еще в тот день, когда исчез американец. И уже к вечеру всех мучила жажда.

– Сколько можно прожить без воды? – волновался Болдырев.

– Как раз три дня, – сказал Кочевник. – Про “правило трех” слыхал?

– Что это?

– Человек живет три минуты без воздуха, три часа без тепла, три дня без воды и три недели без еды. Это, конечно, все очень примерно. Зато запомнить легко и звучит красиво.

– Я, наверное, исключение из этого правила, – сказал Болдырев. – Если сейчас не найдем, что попить, то я через час сдохну.

Они надеялись на дождь, но его не было, хотя ветерок порой нагонял на небо тяжелые, почти уже осенние тучки. Спасались росой – пока Верзила где-то пропадал, выбрасывали через щели в окнах тряпки на веревках, тянули их по мокрой траве, потом отжимали в посуду. Вода получалась дурная, плохо пахла, ее было мало. И страдающий Болдырев всё приставал к Кочевнику:

– Придумай еще что-нибудь. Ты же всякие книжки читал. Писали там, как добыть воду?

Кочевнику на нытьё Болдырева была плевать. А вот за Асю он переживал. Она опять замкнулась, почти не разговаривала, сидела тихо, погруженная в свои мысли. Она ни на что не жаловалась, ничего не просила, но и без слов было ясно, что жидкости ей не хватает: губы ее потрескались, запали глаза, кожа словно истончилась и сильно шелушилась.

Конечно, если приедут спасатели, то ничего страшного не случится: откапают, отпоят.

А если спасатели не появятся? Если никто сюда так и не придёт?..

Кочевник гнал эту мысль, старался не думать об этом – ведь тогда весь их план окажется ненужной глупостью, потерей времени и сил, затянувшейся агонией. Но предательские мыслишки всё равно зудели и зудели, как голодные комары: а если спасатели не поедут на вызов? если Коля из Федоровского вдруг заболеет, сляжет на месяц в больницу? если он умрёт внезапно? а если он вообще не тот, кем назвался?

Что если долговязый Коля и неведомый Егерь, вышедший на связь по рации, – это одно и то же лицо?..

И не столько из-за воды, сколько ради того, чтобы избавиться от тревожных мыслей, заглушить их работой, в последний оставшийся день Кочевник взял фонарь, лопатку и открыл лаз в подполье.

– Ты куда? – тут же отреагировал Болдырев.

– За водой.

– Как это?

Они уже спускались вниз, когда укрепляли дом, искали там что-нибудь полезное. Но в подполье почти ничего не было, только ряд пустых банок, стопка рассыпающихся кирпичей и куча сопревших мешков.

– Ты знаешь, что такое продухи? – спросил Кочевник.

– Нет.

– Это маленькие оконца для вентиляции. Под полом. Без них дом сгниет.

– И что?

– А то, что земля внизу сырая. И в ямках может собираться вода.

– Да нет там никакой воды!

– Вот и посмотрим…

Кочевник спустил ноги в тёмное подполье, нащупал широкие ступеньки лестницы, засветил фонарик, выставив минимальную яркость – для экономии.

– Не ходи туда, – сказал Болдырев. – Лучше Асю посторожи. А я покопаю.

– Надо знать, где копать, – ответил Кочевник и с головой ушел в лаз, словно рождественский купальщик в прорубь.

– Меня погоди! – засуетился Болдырев. Он схватил со стола кухонный ножик, сунул его в карман – и тоже полез вниз – в мокрую холодную темноту под старым домом.

* * *

…Дом бабушки стоял не в самом удачном месте: его подтапливало по весне, и вода не уходила из подпола всё лето. Поэтому в одном из углов – самом низком и самом мокром – дед выкопал яму-отстойник. Сане не раз доводилось вычерпывать её до дна – то чугунной ручной помпой с трубой-рычагом, а то и простым черпаком, сделанным из ведра, – когда вечная помпа, помнящая отца деда, вдруг почему-то ломалась.

Дом Лопуховых стоял более выгодно. И, кажется, проблемы с подтоплением у его хозяев не было. Но сырость в подполье всё равно была – и хорошо чувствовалась.

Кочевник не знал, сможет ли он добыть здесь хоть немного жидкости – путь это будет хотя бы грязная жижа. Но он однажды смотрел на ютюбе выживательный сериал, где неунывающий проходимец Беар Гриллс копал ямку для сбора воды в чуть более влажном месте, чем окружающая пустыня. И – о чудо! – вода появлялась.

Подполье было намного более влажным местом, чем каменистая пустыня Гриллса. Так что попробовать стоило.

Следовало только найти самую низкою и самую мокрую точку…

– Ну чего ты там бродишь? – недовольно бормотал Болдырев, следуя по пятами за Кочевником. – Копай поближе к лестнице. Не нужно будет за водой далеко ходить…

Подполье было огромное – раза в два больше бабушкиного. А вот потолок здесь был ниже почти на метр. Впрочем, в бабушкины времена Кочевник был куда меньше ростом, так что память могла его обманывать.

– Ну чего ты там всё высматриваешь? – ныл Болдырев. – Настоящий колодец, что ли, рыть собрался?..

Луч фонаря скользнул по печным столбам – и потерялся в глубине подземелья. Справа и слева чуть брезжили оконца-продухи. Со стороны улицы они заросли дремучей травой, так что света от них было немного. Одно оконце было шире остальных – через него в подполье засыпали картошку на хранение.

– Пошли уже назад! Меня жуть берет от этого места…

Кочевник пролез меж столбов, посмотрел наверх – по периметру печи светилась щель. Где-то там наверху страдала Ася. Если крикнуть, позвать её громко – она услышит. Но откликнется ли?

Он приблизился к северной стене, пощупал земляной пол – наверное, это и было самое влажное место во всем подполье. Воткнув лопатку в землю, он выпрямился и посветил вокруг. Луч фонаря выхватил какую-то неровную кучу в дальнем углу. Кочевник не помнил, чтобы там что-то лежало.

– Давай назад! – совсем разнервничался Болдырев. – Не могу я тут больше!

Оставив лопату, Кочевник приблизился к куче. Это были мешки – старые, мокрые, прелые, придавленные кусками кирпичей. Раньше эти мешки лежали у передней стены, там, где когда-то хранилась картошка.

Почему они сейчас здесь?

Кочевник ковырнул кучу ногой – и из-под мешковины выпало что-то бледное. Он решил, что это лягушка или жаба. Подумал даже, что раз тут водятся эти гады, значит и вода должна быть.

Он уже увёл свет фонаря в сторону, выискивая им лужу или что-то подобное. Но тут в голове словно паззл сложился, просветление сошло – и Кочевник понял, что никакая это не жаба, не лягушка и даже не комок скользкой плесени.

Это была человеческая рука. Кисть.

Он посветил фонарем себе под ноги, присел, отбросил кирпич, раскидал мешковину. И увидел мертвое лицо.

И шапку “Олимпиада 80” под головой.

И свитер с оленями…

– Это же американец, – вслух удивился Кочевник.

Болдырев встал за его спиной. Он уже не ныл, не требовал подняться наверх, не вопрошал, не злился.

– Посвети, – сказал ему Кочевник и, не глядя, передал фонарь. Болдырев фонарь принял, но светить нормально не смог – так трясся, что световое пятно дрожало.

Кочевник стащил с тела еще пару мешков. И теперь увидел, что у американца нет половины головы – вместо нее словно бы фарш с пельменным тестом.

А на плече у ключицы – как будто трещина.

И на груди глубокий порез.

А под ногой, под бедром – деревянное топорище, испачканное бурым...

Кочевник потянулся было к нему, чтобы вытащить весь топор. Но тут фонарь погас. И Болдырев из темноты проговорил угрюмо:

– Лучше не трогай. И не дергайся. У меня нож.

Кочевник замер. Он вдруг всё понял, но еще не осознал – просто не мог в это поверить.

– Не дури, Вася, – тихо сказал он. – Включи свет.

– Нет. Не надо было сюда лезть. Я же предупреждал.

– И что теперь? Убьешь меня, как Криса? Зарежешь и похоронишь под тряпками? А потом наврешь Асе, что я сбежал?

Невидимый Болдырев молчал.

Кочевник не шевелился.

– Завтра придет помощь, Вася. За мной придёт! Не за вами! Что ты им скажешь, если меня не будет? Что ты станешь делать? Как всё объяснишь?..