Кочевник. Горящая река

1. Пёс

Собака гадила прямо на детской площадке: сначала задрала лапу на угол песочницы, потом сделала кучу за клумбой с календулой. Кочевник всё ждал, что хозяин сейчас достанет совок или перчатку и уберет за своим питомцем. Но хозяин словно ничего не замечал. Он просто держал поводок и тупил в телефон.

Было раннее утро, двор еще спал.

Кочевник отодвинул водительское кресло максимально назад, взял с заднего сиденья сумку с документами, снял с нее ремень, вытянул на полную длину. Зажав один никелированный карабин в кулаке, обмотал ремнем прямо по рукаву рубашки левую руку – кулак, запястье и предплечье.

Пока он это делал, собака пометила детскую горку и качель.

Кочевник открыл дверь, вышел из “Октавии” и направился к площадке. Возле урны, раскрашенной под пингвина, он остановился, оглядел ряды окон – не смотрит ли кто сейчас на них. И, кашлянув, спросил:

– Доберман?

– Доберман, – не отрываясь от телефона согласился мужчина.

– Сука.

– Кобель.

– Я не про собаку. Я про тебя.

– Что? – Мужчина вытаращил на Кочевника красные глаза.

Он был большой: под два метра, с круглым пузом, с толстыми загорелыми руками, похожими на здоровенные батоны советской “любительской” колбасы. Наверное, когда-то тягал железо. Но после тридцати больше внимания стал уделять другим видам спорта – лежебоксу и литроболу.

– Убери за собакой, – сказал Кочевник. – Здесь дети гуляют.

Доберман обернулся, навострил купированные уши – он был молод и не воспитан.

– Шел бы ты, – сказал мужик.

– Нет, – сказал Кочевник. – Это ты бы шёл. Там за гаражами березки для выгула есть. Или не знаешь?

– Ты кто вообще? – возмутился мужик. – Чё тебе надо? Чего докопался? Или гуляй сам к березкам. Я хожу, где хочу. Это мой двор!

Доберман прижался к ноге хозяина, припал на задние лапы, показал зубы.

– Из твоего тут только квартира, – сказал Кочевник. – Вот там своё дерьмо и вали, если любишь в нём жить.

– Да пошёл ты…

Мужик словно случайно выронил поводок, отвернулся и тихо – чтобы только собака услышала – шепнул “фас”. Доберман рванулся вперед, Кочевник шагнул ему навстречу, сунул в пасть левую руку – подальше, поглубже – а правой рукой схватил пса за ошейник.

Доберман замотал головой, задергался, пытаясь уронить человека, но Кочевник резким рывком вскинул его, ударил о землю. И тут же опять дёрнул за ошейник, пережимая псу горло.

Доберман уже не пытался прогрызть толстый нейлон. Он мотал башкой, старался перехватить руку выше, чтобы добраться до плеча, до горла. Но Кочевник пихал и пихал кулак в слюнявую пасть. И тащил крутящегося пса к невысокому детскому турнику.

Здоровый мужик, похоже, так и не понял, что происходит, пока Кочевник не закинул пса на перекладину, не примотал к ней поводок. Придушенный доберман повис на турнике, касаясь земли только задними лапами. Он был сломлен, он был напуган и дезориентирован.

– Ах ты… – Мужик кинулся псу на выручку, широко размахнулся рукой-батоном.

Кочевник не стал дожидаться удара, основанием ладони ткнул противника под нос – коротко и тихонько, чтобы ничего не сломать, а только слёзы выбить. Потом чуть присел, ушел в сторону и пнул мужика в сгиб ноги – колено подвернулось, здоровяк осел и завалился.

– Не дергайся больше, дурак, – сказал ему Кочевник. – Просто убери дерьмо с площадки и иди гулять к березкам.

Он, видя, что собака вот-вот задохнется, снял поводок с турника, щелкнул ее по носу – и она сделала лужу.

– Ты, конечно, большой придурок, – сказал псу Кочевник. – Но это вина хозяина-идиота, а не твоя.

Молодой кобель, поджав хвост, елозил брюхом по земле, облизывал морду. Кочевник потрепал его по ушам.

– Я тебя найду, – прошипел мужик, неловко поднимаясь на ноги.

– Только очередь займи среди других находильщиков, – отозвался Кочевник.

Он смотрел, как здоровяк через носовой платок подбирает собачье дерьмо, и гладил добермана правой рукой.

Кочевник любил это время – когда город только начинает просыпаться, когда машины стоят во дворах, а дороги пусты, когда еще слышны голоса птиц и трепет листвы на деревьях…

– Собаку отдай, – недобро сказал здоровяк, выбрасывая грязный платок в урну-пингвина.

– Пакетики носи с собой, – посоветовал Кочевник, сматывая с руки потрепанный ремень. – Мусорки поганить тоже не хорошо.

– Тебя не спросили.

– А ты спрашивай. А то, видишь, как нехорошо получилось…

Он отдал поводок хозяину, потрепал пса по голове. Когда парочка ушла, вернулся в машину, опустил спинку кресла и в десятый раз перечитал переписку с дочерью.

“Па, ты же рядом? Загляни в гости. Есть дело!” – писала Рита в мессенджере.

“Что за дело? Срочное?”

“Ну… Ждет. Но не долго!”

“Так что случилось?”

“Если скажу, ты не приедешь!”

“Я скоро стану молодым дедушкой?”

“Ха! Не дождешься! Просто приезжай!”

“Так зачем?!”

“Я соскучилась”.

“Аргумент. Я тоже. А дело какое?”

“Говорю же – не скажу! Сюрприз будет. Ты же любишь сюрпризы?”

“Нет”.

“Странно. Их все любят.”

“У тебя ошибка в предложении. Правильно писать «Странно, что их все любят»”.

“Хаха. Очень смешно. Так ты приедешь?”

“Приеду”.

“Когда?” – здесь она поставила эмодзи со ждуном.

“Не скажу. Сделаю тебе сюрприз. Ты же их любишь?”

“Фу таким быть”.

“Я стараюсь!..”

Кочевник, улыбаясь, отложил телефон, глянул на часы.

Всё же пять утра — перебор даже для сюрприза. Тревожить Риту так рано он не хотел – девчонка, наверняка, спит еще.

Вдруг и не одна…

Последнюю мысль Кочевник от себя отогнал. Он включил радио, нашел какую-то говорящую станцию и прикрыл глаза, стараясь не слишком вслушиваться в бубнение ведущих.

Он собирался немного вздремнуть…

* * *

Нормально поспать не получилось, но на какое-то время Кочевник забылся – и очнулся посвежевшим. Часы утверждали, что прошло полтора часа. На улице появились люди, некоторые парковочные места уже освободились – и только ведущие на радио бубнили всё то же, что и прежде, словно застряв вне обычного хода времени в повторяющемся “часе сурка”.

Кочевник выключил радио, вылез из машины, направился к третьему подъезду. Оттуда как раз кто-то выходил, и он, поздоровавшись, поймал закрывающуюся тяжелую дверь, нагретую утренним солнцем.

На лифте он не поехал – нужно было размяться. Неспешно поднявшись на седьмой этаж, он постоял у окна на лестничной площадке, осматривая город. Потом опять глянул на часы – не рано ли?

Ему помнилось, что Рита любила поспать и поваляться в кровати. Алиса вечно её за это ругала.

Он всё же нажал кнопку звонка.

– Кто там? – послышалось секунд через двадцать.

– Водопроводчики! – сказал он. – Водопровод хотим починить!

Хрустнул замок, дверь открылась, и Рита бросилась ему на шею, чмокнула в небритую щеку.

– Папка! Я прямо чувствовала, что это ты!

– Не удался сюрприз, да? – Он изобразил печальное лицо.

– Удался! – Она отпустила его, посторонилась, махнула рукой. – Давай, входи!

Кочевник осторожно заглянул в квартиру:

– Ты одна?

– Ну… – Она поиграла бровями, покачала головой. – Не совсем…

– Так и знал! Поэтому меня заманила? Познакомить хочешь?

– Э… Ну, в некотором роде, да.

Кочевник переступил порог.

Последний раз он был в этой квартире лет пять назад. Рита тогда делала ремонт. В коридоре стояли ведра с краской, на полах лежала плёнка, из стен торчали выводы проводки, а в комнатах хозяйничали неприветливые люди в заляпанных спецодеждах.

– Хорошо у тебя тут, – сказал он, разуваясь и одновременно обозревая интерьер. – Модняво и няшно.

– От твоих слов запахло нафталином, – сказала она.

– Это от меня самого пахнет, – сказал он.

– Нет, – сказала она. – Ты-то свеж, как огурчик на ветке. Только лексикон тебя и выдает.

Он хмыкнул, снял рубашку, оставшись в одной футболке с черепом, гитарами и надписью “Accept”.

– И еще эти жуткие майки с древними принтами! – добавила Рита.

Глаза её вдруг округлились, она схватила Кочевника за левую руку, встряхнула её:

– А это что?

Он посмотрел, пожал плечами. Пожеванная доберманом рука, действительно, выглядела слегка жутковато. Как залежавшаяся на прилавке свиная голяшка – мятая, синеватая, в пятнах. Но ни крови, ни следа укусов – нормально!

– Это возрастное, – сказал Кочевник. – Доживешь до моих лет, и вся такая станешь.

– Ага, конечно, – фыркнула Рита. – Лучше бы сказал, что зомби покусали. В это я, может, и поверила бы.

– Ты тему-то не меняй… – Он заглянул из коридора в комнату. - Давай, знакомь меня. Куда идти?

– На кухню. Мы как раз завтракаем.

– Зовут-то его как? – Кочевник понизил голос.

– А не знаю, – Рита улыбнулась. – Сам придумай.

– Чего?!

Кухонная дверь была закрыта. Он толкнул её, вошел в помещение, остановился, оглядываясь. Спросил растерянно:

– И где?

– Да вот же! – Рита показала рукой куда-то на пол, в какой-то ящик с пёстрыми тряпками. Кочевник шагнул ближе – и только теперь рассмотрел в куче тряпья два блестящих глаза и мокрый нос…

* * *

Пёс появился весной – где-то между майскими праздниками. Первое время он жил под одним из гаражей – пока хозяин гаража не заколотил логово досками. Тогда пёс начал бродяжничать – скитался по кварталу, ночевал за мусоркой, под теплотрассой, в старом гнилом “Москвиче”, сквозь который пророс американский клён. Ничего плохого за псом замечено не было. Людей он остерегался, но к себе допускал, с благодарностью принимал любое угощение, бешено махал хвостом за это и даже словно бы кланялся. Местные ребятишки к нему быстро привыкли, играли с ним – иногда совсем не безобидно – но даже в таких играх пёс вел себя покладисто, не рычал, не скалился.

Рита с псом познакомилась, когда он как-то пробрался в их подъезд. Выманивая кобеля на улицу, она скормила ему триста граммов ливерной колбасы из “Азбуки Вкуса”. Пёс это, похоже, запомнил – и теперь старался проскочить именно в эту дверь, игнорируя другие подъезды, даже если они оказывались открыты нараспашку.

А на позапрошлой неделе Рита пошла в магазин и заметила кровь на полу в колясочной. Пёс лежал там в самом темном углу, похожий на половую тряпку. Он весь был покусан и порван – на нем живого места не было. Когда Рита несла его к ветеринару, пёс скулил, словно стонал, и пытался лизать её руки.

– Сейчас он окреп, но я не знаю, что с ним делать. На улицу выпустить не могу, его опять там загрызут. Оставить у себя нельзя. Ты знаешь, у меня командировки, разъезды. Я по месяцу иногда дома не появляюсь. Я пыталась пристроить его по объявлению, но приходили какие-то странные типы. А нормальным людям нужен симпатичный щеночек, а не это вот взрослое недоразумение.

– От меня-то ты чего хочешь? – Кочевник развел руками.

– Ну как же? Возьми его к себе!

– Да ты что? Ты по месяцу дома не бываешь, а я и по три, бывает, пропадаю.

– Так пропадайте вместе! Будет тебе напарник – вдвоем веселее!

– Нет, дочь, ты чего-то недопонимаешь. Я отчего в леса и прочие места убегаю? От ответственности! А ты мне тут бестолкового напарника на шею вешаешь. Корми его, выгуливай, блох у него вычесывай и клещей вытаскивай.

– Ну, па-ап!

– Не папкай! Это работало, пока я глупый был и молодой! А теперь я умный и старый!

– Совсем ты не старый.

– Лесть тоже перестала работать!..

Он поднялся к закипевшему чайнику, добавил в кружку горячей воды, вернулся за стол, положил на тарелку второй кусок торта – не следовало бы, конечно; от сладкого у него пульс учащается. Но не так уж часто они с дочерью видятся – можно позволить небольшое излишество.

– Ну подари его кому-нибудь, – просительно сказала Рита. – У тебя же полно знакомых. Охотники там, рыбаки. В деревне кто-то есть. Пусть возьмут пёсика! Он хороший.

– Ага, – сказал Кочевник. – Хороший, но уже к колбасе из “Азбуки Вкуса” приученный.

– Да он всё ест!

– Тоже так себе достоинство…

Кочевник внимательней посмотрел на дремлющего пса. Тот словно почувствовал человеческий взгляд, поднял голову и зевнул – как улыбнулся.

– Молодой, вроде. Зубы крепкие.

– Ага, – подтвердила Рита. – Ветеринар сказал, что ему лет пять.

– А я-то решил, что ты меня на свадьбу позвать хочешь.

– Да какая свадьба, пап. За кого замуж-то выходить?

– Что, совсем никого нет?

– Ну, так… – Она повертела руками.

– Познакомила бы, что ли, хоть с этим нутаком.

– Ты правда этого хочешь?

– Ну, так… – Он повторил её интонацию и жест.

Рита рассмеялась. Пес дернул ушами, выбрался из коробки, подошел к ней, ткнулся головой в её колени.

– Чистокровная дворняга, – сказал Кочевник. – Даже не разобрать, что намешано.

– Ты же, вроде, хотел собаку?

– Так это когда было! До вас с Корнеем еще. А после вас мне уже никого не хотелось. Даже рыбок.

– Как он, пишет тебе?

– Редко.

– А мне пишет. В гости приезжал недавно. Вспоминали тебя. И маму.

– Ах, да! – Он хлопнул себя по лбу. – Я тебе показать кое-что хотел!

– Что?

– Да письма наши! Детские! Я же нашел их. Выкопал в деревне вашей прабабушки… Сейчас, до машины сбегаю, принесу, покажу…

* * *

Кочевник прожил у Риты целых три дня. Утром она уходила на работу, а он валялся на диване, смотрел старые фильмы, играл в “Героев меча и магии” и разговаривал с псом. Иногда они вдвоем выбирались погулять к березам за гаражами. Псу там было страшно, и он жался к ногам Кочевника, просился домой.

Рита возвращалась после шести, рассказывала какие-то пустяки про своих коллег и дела, собирала ужин. И они потом до глубокой ночи сидели за столом, разговаривали и вспоминали. Рите было интересно узнать, где он побывал, что видел, что пережил. И он кое-что рассказывал, но далеко не всё.

– Почему ты раньше столько не путешествовал?

– Потому что жизнь такая была. Семья, дети, работа, деньги…

– А когда мама умерла…

– Да. Я как-то всё переосмыслил. Ты уже выросла, Корней отдалился. В какой-то момент я понял, что мне не так уж и много осталось. Не в том смысле, что я помирать собрался. Просто посмотрел на знакомых, увидел, что физические кондиции у нас всех теряются, что какие-то болячки теперь вечно вылезают, копятся… Надо успеть попользоваться тем, что еще осталось, заняться тем, на что раньше не хватало времени…

– Дома-то хоть бываешь?

– Бываю. Но не долго. Там всё о маме твоей напоминает. И жить там трудно, и избавиться от этого не могу…

Ранним утром четвертого дня Кочевник понял, что засиделся. Он встал первым, приготовил завтрак – омлет с колбасой и гренками – сложил все свои вещи и стал ждать Риту. Она, войдя на кухню, сразу всё поняла.

– Уезжаешь?

– Да. Есть кое-какие дела.

– Расскажешь?

– Ну, там всё сложно… Если вкратце, ребенка одного ищу. Мальчика.

– Что-то серьезное случилось?

– Не знаю пока.

– Когда поедешь?

– Да вот поедим, и поеду. Могу на работу тебя подбросить.

– За мной заедут.

– Тот самый нутак?

– Ага, он, – Рита улыбнулась.

– А пса я заберу, – сказал Кочевник. – Есть у меня приятель один. Я уже написал ему. Он готов взять собаку.

– Спасибо, па! Песик безобидный, добрый. Мальчишки его всяким фокусам научили… А человек-то твой хороший?

– Да, нормальный. Без фокусов. И правильных понятий.

– Хорошо, я очень рада. Здесь нашему собакену не место.

– Из-за того чудилы с доберманом?

Она удивленно на него посмотрела:

– Ты откуда знаешь? Я, вроде, не рассказывала?

– Да там всё понятно. Проблемный мужик?

– Год назад заехал в дом напротив. Сразу начал скандалить. Место на парковке себе выделил, колёса спускает, если кто-то случайно займёт. Детей от своих окон гоняет, шумят ему, видите ли. На площадке перед квартирой чуть ли не склад устроил, велосипед там хранит и кучу барахла. Собаку свою на детской площадке выгуливает, всех мамочек распугал.

– Теперь не выгуливает, я следил.

– Да?

– Если будут от него проблемы, напечатай на принтере записочку и подсунь ему под дворник на лобовое стекло, только под камеры не попади. Напиши: “Не надо так делать. Я за тобой слежу. И с нетерпением жду, когда ты наконец меня найдешь. Передавай привет своему доберману от человека с ремнем”.

– Какое-то странное послание.

– Ну, это я прямо сейчас сочинил. Профилактически можешь ему письмо без обратного адреса с таким же текстом отправить. Ну или мне напиши, я еще сочиню, что передать. И фотку свою приложу пострашнее.

– Договорились. А рука-то твоя, значит, не от старости скукожилась?

– Ага. Зомби покусали…

Он уехал через час. На заднем диване “Октавии” устроил коробку с тряпьем, перевёл туда безымянного кобеля, обнял и поцеловал дочь, пообещал наведаться зимой и вытащить её на рыбалку.

– Ты когда Корнея навестишь? – спросила Рита.

– Когда позовет.

– Я заманю его сюда к нашей рыбалке.

– Хороший план. Сделаем уху.

– По маминому рецепту?

– Вообще-то это рецепт её бабушки.

– Достояние семьи.

– Именно так.

Он сел за руль, выжал сцепление – и вскоре покинул город…

2. Прапорщик Юрка

Всю дорогу пёс вёл себя смирно: просто сидел в коробке и смотрел вперёд.

Кочевник дважды выводил его на прогулку – один раз на заправке, второй – в зоне отдыхе на вершине холма, с которого открывался живописный вид на бегущую внизу речку и леса до горизонта.

Ночью пёс уснул.

А Кочевник был бодр и свеж. Почему-то считается, что выспаться впрок невозможно. Но за три дня безделья Кочевник наотдыхался так, что останавливаться где-то на ночлег ему совершенно не хотелось, да и надобности такой не было. Он гнал по пустой трассе под “ZZ Top” и “Lynyrd Skynyrd”, наслаждался движением и предвкушал рассвет…

Утром он остановился возле “Магнита” в городке Сосновка, докупил продуктов по списку, а сверх списка взял подарочную бутылку коньяка, ряженку, сладкую булку с маком и ливерную колбасу. Устроившись на лавочке за “Магнитом” они с псом молча позавтракали, а потом немного погуляли по тихим улочкам, где столетние избы соседствовали с двухэтажными “хрущевками”.

Сосновка была последним цивилизованным местом на маршруте.

За ней начинались приключения.

* * *

С Юркой Борисовым Кочевник познакомился в армии. Прапорщик Борисов был местный, “семейский” из дикого Забайкалья. Впрочем, ничего старообрядческого за ним замечено не было: бороды он не носил, питался обычно, крестом себя не осенял – ни двумя перстами, ни тремя. Водку пил как все – только каждый раз перед тем, как опрокинуть в себя рюмку, макал в нее мизинец и стряхивал капли на сторону – одаривал мертвых предков.

Но, кажется, этот ритуал к “семейским” старообрядцам никакого отношения не имел.

Лейтенант Кочевник и прапорщик Борисов сдружились на теме рыбалки. Европеец Кочевник хотел поймать хариуса. А азиату Борисову мечталось половить голавля.

Свою мечту он исполнил после увольнения: уехал из родных краев, перебрался за Урал, выстроил маленький семейный бизнес, купив за бесценок заброшенную деревню возле воды и большого леса. Кочевник пару раз приезжал к нему в гости, удивлялся хозяйственности приятеля. Тот, будучи прапорщиком, славился своей безответственностью и безалаберностью. А вот – поди-ка ты! – на “гражданке” остепенился, большое дело поднял: тут тебе и благоустроенные домики под сдачу для городских семей, скучающих по природе, и платная рыбалка для новичков на торфяных карьерах, и охотничьи туры с полным сопровождением…

– Молодец, что пораньше приехал, – радовался Юрка, помогая приятелю разгружать оставленную под навесом “Октавию”. – Мне завтра по делам надо, а когда вернусь – не знаю.

– Договор наш в силе?

– Да, конечно. Подброшу, как обещал.

– На заимку едешь?

– Да. Там сынище командует тремя мужичками из Питера, но они вразнос пошли. Надо бы помочь с ними сладить.

– Охотники?

– Ага.

– А кого сейчас стрелять можно?

– Кабан. Но втихую можно и зайца взять, и бобра, и лисицу.

– Браконьерите, значит?

– Ну, как посмотреть. Это в городе почему-то считают, что люди весь лес уничтожили, и бедному зверю теперь податься некуда. А на самом деле всё наоборот. Люди ушли, лес с каждым годом нарастает, зверья больше и больше становится. Лисы ни чёрта не боятся! Мы, порой, встанем на привал, они тут же из кустов вылезают, скулят, консерву просят. Волки появились! А их тут только самые старые деды помнят…

Юрка открыл задние двери своего подготовленного “Соболя”, закинул внутрь мешок с байдаркой, хотел взять оранжевую конусную герму, но Кочевник отстранил его.

– Ты, товарищ прапорщик, отдохни. Загружать я сам буду.

– Да мне не сложно!

– Не в этом дело. Когда человек сам свои вещи грузит, он смотрит, не забыл ли чего, следит за собой. А если один то схватил, другой это – обязательно какая-нибудь путаница случится, и потом виноватых не найдешь: ты на меня понадеялся, я на тебя.

Юрка фыркнул и поднял руки:

– Ладно, товарищ лейтенант, тебе виднее…

Он отошел, чтобы не мешать, присел на пенёк, закурил. Из дома появилась его жена, вынесла блюдо пирогов и кувшин кваса, молча отдала хозяину.

– Настя, привет! – Кочевник закинул в “Соболь” герму с провизией, помахал освободившейся рукой.

– Хоть бы зашли сначала, Саша, – с укором сказала она.

– Некогда ему, – отозвался Юрка, тиская пироги пальцами и пытаясь так угадать начинку. – Видишь, спешит человек.

– Сейчас всё закончим, и зайдем, – пообещал Кочевник.

Настя кивнула и вернулась в дом.

Кочевник помнил её по армии – она была совсем молодая девчонка, дочь начальника продовольственной службы. Почему из всех гарнизонных кавалеров Настя выбрала непутёвого прапорщика Борисова - для Кочевника это по сей день оставалось загадкой.

– Не скучно ей тут? – спросил Кочевник.

– Летом не заскучаешь, – Юрка пожал плечами. – А осенью и весной мы обязательно куда-нибудь выбираемся. Прошлый раз на юга ездили. Теперь в Калининград планируем на недельку сгонять.

Кочевник достал из багажника “Октавии” бутылку коньяка, вручил хозяину. Тот отчего-то засмущался, оглянулся на дом – не видит ли жена – и спрятал подарок в кабине “Соболя”.

– Пошли уже в избу, что ли, – сказал он. – А то и вправду нехорошо: только приехал, сразу за дела.

Кочевник кивнул, взял пирожок, съел его в два укуса, запил квасом. Потом закинул в “Соболь” весло и маленькую герму с электроникой, постоял немного, прикидывая, что он мог забыть.

Ошивающийся рядом безымянный кобель подошел к нему, ткнулся мокрым носом в ладонь. Выглядел он немного растерянным – наверное, это был его первый выезд за город. Кочевник угостил пса пирогом, присел на корточки, спросил:

– Как тебе тут? Нравится?

Кобель посмотрел на него умными глазами, подвигал бровями-бугорками, неуверенно махнул хвостом.

– Кличку ему не придумал? – спросил Юрка.

– Нет. Теперь это твоя забота.

– Ну пусть будет Шарик.

Кочевник скептически покривился:

– Какой-то он не круглый… Сдулся?

– Дружок тогда.

– А это еще не факт.

– Вечно ты, Саня, ко мне придираешься!..

Они закрыли свои машины и прошли в дом. С их прошлой встречи здесь мало что изменилось – разве только шума стало меньше, а порядка больше.

– Дети где? – спросил Кочевник, усаживаясь за накрытый стол.

– Вадик, говорю, на заимке хозяйничает. Лёха скоро с гостями вернётся, он за трансфер ответственный: встретит людей на вокзале, доставит сюда. А Светка в городе, ей скоро на учебу, надо с общагой договориться.

Настя принесла с кухни блюдо с запечёной уткой, поставила перед гостем, села на краю дивана, сложила руки на фартуке.

– А твои как? – поинтересовался Юрка.

– Живут своей жизнью, – сказал Кочевник. – У них всё хорошо.

– Чувствуешь себя ненужным?

Простой вопрос приятеля вдруг зацепил Кочевника, и он задумался – но ответа не нашел. Впрочем, хозяева, кажется, ответа и не ждали.

– Так что за мальчонку ты ищешь? – спросил Юрка. – Ты писал, но толком ничего не объяснил.

Кочевник разломал горячую утку руками, положил себе пару кусков, добавил на тарелку картошки и квашеной капусты.

– Его Толей зовут… Влип я в одну передрягу… Нейроинфекция в Алексееве – слышали?

– Неа, – Юрка помотал головой.

– Много людей погибло. Мы с Толей выбрались, но он без родителей остался, попал в детский дом, а потом исчез. [1]

– Как так?

– Его недавно взяли в приемную семью. И после этого он перестал мне писать. Дозвониться ему я не могу. Где живет эта семья – не представляю, и выяснить не получается.

– Так… А сюда-то ты зачем приехал?

– Пару недель назад я получил от него сообщение. Он хотел встретиться. И указал координаты. Я посмотрел на карте – это какая-то глушь в ваших лесах.

– Так ты про это место меня спрашивал?

– Да.

– Я интересовался у старожилов. Но они ничего не знают. Да и далеко от нас, всё же – даже не наша область.

– Раньше в той местности был крупный посёлок лесозаготовителей. Но последний человек оттуда уехал лет сорок назад, если не больше. А по указанным координатам на старых советских картах обозначен пионерский лагерь. Он в восьмидесятые уже был заброшен.

– И что твой парнишка там делает?

– Вот и мне интересно.

– Странная история.

– Да…

Когда они управились с уткой, Настя принесла рюмки и запотевшую бутылку водки, чем, кажется, сильно удивила мужа.

– Не одобряет, – шепнул Юрка, когда жена вышла на кухню.

Он свинтил пробку, наполнил три рюмки, выстроил на своей тарелке натюрморт из овощей, зелени и колбасы. Как только Настя вернулась, предложил тост:

– За встречу!

Перед тем как выпить, Юрка макнул в рюмку мизинец, стряхнул с ногтя на пол капли водки – у Кочевника аж слёзы навернулись от этого жеста, воспоминания нахлынули – и началось: “а помнишь… а помнишь… а помнишь…”.

Уже ночью он вышел на улицу.

Пёс сидел на крыльце, напряженно вглядывался в темноту, дёргал ушами.

– Можно? – спросил у него Кочевник.

Пёс немного подвинулся, словно понял.

– Страшно, да? – Кочевник присел на холодные ступеньки. – Это потому, что ты здесь ничего не знаешь. Неизвестность пугает. Но страх пройдет, когда разберёшься, с чем имеешь дело…

Он покосился на лохматого собеседника, и тот как будто кивнул.

– Ты где ляжешь? Я бы тебя в дом пустил, но тут свой хозяин есть. Забирайся под крыльцо что ли…

Кочевник потрепал уши пса, почесал шею. Тот благодарно лизнул человека в нос, широко зевнул и ушёл под крыльцо…

* * *

Утром Настя выставила на стол овсяную кашу, оладьи с мёдом и клюквенный чай – и сразу ушла по делам к “бунгало”, куда вчера заселились две многодетные семьи. В разгар завтрака появился сын Лёха, поздоровался за руку с Кочевником, сказал басом:

– А я вас помню. Вы с батей вместе служили.

– Точно!

Юрка молчал, страдал, морщился. Вчера только он водку и пил. Теперь за это расплачивался.

– Не надо бы тебе за руль, – выговорил ему Кочевник.

– Ерунда. К обеду буду огурцом…

И в самом деле, через час он был уже другим человеком: веселился, балагурил, шустро собирался в дорогу. Одиннадцати не было, как они выехали.

– А я думал, ты его дома оставишь, – сказал Кочевник, ероша шерсть на голове пса, жмущегося к его ногам, отчего в кабине становилось еще теснее.

– Дома не могу, гости же заехали, – Юрка развел руки, на секунду выпустив руль. – А вдруг он кого покусает? Пускай поживёт на заимке, пообвыкнется. Там и конура хорошая есть…

“Соболь” прыгал по корням и буеракам лесной дороги, скрипел и хрюкал. Юрка машину не жалел, гнал так, что Кочевник чувствовал себя дробинкой в детской погремушке. Кобелю такая езда тоже не нравилась, он поглядывал на людей и поскуливал, словно вопрошая, когда эта мука кончится.

“Соболь” остановился через сорок минут. До охотничьей заимки оставалось еще километров пять, но Кочевник туда ехать не собирался.

– Речка за кустами, – махнул рукой выбравшийся из кабины Юрка. – Метров тридцать от дороги.

Он открыл распашную дверь “Соболя”, и они стали выгружать вещи: мешок с байдаркой, рюкзак с палаткой и лагерным хозяйством, гермы… Вещей набралось не так и много – чтобы со всем багажом мог управиться турист-одиночка.

– На сколько дней идёшь? – поинтересовался Юрка.

– Дней пять до точки. А если с Толей всё нормально, то дальше как получится, без спешки, в матрасном режиме. Закрою летний сезон.

– Дожди с грозами обещают, ветер. Ты там поосторожнее.

Они перенесли вещи к реке – она и вправду оказалась совсем рядом. И место для стапеля было подходящее – там на пологом берегу, зажатом кустами и деревьями, вдруг обнаружилась вытоптанная полянка с кострищем, лавочкой, кривеньким, но прочным столиком и запасом пиленных дров.

– Мы здесь иногда сосиски жарим, – пояснил Юрка. – И уклейку для ухи ловим. Река тут ближе всего к дороге подходит, удобно для пикника.

Увязавшийся за людьми пёс забежал по грудь в воду и жадно её лакал. Вода была чистая, высокая, бежала довольно быстро – как будто сейчас не август, а начало июня. Ширина лесной реки была невелика – метров семь, не больше. Наверняка, русло где-нибудь впереди перекрыто упавшим деревом, а то и плотным завалом, который придется обносить – и не единожды…

Кочевник вытряхнул из мешка плоскодонную байдарку, сразу взялся её накачивать – ему уже не терпелось встать на воду, пройти засветло первые километры, под вечер кинуть спиннинг…

– Вижу, ты уже не с нами, – ухмыльнулся Юрка.

– Тянет, – признал Кочевник. – Интересно же, что там дальше…

Он установил сиденье, докачал баллоны байдарки до рабочего давления, стащил её на воду, привязал швартовый конец к кусту, загрузил коническую герму на нос, остальное имущество сложил так, чтобы на него можно было опираться спиной. Всё закрепил шнуром. Собрал весло. Включил навигатор. Бутылку с ходовой водой пристроил в скрутке носовой гермы.

– Теперь и мне с тобой захотелось, – сказал Юрка.

– Поставить второе сиденье? – тут же отреагировал Кочевник.

– Да ну! – армейский приятель отмахнулся. – Шучу, конечно. Дня на три я бы еще сплавал, а дольше не могу. Да и надоест: комары и сырость днем, кочки и шишки под рёбрами ночью. Плавали – знаем.

– Это называется “романтика”, – сказал Кочевник.

– Да ну её нафиг!

Они попрощались: сначала пожали руки, потом обнялись.

– Рад бы повидаться, товарищ лейтенант, – сказал Юрка.

– Хорошо, что получилась оказия заехать, - сказал Кочевник. – Теперь, наверное, лет через пятнадцать только увидимся. Дедушками.

– Эх, дожить бы.

Юрка свистнул пса, пошлепал ладонью по бедру, почмокал языком и двинулся к дороге. Но кобель его призывы оставил без внимания.

– Иди туда, – Кочевник махнул руками на собаку. – В машину! Ну, давай! Давай!

Кобель не понимал, чего от него требуют, растерянно помахивал хвостом.

– Вон твой хозяин, иди к нему! Догоняй!

Пёс морщил лоб, дёргал ушами и двигал брови-бугорки: ну чего ты от меня опять хочешь, человек?

Кочевник хлопнул в ладоши, затопал:

– Брысь! Пшол! Пшол!

Юрка, встав у кустов, посвистывал, звал:

– Шарик, Шарик, ко мне!

Кобель заметался, закрутил головой, затявкал. Кочевник наступал на него, бил в ладоши, топал ногами, грозно хмурился и громко цыкал.

– Шарик, иди сюда, дурачок! – Юрка вернулся, поймал скачущего кобеля, поднял его на руки, понёс к машине. Пёс извивался, скулил и лаял, тыкался мордой в нового хозяина, но кусать его не решался.

– Отчаливай! – крикнул Юрка Кочевнику. – Мы справимся! Удачи!

Он скрылся за кустами, громко уговаривая пса угомониться. Через минуту за деревьями клацнула дверь, зарычал стартер, запыхтел мотор. “Соболя” видно не было, но по звукам можно было проследить его движение: вот он двинулся, вот подпрыгнул на неровности, вот набрал скорость и повернул вместе с дорогой, удаляясь от реки…

Когда всё стихло, Кочевник отвязал швартов, забрался в байдарку, толкнул берег веслом – и течение его подхватило…

* * *

Вспомнив предостережение друга, Кочевник оставил весло уже за вторым поворотом. Байдарку почти сразу прижало к берегу, но он выгребать на течение не стал, дотянулся до гермы с электроникой, вытащил телефон, проверил, есть ли связь.

Юрка предупреждал, что сигнал от ближайшей вышки уже здесь неустойчивый, а дальше будет еще слабее.

Кочевник проверил новые сообщения во всех мессенджерах, заглянул в почту, в ВК, отправил дочке короткую весточку СМС-кой: “Отчалил, воды много, всё отлично. Кобель уже с новым хозяином, велел передать тебе привет”. Он опять проверил, загружены ли в память телефона карты Яндекса, а по растровым картам “Генштаба” в сотый уже раз, наверное, сверил маршрут: сорок километров вниз по речке, потом пеший волок через водораздел, а за ним – новая речка Каменка, на берегу которой когда-то стоял пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской…

Вспомнив про Толю, Кочевник опять открыл чат с перепиской, чтобы убедиться, что Толя больше ничего не присылал. Новых сообщений ожидаемо не оказалось, и Кочевник перечитал последнее – то, из-за которого он тут и оказался.

“Дядь Саш, приезжай ко мне в середине августа. Это важно. Кое-что случилось. Ты очень нужен. Вот координаты места…”

Сообщение было какое-то странное: сухое, неживое. Еще и это непривычно взрослое обращение на “ты”. Видимо, и в самом деле что-то серьезное произошло.

Странным казалось и то, что все последующие вопросы Кочевника помечались как прочитанные, но никакого отклика на них не следовало. Толя, конечно, и раньше не очень активно переписывался, занятый новыми делами и знакомствами. Однако отметить прочитанное сообщение лайком или отправить в ответ прикольный стикер не ленился.

“Я уже в пути”, – напечатал Кочевник.

Он поднял телефон над головой, убедился, что текст ушёл. И добавил:

“Мой приятель из деревни Красной только что высадил меня в лесу. Дней через пять буду у тебя. Жди!”

Он убрал телефон, оттолкнулся веслом от корней старой ели, клонящейся к воде, вывел байдарку на струю, набрал ход – и вдруг услыхал короткий мелодичный звук – мессенджер уведомил о новом сообщении.

Кочевник обернулся, подтянул герму, открыл её, вытащил телефон, разблокировал.

И прочитал:

“Пожалуйста, побыстрее!”

_______________________________

[1] – События в селе Алексеево описаны в книге "Кочевник. Шепчущие улицы" – https://author.today/work/553522

3. Две реки

Чем дальше уходил по воде Кочевник, тем тревожней ему делалось. Чувство это было совершенно беспричинное: до вечера оставалась куча времени, лес тянулся светлый и чистый, небо сияло глубокой синевой, солнце приятно пригревало, беспечные птицы живо перекликались, а из-под носа байдарки, сверкая чешуей, прыскала рыбья мелочь.

Если что-то в этой идиллии и могло напугать, то только резкий плеск бобра под берегом – всегда неожиданный и всегда неестественно громкий.

За первый час Кочевник прошел шесть километров – довольно много, учитывая встретившиеся препятствия: лежащую в воде ольху, каменистую отмель и перекинувшуюся поперек реки берёзу. Ольху пришлось обнести, каменистую отмель одолеть впроводку, а березу – проредить мачете, чтобы, изогнувшись, протащить себя под расческой нависающих веток.

Как обычно в монотонном одиночном походе оставшийся без привычных раздражителей мозг начал занимать себя всякой ерундой: в голову лезли разные мысли, воображение разыгралось, вернулась манера разговаривать с собой и с окружением.

– Вот ты, дура! – ругал Кочевник цаплю, вдруг тяжело поднявшуюся из камышей в воздух. – Сидела бы тихо, я и не заметил бы, проплыл мимо!

– Ах ты! – досадовал он на себя и на черную затопленную корягу, внезапно ударившую по надувному борту. – Как специально тут пряталась…

В какой-то момент Кочевник словил что-то вроде “дежа вю” – ему почудилось, что он уже был на этой реке, точно на этом месте – только раньше он стоял на берегу, растерянный и не понимающий, как так вышло, что он заблудился.

Было это прошлым летом, когда он шел в деревню, где провёл лучшую часть своей мальчишеского детства.

И где встретил Верзилу… [2]

Конечно, это не могла быть та же река. Умом он отлично это понимал. Отсюда до родных мест даже по прямой, наверное, километров семьсот. Так что здесь совсем другая речка, и лес другой, и местность…

И всё же он никак не мог отделаться от чувства, что уже бывал тут.

А через какое-то время его осенило: так вот откуда взялась эта непонятная нарастающая тревога! Дикий лес, река, птицы, бобры, запахи и шорохи – всё это напомнило ему о прошлогоднем походе, и теперь его подсознание решило, что впереди еще одна встреча с Верзилой.

Кочевник рассмеялся, хотя ему совсем было не смешно.

Он догадывался, что с наступлением сумерек подсознание громче заявит о себе. А уж ночью…

Ему вспомнился жуткий вопль Верзилы, который он впервые услышал из палатки – тогда, год назад.

– Вот чёрт… Теперь он мне точно приснится…

Кочевник активнее залопатил воду веслом, стараясь думать о предстоящей встрече с Толей.

Вот только мальчик тоже был связан со всей этой непонятной хтонью, в которую Кочевник влип, и от которой ему теперь, похоже, никогда не отделаться…

Ему вспомнилась Ася – он спас её от Верзилы, но не уберег от банды отморозков.

Вспомнились обезумевшие жители посёлка Алексеев – они вели себя как зомби, с той лишь разницей, что ни вирусы, ни грибки никакого отношения к этому не имели.

Их мозги перепрограммировали. Перепрошили.

“Ученые и писатели-фантасты придумывают, как связать мозг и компьютер”, – однажды снизошел до объяснений Федя. – “Вот только смысла в таком интерфейсе нет. Мозг – это уже компьютер. Быстрый, производительный, энергоэффективный. Заложи в него правильную программу – и на выходе получишь безумца, гения или раба…”

Федя всегда понимал, что происходит, знал, кто за всем стоит. Но из него клещами это не вытянешь!

“Не лезь туда, Кочевник”, “это закрытая информация”, “тебе знать не положено”, “хватит вопросов, Саня…”.

Чёртов зазнайка!..

Под нависающими кустами плеснуло – опять бобёр ударил хвостом, уходя под воду. Кочевник дернулся, чуть не выронил весло.

– Цыц там! – рявкнул он, изливая на зверюгу свой постыдный испуг. – Расплодились хуже чем кролики в Австралии…

Он достал туристический навигатор, сверил маршрут по “пиратским” картам, закачанным в прибор еще в ту эпоху, когда Гармин был монополистом на рынке. Скорость получалась хорошая – вот бы и дальше так идти!

Не выбираясь на берег, Кочевник пообедал прямо в байдарке. Для этого даже не пришлось распаковывать продуктовую герму: он обошелся ходовой водой, яблоком и парой мятых пирогов, которые Настя, прощаясь, почти насильно запихнула в его карман.

– Спасибо, хозяйка, – сказал Кочевник, скармливая крошки мелкой плотве и уклейке.

Он немного помедитировал, подставляя лицо солнцу, а потом опять взял весло, и грёб почти без перерывов до самого вечера.

Согласно закону подлости, подходящее место для стоянки нашлось далеко не сразу. Почему-то всегда так получается: пока на берег не надо – чистые ровные полянки с удобными выходами из воды попадаются постоянно. Но как только начинаешь искать подходящее для ночевки место, всё это вдруг куда-то девается.

В этот раз Кочевнику относительно повезло – он разбил лагерь до сумерек: поставил палатку, развёл костёр, натаскал дров, помыл байдарку. Ужин готовил на газовой горелке: сварил гречку в двух порционных пакетиках, смешал с тушенкой – получилось много – на утро останется. Как стало темнеть, сел у костра и долго пил чай, наблюдая приход ночи…

Как он и ожидал, в темноте чувство тревоги усилилось. Дальние коряги представлялись монстрами – даже чудилось, что они двигаются, когда на них не смотришь, крадутся, подбираются ближе. В звуках леса порой слышалось странное: то детские голоса, то отзвуки музыки. Чтобы не слишком пугаться, Кочевник сунул в костёр две толстые сушины, включил на телефоне скачанную заранее аудиокнигу “Двенадцать стульев” и залез в палатку.

Кочевник знал, что через пару дней он привыкнет к диким ночевкам и тогда сможет нормально отдыхать. Пока же надо просто переждать тёмное время в полудрёме, стараясь не обращать внимания на непонятные звуки, и сдерживая фантазию.

Закрывать палатку наглухо он не стал, только застегнул москитную сетку. Ему было спокойнее, если он видел, что происходит на полянке у воды. Лежа на боку, Кочевник долго смотрел на костёр, слушал голос артиста Клюквина и вспоминал сцены из фильма Гайдая – почему-то эта экранизация нравилась ему больше, чем Захаровская…

В какой-то момент он словно бы перенесся в кино – то он следовал за Кисой, как шпион, то вёл аукцион в музее мебели, а то просто парил над локациями, будто камера на операторском кране-журавле…

Очнулся Кочевник перед самым рассветом. Костёр давно остыл, телефон молчал, на реке висел густой туман, похожий на катаную вату. Кочевник выбрался из палатки, помахал руками, покрутил, покачал корпусом, присел двадцать раз. Сбегав в туман к воде, умылся – и наконец-то проснулся. Он раздул костёр, позавтракал, а потом начал потихоньку собираться, раскладывая вещи по гермомешкам.

Он давно заметил, что в походе вещи живут своей жизнью. Ты можешь как угодно хорошо спланировать, что и где размещать. Но на третий день пути каждый предмет сам определит для себя место - и если ты начнешь ему мешать, то просто его потеряешь…

В девять часов утра Кочевник по-пионерски затушил последние угли костра и отчалил.

В десять появился холодный ветер.

А к двенадцати стало окончательно ясно, что погода меняется - и не в лучшую сторону. Кочевнику даже пришлось надеть флиску и переложить дождевик поближе – солнце то и дело пряталось за бегущими низкими тучками.

Первый дождь пролился в обед. Кочевник не планировал делать остановку в это время, рассчитывая как и в прошлый раз перекусить на воде. Но ливень и порывистый ветер всё же выгнали его на берег. Чтобы поесть, ничего не вымочив, пришлось натягивать тент.

– Романтика, мать её за ногу, – бормотал он, борясь с мокрым полотнищем, рвущимся из рук. – Как же я этого ждал…

Деревья здесь близко подступали к реке, неба видно почти не было, и потому нельзя было понять, надолго ли пришла туча. Устроившись под тентом в тесном складном креслице, Кочевник пил горячий кофе со сгущенкой, жевал уже пятый бутерброд с сырокопченой колбасой и безмятежно улыбался. Он даже начал думать, не остаться ли здесь до завтра – всё равно шёл быстрее графика, мог и позволить себе такую роскошь. Но тут дождь стих, ветер улёгся, выглянуло солнце – и Кочевник, вылив из байдарки воду, продолжил путешествие.

Теперь идти стало еще веселее: река резко поднялась сантиметров на пятнадцать, течение ускорилось – и уже через три часа навигатор показал, что первая часть похода закончилась. Дальше надо было сушей пересечь водораздел и так выйти к другой реке – к еще более дикой Каменке. Пеший переход был самым коротким участком маршрута, но и самым трудным – ему со всем багажом надо было как-то одолеть двенадцать километров дремучих лесов. Кочевник надеялся пройти эту часть пути за два дня. Но понимал, что может застрять тут и на неделю.

Решив взять небольшую паузу перед волоком, он встал у реки на ночёвку. Пока не село солнце, нарубил сосновых жердей и связал из них волокушу. Сдув байдарку, упаковал её в мешок. И только после этого занялся лагерем…

* * *

Ночью был сильный дождь с грозой, а под утро похолодало так, что Кочевнику пришлось отогреваться бутылкой горячей воды, сунутой в спальник. Вставать он не торопился – нужно было как следует отдохнуть, поваляться и набраться сил. Так что на маршрут он вышел только в полдень.

Первые километры дались относительно легко: груженая волокуша мягко скользила по мху, упруго прыгала на корнях, не вязла и не заваливалась. Когда начались буреломы, скорость резко упала. Кочевник не собирался загонять себя, отдыхал каждые десять минут – но пульс все равно ниже ста шестидесяти не опускался даже после двойной дозы бета-блокатора.

К вечеру он вымотался настолько, что на привале решил обойтись без костра, а палатку поставил без оттяжек и колышков – о чем, конечно же, пожалел во время ночного ливня.

Следующее утро выдалось хмурое и мерзкое – под стать настроению. Пройти до реки оставалось не так и много – километров пять. Но волокуша разваливалась, а ремонтировать её Кочевник не видел смысла. Он решил завершить пешую часть маршрута в две ходки: сначала перенесёт к Каменке байдарку и одежду, потом вернется сюда за едой и лагерным оборудованием. Если припозднится, то будет что поесть и где отдохнуть…

Конечно, идея оставить свои вещи без присмотра ему не нравилось. Но велика ли вероятность, что кто-нибудь здесь пройдет? Человеческих троп на пути не встретилось, поселений поблизости нет, современные охотники в такую глушь забираться не любят, рыбакам тут делать нечего. Разве только диковатый брат-турист решит так же перейти из бассейна одной реки в бассейн другой – а здесь самый короткий путь через водораздел. Но турист туристу вредить не будет, вещей не попортит и чужого не возьмет. Наоборот, сделает что-нибудь полезное: сладкий подарок оставит, дров напилит или дождется хозяина, чтобы лично предложить помощь…

Впрочем, всё это было из разряда фантастики. Здесь, наверное, вероятней была встреча с йетти, чем с человеком. Так что имущество могло ждать хозяина и неделю, и месяц, и год – никто даже рядом не пройдет.

Окончательно убедив себя в этом, Кочевник закинул мешок с байдаркой за спину, взял на руки герму с тряпьем – и двинулся точно по стрелке навигатора – она указывала направление к ближайшему извиву Каменки.

– Сяду на пенёк, съем пирожок, – почти сразу пообещал он себе, хотя пирогов у него давно не осталось, да и пеньков, на которых – как утверждал Шарик из Простоквашино – хорошо отдыхать старушкам, впереди не предвиделось – одни только гнилые валежины и замшелые выворотни.

Пять километров он прошёл за три часа. Речку Каменку нашел по звуку – она шумно переливалась через бобровую плотину полутораметровой высоты.

Оставив байдарку и герму на берегу в крапиве, Кочевник сразу двинулся в обратный путь – за остальными вещами. Идти пустым было намного проще – он словно летел, почти не глядя на навигатор, держась своих же следов: вот залом на орешнике, вот отпечаток сапога, вот ободранный мох, а здесь трава примята…

Через полтора часа Кочевник уже был возле палатки. Она как раз высохла, и он быстро её упаковал. Остальное имущество он заранее распихал по гермам – они висели на дереве, словно причудливые гигантские плоды. Только одна почему-то лежала на земле – видимо, сучок не выдержал и обломился.

Он подошел ближе, поднял герму. И вдруг увидел, что она порвана.

И не просто порвана…

Кочевник сдёрнул с пояса нож, раскрыл его большим пальцем, выставил перед собой, закружился, вглядываясь в кусты, присматриваясь к деревьям.

– Хеть! Хеть! – Он не думал, что кричать, резкие звуки сами выходили из глотки.

Герма была погрызена. И явно не мышами.

Он топал ногами, кидал в заросли палки и шишки, стучал ножом по деревьям, по металлической пряжке ремня, вскидывал руки, чтобы выглядеть больше и страшнее.

Какой-то зверь только что пытался добраться до его продуктов. Скорей всего, лиса – хищник для человека не опасный, но хитрый и вредный. Если зверя не отогнать сейчас, не запугать, он потом и байдарку может погрызть, и палатку порвать.

Кочевник подобрал кривой тяжелый сук, с утроенной энергией заколотил им по стволам, заругался вычурным матом – говорят, такие слова даже нечистую силу отпугивают.

Ему показалось, что в стороне, откуда он вернулся, что-то мелькнуло, и он побежал туда, грозно топая, размахивая своей несуразной дубиной.

А потом он увидел след возле ямки, выкопанной под отходы, – и понял, что никакая это не лиса, а кто-то более крупный и тяжелый.

– Волк, – сказал Кочевник вслух.

И вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Потому что летом любой нормальный волк обойдет человека за километр. Да и рвать гермы – не в привычках этого зверя. На такое способен только больной хищник.

Потерявший всякую осторожность, измученный болью, озлобленный, гонимый страхом и яростью.

Бешеный…

Кочевник закинул палку в кусты, где ему почудилось движение, быстро навьючил на себя гермы, подхватил упакованную палатку – если зверь кинется, её можно будет сунуть в слюнявую оскаленную пасть. Пару минут назад он планировал здесь задержаться и отдохнуть – а теперь практически бежал с этого места. Ему очень хотелось выбросить погрызенную и обслюнявленную зверем герму. Но остаться совсем без еды – так себе перспектива. И он успокаивал себя мыслью, что вирус бешенства вне организма практически не живёт, погибает за минуты – так ему помнилось.

Но точно ли это?

Эх, жалко, с Алисой не поговорить. Она бы всё рассказала…

Продираясь через лес по своему следу, Кочевник крутил головой и сам крутился, порой чуть из-за этого не падая. Если что-то где-то чудилось – тут же туда кидался, махал палаткой, топал, кричал – бешеные звери, вроде бы, громкого шума не переносят.

Он спешил к реке – вода могла его защитить.

Уже знакомые пять километров Кочевник одолел за час. Теряя последние силы, развернул и накачал байдарку, стащил ее с берега под слив бобровой плотины, загрузил гермы – даже привязывать их не стал, чтобы не терять времени. Ему всё казалось, что зверь ходит совсем рядом – то за деревьями тень мелькнёт, то макушки высокой крапивы подозрительно шевельнуться, а то в темноте под ёлкой два глаза блеснут. Он тут же хватал мачете – хорошо, что не убрал его далеко! – кидался в сторону то ли реальной, то ли воображаемой опасности, но не слишком к ней приближаясь.

Часы показывали половину шестого, когда он отчалил. Обычно в это время Кочевник начинал высматривать место для ночлега, но сегодня он решил идти по воде до самой ночи – лишь бы оторваться от зверя.

Только через полчаса он немного успокоился, остыл, выдохнул.

Речка Каменка пока ожиданий не оправдывала – слишком узкая, слишком мелкая, слишком извилистая. Если бы берега отступили еще хотя бы метров на десять, Кочевник чувствовал бы себя в большей безопасности. Сейчас же он местами буквально застревал в тесном русле, не гребя вёслом, а толкаясь им.

Дважды он вылезал из байдарки, волоча её по скользким камням – воды на отмелях было по щиколотку.

Потом ему встретился непроходимый завал – его пришлось обносить по берегу.

Потом река превратилась в топкий вонючий пруд, закончившийся очередной бобровой плотиной.

В восемь часов вечера начался мелкий дождь. Измученный, заеденный комарами Кочевник не обращал на него внимания – он уже насквозь вымок. Думать о чем-то не осталось сил – одно только слово “романтика” трепыхалось в голове, как бабочка в трехлитровой банке. Уже стемнело, а луч налобного фонаря тонул в мороси – двигаться приходилось втройне осторожней, чтобы сослепу не порвать байдарку, не влететь под очередную “расческу”, не уйти в приток или тупиковую излучину.

После пары впадающих ручьев река сделалась шире – по ней уже можно было плыть, не цепляя вёслом суши. Кое-где теперь даже получалось отдохнуть, доверившись течению. Но без движения, без физической нагрузки Кочевник сразу начинал коченеть – его била дрожь, зубы стучали, бедра деревенели. Пора было выбираться на берег, разводить большой костер – а лучше два – переодеваться в сухое, сушить мокрое, пить сладкое, есть горячее…

Он уже наметил на правом берегу светлую песчаную отмель – что-то вроде дикого пляжа, окруженного непролазными кустами, за которыми частоколом поднимались берёзы.

Он двинул веслом, разворачивая байдарку.

И вдруг в темных кустах, отражая свет фонаря, ярко блеснули две точки.

Кочевник тут же воткнул весло в вязкое дно, отворачивая от берега, закричал, заругался, плеснул чёрной водой – не хуже испуганного бобра. И, набирая скорость, успел разглядеть в луче фонаря, как из кустов на песок выбирается зверь – грязный, тощий, облезлый и мокрый – жалкий и страшный преследователь…

___________________

[2] Про Верзилу, Асю и заброшенную деревню рассказывается в первой книге цикла - https://author.today/work/475332

4. Идол

Он так и двигался всю ночь по воде, выходя на сушу только для того, чтобы обнести неодолимое иначе препятствие. Если бы не сырость и холод, он поспал бы прямо в байдарке, бросив пару камней-якорей в середине широкой заводи. Но любой отдых мог сейчас обернуться смертью от переохлаждения – заблудившиеся грибники именно так и погибают: сядут холодной ночью отдохнуть под деревцем, скорчатся, сберегая последнее тепло, – и больше ни встать, ни пошевелиться не могут.

Чтобы хоть как-то согреться, Кочевник достал хранимое в аптечке фольгированное спас-одеяло, завернулся в него и в пленочный дождевик, обмотался скотчем из ремкомлекта. Он словно внутри парника оказался – но так хотя бы ветер не пробирал.

– Романтика… – бормотал Кочевник, сапогом вычерпывая воду из байдарки. – Мать её ети…

Отчего-то вспоминались прежние семейные походы – их было меньше, чем хотелось ему, но больше, чем хотелось детям. Рита хоть как-то тянулась к туристической жизни, ей было интересно пожечь костёр, половить пескариков, переночевать в палатке, поискать созвездия. А вот Корнею в дикой жизни нравилось разве что возвращение домой.

Из-за сына Кочевник всегда упрощал и облегчал маршруты: укорачивал ходовой день, выбирал обжитые места, таскал с собой какие-нибудь развлечения, подкармливал детей сладостями и шашлыками.

Но всё это работало недолго. В четырнадцать лет Корней категорически отказался идти в очередной папин поход – и на этом дружный семейный туризм кончился.

Да и был ли он когда-нибудь дружным?..

На рассвете дождь перестал, а небо чуть прояснилось. Двигаться дальше без привала было невозможно: Кочевник почти не чувствовал ног, одеревеневшие плечи ломало болью, а иззябшие опухшие пальцы не держали весло.

Он, надеясь, что бешеный волк давно отстал, привалился бортом к левому берегу, выполз к лесу, вытянул за собой байдарку. Он уже не выбирал место, не до того было – не топкое болото, и ладно – сойдет!

Ему повезло: в десяти метрах от берега за деревцами лежала огромная ёль, блестящая от смолы. Он кое-как её обкромсал, сложил костерок рядом, запалил его. Любые другие дрова в этой сырости не взялись бы, пошипели бы, подымились и погасли – хоть газовой горелкой их поджигай, хоть пропарафиненной ватой. А смолистые веточки даже мокрые занялись от обычной зажигалки, пусть и не сразу.

Через полчаса Кочевник, щурясь, млел у большого костра. От него валил пар, и он подставлял огню то правый бок, то левый, то спину, то живот. Потом он бросил на землю тент, повалился на него – и вырубился.

Ему приснилась тридцатилетняя Алиса. Она стояла над ним и смеялась: “Зачем ты нас сюда притащил, Кочевник?! Это уже не туризм, а мазохизм!”

– А мне нравится, – ответил он.

Дети были где-то рядом, он не видел их, просто знал, что они здесь: Рита ищет в реке красивые камни и золото, Корней, скучая, пускает по воде палочки-кораблики.

А потом он услышал вой – и очнулся.

Было жарко. Огонь поднялся выше, сея горячие искры. Его гул и показался Кочевнику воем.

– Рад был увидеть, – сказал он негромко, глядя куда-то далеко сквозь темную чащу. – Приходи еще. Буду ждать…

Надо было подниматься, чтобы хоть что-то перекусить. Без еды силы не вернутся – сколько ни валяйся.

Он заставил себя сесть. Потом сходил за погрызенной гермой, приволок её по земле, бросил на тент, упал рядом. Съестные запасы оказались подпорченными – половина еды подмокла, что-то пострадало от зубов зверя. Тревожиться, впрочем, пока было рано – оставшейся провизии ему хватит на пару недель. Да и кое-что вымокшее можно попытаться спасти. К тому же, в реке должна быть рыба, а в лесу – грибы…

Жуя овсяное печенье, он взялся перебирать запасы: колбаса точно на выброс, рис придется подсушить, каши в пакетиках целы, про галеты можно забыть, консервы в порядке…

Он опять не заметил, как вырубился. Очнулся минут через двадцать, дёрнулся, вспугнув подбирающуюся к печенью сороку.

Очень хотелось пить. Ходовая бутылка давно опустела, суточный чай в маленьком термосе тоже кончился. Надо было доставать котелок, спускаться к реке, кипятить воду, потом остужать… Трудней всего было не наглотаться сырой воды – она казалась такой чистой, такой освежающей…

– Рыбки гадят в реку, – выговаривал себе Кочевник, полоская котелок в реке. – Лягушки гадят в реку. Утки и цапли тоже гадят в реку. Все хотят подгадить несчастному туристу…

После таких слов и кипяток доверия не вызывал. Но что делать? Родников рядом нет, ручьев не слышно…

Нахлебавшись свежего сладкого чая, выпив пару таблеток, Кочевник окончательно ожил и смог обследовать место, на котором он оказался. Ничего примечательного здесь не нашлось – обычный смешанный лес средней запущенности. Интерес вызвали разве только заросли черной смородины, растущей у воды, да огромный муравейник, обнявший трухлявую березу, и похожий издалека на бобровую хатку.

Вернувшись к костру с парой сырых валежин, Кочевник достал телефон и сверил его показания с навигатором. Оба гаджета утверждали одно и то же – до обозначенной Толей точки пройти оставалось километров сорок. Учитывая меандры реки, эту цифру следовало умножить на полтора, а то и на два.

Такое расстояние Кочевник надеялся пройти за пару дней.

Но только после нормального отдыха!

До полудня он не мог решить, делать ли ему полноценную днёвку. А после сытного обеда вопрос отпал: Кочевнику было так лениво собираться, что он надумал остаться на месте, тем более, что место это ему уже начинало нравиться.

Только возможное соседство с волком напрягало. Вдруг больной зверь не отстал? Вдруг он где-то рядом – вот прямо сейчас следит за человеком из кустов на противоположном берегу…

Кочевник зашел в воду, выбрал со дна несколько камней потяжелее, обстрелял ими заросли, угрожающе покрикивая. Он надеялся, что бешеный хищник реку не перейдет – у него должна быть водобоязнь.

Да и плавают ли волки вообще?..

– Эх, Алиса, – сказал Кочевник. – Как же мне тебя не хватает…

Погода наладилась, тучи ушли. Настоящее тепло не вернулось, но солнце приятно пригревало – нужно было только выйти из-под деревьев. Кочевник развесил всю одежду на открытом месте, искупался и помылся, в одних трусах сел в креслице, вытянул побитые ноги, прикрыл глаза – да так и провёл остаток дня в сонной неге, слушая голоса птиц, жужжание насекомых и шорохи леса.

Под вечер вернулись оголодавшие комары – пришлось одеваться и раздувать огонь. На костре он приготовил ужин, поел, попил чая с листом смородины, потом залез в палатку, закрылся наглухо, включил на телефоне “Двенадцать стульев” – и уснул, хотя не было еще и девяти…

* * *

Ночью с запада пришла буря.

Её было слышно издалека – она рычала и глухо гремела, как будто соседи ссорились на своей кухне за стенкой.

Часы показывали половину второго – самое тёмное время. Он открыл палатку, выглянул наружу, осветил лес фонарём. Деревья стояли тихо – словно замерли в страхе. И птиц слышно не было.

Он выбрался наружу, чтобы подложить дров в костер. Проверил, закрыты ли гермы, перевёрнута ли байдарка. Глотнул воды, оправился. И, выходя из-за куста, потягиваясь, вдруг услыхал, как через лес в его сторону катится мощный шквал – будто зверь-исполин мчится сквозь ночь на мягких лапах, цепляя брюхом макушки сосен и елей, сбивая листья с берёз и осин…

Ветер ударил в палатку, вырвав три колышка. Тент хлопнул – и заполоскал, словно парус, потерявший шкоты. Костер плеснул искрами, но Кочевник не успел испугаться пожара, так как с неба на землю обрушился дождь с градом.

Он нырнул в трясущуюся палатку, распластался на дне, удерживая её на месте. Ему вспомнился летающий домик девочки Элли, и очень ясно представилось, как злобная Гингема, размахивая сейчас метлой, насылает в мир людей волшебный ураган.

Над головой громыхнуло – ночное небо словно раскололось и стало с треском разваливаться.

Что-то сырое и холодное ткнулось в его пятку.

Он повернул голову.

Вход был открыт.

В тесном тамбуре, освещаемом зарницами, стоял мокрый облезлый волк.

Кочевник заорал, подтянул ноги, схватил лежащее на полу мачете, повернулся, готовясь дать отпор. Он почти не сомневался, что справится с ослабевшим хищником. Но как ему потом справиться с вирусом?..

Зверь, опустив голову, припав на брюхо, вполз в палатку.

Кочевник подхватил спальник, обернул им левую руку, выставил её перед собой, заорал нечленораздельно что-то дикое, первобытное, занёс мачете, раздирая клинком внутренний тент палатки.

Волк отскочил.

Над головой опять засверкало – но уже ярче; затрещал гром.

И только теперь Кочевник увидел, что никакой это не волк.

Зверь извернулся, кинулся наружу. Он был напуган сильней человека. Он был голоден. Он был измучен.

– Шарик! – завопил Кочевник. – Чёртов ты пёс!

Он подхватил фонарь, выскочил из палатки под ледяной дождь, под стегающий ветер, завертелся, пытаясь понять, куда убежал несносный кобель.

– Шарик! Бобик! Полкан!

Он звал и звал его разными именами, не зная точно, какую кличку для пса выбрал Юрка Борисов. Он свистел, и цокал языком, и приседал, и хлопал ладонью по бедру.

– Рекс! Дружок! Мухтар! Да где ты?!

Пёс исчез – растворился в буйствующей ночи. Кочевнику было стыдно: он не думал, что собака настолько к нему привязалась. Получается, он предал пса, отдав его Юрке. И теперь выходит, что предательство затянулось: всё это время он гнал несчастного кобеля, орал на него, закидывал камнями и палками. А тот, не понимая, почему хозяин так злится, не знал, куда деться – кругом был страшный дикий лес, полный незнакомых запахов и пугающих звуков…

– Пират! Барбос! Ко мне! Иди сюда, мальчик!..

Ему вдруг вспомнилось, как однажды в лесу потерялся Корней. Сыну тогда было пять лет. Они искали его несколько часов, передумали всё, что можно. Отчаявшаяся Алиса плакала, он ругал себя за беспомощность. А Корней, оказывается, просто сидел неподалеку в крапиве – она жглась, он боялся её трогать, а потом решил, что родители станут его ругать – и оттого молчал, когда они проходили рядом и звали его по имени.

Может быть из-за того случая Корней и не любил походы?..

В лесу за спиной что-то затрещало, тяжело ударило – громче града и ветра. Он не сразу понял, что это рухнуло дерево. Когда осознал новую опасность, вскинул вверх луч фонаря – осины и березы качались, словно выплясывали безумную румбу. Ему вдруг почудилось, что они все медленно валятся на него – он отшатнулся, голова его закружилась, он потерял равновесие и упал.

От огромного муравейника, похожего на бобровую хатку, отслоилась живая тень, скользнула к ворочающемуся в грязи человеку, но замерла в нерешительности.

– Так вот ты где, – тихо сказал Кочевник, стараясь ничем не спугнуть пса. – Иди ко мне. Давай мириться…

Лес затихал, успокаивался. Ураганный шквал катился дальше на восток. Дождь пошёл ровнее.

Пёс неуверенно приблизился к Кочевнику, лизнул подставленную ладонь, проскулил что-то выразительное на собачьем языке. Соскучившись по человеческой ласке, он тыкался мордой в человеческие пальцы, даже покусывал их – выпрашивал, чтобы его погладили, потрепали, почесли.

– Вот ты натерпелся, наверное…

Они обнялись – собаки, оказывается, тоже умеют обниматься. Пёс сильно дрожал.

– Пойдем, дам тебе что-нибудь пожевать.

Кочевник подобрал фонарик, встал, двинулся в сторону лагеря. Кобель, немного прихрамывая, засеменил рядом. Он, кажется, все еще не мог поверить, что человек сменил гнев на милость.

У костра их поджидал сюрприз – огромная старая береза, упав, разметала кострище.

– Вот это нам подкинули дровишек в огонёк, – пошутил Кочевник. – Зря я валежник собирал.

Но через секунду ему стало не до шуток – он увидел, что дерево раздавило не только костер, но и палатку, и часть вещей в гермах. Повезло только байдарке – её лишь прикрыло веткой.

– А ты меня спас, получается, – проговорил Кочевник. Мысль о том, что смерть прошла совсем рядом, еще не полностью уложилась в его мозгу. – Вот ведь. А я даже имени твоего не знаю…

Он попытался вытянуть из-под березы тент палатки, но лишь порвал его в лоскуты.

* * *

После бури распогодилось, но тепло не стало.

Едва забрезжило утро, продрогший Кочевник выбрался из-под перевёрнутой байдарки и занялся новым костром. На шум из их общего укрытия выполз и зевающий пёс. Поглядев, как человек таскает к огню сучья, он прихватил пастью валяющуюся в траве ветку и тоже поволок её к кострищу.

– Правильно, – похвалил кобеля Кочевник. – Завтрак надо заработать.

Чуть отогревшись, он провёл ревизию, чтобы понять масштаб катастрофы. Раздавленная палатка его не пугала – это была неприятность, но не беда. В лесу найти или сделать укрытие – плёвое дело. Особенно когда есть тент, веревки, пила, мачете и время.

Он больше беспокоился за продукты, за весло, насос и спиннинг. Береза рухнула прямо на сложенные кучей вещи, придавила гермы – ему пришлось изрядно повозиться, чтобы вытащить из-под ствола своё имущество.

Почти вся электроника оказалась разбита или раздавлена: телефон, навигатор, солнечная панель, пауэрбанк. Пострадала аптечка – часть лекарств пришлось выкинуть. Еду Кочевник собирал буквально по крупицам – хорошо хоть никакого стекла в герме не было, а ведь он думал взять баночку варенья из запасов Юрки Борисова.

Газовая горелка не работала, хотя выглядела исправной. Посуде досталось больше – но ее удалось кое-как выправить. Из смеси макарон, гречки и риса Кочевник сварил на костре подобие каши, вывалил в нее банку тушенки, перемешал, выдержал.

– Теперь это наше основное блюдо, – сказал он псу. – Как его назовём? “Берёзовый микс” или “Штормовой замес”?

Пёс, видя, что человек чего-то от него ждёт, махнул хвостом и коротко гавкнул.

– Тоже вариант, – согласился Кочевник. – Отражает суть…

Они поели.

Солнце уже встало, над рекой поднимались веретёна тумана, звенели комары.

– Пора выходить, – сказал Кочевник. И вдруг осознал, что, не смотря на всё утраченное имущество, ему сейчас намного комфортней и спокойней, чем раньше – до бури.

А всё потому, что теперь у него появился спутник, приятель и собеседник.

* * *

К полудню река раздалась так, что никакое упавшее в воду дерево не могло перекрыть русло. Течение было ровное и добавляло к скорости пару километров. Ветер, если и дул, то не чувствовался.

Освоившийся пёс сидел на носу байдарки, смотрел вперёд, иногда отвлекаясь, чтобы клацнуть пастью на слепня или муху.

– Давай назовём тебя Матросом, – предложил Кочевник.

Кобель оглянулся, фыркнул и помотал головой.

– Тоже не нравится? Сразу в капитаны метишь? Ну-ну…

У весла, пережившего падение дерева, появился ощутимый люфт, который пока не получалось победить. На гребле это не сказывалось – но раздражало. Поэтому обеденный привал Кочевник решил устроить раньше, чем следовало.

Подходящее место нашлось быстро – поросль не старых сосенок на песчаном обрыве, изъеденном норами ласточек-береговушек.

Поднявшись на берег со стороны впадающего в Каменку ручья, Кочевник увидел, что не ему одному приглянулся этот чистый лесок: на краю обрыва кляксой чернело кострище, рядом аккуратной кучкой лежали напиленные полешки, а брусничные и черничные кусты стояли почти без ягод. Если бы не ночная буря, то следов присутствия человека, наверное, было бы больше.

– Что это за люди, чуешь? – спросил Кочевник у пса, обнюхивающего корни деревьев. – Охотники или походники?..

Он высмотрел на земле след от палатки – скорей всего, трехместной, но понять это было трудно, трава успела выпрямиться. Охотники палаток обычно не ставят, спят у костра под навесом или настилом, а то и под открытым небом.

– Это туристы, – решил Кочевник. – Или турист.

Встреченный в диких местах след человека всегда будил в нем живой интерес: кто здесь прошел? когда? куда он направлялся? с какой целью?.. Сейчас эти вопросы были не праздными: люди могли поделиться провизией, показать карту, описать места будущих стоянок, подсказать, далеко ли лагерь…

Кочевник обследовал берег, обнаружил туалет за кустами крушины, нашел прикопанные консервные банки, сухую опиленную сосну, веточку с вырезанными на коре буквами “В+П” – и даже потерянный колышек от палатки.

– Как думаешь, когда они ушли? Я бы сказал, что дней пять назад…

Пёс, конечно, ему не ответил.

Кочевник расположился на обрыве возле чужого кострища. Быстро развёл маленький огонек, поставил греться воду, занялся веслом – попытался подручными средствами развальцевать трубу шафта.

Вроде, получилось – люфт почти пропал. Но надолго ли?

Пока варился “штормовой замес”, Кочевник попробовал отремонтировать спиннинг, но в итоге лишь доломал удилище. Пришлось вспоминать детство и мастерить снасть из подручных средств, используя кольца и катушку фабричного спиннинга. Вышло неказисто, но надёжно – и Кочевник, сойдя к реке, сразу испытал новую удочку.

Пёс, спустившись за ним, с недоумением следил, как человек машет ореховой палкой, раз за разом кидая в воду блестящую железку.

– Твоя первая рыбалка? – спросил у него Кочевник. – Смотри и учись, пока я жив…

Он прошел метров сто по течению, бросая блесну то под нависающие кусты, то в кувшинки, то к стене тростника. Но поклевок не было.

– Позже повезёт, – пообещал Кочевник. – Будет у нас на ужин печёная щука. Ты, небось, такого чуда не пробовал.

Они вместе вернулись к потухшему костру. Еда как раз остыла, и они устроились обедать, глядя на текущую под ногами реку.

– Хочешь, буду звать тебя Пайк? – спросил Кочевник, мечтая о пахнущей дымком рыбе и этой мечтой пытаясь перебить вкус "штормового замеса". – Пайк – это “щука” по нашему. Или Поппер? Как тебе? Нет? Согласен, дурацкое имя!.. Тогда, может, Джиг? Хорошо же звучит, а?.. Джиг! Джиг! Иди ко мне! Джиг!..

Кобель хватал пастью “штормовой замес”, сочно чавкал и ни на что не обращал внимания.

Через час они опять встали на воду и шли до самых сумерек. Теперь Кочевник везде высматривал следы людей – оборванные лопастью весла кувшинки, плавающий пластиковый мусор, опиленные или обрубленные ветки. Но ничего такого не было. Поэтому к концу дня Кочевник сделал вывод, что неведомые туристы передвигаются пешком. Это его немного расстроило – он надеялся на встречу, спешил, рассчитывая нагнать незнакомцев, если те остановятся на долгую днёвку.

Вечером уже в темноте Кочевник всё же выловил первую в этом походе щуку. В ней было чуть больше килограмма. Он выпотрошил рыбину, посолил, нанизал на рожон и поставил над углями.

Пёс уже дремал под низко повешенным тентом, а Кочевнику спать не хотелось, и он просидел до трех ночи, колупая пропахшую дымком щуку и потягивая сладкий чай.

А потом был еще один ходовой день.

Кочевник уже не спешил, опасаясь проскочить нужную точку. Он чаще и чаще выбирался на берег, осматривался, ругал себя за то, что понадеялся на электронику и не стал распечатывать карту. Теперь он мог рассчитывать только на свою память, на запомнившиеся ориентиры: впадающие в Каменку речушки, крутые повороты, разливы и рукава. Выучилось, конечно, далеко не всё и не точно. Но пока ему казалось, что он представляет, где находится – не зря так много часов разглядывал карты и спутниковые снимки, рассчитывая и проверяя этот маршрут.

Заброшенный пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской должен был вот-вот показаться.

Если, конечно, от него хоть что-то осталось…

Чтобы не пропустить в сумерках что-нибудь важное, Кочевник решил пораньше встать на ночлег. Хорошего места у воды не нашлось, и он утащил байдарку к сосновому бору – метров за триста от берега. Из пойманного в обед щуренка Кочевник сварил подобие ухи, растянул у костра прожженный прокопченный тент, поел сам, покормил пса – и, не дожидаясь темноты, завалился спать на пружинистый мох.

А ночью его разбудил странный мелодичный звон – будто где-то далеко перекликались на ветру десятки колокольчиков.

Кочевник решил, что это ему чудится, повернулся на другой бок, прикрыл ладонью ухо – и опять уснул.

* * *

Утром пёс куда-то убежал, а Кочевник дремал еще долго, с головой укрывшись разодранным спальником. Ему снился утомительно длинный странный сон, похожий на реальность: он видел себя спящего со стороны, и видел, как вокруг него ходят разные люди – безымянные туристы, чью стоянку он недавно обнаружил, его Алиса с детьми, смертельно уставшая Ася, мальчик Толя, прапорщик Борисов, русский негр Федя, Вера Самуиловна, мертвяки из Алексеева, долговязый Коля из Федоровского…

Потом кто-то из них схватил угол спальника и потянул его на себя.

Свет заставил Кочевника открыть глаза. Он понял, что это уже не сон, и подобрал мачете.

– Кто здесь?

Это был пёс.

Оттащив спальник, кобель прыгнул к Кочевнику, коротко тявкнул, обернулся на что-то в лесу.

– Ты чего? Проголодался?

Пёс прикусил штанину, потянул, порыкивая. Раньше он такого себе не позволял.

– Да что с тобой?

Кочевник дёрнул ногой, поднялся. Пёс прыгал перед ним, всё куда-то оглядывался.

– Нашёл что-то? – догадался Кочевник. – Ладно, показывай.

Обрадованный кобель тут же кинулся за сосны.

Идти пришлось довольно долго. Пёс время от времени останавливался, оборачивался, дожидался человека – и опять убегал вперёд. Кочевник успел пожалеть, что поддался на собачьи уговоры, когда вдруг услыхал впереди тихий мелодичный звон, а потом и увидел источник этого звука.

Он остановился, озираясь.

Чистый светлый лес вдруг показался ему зловещим и опасным. А всё потому, что на голой выкошенной полянке стоял семиметровый идол, вытесанный из ствола старой сосны.

Темные дыры глаз были устремлены точно на Кочевника. Кривой рот обильно сочился живицей – казалось, что идол истекает слюной. Его сложенные на груди руки походили на медвежьи лапы. Узоры на его теле напоминали загадочные письмена из манускрипта Войнича.

Дунул ветер, и истукан опять подал голос: загремели, зазвенели, забряцами жестяные банки и трубки-колокольчики, свисающие длинными космами с обтесанной макушки.

– Вот так хреновина, – пробормотал Кочевник.

Подножье идола было завалено хворостом, свежим лапником и подсохшей травой. Люди навещали это место совсем недавно – может быть даже вчера.

Кобель зубами поймал руку Кочевника, потянул за собой.

– Ты опять за своё?

Он всё же поддался, пошел за псом, но заметил на земле что-то яркое, отвлекся, наклонился… Это был толстый красный фломастер – без колпачка, но свежий, не высохший – проверяя, Кочевник нарисовал крест на своей ладони.

Кобель призывно тявкнул. Он уже стоял у подножья идола, нюхал что-то, погребенное под травой, хворостом и лапником.

– Чего ты там нашел?

Кочевник убрал фломастер в карман, шагнул вперёд, вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же так взволновало обычно спокойного пса. И вдруг услышал сухой щелчок взводимых курков. Он вздрогнул, оглянулся, увидел воронёный блеск стволов.

– Стоять! – велели ему. – Оружие на землю!

Безымянный пёс повернул голову на чужой голос и тихо зарычал…

5. Лагерь имени Зои Космодемьянской

Они вышли с подветренной стороны, тихо, словно призраки. Их было три человека – два мужчины и женщина, все в одинаковых светлых комбинезонах. Оружие держал только один – высокий седой старик с пепельной бородой.

– Если собака кинется, пристрелю, – равнодушно предупредил он.

Кочевник выпустил из руки мачете, незаметно проверил ладонью, висит ли на поясе нож, и сказал:

– Не надо стрелять. Мы ничего плохого не сделали.

Он прикрикнул на кобеля, подозвал его к себе. Пёс послушался, прижался к сапогу, все еще показывая чужакам зубы – это было немного странно, пёс обычно не проявлял агрессии к людям. Должно быть, успел одичать в лесу…

– Кто ты? – спросил старик.

– Турист, – сказал Кочевник, решив пока обойтись без имён. – Ищу здесь мальчика.

– Толю?

– Да, – удивился Кочевник. – Вы его знаете?

Старик не ответил. Он опустил ружье, обернулся к товарищам, сказал:

– Заканчивайте без меня, – и жестом поманил за собой гостя.

– Мачете можно взять? – спросил Кочевник.

– Не надо. – Старик покачал головой. – Тебе его принесут.

Опять подул ветер – и опять истукан загремел, зазвенел своими космами. Кочевник, пока не решив, как ему следует себя вести, тянул время, топтался на месте. Старик прошёл метров двадцать, но, видя, что гость за ним не спешит, остановился, обернулся.

– В чем дело?

– А кто вы? – спросил Кочевник. – Что вообще здесь происходит?

– Ничего не происходит, – искренне удивился старик. – Ты нас боишься, что ли? Не нужно.

– Да? – Кочевник усмехнулся. – А кто только что в меня ружьем тыкал?

– Обычная осторожность.

– И этот жуткий истукан… Зачем он?

– Это что-то вроде маяка. Чего в нем жуткого?

– А что там под ветками? Мой пёс что-то унюхал.

– Мусор. Мы сжигаем отходы, когда их становится много.

– Можно посмотреть?

– Нельзя! – Старик, кажется, начал терять терпение. – Ты зря тратишь наше время! Если у тебя есть вопросы, задай их отцу Кириллу. Он ждет тебя.

– Это ваш главный?

– Это отец Толи.

– Отец Толи погиб.

– Он – приемный отец.

– Ах вот как…

– Да, именно так… Ты идешь или нет?

Кочевник дернул плечом, посмотрел на стоящих в стороне мужчину и женщину, только сейчас заметил, что их комбинезоны чуть темней, чем одежда старика, и немного иного покроя.

– Я всё же возьму мачете, – сказал Кочевник.

Он вернулся к своему оружию, подобрал его, погладил пса – и, почувствовав себя увереннее, двинулся к нетерпеливо ожидающему провожатому.

* * *

От поляны с идолом в лес тянулось чуть заметная тропка – просто стёжка примятой травы. За деревьями она почти сразу исчезла – то ли люди бывали здесь не часто, то ли они специально старались не оставлять следов.

Старик шагал быстро, спешил. Но Кочевник за ним не торопился, внимательно смотрел по сторонам, старался всё запомнить, заламывал на ходу веточки, переворачивал ногой коряжки. И говорил неуёмно, сыпал вопросами, надеясь, что старик что-нибудь сболтнет. Но тот, похоже, все хитрости гостя видел, и делиться информацией не собирался.

Через час им встретился еще один идол. Этот был метра на два выше, его рубленое лицо изображало улыбку, но от такой улыбки хотелось бежать подальше.

– Вашего скульптора случайно не Эрнстом зовут? – спросил Кочевник, встав под идолом и оглядывая его, словно музейный экспонат.

– Этого я рубил, – нарушил уже привычное молчание старик. – Нравится?

– Если я скажу “нет”, он оживёт и сожрёт меня?

– А ты попробуй.

– Как-нибудь в другой раз.

– Жаль. Я так надеялся…

Они вместе посмеялись, а потом старик опять замкнулся – словно маску надел.

Первые признаки человеческого жилья, если не считать расчищенных полян с идолами, стали появляться через пару километров: тропки и дорожки, стожки сена, распиленные выворотни, шалашики, кострища, обобранные ягодники. Встречались и новые идолы – уже не такие большие, и не такие страшные. Потом появились и люди: мужчина с большой грибной корзиной, старуха и мальчик с удочками, три женщины на черничнике – все в одинаковых светлых комбинезонах. Заметив чужака и собаку, они замирали – но не от страха, а словно бы из опасения сделать что-нибудь неправильно. Кочевник со всеми здоровался, всем улыбался. Они молчали, отводили глаза. Но чувствовалось – он им интересен.

– Вы не староверы ли? – спросил Кочевник у провожатого. – Я ваши порядки знаю.

Тот опять не ответил.

Когда за деревьями показались крыши первых строений, Кочевник уже устал шагать и вхолостую разговаривать.

– Почти пришли, – предупредил старик, хотя в этом не было необходимости – и так всё было понятно.

По правой стороне из-за кустов появился забор – неровная невысокая изгородь из длинных жердей. За изгородью паслись овцы и козы. Отсюда уже слышался живой шум: звенящие детские голоса, окрики взрослых, постукивание молотка, кудахтанье кур, скрип колодезного ворота, взвизгивания пилы. Во множестве появились дорожки и тропки – не накатанные колёсами, а натоптанные ногами.

Блеснула вода – речка оказалась совсем рядом. На деревянных мостках две женщины отбивали вальками чавкающее бельё. А в десяти метрах от них на краю песчаного пляжа застыл еще один идол – из другого материала, из другого времени – то ли бетонный, то ли алебастровый горнист в пионерском галстуке и пилотке.

Тропа поднялась на невысокий холм, деревья расступились, из-за облаков выглянуло солнце – и Кочевник невольно остановился, осматривая открывшуюся ему картину: выстроившиеся в ряды бревенчатые бараки, щитовые домики, кирпичный двухэтажный корпус, спортивная площадка с футбольным полем и трибуной, огороды, поленницы, сараи, вешала для белья, мастерские. И поднимающаяся над всем этим высоченная вышка, собранная из бревен и жердей, со смотровой площадкой, похожей на беседку.

– Вот это вы развернулись! – Кочевник уважительно присвистнул.

Старику, кажется, понравилась реакция гостя. Он улыбнулся – второй раз с момента их встречи – и гордо сказал:

– Отец Кирилл отдал этому месту пятнадцать лет жизни. А видел бы ты, что тут было раньше…

– Могу представить, – ответил Кочевник. – Мне доводилось бывать в заброшенных детских лагерях. В некоторых локациях только фильмы ужасов и снимать.

Старик покивал, встав рядом и с интересом осматривая обустроенную ухоженную территорию – наверное, старался представить, каким это место видится чужаку. А вот пса открывшийся пейзаж не впечатлил – он недоуменно поглядывал на людей – чего, мол, замерли? Кобеля больше волновали запахи – он тянул мокрым носом воздух и поворачивал голову, ловя ветер: пахло едой и домашними животными, дымом, людьми, железом и скошенной травой.

– Как зовут собаку? – спросил старик.

– Не знаю, – сказал Кочевник. – Это не мой пёс.

– У нас тут были две собаки, Найда и Вулкан. Но прошлой зимой их волки сожрали. Зря ты его привёл.

– А он меня не спрашивал. Сам пришёл. Отыскал меня в лесу и привязался.

– Да? Тогда назови его Леший.

– Леший из него, как из коровы балерина, – покривился Кочевник. – Пёс городской, в лесу раньше не был.

– Ну, пусть тогда будет Пижон…

Они постояли еще, наблюдая за жизнью маленького поселения. По центральной дороге две девочки гнали к реке гусей. Ватага мальчишек, хохоча, играла в городки на краю поля. Три женщины кланялись грядкам. Пара мужчин перекрывала крышу сарая… Людей на улице было много, почти все занимались делами.

– Сколько вас здесь живёт? – спросил Кочевник.

Но старик, словно израсходовав часовой лимит слов, опять замкнулся. Ничего больше не говоря, он махнул рукой и двинулся вниз, держа курс на двухэтажное здание из красного кирпича.

Видимо, там сейчас и находился неведомый отец Кирилл – глава общины и опекун мальчика Толи.

* * *

Пересекая бывший пионерский лагерь, Кочевник с любопытством оглядывался, пытаясь разгадать, что за люди здесь поселились. В том, что это какие-то сектанты, он почти не сомневался. Правда, явной религиозной символики пока не замечал – разве только необычные орнаменты, похожие на письмена. Конечно, были еще странные идолы в лесу. Но на обжитой территории их не стояло.

Он не чувствовал ничего странного в поведении людей. Они спокойно занимались повседневными понятными делами, почти не реагировали на его появление. Меж собой разговаривали вполне обычно, нормальным современным языком – разве что без мата, без англицизмов, и немного по-книжному. Слегка настораживала одинаковая одежда. Но, наверное, это можно было логично объяснить: фабричные комбинезоны универсальны, удобны, дёшевы. Можно закупить большую партию спецодежды и потом годами ей пользоваться – магазинов-то тут нет, а доставщики вряд ли сюда поедут…

Справа и слева от крыльца двухэтажного корпуса стояли выкрашенные белилами пионеры: мальчик в шортах и девочка в юбке, салютующие входящим. В советское время здесь, наверное, располагались столовая и актовый зал.

– Собакам нельзя, – предупредил старик с ружьем, взявшись за ручку двойной двери.

Кочевник кивнул, присел перед псом, потрепал его за морду, посмотрел ему в глаза.

– Жди меня здесь. Я скоро вернусь.

Пёс, кажется, понял – его всю жизнь гоняли из подъездов и магазинов. Он махнул хвостом и сел на каменные ступени, глядя на собирающихся у крыльца детей.

Местные мальчишки и девчонки проявляли к гостям наибольший интерес. Они пока не решились приблизиться, побаиваясь, кажется, не чужака с собакой, а их вооруженного конвоира. Но с каждой минутой ребятня чувствовала себя всё уверенней. Кочевник тоже с интересом посматривал на детей – нет ли среди них Толи? – но на контакт пока не шёл. Он догадывался, что такое поведение вряд ли будет одобрено местными взрослыми.

Один ребенок привлёк его особенное внимание – тихий маленький мальчик лет четырёх, одетый в ярко-желтый костюм. Он держался особняком, далеко в стороне, и шумная ребяческая компания тоже словно избегала его. За мальчиком неотступно следовала женщина в таком же ярком комбинезоне – должно быть, его мать. Эта пара выделялась среди прочих жителей посёлка – но Кочевник пока не мог понять, что в них такого особенного кроме цвета одежды.

– Заходим, – сказал старик. Он открыл дверь, придержал её, пропуская гостя вперед. – Мачете оставишь у входа. Потом направо и наверх.

Внутри было прохладно, светло и чисто, ощутимо пахло краской. Кочевник положил мачете у порога, оглядел фойе, продвинулся вперёд – к большому гулкому залу, где рядами стояли лавки – похоже, там проходили собрания. На дальней стене сохранилась старая роспись: солнечный круг, группа детей, надпись “Будь готов!”. Фреска выглядела совсем свежей – видимо её недавно восстановили. Кочевник шагнул в зал, чтобы посмотреть рисунки на других стенах, увидел, что реставрация еще не закончена, что часть стен только размечена под раскраску. И в нанесенных контурах ему почудилось что-то неправильное, необычное: за детскими фигурами в стиле соцреализма угадывались странные силуэты и формы, словно бы позаимствованные у Гигера и Барлоу.

– Тебе туда нельзя, – сказал старик. – Идем на лестницу…

Из фойе они поднялись на второй этаж. Здесь было не так светло и свободно – просто коридор со множеством дверей. Одна из них оказалась открыта, и Кочевник, проходя мимо, заглянул внутрь. Он увидел что-то вроде камеры хранения: стеллажи с рюкзаками, чемоданами, сумками.

– Александр Кочевник?! – услыхал он.

В конце коридора открылась еще одна дверь. В проёме, подсвеченном солнцем, стоял высокий длинноволосый мужчина в чёрном комбинезоне. Не дожидаясь ответа, он раскинул руки, и быстро двинулся гостю навстречу.

– Ждали вас с нетерпением!

Кочевник попятился, почувствовал, как в его спину ткнулся ствол ружья, замер, спросил:

– А мы разве знакомы?

– Заочно, мой друг, – отозвался мужчина немного нараспев. – Только заочно… Мой сын Толя рассказывал о вас. Не очень много. Но достаточно, чтобы понять, что вы весьма достойный человек.

Кочевник все же позволил себя обнять – у него просто не было другого выбора.

– А вы, видимо, отец Кирилл, – предположил он, слегка обескураженный приемом.

– Именно так… – Мужчина выпустил гостя из объятий, улыбнулся, отступил на пару шагов. – Вы голодны? Вам что-нибудь нужно?

– Немного времени, чтобы отдышаться.

Отец Кирилл деланно расхохотался. Теперь Кочевник смог его рассмотреть.

Глава местной общины выглядел лет на сорок пять. У него был прямой тонкий нос, голубые глаза, высокий выступающий лоб и узкий подбородок. Длинные темные волосы окаймляли сухое сияющее лицо. Ростом он был выше Кочевника сантиметров на пятнадцать, но весу в нем, наверное, было меньше килограммов на двадцать.

– Старший брат Виктор, вы пока можете идти, – через голову гостя обратился отец Кирилл к старику с ружьем. - Я поговорю с нашим другом, а потом мы решим, что делать.

– Хорошо, отец.

– Какие необычные у вас родственные узы, – не сдержавшись, съязвил Кочевник.

– Ничего необычного. Мы считаем себя одной большой семьей, поэтому называем друг друга братьями. А “отец” – это, если угодно, титул. Или чин.

– Вы священник?

– Нет-нет! – замахал руками отец Кирилл. – Я далек от церкви. Более того, я атеист. А вы, Александр, верите в бога?

– Кажется, вы уже начали вовлекать меня в свою се… – Кочевник поперхнулся. – Семью…

– Хотели сказать “секту”? – улыбнулся отец Кирилл. – Не стесняйтесь, говорите всё, что думаете. У нас так принято. Вас никто не осудит.

– Давайте просто останемся друзьями, – сказал Кочевник. – Меня интересует только Толя. Давно его не видел, хотелось бы узнать, как он живёт, всё ли у него в порядке.

– Ах да, Толя. Он же писал вам, просил приехать. Верно?

– Да. Где я могу его найти?

– Пока нигде… – Отец Кирилл замялся. – Сейчас он не с нами… Не здесь… Придется подождать…

Кочевник нахмурился.

– Что-то случилось?

– Нет, что вы! С мальчиком всё хорошо… Он… Они уехали… Ненадолго. Недалеко. По делам… Но скоро все вернутся. – Отец Кирилл опять расцвел. – А он так вас ждал! Так ждал! Все уши мне про вас прожужжал!

– Вот как? А я просил его не слишком болтать.

– Ну, есть, конечно, за ним такое… – Отец Кирилл изобразил лицом что-то непонятное и вдруг спохватился:

– Да что мы тут на ногах обсуждаем?! Давайте ко мне в кабинет! Посидим, поболтаем. Я вас угощу чем-нибудь вкусным… У меня есть настоящий мескаль! Кстати, вы знаете, что червяк в мескале – это гусеница?

– Знаю, – сказал Кочевник. - Гусано Хуанито. Но одна моя знакомая говорит, что русский человек никакой хуаниты пить не должен. И что для русского человека русский ученый Менделеев определил идеальную формулу, которая называется “Московская особая”.

– Водка у меня тоже есть! – обрадовался отец Кирилл. – Вам, значит, водки?

– Нет, – сказал Кочевник. – Мне, пожалуйста, кофе. Есть у вас кофе?

– Конечно. Сейчас всё быстренько сделаем…

* * *

Отец Кирилл оказался на удивление покладистым и милым человеком – и это совсем не вязалось с представлениями Кочевника о том, каким должен быть глава секты затворников.

– Почему вы здесь живёте? Что загнало всех этих людей в такую глушь?

– Недовольство той жизнью, что была в большом мире. Мы ищем спасения для себя, а прежде всего для своих детей и потомков…

Они пили кофе с молоком и сахаром, с домашнем печеньем, сыром и сухофруктами. Кабинет отца Кирилла напоминал обычный офис: два больших стола, шкаф с бумагами, кресло и стулья, книжная полка, ноутбук, большие часы, кактус в горшке, микроволновка и кофеварка.

– У вас тут есть электричество?

– Немного. Два маленьких ветряка, солнечные панели и дизельный генератор. Нам хватает. Мы стараемся обходиться без электроники – она мешает личному общению.

– И связь с внешним миром есть? Телефон, интернет?

– Только у меня, через спутник. Но даже я стараюсь её не использовать. Нам достаточно радио, чтобы знать, что творится в большом мире.

– И больше никаких контактов?

– Ну почему же? Мы не какие-нибудь схимники. Мы же не можем тут выращивать кофе или делать мескаль. Раз в квартал на специальное место прилетает вертолёт, доставляет необходимое. А еще у нас есть челноки – братья и сёстры, которые отправляются в большой мир, чтобы выполнить те или иные поручения. Это, конечно, не быстро – большую часть пути приходится идти пешком. Но ведь и вы сделали то же самое… Кстати, как вы сюда добрались? Где ваши вещи? Мне доложили, что вы шли налегке.

– Вещи были. Но буря почти всё у меня отняла.

Кочевник решил пока не вдаваться в детали, не рассказывать о том, что недалеко от первого идола остался его лагерь, брошенный впопыхах.

– Да, у нас тоже дуло знатно, – покивал отец Кирилл. – Страшно представить, что в лесу творилось.

– Деревья падали, – просто сказал Кочевник.

У него оставалось еще много вопросов: пара чашек кофе – это слишком мало, чтобы разобраться в происходящем здесь. Но по-настоящему Кочевника сейчас интересовало только одно.

– Когда я смогу увидеть Толю?

Отец Кирилл посмотрел на потолок, поскоблил подбородок ногтем.

– Ну… Если не ошибаюсь, завтра к обеду они должны вернуться.

– Я могу остаться у вас?

– Да, конечно. Мы рады принять гостя – это такая редкость. Номер уже должен быть готов.

Отец Кирилл отодвинул пустую чашку и поднялся. Кочевник посмотрел на часы и тоже встал.

– Я лично вас провожу, – сказал отец Кирилл. – Это недалеко. Устроитесь, осмотритесь, обживётесь…

Они спустились на первый этаж – но уже по другой лестнице. Эта часть здания выглядела не такой нарядной: в прямоугольном пустом холле было сумрачно, на белёных стенах проступала плесень, пахло сыростью и гнилью.

– Мы приводим лагерь в порядок, но не справляемся сразу со всем, – извиняюще сказал отец Кирилл. – Не переживайте, гостевая комната очень хорошо содержится.

Он рукой показал на большую дверь в тёмном закутке холла. Она выделялась на фоне стен и прочих дверей – блестела свежей краской, светилась новой фурнитурой. Кочевник подошел ближе, прочитал тусклую надпись на стеклянной табличке – “Ленинская комната” – хмыкнул.

– Лучшее место во всем лагере, – заверил его отец Кирилл. – И, что немаловажно, самое тихое и спокойное.

– Как Мавзолей, – сострил Кочевник.

– Не такое пафосное, но спится там и вправду хорошо…

Улыбающийся отец Кирилл взялся за никелированную ручку, повернул её, открыл дверь, посторонился, позволяя гостю лично убедиться в правдивости обещаний. Кочевник с интересом заглянул в комнату. Там и в самом деле было неплохо. Даже роскошно – особенно если если учесть, в каких условиях он жил последние дни.

– Спасибо, – сказал он. – Если Толя появится раньше, позовите меня сразу.

– Конечно. Мой сын тоже ждал этой встречи.

Кочевник переступил порог, обернулся.

– А не знаете, почему он позвал меня сюда? Что такого случилось?

Отец Кирилл пожал плечами:

– Не имею представления. С ним всё хорошо.

– Он просил поторопиться.

– Наверное, соскучился.

– Кажется, он имел в виду что-то другое.

– Я не знаю. Я же не читал вашу переписку. Спросите его сами, когда он вернется.

– Договорились.

Они опять улыбнулись друг другу. Отец Кирилл вручил гостю ключ, отступил от двери, встал, оглядывая тёмный запущенный холл – должно быть, решая, какой ремонт здесь делать.

Кочевник тихо прикрыл дверь и прошел на середину комнаты, изучая доставшиеся ему “ленинские” апартаменты. Он повалялся на двуспальной кровати из массива, заглянул в резную тумбу, полистал книги с полки: “Дон Кихот”, “Полианна”, “Маленький принц”, “Фауст”, “Гроздья гнева”. Под потолком висела люстра, возле кресла стоял торшер, в стену над кроватью был вделан светильник – но всё это не работало. Должно быть, электричество появлялось вечером. Если вообще появлялось.

В углу за креслом скромно пряталась акустическая гитара “Cort”. Он взял её с подставки, провёл по струнам, наиграл риф “Smoke on the Water” – инструмент оказался настроенным. Присев на угол кровати, Кочевник сбацал первые такты “Back in Black”, "Iron Man" и "Eye Of The Tiger" – и отложил гитару, теперь точно зная, чем займется вечером.

Подойдя к окну, он раздёрнул шторы – и вздрогнул, увидев за стеклом мальчишку в ярко-желтом костюме.

– Вот же ты меня напугал!

Мальчик поднял руку, просунул её за решетку и постучал кулачком в окно. В его движениях была какая-то жуткая неестественность – как будто это не ребенок двигался, а робот. И лицо его ничего не выражало – такое лицо могло быть у замотавшегося в делах взрослого, но не у четырехлетнего человечка, живущего посреди леса в мире чудес и открытий.

Кочевник открыл деревянную раму – это получилось не сразу. Пока он возился с тугими шпингалетами, мальчик отступил на пару шагов, продолжая буравить чужака странным холодным взглядом.

– Привет, – сказал ему Кочевник. Он сел на подоконник и протянул руку через железные прутья решетки, догадываясь, что делает нечто запретное.

Мальчик здороваться не стал.

– Тебя как зовут? – спросил Кочевник, рассчитывая установить хоть какой-то контакт.

Ребенок ему не ответил. Он лишь таращился на чужака, разглядывая его, словно диковинного зверя в клетке зоопарка.

– Я дядя Саша, – представился Кочевник. – Ищу Толю. Он мой друг. Знаешь его? Мальчик постарше тебя. Он в школу ходит. Верней, раньше ходил. Ваш отец Кирилл – его папа. Приемный. Понимаешь?..

Мальчик молчал.

Кочевник, не зная, что еще сказать, осмотрел улицу. Через окно видно ему было немногое. Ленинская комната, похоже, располагалась на северной части здания, почти вплотную примыкающей к плетёной изгороди, вдоль которой с обеих сторон разрослись кусты малины. Пространство под окном, явно, обкашивалось, но не часто – лопухи и трава уже успели подняться выше колена.

– Он тебя съест, – сказал вдруг мальчик.

– Что? – Кочевник отлично понял его слова, но очень уж они были странные, и он решил, что ошибся.

– Он тебя съест, – повторил мальчик. Он вытянул вперёд свою маленькую ручку. В его кулачке было что-то зажато: не то бумажный лист, не то лоскуток.

– Меня нельзя есть, – сказал Кочевник. – Я старый, жесткий и не вкусный. Мной даже Баба-Яга побрезгует.

– Ты большой, – сказал мальчик. – А ему нужно много еды.

– Да о ком ты говоришь? – Кочевник нахмурился. Шутить ему перехотелось.

– Я его нарисовал… – Мальчик шагнул к окну, раскрыл кулак, показав Кочевнику смятую в комок бумажку. – Возьми. Это подарок…

В зарослях малины послышался шум – кто-то ломился прямо сюда. Кочевник схватил бумажный ком, быстро кинул его через плечо за спину – в комнату. И мальчик вдруг широко улыбнулся, поднёс указательный палец к губам, призывая к молчанию, – это была его первая живая реакция – наконец-то нормальное детское поведение.

А через секунду он опять стал собой – маленьким истуканчиком из плоти.

– Вот ты где! – совсем рядом послышался встревоженный женский голос – почти крик. – Игнат! Родненький! Зачем ты убежал?!

На площадке перед окном появилась уже знакомая Кочевнику женщина в желтом комбинезоне – и он окончательно решил, что это мама мальчика, очень уж она была взволнована.

– Я же просила тебя не уходить! Почему ты не послушал, милый мой?

Она вдруг заметила стоящего у окна Кочевника, отшатнулась, переменилась в лице.

– Здравствуйте, – сказал он. – Значит, мальчика зовут Игнат?

Она внимательно осмотрела его и чуть заметно кивнула. Потом оглянулась, словно боялась, что ее здесь заметят или услышат, подалась вперед. И тихонько шепнула:

– Спасите нас. Пожалуйста.

В малиннике опять зашумело, захрустели ветки, кто-то крикнул “Нашла его, сестра?!”

Женщина быстро присела, порывисто обняла ребенка и отозвалась, не отрывая взгляда от Кочевника:

– Да, он здесь! Мы уже идём!

Подняв мальчика на руки, она быстро убежала, а Кочевник тихо прикрыл окно, осторожно задвинул скрипучие шпингалеты и достал укатившийся под кровать бумажный комочек.

– Опять какая-то хрень начинается, – сказал он с чувством, еще надеясь, что случившееся сейчас – это какое-нибудь недоразумение или даже просто дурной сон. – А ведь всё шло так неплохо!

Он развернул бумажку. Это был обычный тетрадный лист в клетку. На одной стороне был нарисован лес: ёлки, берёзки, огромные грибы и земляничные кусты.

А на другой…

– Вот же черт, – сказал Кочевник, чувствуя, как слабеют ноги, и холодеет в животе.

На другой стороне мятого листа был изображен черный жуткий Верзила…

6. Мальчишки

Кочевник долго рассматривал рисунок, сделанный детский рукой. Он пытался убедить себя, что на тетрадном листе изображен монстр из игры или из фильма – некроморф, Слендер, регенератор, Бабадук, дементор.

Или мальчик сам придумал чудовище? Свое собственное?

Да нет же! Это именно Верзила!

Кочевник понимал, что его уверенность выглядит странно – в карандашных каракулях четырёхлетнего ребенка, как в тесте Роршаха, можно было узреть всё, что угодно.

Но лично он в этой черной фигуре ясно видел хорошо знакомое чудище: те самые пропорции, та самая осанка, положение головы, телосложение. Мальчик даже правильное движение ухитрился поймать: монстр, опустив к груди голову, угрожающе клонился и хищно тянул вперёд левую руку, похожую на воронью лапу.

Так мог бы нарисовать Верзилу мальчик Толя, видевший монстра на фотографиях и на видео.

А может он это и намалевал?!.

Взволнованный Кочевник прошёлся по комнате.

Даже если рисунок сделал четырехлетний малыш, Толя мог ему в этом помогать.

Но зачем?

Конечно, дети любят пугать и пугаться, придумывают страшные истории, вызывают Пиковую даму и духов-матерщинников. Но стал бы Толя рассказывать малышу о реальном чудовище, убивавшем людей в диких лесах и в заброшенной деревне?

Может и стал бы.

Если Игнат и Толя подружились, сблизились, они могли делиться своими секретами…

Кочевник убрал рисунок в карман, подошел к двери, нажал ручку. Ему думалось, что замок окажется заперт, что переданный ему ключ не подойдет – и он станет пленником этой уютной тюрьмы с зарешеченными окнами. Но дверь легко открылась.

Проследовав через темный холл, пахнущий сыростью, он вышел на улицу.

Сначала ему показалось, что никто не заметил его возвращения. Но как только он спустился с крыльца, откуда-то сбоку вывернулся бородатый старик с ружьем на плече, встал метрах в пяти от гостя, глядя сквозь него холодными серыми глазами.

– Я же могу прогуляться? – уточнил Кочевник на всякий случай. Старик не ответил, даже не шелохнулся.

– Молчание – знак согласия. Верно?

Кочевник спустился с крыльца, побрёл, куда глаза глядят. Он высматривал мальчика в желтом комбинезоне, хотя пока не знал, что будет делать при встрече.

Жизнь лагеря, представлявшаяся недавно светлой беззаботной идиллией, теперь казалось ему зловещей. В косых взглядах людей, в которых раньше читалось любопытство, теперь чудился страх, угадывалась настороженность. Из головы не шли слова женщины в желтом: “Спасите нас. Пожалуйста…”. Кого она имела в виду? Себя и ребенка? Или каждого жителя этого поселения, затерянного в лесах?..

Старик с ружьем следовал за ним, не приближаясь вплотную, но ни на секунду не теряя гостя из вида. Он лишь однажды нарушил молчание – когда Кочевник попробовал зайти в ближайший барак.

– Там живут люди, – сказал старик. – Тебе туда нельзя.

– А если я всё же загляну в дом?

– Тогда я сообщу отцу Кириллу, что ты не слушаешься.

Угроза была не страшная, но Кочевник решил пока ситуацию не обострять. На улице тоже было, что посмотреть.

За пару часов он неспешно обошёл весь лагерь: от края леса до речного пляжа, от футбольного поля до огородных гряд. Он понаблюдал, как два рыбака вытаскивают ивовые верши из пруда-старицы. Помог мужичку, ковырящемуся в распределительной коробке, – подсказал ему правильный способ соединить медный и алюминиевый провода. Вместе с девочкой-подростком изловил бодливого барана. Попросил косу у немолодой женщины и накосил для нее беремя травы – размялся и вспомнил деревенское детство.

Под навесом летней кухни его накормили кашей. На пасеке дали кусочек сот, пропитанный мёдом. В саду угостили яблоком и сливой, разрешили пощипать ежевику.

С ним почти не говорили, хоть он и пытался с каждым завязать беседу, спрашивал о пустяках: о погоде, об урожае, о здоровье. Как бы случайно интересовался, не появлялся ли здесь мальчик Игнат в своей желтой одежде. Ему если и отвечали, то односложно. Лишь одна встреча вышла не такой, как остальные.

Когда Кочевник проходил мимо длинных поленниц, похожих на крепостные стены, из зарослей высокой крапивы вдруг поднялась босая, коротко стриженная женщина. В руках она держала большой венок, сплетенный из тёрна и шиповника. Судя по исколотым пальцам и испачканному кровью комбинезону, венок этот она сделала сама.

– Жертвенный агнец здесь, – прошептала женщина, вытаращив глаза на Кочевника. – И бык на заклание. Наш Спаситель теперь близко. Ты уже чувствуешь его?..

Поотставший старик с ружьем, увидев, что происходит, заторопился к ним – почти побежал.

– Великая честь и великая слава кормящим его, – бормотала женщина. – Он плоть от плоти нашей. Он и брат, и сестра наша, и заступник наш, и защитник, и мир, и надежда, и свет для каждого.

Она схватила Кочевника за руку, попыталась надеть колючий венок ему на темя. Он мягко увернулся. А тут уже и старик подоспел, сгреб женщину в охапку, потащил в сторону, успокаивая, уговаривая:

– Тихо, сестра, тихо. Не пугай гостя. Молчи. Дыши равно…

Из-за поленницы выбежал молодой мужчина, обнял женщину, развернул её, повёл в сторону бараков, что-то напевно приговаривая – словно молитву читая.

– Сестра Ольга, – пояснил старик, заглядывая Кочевнику в глаза. – Она не в себе. Всегда такой была. Напугала?

– Не то слово, – ответил Кочевник, провожая взглядом удаляющуюся парочку. – Я как в “Плетёном человеке” оказался. Или в “Солнцестоянии”.

Старик, кажется, его не понял. Или только сделал вид.

– О чем она говорила? – спросил Кочевник.

– Ольга вечно такую чушь несёт. У нее сын погиб, из-за этого она в какую-то секту попала. Отец Кирилл её из той секты вытащил, но вот ум поправить не сумел.

Старик, кажется, не врал. Но Кочевнику от этой правды спокойней не стало. Если бы не Толя, он уже попробовал бы втихую сбежать из лагеря, чтобы потом сообщить кому положено об укрывшейся в лесу подозрительной общине.

– А мальчик в желтом… Игнат… Он не из той же секты?

– Нет, - отмахнулся старик. Он явно хотел сказать что-то еще, но осёкся, глянул хмуро на собеседника – и более ни на что не отвечал, только командовал иногда, теперь совсем запрещая гостю подходить к людям.

Кочевник, давно чуя неладное, не просто изучал быт общины. Он присматривал пути к отступлению, планировал возможный побег – вероятно, с Толей. А может быть даже с Игнатом и его мамой.

“Спасите нас. Пожалуйста”, – опять вспомнилось ему.

Знать бы, как. Знать бы, от чего…

Он уже решил отправиться в выделенную ему комнату, чтобы там в тишине и одиночестве обдумать увиденное и услышанное. Но, поднявшись на холм, заметил купающихся в реке мальчишек – хохочущих, орущих, озорующих – они, в отличие от взрослых, мало чем отличались от обычных детей.

Если уж и выведывать всю правду о происходящем здесь – то только у них.

Но прежде надо как-то избавиться от следующего по пятам соглядатая.

Только как? Заманить в кусты, вырубить, забрать ружье? Пригласить в комнату, обезоружить, связать? Убежать в лес, затаиться, выждать, а потом незаметно вернуться?

Или…

* * *

Кочевник не любил больниц. Даже в ковид, уже булькая легкими, отказался от госпитализации – лишь бы не валяться на казённой койке среди измученных болезнями страдальцев, одним свои присутствием создающих депрессивную атмосферу.

Совсем избегать больниц, конечно, не получалось. Один раз пришлось обследовать сердечно-сосудистую. Другой – экстренно вырезать аппендикс.

А однажды под майские праздники его вдруг на ровном месте скрутило так, что он катался по кровати и рычал от боли. Медики, приехавшие на “скорой”, сразу поставили диагноз – почечная колика. А в больнице нашли камешек в левом мочеточнике, и три дня ждали, не выйдет ли он сам естественным путём.

Камешек вышел, операцию делать не стали – всё завершилась максимально благополучно. Но пережитая болячка очень хорошо запомнилась Кочевнику: сначала тянущее чувство в боку и кишечные позывы, потом тошнота, испарина и валящая с ног резь, пугающая своей внезапностью…

– А как у вас с медициной? – спросил Кочевник, поворачивая к реке. – Или вы не лечитесь?

Старик не ответил.

Они ушли довольно далеко, спустились к заливному лугу, на котором паслись три привязанные козы. Кочевник, срывая лопухи и одуванчики, покормил скотинок, и сам незаметно пожевал горькие листья. Людей поблизости не было, и он, отойдя к кустам, тяжело опустился на траву.

– Что-то весь день сегодня поясницу ломит, – невнятно пожаловался он. – Перегулял, что ли.

Он потянулся, хрустя позвонками. И вдруг скорчился.

– Ох…

Изобразить рвотные позывы было несложно. Он выплюнул изжеванную в кашу зелень, размазал ее по лицу, застонал.

– Ты чего это?! – напугался старик.

– Не знаю… – выдохнул Кочевник. – Больно…

– Ты дурака не валяй!

– Ох… – Кочевник завалился на бок. – Что-то хреново…

Старик попытался его поднять, но не смог. Кочевник стонал, рычал и ругался, надеясь, что помощь на его крики не подоспеет – отсюда даже вышку лагеря не было видно.

– Я сейчас, – решился старик. – Жди! Позову подмогу…

Он, оглядываясь на катающегося по траве гостя, посеменил к лагерю. Кочевник дождался, когда старик скроется за берёзками, выждал минуту и, перестав кривляться, но всё ещё громко стеная, приподнялся.

– Вроде отпустило, – сказал он на всякий случай. – Почечная колика. Со мной такое уже было.

Он встал на ноги, еще раз огляделся – и бегом припустил в сторону речки, надеясь, что мальчишки там еще купаются.

Через три минуты он услышал их голоса, обрадовался. Перед самым пляжем остановился, чтобы отдышаться, спрятался за развесистой ивой. И, стараясь держаться непринужденно, вышел на песок.

Его заметили почти сразу – крики и смех поутихли, брызг стало меньше.

– Ребята, привет! – Он помахал им рукой. – Как водичка?

Вода оказалась тёплая – он быстро разулся, разделся, залез в реку. Его сторонились, но он видел интерес в глазах мальчишек.

– Раки тут есть? – спросил он у самого младшего пацаненка – лопоухого и конопатого. – Показать, как их руками ловят?

Мальчишки начали нехотя выбираться из воды. Кочевник тоже вышел на берег, еще не теряя надежды установить контакт, но пока не зная, чем заинтересовать ребятню.

– А где Игнат? – спросил он. – Давно его не видно.

Этот вопрос тоже остался без ответа.

Время выходило. Старик, наверное, уже прибежал в лагерь. Минут пять-десять, и он, вернувшись с помощниками на заливной луг, обнаружит, что симулянт сбежал.

– Вы знаете, что такое “тарзанка”? – спросил Кочевник у ребят. – Нужна крепкая веревка и палка. Если привязать их к ветке ивы, то можно будет нырять в воду.

Мальчишки посмотрели на дерево – но это была единственная их реакция. Кочевник чувствовал – сейчас они соберутся и упорхнут от него, словно стайка воробьев.

– А пускать “блинчики” по воде умеете? Могу научить…

Помощь пришла неожиданно: на песчаном пляже появился скучающий кобель. Заметив Кочевника, он обрадованно тявкнул и замахал хвостом так, что весь тощий зад замотался.

– Это ваша собака? – спросил кто-то из мальчишек.

– Моя, – тут же среагировал Кочевник. – Можешь погладить, она не кусается.

Пёс подбежал к нему, прыгнул, лизнул в лицо. Кочевник сгреб кобеля в охапку, повалил, прижал к песку. Пёс вывернулся, тявкнул, игриво прихватил запястье зубами – он соскучился.

Мальчишки окружили их – пока еще настороженные и неуверенные.

– А как его зовут? – спросил мальчик с царапиной на щеке и шее.

– Не знаю. Не могу имя придумать. Поможете?

– Шарик, – предложил паренёк с облезшим от солнца носом.

– Дружок, – сказал конопатый лопоухий малыш.

– Муха, – сказал еще кто-то.

– Муха – это интересно, – среагировал Кочевник. – А еще варианты?

– Комар! – засмеялся поцарапанный мальчик. – Его зовут Комар!

– Он же не кусается, – сказал Кочевник. – Плохой из него комар…

Дети больше его не боялись. Они окружили пса – каждый хотел погладить спину, подергать уши, потрепать морду, почесать брюхо, потрогать хвост. Кобель от такого внимания разомлел, развалился, раскинул лапы.

– А где Игнат? – опять спросил Кочевник. – Он не с вами?

– Нет, – ответили сразу несколько голосов. – Он сам гуляет.

– Вы его не обижаете?

– Его нельзя обижать! Но мы вообще никого не обижаем.

– Это хорошо. А Толю знаете?

– Кого?

– Толя, мальчик, школьник.

– Здесь Толи нет.

– Да, отец Кирилл сказал, что Толя ушел по делам, но скоро вернется. Знаете его?

– Здесь нет Толи. И не было. У нас никого с таким именем нет. Только старший брат Анатолий, но он не мальчик, он дядя.

– Вы, наверное, что-то путаете, – Кочевник немного растерялся. – Толя сам мне писал, звал сюда, просил встретиться.

– Мы не путаем. Мы всех знаем. У нас Юрка, три Миши, Лука, Димка, два Олега, Борька большой и Борька маленький… – Они перечисляли имена наперебой. – Демьян есть. И Васька. А Толи нет. И не было.

– Ладно, допустим… – Кочевник выбрал себе собеседника – самого тихого и серьезного мальчика. – А можешь мне объяснить, что вы тут делаете? Почему живёте здесь, а не городе?

– Родители так решили.

– А почему?

– Ну… – Мальчик пожал плечами. – Мы одна семья. Это наше место. Здесь мы ждем спасения.

– Какого спасения? От кого?

– От будущего, – сказал мальчик. – Мы ждем адвоката. Он защитит нас, когда придет время.

Ребята вокруг закивали. Но, кажется, не все одобряли завязавшийся разговор.

– Я не понимаю… – Кочевник подвинулся ближе к ребенку. Гомон и детская возня вокруг пса начинали его раздражать – он не мог сосредоточиться, чувствовал, что упускает нечто важное. – Ты можешь рассказать подробней? Что это за адвокат? Вы ждете суда? Вас всех будут судить?

– Адвокат станет частью нашей семьи, – Мальчик словно бы отчитывался на уроке, проговаривал заученный пересказ. – Он наш защитник и заступник. Он один из нас, он будет такой же как мы…

Пёс вдруг вскочил, изобразил подобие охотничьей стойки. Кочевник проследил его взгляд, заметил бегущие сквозь кусты фигуры, услыхал крики:

– Он там! На берегу!

К пляжу неслась тройка крепких мужчин в светлых комбинезонах. За ними, сильно отстав, ковылял старик с ружьем.

Пёс, решив, видимо, что люди бегут по его душу, вырвался из окружения мальчишек и бросился наутёк. Ребятня со смехом и улюлюканьем бросилась за ним, выкрикивая придуманные имена: “Полкан!”, “Васёк!”, “Комар!”, “Балбес!”, “Муха!”...

Кочевник понял, что сейчас его будут бить, поднял с песка гладкий овальный камень и крепко зажал его в кулаке.

Но драки не случилось.

Его окружили, ему вежливо предложили поговорить, а потом сопроводили через весь лагерь к месту, где собрались почти все…

* * *

Отец Кирилл ужинал за отдельным столом. Еда у него была такая же, как у остальных: картофельное пюре, омлет, большой бутерброд с маслом и сыром, салат из огурцов, томатов и зелени, орехи с мёдом и чай.

– Вы вовремя, – сказал отец Кирилл, когда старик с ружьем подвёл Кочевника к его столу. – Присаживайтесь.

Общая трапеза проходила на открытом воздухе под брезентовым навесом. Кочевник уже был здесь, когда осматривал лагерь. Но теперь за столами собралась почти вся община – и заполненное людьми место выглядело намного масштабней, чем ему показалось ранее. На ровной вытоптанной площадке, заставленной самодельной мебелью и окруженной плетнём, расселось человек двести: мужчины и женщины, старики, дети. Кто-то уходил, кто-то приходил, кто-то пересаживался, кто-то вставал за добавкой. Равно гудели голоса, звенели тарелки, стучали ложки – никто не торопился, и, кажется, никому не было дела до появившегося здесь чужака.

– Он меня обманул, – доложился старик. – Он что-то разнюхивает, постоянно сует нос, куда не следует, задает слишком много вопросов, убегает и самовольничает.

Отец Кирилл, хитро прищурясь, оглядел Кочевника, покачал головой, поцокал языком.

– Нашего гостя можно понять, – спокойно сказал он. – Наш гость ищет ответы на вопросы. И это совершенно нормально. Такими нас сделала природа. Для выживания нам нужно задаваться вопросами и получать на них ответы. Что шевельнулось в том кусте? Добыча или хищник? Что следует делать? Догонять или бежать? Без правильных ответов мы умираем: или от голода или в когтях зверя…

Отец Кирилл взмахом руки отпустил старика. Но тот не ушел далеко, сел на свободное место за длинным столом, сердито зыркая на своего непутевого подопечного.

– Какие же вопросы тревожат вас, Александр? – поинтересовался отец Кирилл. – Вы можете спрашивать меня обо всём. Я, кажется, уже обещал вам честные ответы.

Невысокая симпатичная девушка лет двадцати принесла от стола раздачи пластмассовый поднос с едой, поставила его перед гостем: пюре, омлет, бутерброд, салат – то же, что у остальных.

– Где Толя? – спросил Кочевник. – Мне сказали, что здесь нет детей с таким именем. Нет, и никогда не было.

– Кто сказал? – спросил отец Кирилл.

– Другие дети.

– Ну конечно. Ребята просто не знают, что он Толя. После усыновления мы поменяли мальчику имя. Теперь он Иван.

– Это какой-то ритуал?

– Ну что вы! – Отец Кирилл рассмеялся. – Вы, кажется, и в самом деле решили, что мы сектанты. Это не так! Дело в том, что у меня большая семья. И сын Анатолий у нас с женой уже есть – это наш родной ребенок, первенец. Чтобы не возникло путаницы, мы с согласия приемного мальчика подобрали ему новое имя. Толя сам его выбирал!

– Допустим, – Кочевник кивнул. – А что насчет Игната?

– О, вы с ним уже познакомились! Рад это слышать.

– Мне показалось, ему нужна помощь…

– Он уже получает всё необходимое. Но вы, должно быть, заметили – Игнат особенный ребенок. И он тоже часть нашей большой семьи. Поэтому мы присматриваем за ним. Скажу больше – он наша главная ценность.

– Я не вижу его здесь.

– Сегодня он не захотел ужинать со всеми. Мы многое ему позволяем. Больше, чем другим детям…

Кочевник долго и внимательно изучал открытое отца Кирилла, излучающее радость и безмятежность. Ему хотелось есть, но он не решался притронуться к еде – мало ли что там добавлено? Вдруг любопытным гостям положена особая приправа?

– Игнат дал мне это… – Кочевник достал из кармана листок бумаги, развернул его, положил стороной, где был нарисован Верзила. – Мальчик сказал, что эта тварь меня съест.

Отец Кирилл рассмеялся, замахал руками.

– Игнат – ребенок особенный, я уже объяснил это. У него бывают странные фантазии, и он очень впечатлительный… Мне странно, что вы вообще об этом сейчас говорите. Вы же не приняли его слова всерьёз?

– С некоторых пор я все принимаю всерьез, – сказал Кочевник. – И у меня есть подозрение, что этот рисунок Игнат делал вместе с Толей. То есть, с Иваном.

– Ну… Не знаю… Возможно…

– Они дружат?

– Мы все дружим.

– А что за адвоката вы ждете? – спросил Кочевник. – Кто он?

– О! Вы даже это узнали! – Отец Кирилл опять улыбнулся, но теперь глаза его сделались колючими. – Что ж, я обещал вам честные ответы… Адвокат – это тот, кто однажды защитит нашу общину от опасностей большого мира.

– Каких опасностей? Вы преступники?

– Среди нас, наверное, есть правонарушители. Помните: “Кто сам без греха…”. И, насколько я знаю, пять наших братьев сидели в тюрьме. Но сейчас никто из нас не имеет отношения к криминалу.

– Тогда зачем адвокат?

– Потому что без него уже нельзя… – Отец Кирилл развел руками. – Моя бабушка говорила, что в семье обязательно должен быть врач. Мой отец добавлял, что кроме врача в семье должен быть юрист. Или милиционер, на худой конец…

Отец Кирилл, кажется, увидел кого-то за дальними столами, отодвинул тарелку, приподнялся:

– Прошу меня извинить. Я на минуту…

Он, кивая и улыбаясь трапезничающим сподвижникам, прошёл в самый конец столовой. Там его ждали два человека – мужчина и женщина. Они показались Кочевнику знакомыми – он пригляделся, и вспомнил: он видел эту парочку в лесу возле первого идола, они сопровождали старика с ружьем.

Отец Кирилл что-то сказал эти двоим, покивал, слушая ответ, уточнил что-то. И, сияя еще сильней, возвратился к столу.

– Хорошая новость, – объявил он. – Отряд Толи вернулся. Сегодня можете повидаться с мальчиком. Хотите?

– Да, – Кочевник поднялся.

– Прямо сейчас? Вы даже не поели.

– Я не голоден.

– Ну хорошо. Тогда я сам отведу вас. Устроим ребенку сюрприз! Вы любите сюрпризы?

– Ненавижу.

– Да? Странно.

Отец Кирилл стоя допил чай и, не оглядываясь, двинулся к выходу. Кочевник последовал за ним. Когда они проходили мимо старика с ружьем, тот дернулся, резко приподнялся, едва не опрокинув поднос с едой, но отец Кирилл положил руку на его плечо:

– Отдохните, брат Виктор. Доешьте спокойно. Дальше мы сами…

Они проследовали через летнюю кухню, заваленную грязной посудой, вышли на главную – единственную – улицу, миновали выстроившиеся двумя рядами бараки, обошли смотровую вышку. Уже конец лагеря показался: увитый горохом плетень, большая будка-коптильня, пахнущая ольховым дымом, сушилка для рыбы…

– Куда мы идём? – спросил Кочевник.

– Тут недалеко. В их комнатах сейчас убираются, поэтому они разместились во временном жилье…

Начались кусты и деревья – почти лес. Но уже через пару минут впереди мелькнул огонёк – и отец Кирилл вытянул руку:

– Пришли.

Кочевник в этой части посёлка раньше не задерживался – проходил рядом, не замечая, что холмики у деревьев – это небольшие землянки, похожие на норы хоббитов. Перед каждой был вкопан столбик с номером.

– Здесь начиналась наша община, – с гордостью сказал отец Кирилл. – Историческое место.

Согнувшись, он вошел в ближайшую землянку – её дверь была открыта.

– А у нас гость! – объявил отец Кирилл.

Кочевник спустился по земляным ступенькам ко входу в землянку, пригнулся, шагнул через порог.

Внутри оказалось довольно уютно: стены выложены ошкуренными жердями, пол выстелен тёсом, внутренние скаты крыши обмазаны глиной, выбелены, на балке висит электрический фонарик, в открытом каменном очаге чуть теплятся угольки, за крохотным оконцем щебечет пичуга – лучшая музыка после гомона столовой.

На деревянных нарах лицом к очагу сидел ребенок, жарил на прутике кусок хлеба.

– Ну, привет, – сказал Кочевник. – Давно не виделись. Как мне тебя называть? Иван? Или всё же Толя?

Ребенок медленно повернул голову.

– Иван, – сказал он.

Мальчик был похож на Толю. Но это был не он.

– А где Толя? – растерявшийся Кочевник обернулся к отцу Кириллу, услыхал резкий сухой треск, успел понять, что это за звук, но не успел среагировать.

Отец Кирилл воткнул трескучий шокер в шею Кочевнику, прижал гостя к стене, не позволяя ему упасть и продолжая терзать его плоть высоковольтным разрядом.

– Толи здесь нет, – спокойно сказал мальчик. – Толя сейчас дома…

7. В землянке

Он очнулся ночью, дёрнулся, понял, что связан – и притих. Ему надо было оценить обстановку, не привлекая внимания, – и только потом пытаться как-то действовать.

Он медленно повернул голову.

Шея словно заржавела, всю верхнюю часть тела сковал болезненный спазм – даже дышать было трудно.

Он всё еще находился в землянке. На балке, скрепляющей стропила, светился маленький электрический фонарик. Угли в очаге успели остыть, но откуда-то ощутимо тянуло дымком. Людей рядом Кочевник не чувствовал.

– Есть тут кто-нибудь? – шепнул он.

За открытым окошком, больше похожим на смотровую щель танка, насвистывал дрозд и звенели комары. От окна веяло вкусным свежим воздухом – оно было совсем рядом: встань, протяни руку – и твои пальцы окажутся на свободе.

Вот только он не мог даже приподняться. Он сидел на стуле. Его лодыжки были примотаны к ножкам стула, а руки заведены за спинку и связаны. Штаны и трусы были приспущены, а голый зад застрял в овальной дыре на сиденьи.

Он попытался как-то подвигаться. Нельзя сказать, что его спутали намертво. Он мог ёрзать, мог немного поворачиваться, сползать чуть ниже, или, напротив, садится ровнее.

Возможно, ему оставили немного подвижности, чтобы он не слишком мучился.

Или человек, связавший его, не умел этого делать.

– Во что я опять вляпался? – тихо, но с чувством сказал Кочевник.

На улице кто-то кашлянул и завозился – видимо, приставленный к землянке сторож.

– Эй, – позвал Кочевник. – Ты кто?

Ему не ответили.

Он поелозил голым задом по сиденью с дыркой, подергался, пытаясь повернуть стул или сдвинуть его. Шума вышло много, а толку не было – то ли стул оказался слишком тяжелый, то ли его вовсе приколотили к полу.

– Очнулся там? – спросили снаружи. – Сиди смирно и не дергайся!

Кочевник узнал голос – охранником поставили всё того же старика с ружьем.

– Эй, Виктор! – крикнул ему Кочевник. – Вы чего удумали?

– Не просто Виктор, а старший брат Виктор, – сказал старик.

– Да пофиг! Лучше объясни, что вы тут творите. Думаете, вам это с рук сойдет?

– Помолчи уже, говорун, – сказал старик. – Успокойся и поразмышляй о вечном.

– Намекаешь на что-то? Что вы собираетесь делать?.. Эй, ты! Слышь! Чего замолчал?! Говори со мной, скотина бородатая! Отвечай!..

Дверь землянки открылась – Кочевник сидел спиной к ней, поэтому не видел, что там происходит, только слышал и чувствовал движение воздуха.

– Чего вам нужно от меня? Где Толя? Что вы вообще тут делаете?

Старик подошел к нему, встал сзади. Кочевник так и этак выворачивал голову, крутился, пытаясь разглядеть своего сторожа – и морщась от стреляющей в шею боли.

А потом над его ухом раздался знакомый треск.

– Если не заткнешься, – сказал старик, – то я подзаряжу тебя электричеством.

– Просто скажи, что происходит, – сбавил тон Кочевник. – Кто вы такие, и чего от меня хотите?

Но вместо ответа он получил разряд.

И вырубился.

* * *

Без сознания Кочевник был буквально несколько секунд. Очнувшись, он услышал скрип закрываемой двери и стук задвигаемого засова.

Старик, поднимаясь по земляным ступенькам, что-то ворчал – Кочевник разобрал только слово “трепло”. Это его обидело – треплом и болтуном он себя никогда не считал. Ему даже захотелось ответить бородатому Виктору на такое оскорбление – но он всё же счел за благо помолчать. Ответить можно будет и позже… Наверное…

Сознание после удара током было спутанное. Да и вся ситуация не добавляла спокойствия. Мысли в голове бестолково теснились, лезли друг на друга, как опарыши в пластиковой баночке с опилками.

“Нужно что-то делать…”

Он уцепился за эту фразу, вытащил её одну из мысленной какофонии.

“А что именно делать?”

Возможностей у него имелось не так и много. Он мог ёрзать и шевелить пальцами рук и ног. Мог разговаривать и шуметь – но это было наказуемо. Он мог притвориться больным – но вряд ли это сработает после того, как он симулировал почечную колику.

Еще мог испражниться в дырку на сиденье – но это было бы унизительно.

Пожалуй, и всё…

А, нет! Еще можно тупо ждать.

“Но чего?” – сам себе задал он вопрос. И сам же ответил на него.

Определенности. Рассвета. Новых обстоятельств. Появления других людей. Рояля в кустах или скелета в шкафу.

“Просто так ждать нельзя. Надо что-то делать…”

Ну и что можно делать, если ты связан по рукам и ногам, если тебя примотали к стулу, если к тебе приставили охранника с ружьем и шокером?!

“Думай!..”

Вот только думать и остаётся. Размышлять. Анализировать.

Если никто не рассказывает, что здесь происходит, значит надо самостоятельно во всем разобраться. Нужно разгадать шараду. Сложить паззл. Понять, что объединяет четырехлетнего Игната, его маму, Толю, нарисованного Верзилу, чокнутую сестру Ольгу, слова “он тебя съест”, деревянных идолов, неведомого адвоката… Что еще он забыл? Какой кусочек головоломки не учёл?..

Кочевник так и этак ворочал в голове известные ему факты, пытался одно слепить с другим – и незаметно отключился.

Это нельзя было назвать полноценным сном. Всё же, он не в кровати лежал. Он чувствовал своё тело, и понимал, что находится в плену, в тесной землянке. Но на это наслаивалась другая реальность: за узким окошком топтались ноги Верзилы, у двери маленький Игнат бормотал “он тебя съест”, а возле давно прогоревшего очага сидел на корточках Корней и жарил над холодными углями кусочек черного хлеба.

– Привет, сынище, – сказал ему Кочевник.

Корней не повернулся, только плечом повёл. Пару минут он молчал, а потом всё же вступил в разговор.

– Я всегда боялся чего-то подобного, – сказал он, глядя на угли. – Монстров, маньяков, призраков. Когда вы с мамой спали в палатке, я лежал с открытыми глазами и слушал, что происходит в лесу за тонкой стенкой. Вы были рядом, и Рита была с нами, но я был один. Я засыпал только утром, с рассветом. А проснувшись, весь день со страхом ждал нового вечера.

– Ты не рассказывал мне этого.

– Рассказывал. Просто ты не помнишь. Ты смеялся надо мной, говорил, что монстров не существует, а призраков не бывает. Ты говорил, что настоящий мужчина должен преодолевать свои страхи. Ты рассказывал нам истории про Черного Туриста и жуткую старуху в дикой тайге. Ты заставлял меня уйти в темноту и считать до ста. Ты не разрешал оставить ночник в палатке. Поэтому однажды я просто перестал тебе рассказывать о своих страхах. А ты, наверное, решил, что твои методы сработали, и я перестал бояться.

– Я не думал, что всё так серьезно.

– Да. – Корней кивнул и дернул плечом. – Ты не думал. Именно так!

– Почему ты не объяснил мне?

– А как? Что может объяснить ребенок? У него еще нет нужных слов. Он не способен описать свои чувства. Он еще не понимает, что правильно, а что нет, он всегда чувствует себя виноватым.

Корней вдруг повернулся. На нем была маска с лицом идола.

– Я был беспомощен, – сказал он, шевеля деревянными губами. – Теперь ты в таком же положении. Борись со своими страхами, папа. Монстров не существует. Иди в темноту и считай до ста. Ты справишься. Ты же мужик. Ты всё можешь.

Корней вспыхнул – и рассыпался пеплом. Только прутик с хлебом остался лежать на полу.

“Он тебя съест” – стонал маленький Игнат. – “Он съест нас всех…”

Стало совсем темно и холодно, за окном топал Верзила, бешеные волки бросались на его ноги, грызли их, где-то далеко тявкала лисица, за дверью кричал Толя, безумная сестра Ольга висела вниз головой на балке и шептала странные слова – “домогар”, “лизохор”, “куботрон”...

Кочевник пытался проснуться, пытался выбраться из своего кошмара, осознавая, что это лишь сон, видение, морок – но не мог – он застрял, увяз, утонул…

* * *

Утром ему принесли завтрак – овсянку со свежими ягодами и кружку козьего молока. Развязывать его не стали, только немного поправили на стуле, и заодно проверили верёвки.

Невысокая симпатичная девушка кормила его с ложки, словно беспомощного голозадого младенца. За её спиной стояли два настороженных мужчины и старик с ружьем и шокером.

Кочевник был голоден, но от еды сначала отказался – сжал губы, отвернул голову. Когда девушка недоуменно поглядела на сопровождающих, Кочевник сказал:

– Сначала сами попробуйте.

Старик кивнул – “можно” – и девушка улыбнулась:

– Да, конечно.

Он внимательно смотрел, как она ест – ложку, вторую, третью: аккуратно и с аппетитом. Признал:

– Убедительно… Черт с вами, давайте сюда эту кашу.

Ему нужны были силы. Пока непонятно, для чего. Но без них всегда хуже, чем с ними.

Поглощая кашу, он не спешил – хоть какое-то развлечение, хоть какая компания. От ложки до ложки он болтал – но не потому, что был треплом. Ему требовалась информация, и он надеялся, что девушка где-то в чем-то да проговорится. Кочевник сыпал комплиментами, нахваливал местную кухню, посмеивался над своим положением. Старик пока молчал, не требовал закрыть рот. Но Кочевник видел – бородатый страж ловит каждое его слово; услышит что-нибудь неправильное – тут же отреагирует. Хорошо, если окриком. А может и разрядом ожалить.

– На следующее кормление тоже вы придёте? В обед или ужин? А что приготовят? Я бы поел жареной картошки с грибами!

Девушка на его трепотню не велась, улыбалась, но молчала. Наверное, поэтому старик и не вмешивался.

Через двадцать минут они все ушли. Кочевник еще что-то покричал им вслед, просил отвести его в туалет, а не заставлять гадить в дырку с ведром, интересовался не принесут ли ему на обед печень с бобами и чудным кьянти – но эта шутка осталась неоцененной.

Обеда ему не принесли, и даже пить не дали.

Он сидел до темноты, чувствуя, как опять деревенеют плечи и прогибается слабеющая поясница. Ему вспомнилась древняя пытка “кобылой”, когда человека усаживали на острое ребро бруса, а к ногам привязывали груз. Интересно, палачи знали, что стул с дыркой способен причинить не меньшие страдания? Только сидеть надо подольше – вот и вся разница.

Поздним вечером, когда Кочевник решил, что про него забыли, появился отец Кирилл. Не обращая внимания на многословные приветствия и проклятья пленника, он проинспектировал землянку.

– Трутовик выгорел, – недовольно выговорил он. – Не жалейте дыма, старший брат Виктор. А то комары его совсем заедят.

– Сделаем, – отозвался охранник. Старик стоял за открытой дверью, внутрь не шёл – Кочевник не видел его, но всё чувствовал.

– Что с туалетом?

– Пока терпит. Из вредности, наверное.

– Ел?

– Сначала отказывался, думал мы его отравим. Потом подчистую всё умял. Только болтал много, время тянул.

– Пускай болтает.

Кочевник притих, поняв, что с ним разговаривать не будут – он теперь, видимо, вроде мебели тут. Но отец Кирилл, закончив инспекцию, встал перед пленником, посмотрел в его глаза, спросил:

– У вас есть пожелания, Александр?

Вопрос прозвучал так нелепо, что Кочевник искренне хохотнул.

– Куча пожеланий. – сказал он. – Начинайте записывать.

– Отпустить вас мы не можем, – тут же предупредил отец Кирилл. – Это не обсуждается.

– Хотя бы скажите, что меня ждёт.

– Врать не стану. Ничего хорошего. Но вы можете утешать себя мыслью, что ваше мученичество спасет сотни, а то и тысячи жизней. Может быть даже всё человечество!

– То есть, вы всё же сектанты, – Кочевник тряхнул головой. – И во что верите? Во второе пришествие? В перерождение в лучшем мире? В тонкие миры и магические сущности?

– Нам не нужна вера. – Отец Кирилл широко улыбнулся. – У нас есть знание. Но вам оно не доступно.

– Я и не сомневался…

– Мне искренне вас жаль, Александр. Вы хороший человек. Но иногда приходится жертвовать хорошими людьми, если на кону стоит нечто очень большое.

– Например…

– Например, выживание нас как вида.

– Нас – это людей? Человеков?

– Да.

– Кажется, вы тут совсем поехавшие.

– Ах если бы… – Отцу Кириллу, кажется, весь это разговор доставлял радость. – Я с превеликим удовольствием провёл бы остаток жизни в сумасшедшем доме, если бы моё знание оказалось бредом безумца. Но я видел их своими глазами – как вас сейчас. Я работал на них. Я отдал им всего себя и своих детей. Многие из нас принесли эту жертву. И они заслужили спасение. И я обещал им его…

Отец Кирилл раскинул руки, словно призывая в объятия свою паству.

– Аминь, – сказал Кочевник. – Я проникся и теперь готов стать частью вашей общины.

– И вы ей станете, брат Александр. Ждать осталось недолго. Сегодня Адвокат пошевелился, мы все это видели. Скоро он будет с нами. Готовьтесь встретиться с ним.

Отец Кирилл провёл ладонью по лицу Кочевника, опять ему улыбнулся и быстро вышел из землянки, освободив место тихой симпатичной девушке с блюдом картофельного пюре.

– Ужин, – объявил от порога старший брат Виктор. – Нам опять пробовать, или ты так поешь, балабол?

* * *

Ночью Кочевник глаз не сомкнул, всё пытался освободиться: царапал ногтем верёвки на запястьях, тёр их о спинку стула, пытался порвать или хотя бы растянуть. Он чувствовал, что это возможно, волокна были мягкие – может лён, может лыко, может пенька – наверное, местного производства. Ему бы чуть больше подвижности! А если бы еще тело не ломало этой болью, если бы мышцы не сводило судорогой!..

Он затихал, когда слышал шум снаружи. И возобновлял возню, как только на улице становилось тихо. Он взмок, ободранная кожа горела, каждый сустав ныл, каждый мускул вибрировал.

Часа за три до рассвета он понял, что всё бесполезно. Он не сможет освободиться. А утром явится охрана, заметит синяки и кровавую росу на истёртых запястьях, увидит потрепанные верёвки – и сделает всё, чтобы это не повторилось.

Впрочем, им особо и делать ничего не придется. На вторую попытку у него просто не останется сил…

Кочевник дал себе немного отдохнуть, потом опять попытался разорвать путы. Когда ничего не вышло, совсем отчаялся.

Тяжело дыша, считая бешеный пульс, он прикрыл глаза.

– Всё равно бы не выбрался, – сказал он себе.

И в самом деле: что ему делать, избавившись от веревок? Он фактически в крытой яме. Через окошко не вылезти, оно хоть и без стекла, но слишком маленькое – щель для вентиляции, а не окно. Подкоп быстро не вырыть – стены хоть и земляные, но укрепленные деревом. Через двускатную крышу не пробиться – на любой шум тут же прибежит охрана.

Здесь только один выход. И он заперт снаружи. А перед дверью – чёрт знает, где именно – дремлет чутким сном вредный старикан с ружьем и шокером.

Возможно, он там и не один!

Снаружи опять послышалась какая-то возня, и Кочевник затаил дыхание – уж не новый ли охранник пришел подменить старого?

Шум приближался – кто-то прокрался к самому окну и замер перед ним – наверное, новый ночной сторож решил через щель поглядеть на пленника.

Кочевник пару минут притворялся спящим, чувствуя на себе чужой взгляд. Потом не выдержал, открыл глаза, поднял голову. И чуть не заорал, увидев над собой звериную морду.

– Ах ты, сучий сын, – выдохнул он. – Вот же напугал…

Распластавшийся на траве безымянный кобель тихо заскулил и еще глубже сунул нос в землянку. Кочевник не мог видеть со своего места, что там происходит с собакой, но не сомневался, что она сейчас вертит хвостом, словно пропеллером.

– Соскучился? – шепнул он. – Понимаю… Но ты только не шуми, ладно?

Пёс кивнул, постучал грязной лапой по краю окошка. Кочевнику не нужно было знать собачий язык, чтобы понять, чего хочет кобель.

Кобелю была нужна ласка. Он желал, чтобы пальцы хозяина чесали ему брюхо, чтобы ладони гладили шерсть. Он хотел уткнуться мордой в человеческие руки, прижаться к ногам… Ради этого пёс был готов протиснулся через узенькое окошко – вот только почти двухметровая пропасть пугала его: пол был слишком низко, слишком далеко.

Кочевнику в голову пришла одна мысль, и он поцокал языком, шепнул так ласково, как мог:

– Ну давай, Шарик. Иди ко мне, дурик ты мой…

Пёс помотал головой.

– Нет, ты не Шарик, – поправился Кочевник. – Ты Зубастик. Ты Кусака. Ты Белый Клык. Иди сюда. Ну же…

Пёс елозил на краю окна, то свешивал вниз передние лапы, то совсем отползал назад. Ему было страшно. Но он так хотел ласки!

8. Мы с тобой одной крови

В последний момент, уже практически падая, кобель толкнул лапами стену и свалился Кочевнику на колени. Не удержавшись, пёс слетел на пол, ударился боком, испуганно вскрикнул – почти как ребенок – но тут же вскочил и, озираясь, завертел хвостом.

– Ой молодец, – похвалил кобеля Кочевник. – А теперь давай обниматься.

Пёс, встав на задние лапы, лизнул хозяина в нос, закрутился, запрыгал радостно.

– Почесать тебя? — Кочевник пошевелил пальцами, подергал связанными руками. – Погладить?

Пёс поначалу всё принял за игру. Он так и лез в ладони пленника, терся о них, а Кочевник всё пытался раззадорить кобеля. Наконец, что-то стало получаться: пёс разыгрался, начал прихватывать пальцы зубами, порыкивать – давай, мол, хозяин, не мучай меня, поглядь, почеши брюхо.

– Ты веревку грызи, – пытался объяснить Кочевник. – Хватай её зубами, хватай…

Он, изворачиваясь, старался подставить псу связанные запястья. Тот, наконец, понял, чего от него хотят – сначала он просто покусывал веревку, потом уже всерьез её прихватил, потянул, задергал, мотая головой, упираясь лапами.

– Правильно, правильно…

Минут через двадцать Кочевник высвободил левую руку, а еще минут через пять он уже пытался стоять на онемевших ногах, с трудом выдерживал радостный напор кобеля и зажимал его пасть.

– Да тихо ты, балбес… Тихо…

Конечности оживали долго – через колкую боль. Не дожидаясь, пока подвижность вернется полностью, Кочевник обследовал свою маленькую тюрьму. Он искал какое-нибудь оружие: длинный гвоздь, увесистый сук, тяжелый прихватистый камень – хоть что-нибудь, способное заменить пропавший с пояса нож.

Пока он был без сознания, его не просто привязали к стулу. Его ограбили: вытащили всё немногое, что у него оставалось при себе.

Под деревянными нарами Кочевник нашел обрезок ржавой трубы – она скрепляла настил. Отрывая её и выволакивая на божий свет, он заметил у стены что-то белое, дотянулся, ухватил кончиками пальцами – это оказалась полоса туалетной бумаги. Брезгливо сморщившись, он отпустил её, но вдруг заметил буквы – это была не просто бумага, это была записка.

“Меня зовут Павел Александрович Орлов”, – прочитал он, развернув бумажную полосу на полу.

Красные буквы расплывались – их писали чем-то вроде маркера. Кочевник тут же вспомнил про найденный в лесу фломастер, посмотрел на свою руку – нарисованный на ладони крест уже стёрся, но его цвет хорошо помнился – точно такой же, как у этих букв.

“...Я и моя подруга Вероника Зотова оказались в плену секты, живущей в старом пионерском лагере. Их глава – отец Кирилл. Они хотят скормить меня живьем какому-то зверю. Я не позволю этому случиться. Это мое прощальное письмо. Если кто-то найдет его, сообщите обо всём в полицию и нашим родителям…”

– Павел и Вероника, – пробормотал Кочевник.

Ему вспомнилось место туристической стоянки, случайно встреченное в лесу, обожженные и прикопанные консервные банки, туалет за кустами крушины, опиленная сосна – и веточка, на которой ножом было вырезано… Что именно? Какие буква? “П+В”? Или “В+П”?

Кажется, да…

Он убрал записку в карман, взял трубу – ей вполне можно было проломить какой-нибудь череп. И первый кандидат на эту процедуру был совсем рядом.

– Пора выбираться отсюда, – сказал Кочевник, потрепав кобеля по голове. – Подыграешь мне?

Он подобрал сброшенные веревки, сел на стул, спустил штаны, устроил железную дубинку меж бёдер и завёл руки за спину.

– Эй, там! – крикнул он во весь голос. – Старый брат Виктор! Мне нужна твоя помощь!

Охранник откликнулся не сразу – наверное спал. Кочевник позвал его еще несколько раз, прежде чем у двери послышалась возня, и недовольный голос откликнулся:

– Чего тебе надо?

– Ко мне тут пёс залез, – сказал Кочевник, глядя в преданные собачьи глаза. – Уведи его, бога ради, а то он меня достал.

– Пёс? – не поверил старик. – Твой кобель?

– Ну да. Через окошко забрался, скотина. Я чуть не помер от страха, когда над собой эту морду увидел.

Кочевник так и сидел спиной ко входу, поэтому не мог наблюдать, что именно там происходит. Но он слышал, как стукнул засов, как скрипнула дверь. Старик, кажется, проходить в землянку не спешил, присматривался, давал глазам привыкнуть к сумеркам.

– Да вот же он, морда лохматая! – не выдержал Кочевник. – Забери ты его от меня!

Старик ступил на пол землянки, коротко свистнул, кликнул пса:

– Шарик, подь сюда.

Но кобель в его сторону даже не поглядел – Кочевник яростно заигрывал с ним лицом и глазами, и пёс, склонив лобастую голову на бок, пытался разгадать, чего странный хозяин опять от него хочет.

– На, Дружок! На, чего дам! – Старик поцокал языком.

– Да нет у него клички, – раздраженно отозвался Кочевник. – Безымянный он.

Старик на мгновение заслонил свет фонаря, жуткая тень от его руки вспрыгнула на стену – и пёс попятился.

– Колбасой его надо выманивать, – сказал Кочевник. – Ливерной. Из “Азбуки Вкуса”.

– Нет у нас колбасы.

Старик уже не обращал внимания на пленника, не видел, что веревки на его руках и ногах даже не завязаны – это просто бутафория.

– Что за жизнь без колбасы, – сказал Кочевник, незаметно приподнимаясь и вытягивая железную трубу, спрятанную в поганом ведре под стулом с дыркой.

– И не говори, – согласился старик. Он повесил ружье на плечо и потянулся к шокеру в кобуре – должно быть, решил напугать пса разрядом. В этот момент Кочевник и ударил сторожа со спины – вмазал трубой так, что седую бороду кровавой ржавчиной обсыпало.

Пёс отскочил, старик рухнул, Кочевник выпрямился.

– Отлично сработали, напарник, – сказал он кобелю.

Пёс радостно тявкнул, высунул язык и замотал хвостом.

– Что? Слово понравилось? – Кочевник нащупал пульс у старика на шее – тот был еще жив. – “Напарник”, да?

Пёс ещё сильнее завилял задом.

– Ну нет, – сказал ему Кочевник. – Какая-то дурацкая кличка. И совсем не звучная. Мне не нравится.

Он забрал у охранника шокер и ружье, обыскал его карманы, нашел там два пулевых патрона, свой нож и не свою зажигалку. Со стариком надо было что-то делать. Но не добивать же его хладнокровно, беспомощного?

Кочевник посмотрел на ружье, на ржавую трубу, на потрепанные верёвки и крепкий тяжелый стул с дыркой в сиденьи. Бегство пленника вскроется утром – когда принесут завтрак. И убийство охранника тут ничего не изменит.

Он приподнял тело и, покряхтывая, перетащил его на стул. Потом распутал верёвки и начал вязать старика так же, как был привязан сам – только намного крепче.

Пёс крутился рядом, принимая всё за игру с непонятными ему правилами.

В какой-то момент Кочевник почувствовал, что старик очухался – но притворяется бесчувственным.

– Не делай глупостей! – Он потрещал шокером над ухом бородатого пленника, и тот открыл глаза, завозился, пробуя прочность веревок. Пробурчал:

– Спасибо, что не добил. Пожалел? Или просто кишка тонка?

– С кишками у меня всё в порядке, – сказал Кочевник. – Проверять не советую.

Он разорвал на полосы набитый соломой тюфяк, развернул тяжеленные нары, подтащил их к стулу, прикрутил к ним ржавую трубу, упер её пленнику в поясницу, привязал к конечностям несколько жгутов из ткани.

– Чуешь? Это твое ружье. Начнешь дергаться, спустишь курок, получишь порцию свинца в позвоночник. А свинец для организма вреден.

Старик попытался вывернуть голову, чтобы оценить грозящую опасность, но Кочевник стукнул его по затылку.

– Не дергайся, говорю! Не спеши на тот свет раньше времени!

Он еще раз проверил путы, приготовил кляп. Спросил:

– Кого вы держали здесь до меня? Кто этот Павел?

Старик удивился:

– Откуда знаешь?

– Отвечай! – Кочевник опять стукнул его по затылку.

– Такой же турист. Он был первый. Повесился здесь, когда узнал, что его ждет. Поэтому тебя и связали – не со зла, а из предосторожности. Не хотели, чтобы ты тоже чего с собой сотворил.

– Это его тело вы прятали под идолом, да? Мой пёс его учуял.

– Да. Труп сожгли, чтобы не оставлять следов.

– И вы всерьез думаете, что никто ничего не найдет, не заподозрит, не хватится? Не боитесь, что за туристом придут спасатели, родственники?

– Мы работаем чисто, – сказал старик. – Мало ли туристов пропадает в диких лесах? Одним больше, одним меньше. Утонул, замерз, помер от инфаркта, отравился…

– А что насчет Толи? Он жив?

– Ты про мальчишку? Отец Кирилл использует его, но я не знаю, как именно.

– Где он сейчас?

– Не знаю. Но если он здесь, то ты увидишь его на утреннем построении. Сегодня особенный день. Мы долго его ждали…

Старик разговорился – вряд ли из страха. Скорей всего, он просто тянул время. Поэтому Кочевник не стал продолжать доверительную беседу, хотя у него оставалось много вопросов. Он завязал пленнику рот, напомнил о взведенном ружье, вышел из землянки, кликнул пса и закрыл дверь на засов.

– Не будешь дергаться, останешься жив, – сказал он, подойдя к маленькому окошку, похожему на смотровую щель. – И передай своим, чтобы не пытались меня преследовать. Конечно, они тебя не послушают, но ты все же попробуй их убедить. Лучше потратьте время на своего адвоката. Он вам скоро понадобится.

* * *

На улице было тепло и туманно. До рассвета остался примерно час – небо уже брезжило, звёзды поредели. Кочевник понимал, что ему надо бы прямо сейчас спешить в лес, уходить как можно дальше, пока его бегство не вскрылось. Но какой-то далекий звук почти сразу привлек его внимание – и теперь он хотел выяснить, что этот шум значит…

Посматривая по сторонам, Кочевник двинулся в сторону лагеря. С тропы он сошёл, чтобы случайно не наткнуться в низком тумане на кого-то из местных. На мокрой траве оставалась хорошо видная темная дорожка – и это его беспокоило: если роса не успеет высохнуть до завтрака, то проследить его путь будет проще простого. Кобель бегал бестолковыми кругами, то ли еще более демаскируя их маршрут, то ли, напротив, запутывая след.

За пару минут свободы Кочевник вымок до нитки – но он этого не замечал. Он всё думал, что делать дальше. Кое-какие соображения у него уже имелись – теперь их нужно было объединить в систему, сложить из них план.

Прячась за строениями и кустами, пользуясь туманом, он прокрался к навесу, где сушились постиранное бельё и одежда. Здесь Кочевник переоделся – прямо в штанах и в рубашке влез в большой светлый комбинезон, сдернутый с пеньковой верёвки. Пёс недоверчиво обнюхал новое одеяние, неуверенно помахал хвостом.

– Не одобряешь? – спросил у него Кочевник. – Я на себя не похож? Так нам это и нужно! Еще бы тебя под кого-нибудь замаскировать…

Непонятный шум сделался более отчетливым. Можно было разобрать, что это многоголосица – то ли мелодичный громкий разговор, то ли немузыкальное хоровое пение. Кочевник опять двинулся на звук, чувствуя себя намного уверенней, чем раньше. Он ни на секунду не забывал о смотровой вышке, поднимающейся далеко за макушки самых высоких деревьев, – её силуэт почти постоянно маячил на фоне светлеющего неба. Он не знал, дежурит ли там кто-нибудь сейчас, но он рассчитывал, что туман и новая одежда послужат ему достаточной защитой от ненужных взглядов и внимания.

Впрочем, даже переодевшись, он избегал открытых мест.

Пройдя вдоль поленниц, продравшись через малину и терновник, обогнув стороной жилой барак и пробежав сквозь теплицу с томатами, он вышел на край футбольного поля.

Туман здесь уже почти рассеялся, и он увидел, что на площадке перед трибуной собрались десятки людей – наверное, всё население лагеря. Они стояли на коленях, выстроившись неровными рядами. Они то поднимали руки вверх, то низко кланялись, припадая к земле. Время от времени кто-нибудь начинал тянуть нараспев какую-то непонятную фразу, и тогда остальные люди подхватывали её - и крепнущие голоса сливались в неразборчивый гул, отзвуки которого были слышны во всем лагере – даже у далёких землянок.

Кобель, решив, видимо, что люди заняты какой-то интересной игрой, кинулся было к ним, но Кочевник цыкнул на него, и пёс встал, оглянулся.

– Иди сюда! Ко мне!

Пёс помахал хвостом, но занятые игрой люди казались ему более интересными, чем застрявший в кустах хозяин.

– Шарик! Не дури! – Кочевник похлопал себя по бедру. – Иди ко мне!

Пёс отвернулся, и Кочевнику пришлось повысить голос. Ему вспомнилась чеховская Каштанка, выбирающая хозяина, и он опять взялся вспоминать собачьи имена, лишь бы удержать пса на месте:

– Бобик! Тётка! Барбос!..

Но кобель, кажется, уже всё решил. И тогда Кочевник взмолился:

– Ну же, дружок! Мы же партнёры! Или забыл? Ты мой напарник! Слышишь? Напарник!

Эта мольба вдруг сработала: пёс отступил, вернулся к хозяину, лизнул его в нос. Трепля мокрую холку, Кочевник не смолчал:

– Вот только не думай, что это твое имя! Не бывает такого собачьего имени!

Они притихли, наблюдая за собравшимися перед трибуной сектантами. Теперь Кочевник разобрал их речитативы, сливающиеся в неровный гул: “одной… ты и я… с тобой… крови…” – люди на поле на разные лады тянули одну и ту же фразу из советского мультика про Маугли.

И теперь Кочевник видел, что яркое пятнышко перед трибуной – это крохотный четырехлетний человечек в желтом комбинезоне, сжавшийся и скорчившийся словно бы от сильной боли в животе.

“Мы с тобой одной крови”, – вразнобой обращались к маленькому Игнату десятки людей, то простираясь перед ним ниц, то вскидывая руки к небу. – “Ты и я…”

В трех метрах от Игната, почти скрывшись за трибуной, сидела на коленях его мама – её становилось видно, только когда она кланялась. А ближе всех к мальчику – лицом к нему – расположился длинноволосый отец Кирилл в черном комбинезоне.

“Мы с тобой одной крови… Ты и я…”

Кочевник не знал, когда началась эта странная церемония, и как долго она продолжается. Присутствующие на поле дети выглядели сонными: их или рано подняли, или они вовсе не ложились спать. Но, судя по тому, что мальчишки и девчонки совершали ритуальные действия наравне со взрослыми, сильно устать они не успели. Значит, всё действо идёт не более двух часов.

А то и меньше часа…

Кочевник всё приглядывался: нет ли Толи среди молящихся сектантов. Он даже, рискуя быть замеченным, сменил позицию в кустах, чтобы получше разглядеть двух мальчишек. Но нет – Толи здесь не было. Или он очень хорошо прятался.

Когда на востоке по небу вовсю разлилось малиновое свечение, отец Кирилл поднялся на ноги и повернулся лицом к притихшим людям.

– Новое утро! – объявил он радостным криком. – Великий день! Великое начало! Наш пастырь наконец-то с нами!

Он вскинул руки над головой и закачался, закружился, заколыхался в странном танце. Несколько человек тоже встали, так же принялись танцевать. Остальные продолжили свою странную молитву.

“…Мы с тобой одной крови…”

Мама мальчика вышла из-за трибуны, коснулась его плеча. Игнат посмотрел на нее, медленно поднялся. Кажется, они о чем-то говорили, но Кочевник ни звука от них не слышал.

“…Ты и я…”

Отец Кирилл прервал свой танец, подошел к мальчику, низко к нему наклонился, тоже сказал что-то, погладил по голове. Игнат кивнул – и эта троица, взявшись за руки, пошла по краю футбольного поля к строениям лагеря. Люди поднимались, когда ребенок проходил рядом с ними, смеялись и тянули к нему руки.

“Мы с тобой одной крови…”

Голоса смешались в невнятное бубнение. Кто-то исступленно кричал. Кто-то плакал.

“Ты и я…”

Кочевник отступил вглубь зарослей, оттянул за собой кобеля, прикрылся травой и ветками.

Церемония заканчивалась. Люди поднимались, отряхивались, обнимали друг друга, целовались и жали руки. Кочевник всё выглядывал, не мелькнет ли где Толя – но он на это уже не надеялся.

Он заметил, как маленького Игната заводят в щитовой домик, украшенный снопами пижмы и кипрея, венками ромашки и василька, букетами зверобоя и колокольчика. Мама мальчика и отец Кирилл минут десять стояли у крыльца и о чем-то разговаривали. Мимо них проходили улыбающиеся люди, кланялись домику и цветам.

Кочевник понимал, что сейчас самое время бежать в лес. Но он всё ждал чего-то. Его не отпускало ощущение, что он должен кое-что сделать.

Он даже знал, что именно.

Вот только это было неразумно.

Слишком рискованно. И очень глупо.

Он хотел поговорить с Игнатом.

И, возможно, забрать его с собой.

* * *

Люди разошлись, лагерь затихал.

Было еще слишком рано, и почти все отправились досыпать. Только дежурные взялись готовить завтрак: громыхали вёдрами, стучали топором, гремели посудой, шаркали щётками. У летней кухни туман мешался с дымом, пахло мясом и жиром – кобель держал нос по ветру и выжидающе поглядывал на Кочевника.

– Вернемся в лагерь, дам тебе тушенки, – пообещал он, внимательно наблюдая за домиком, куда увели Игната.

Община жила на удивление беспечно. Насколько мог судить Кочевник, здесь не было принято что-то охранять или сторожить. Даже вышка, построенная для наблюдения, как будто всегда пустовала. А огнестрельным оружием, кажется, владел только старый Виктор – наверное, он один и отвечал за безопасность.

Понятно, что в такой глуши чужаков бояться не стоит – их здесь просто не бывает.

– Но вот же я, – шепнул Кочевник, вслух продолжая свои мысли.

Он накинул на голову капюшон комбинезона, поправил ружье и, стараясь копировать походку Виктора, вышел из-за кустов, уверенно двинулся к домику, украшенному цветами – если кто-то заметит его сейчас издалека, пусть думает, что ничего особенного не происходит.

Дверь домика оказалась заперта изнутри. Кочевник подёргал её, слыша лязг крючка, накинутого на петлю, попробовал снять запор лезвием ножа – но щель между дверью и косяком была слишком узкая, нож не лез. Он попробовал поднять крючок тонкой веткой, куском бересты, стеблем пижмы – не вышло. А вот полоска ржавой кровельной жести сработала как надо, пусть и не сразу – Кочевник затолкал её в щель, поднял крючок и приоткрыл дверь.

– Идём! – шепнул он кобелю, для пущей убедительности подпихивая его ногой.

В небольшой светлой прихожей было свежо и тихо, остро пахло грибами. У порога выстроилась обувь: сапожки, чуни, галошки, тапочки – всё либо детское, либо на женскую ногу. Возле стены стояли две небольшие кадки под гнётом. В углу над ведром висел рукомойник. По окну ползала большая зелёная муха.

Мальчика и его мамы здесь не было. Зато здесь имелись две одинаковые двери. Кочевник выбрал правую – легонько толкнул её ладонью, и она, чуть скрипнув, отошла.

В темной комнате на кровати лицом к стене лежал маленький Игнат. Он не спал – медленно водил пальцем по крашеным доскам.

– Привет, – шепнул Кочевник, пропуская вперёд настороженного кобеля и прикрывая за собой дверь. – Ты меня помнишь?

Мальчик повернулся.

– Привет, – сказал он. – Я знаю, кто ты. Но еще слишком рано.

– Да, – Кочевник кивнул. – У меня не было выбора. Пришел, когда сумел…

На табурете у кровати была сложена одежда. Он снял её, убрал под стол, присел возле мальчика, огляделся.

В комнате было сумрачно, так как единственное здесь окно закрывала плотная штора. Однако, пробивающегося по краям света оказалось достаточно, чтобы оценить обстановку: разбросанные детские игрушки, щелкающие часы, современный китайский проигрыватель с набором советских пластинок, полка с книгами и журналами, большой пазл на столе, рисунки на стенах и белёном боку печки.

– Любишь рисовать? – спросил Кочевник.

Мальчик не ответил. Он приподнялся, поправил подушку повыше и сел, разглядывая притихшего кобеля.

Пёс вёл себя странно: поджав свой вечно беспокойный хвост, он не отрывал глаз от Игната.

– А тот рисунок, что ты дал мне… С монстром… Ты рисовал его один? Или тебе помогал другой мальчик?

– Один.

Детские рисунки, развешанные по всем стенам, изображали животных и людей, планеты и космос, лес, реку и дома. Были здесь и портреты – двух персонажей Кочевник даже опознал – длинноволосого отца Георгия и бородатого Виктора с ружьем.

– Может быть, тебе кто-то рассказывал про этого монстра? Описывал его?

– Да.

– Мальчик по имени Толя?

– Нет.

– А кто? Другой мальчик? Иван? Сын отца Кирилла? Знаешь, где его найти?

– Все, – сказал Игнат.

– Что “все”? – не сразу понял Кочевник. – Все рассказывали тебе про монстра?

Мальчик кивнул.

– Прямо все? – не поверил Кочевник. – И твоя мама? И ребята?

– Все, – повторил мальчик. – Только у меня нет мамы.

– А та женщина… Которая всегда с тобой ходит… Я думал…

– Это сестра Инна. Она следит за мной. И защищает меня.

– Она тоже рассказывала тебе про монстра?

– Да.

– Зачем?!

– Чтобы я знал, кто меня съест.

– А разве он не меня должен съесть?

– Тебя тоже… – Мальчик наклонился к столу, взял тетрадку, открыл её, протянул Кочевнику. – Сначала он съест меня. А потом тебя. Ты большой. А я маленький.

Кочевник взял тетрадь. На развороте был нарисован Верзила – карикатурный, но узнаваемый. Рядом с ним стояли две человеческие фигурки, составленные из овалов и палочек – большая и маленькая.

– Это Адвокат, – сказал мальчик. – Он уже здесь, в нашей семье. Но всё равно ты пришел слишком рано.

Кобель глухо зарычал, показав клыки, отполз в угол, вжался в стену. Он так и смотрел на мальчика всё это время, ни на миг не отводя взгляда.

– Можно его погладить? – спросил Игнат.

– Да, – отозвался Кочевник. – Но потом. А пока быстро одевайся. Мы уходим.

– Куда?

– В лес. Подальше отсюда.

– Мне нельзя.

– Теперь можно. – Кочевник поднялся. – Можно и нужно. Теперь я за тебя отвечаю.

– Это отец Кирилл сказал?

– Да.

Кочевник прикидывал, как бы незаметно провести ребенка до ближайших зарослей, когда за дверью вдруг скрипнули половицы и послышался теплый женский голос:

– С кем ты разговариваешь, милый?

Кочевник замер.

Дверь открылась. В проеме стояла женщина в желтом костюме. В прихожей было светлей, чем в детской комнате, поэтому она не сразу увидела чужака, притаившегося возле кровати.

– Я хочу вас спасти, – тихо сказал ей Кочевник. – Собирайтесь.

Женщина отпрянула, словно её ударили, вскинула руки к лицу – и пронзительно завизжала.

– Тихо! – Кочевник кинулся к ней.

А она, продолжая визжать, оттолкнула его и ринулась прочь – на выход, на крыльцо, на улицу…

9. Вероника

Он успел перехватить её у самого порога – ткнул шокером в бедро, оттащил подальше от двери, навалился сверху, закрывая ладонями рот.

– Ты же сама просила – “спасите нас”! Я пришёл! Молчи! И делай, что я скажу!

Но она его словно не слышала, трепыхалась, дергалась, кусалась и злобно шипела. Кобель скакал рядом, рычал и лаял – Кочевник и его хотел бы заткнуть, но у него не было столько рук.

– Да тихо вы! Тихо!

Ему пришлось вырубить сестру Инну шокером – иначе она не желала успокаиваться. Разряд утихомирил и кобеля – испугавшись треска, он отскочил и замер, напряженно и недоверчиво вглядываясь в хозяина – ты, мол, чего это такое сотворил, напарник?!

Тратить время на приведение женщины в чувство Кочевник не решился. Не хочет идти, пусть остается! Он быстро располосовал простыню, связал Инну по рукам и ногам, примотал к столу. Когда он затыкал ей рот, она ожила, попыталась его укусить, вытолкнула кляп языком, опять закричала. Кочевник схватился за шокер, но тот уже не работал – разрядился. Пришлось заканчивать дело грубо: он придушил женщину, пихнул обслюнявленный кляп за её зубы, намотал тряпку ей на лицо.

Маленький Игнат, одевшись, стоял у двери, безучастно следил за лихорадочными действиями Кочевника.

– С ней всё будет хорошо, – оглянувшись, пообещал он мальчику. – Ничего страшного я с ней не сделал. Просто не хочу, чтобы она так кричала.

Ему всё чудились шаги на улице, далекая перекличка и голоса. Он боялся, что вот-вот кто-нибудь стукнет в дом, спросит, что это был за шум, заглянет в окошко. И тогда, наверное, придется прорываться с боем – а у него всего четыре патрона: два в стволах и два в кармане.

– Скажи им, чтобы не преследовали меня, – сказал он связанной Инне. – У меня оружие. И я буду стрелять.

Она больше не дергалась, только смотрела на него бешеными глазами – будь у нее способности Аси, Кочевник сейчас вспыхнул бы, как соломенное чучело в масленицу.

– Я спасу мальчика, – пообещал он ей, заглядывая в окно и оценивая обстановку снаружи. – Уведу его в безопасное место. И сообщу обо всём в полицию…

У него наконец-то сложился план. И первый пункт в этом плане – незаметно покинуть пионерский лагерь. Сколько раз он проделывал подобное в детстве? Да раз сто!

Перед выходом Кочевник быстро обошел комнаты, высматривая что-нибудь полезное. В детской взял маленький фонарик, батарейки, карандаш и записную книжку. В комнате Инны – очки для чтения, крем для рук, пару яблок и горсть сухарей.

Он повесил ружье на грудь, накинул на голову капюшон, велел Игнату залезть в пододеяльник, взял его на плечо, словно новогодний мешок с подарками, и, приоткрыв дверь, осторожно выглянул на улицу.

Там было совсем светло. Туман остался лишь в темных низинках. А вот роса, кажется, стала только обильней. Людей отсюда видно не было, но он их слышал: за домами косили траву, на окраине выгоняли скотину, а у реки кто-то принимал водные процедуры, громко ухая, охая и покрикивая.

Сигнал подъема еще не прозвучал, но некоторым обитателям лагеря уже не спалось.

Убедившись, что рядом никого нет, Кочевник прикинул маршрут перебежки: с крыльца до сарая, вдоль сарая до малины, потом вдоль глухой стены барака к терновнику, мимо дровника и поленниц – а там уже и первые деревья стоят, пусть без подлеска, но с густыми кронами и толстыми стволами.

– Бежим, Напарник, – сказал он кобелю.

Конечно, это было дурацкое имя – ну не бывает такой собачьей клички! Но пёс её слушался. Поэтому спор о нейминге Кочевник решил отложить до более спокойных времён.

* * *

Им повезло, их не заметили. А если кто-то и увидел издалека согбенную фигуру, то, видимо, принял за собрата, спешащего по раннему делу с тяжелой ношей.

За деревьями Кочевник остановился, снял с плеча пододеяльник, заглянул в него.

– Ну как, весело было?

Довольный мальчишка показал ему большой палец.

– Еще поиграем? Или дальше сам пойдешь?

– Еще!

– Ладно. Только погоди пару минут…

Посадив на тропке запутавшегося в наволочке ребенка, велев псу его сторожить, Кочевник вернулся к длинной поленнице. Пробегая здесь, он заметил топор, оставленный в побитой плахе – а такая вещь могла ему пригодиться.

Оглядевшись, он метнулся к дровнику, добыл топор – и с ним возвратился к Игнату.

Мальчик соскучиться не успел. Он пытался подманить пса. Кобель поджимал хвост и показывал зубы – что-то ему не нравилось.

– Еще успеете подружиться, – пообещал ребенку Кочевник. – Побежали дальше?

– Ага!

Метров через двести Кочевник свернул с тонкой тропки в кусты – и сразу вымок. Ему всё представлялось, как позади начинает выть сирена тревоги – хотя он сомневался, что в лагере есть такая система. Скорей всего, сектанты обходятся набатом – он видел обрезок рельса, висящий на старой яблоне, и молоток на длинной ручке, привязанный рядом. Так что, наверное, никакого воя не будет, а будет пружинистый лязг, извещающий о бегстве пленника…

Мысли о тревоге подгоняли его – и он спешил, насколько это было возможно. Но набата или чего-то подобного всё не было. Или он просто не слышал сигнала.

Минут через двадцать Кочевник сменил направление – ему надо было выйти к своей стоянке, к вещам и байдарке. Он надеялся, что сектанты не обнаружили его лагерь. Но он не знал этого наверняка.

Игнату довольно быстро наскучило трястись в пододеяльнике, и он запросился наружу. Кочевник выпустил мальчика, вручил яблоко, велел держаться рядом.

Какое-то время они довольно бестолково кружили по лесу, не слишком удаляясь от бывшего пионерского лагеря. Кочевник всё выглядывал подсказки и приметы, чтобы определить верное направление. Наконец, ему повезло: один из встреченных идолов показался ему знакомым, а рядом обнаружилась потревоженная коряжка, похожая на лосиные рога – Кочевник сдвинул её ногой, когда старик с ружьем конвоировал его к лагерю.

Через пару минут нашлась заломленная рябиновая веточка.

– Ты на лодке когда-нибудь катался? – спросил у Игната повеселевший Кочевник.

Мальчик помотал головой. Видно было, что он сильно устал, что ему надоело бродить среди деревьев, преодолевать завалы и продираться сквозь мокрые кусты.

– Скоро покатаемся! Поплывём, как настоящие моряки! Ты сядешь на нос, будешь вперёдсмотрящим. Куда скажешь, туда повернем. А увидишь опасность, кричи – “рифы! впереди рифы!”…

Кочевник всё говорил и говорил, лишь бы мальчик отвлёкся, лишь бы не запросился назад. Но Игнат на удивление стойко переносил походные тяготы. Он вообще вёл себя по-взрослому правильно: терпел и делал то, что должен.

– Где твои родители? – спросил его Кочевник.

– Я не знаю. Я детдомовский. – Мальчик даже говорил как взрослый.

– А из какого ты города?

– Из Ростова.

– О, я там был! Красивый город. Большой.

– Я его не помню. Меня забрали в больницу. Я жил там.

– Что за больница?

– Не знаю. Там всё белое. И чистое. И еда была вкусная.

– А здесь ты как оказался?

– Отец Кирилл привёз.

– Забрал из больницы?

– Меня везли на машине. И она перевернулась. А отец Кирилл достал меня и сказал, что я буду жить с ним. Что мы теперь одна семья.

– А что он сказал про Верзилу? Про этого Адвоката, которого ты рисовал?

– Адвокат всех спасёт. Он самый главный. Он одной крови с нами. Он тоже наша семья.

– Но тебя он съест?

– Так нужно. Я дам ему жизнь. Он станет мной, я стану им. Мы будем вместе. Мы все одна семья – друзья и братья. Поэтому он защитит нас, спасёт много людей и всегда будет рядом.

– Какая-то шарада, – Кочевник недовольно поморщился. – Это отец Кирилл так тебе мозги запудрил?

Мальчик не ответил. Чувствовалось – он выбивается из сил. И Кочевнику вдруг вспомнился маленький Корней, так же упрямо пробирающийся через лесные заросли – только бы папа не ругался, только бы не начал опять поддразнивать и насмехаться. В тот день они собирали грибы, немного заблудились – и потому спешили, чтобы до темноты выйти на любое знакомое место. Кочевник понимал, что ничего страшного не случилось, ничего особенного не произошло. А вот Корней боялся, что они проведут ночь в лесу, что они никогда не выберутся из этой чащи. Но еще сильней он боялся сказать отцу о своем страхе. Сколько ему тогда было? Лет шесть?…

Кочевнику стало горько и совестно. Только теперь – глядя на чужого мальчишку – он вдруг осознал, насколько требователен был к родному сыну. Он всегда подходил к нему со взрослой меркой – и считал тогда, что это правильно, что в этом и заключается суть воспитания.

Сколько же времени ему понадобилось, чтобы понять очевиднейшую вещь: дети – это не маленькие взрослые. Они совсем другие. Вся их жизнь соткана из неуверенности и страхов. Не знания им нужны, не наставления, не воспитание. Детям нужны поддержка, сочувствие и понимание. А остальное они добудут самостоятельно – для этого природа в каждого человека заложила любопытство и любознательность, наблюдательность, увлеченность и интерес.

Кочевнику захотелось отмотать время назад – в тот день, когда они с сыном в сумерках бродили по чаще. Теперь-то он знал, что должен был сделать.

– Давай отдохнём, – сказал Кочевник. – Ты-то молодец, держишься. А я что-то совсем устал.

Вот почему, наверное, старики относятся к внукам лучше, чем к собственным детям. Они поняли свои ошибки и пытаются их исправить…

Кочевник сел на пружинящий мох у корней старой ели, дал мальчику размокший сухарь и собранный на ходу черничный букетик. Подозвал пса, попридержал его, позволяя Игнату провести ладонью по сырой шерсти, погладить мягкий живот.

– Как думаешь, может у собаки быть имя Напарник?

Настороженный пёс, услыхав знакомое слово, подёргал хвостом.

– Хорошее имя, – сказал мальчик. – Это его так зовут?

– Наверное.

– Напарник… – проговорил Игнат, поглаживая пса. – Напарник…

Кобель успокоился, раскинул лапы, подставляя брюхо человеческим пальцам. Он всё еще не доверял мальчику – Кочевник видел и чувствовал это. Но теперь, по крайней мере, пёс не скалился на любое резкое движение или звук.

Минут через пять они двинулись дальше – точно в нужную сторону, ориентируясь на оставленные ранее метки: заломы, следы, оборванные листья, выдернутую траву. Помогая Игнату перебраться через ствол упавшей сосны, Кочевник взял его на руки – и больше не отпускал, так и нёс до поляны с идолом.

Вот только идола здесь уже не было. Он выгорел подчистую вместе с горой хвороста, сложенной у его основания – только черное пятно осталось.

И там – в этом пятне – сидела на корточках молодая маленькая женщина в облегающих брюках и длинной рубашке, аккуратно выбирала что-то из золы, складывала на грязную тряпку. Рядом с ней лежала лопата. Кочевник хотел понаблюдать со стороны за подозрительной незнакомкой, но всё испортил кобель – он вымахнул из кустов, бросился к пожарищу, и женщина обернулась на шум, увидела зверя, заметила вооруженного человека в балахоне, вскочила.

– Не бойтесь! – Он поставил Игната и поднял руки. – Я не из этих… Я турист…

Она медленно пятилась, глядя то на него, то на мальчика.

– Вероника? – предположил Кочевник.

Женщина вздрогнула, и он понял, что угадал, поспешил объясниться:

– Я тоже пленник. Сбежал из землянки, куда посадили Павла. Он оставил записку. Вы же знаете, что с ним случилось?

Она осторожно кивнула – чуть-чуть, почти незаметно.

– Они сожгли тело, – сказал он. – Вы же его ищете, да?

– От Павла мало что осталось, – тихо сказала Вероника. – Я должна его похоронить.

– Боюсь, на это нет времени. Скорей всего, в лагере уже обнаружили, что я исчез, и подняли тревогу. Надо уходить. Вы с нами?

Она посмотрела в лес за его спину. Лицо её некрасиво исказилось – то ли страхом, то ли яростью.

– Что он написал? – спросила она. – Что было в записке?

– Представился и попрощался. Просил сообщить о случившемся его родителям. И полиции. Писал, что его хотят скормить зверю.

– И всё?

– Кажется, да.

– А откуда вы знаете мое имя?

– Он написал, что попал в плен вместе с вами. Вероника Зотова – верно?

– Да.

– Как вы спаслись?

– Я?.. – Она, кажется, еще не верила, что эта встреча ничем ей не угрожает. – Просто сбежала.

– Расскажете по пути, – предложил ей Кочевник.

Но она всё ещё колебалась. И тогда он начал стаскивать с себя отсыревший, порвавшийся местами комбинезон.

– Это не моя одежда. Я украл её в лагере. И ружье не моё. И топор.

– А ребенок? – спросила она.

– Тоже не мой. Ему грозит опасность. Поэтому я взял его с собой.

– Меня зовут Игнат, – сказал мальчик. – А нашу собаку зовут Напарник.

– Странное имя, – сказала она.

– Кажется, здесь есть более странные вещи, – заметил Кочевник. – Так вы идёте?

Она медленно поводила головой.

– Почему? – спросил он.

Она пожала плечами и опять поглядела в лес за его спиной.

– Ну ладно… – Он не собирался её уговаривать. – Значит, каждый сам за себя. Если что – вы нас не видели.

Она кивнула – чуть-чуть, почти незаметно. И он протянул руку Игнату, кликнул пса, перехватил топор, поправил ружье. Сказал:

– Дней через шесть мы будем среди нормальных людей. Первым делом куплю мороженое. И ливерной колбасы.

– Я люблю мороженое, – оживился Игнат.

– Ты какое хочешь? – Он улыбнулся мальчику. – Шоколадное? Ванильное? Фруктовый лёд?

Они двинулись через поляну к лесу – в заросли черной ольхи.

– Эскимо, – сказал Игнат. – На палочке. И в шоколаде.

– Подождите! – крикнула женщина им в спины.

Кочевник обернулся.

Она стояла, напряженная, словно струна. Невысокая и хрупкая, но полная какой-то внутренней силы.

– Я иду с вами, – сказала Вероника.

Кочевник хотел шутливо уточнить, чем именно она соблазнилась: ливерной колбасой или мороженым. Но посмотрел на её дрожащие грязные пальцы, на лопату, на обожженные кости несчастного Павла, лежащие на мешковине, – и просто сказал:

– Хорошо.

* * *

По пути к байдарке Вероника рассказала им свою историю.

Три месяца назад она уже отметила тридцатипятилетие, хотя никто никогда не давал ей больше тридцати – ведь “маленькая собачка до старости щенок”. На скучном празднике, где собрались исключительно коллеги с работы, Вероника решила хоть что-нибудь поменять в своей жизни. ЧатЖиПиТи посоветовал ей отправиться в путешествие, и она вспомнила, как на младших курсах университета ходила в походы с ребятами из студенческого турклуба – это было интересно и весело. Она съездила в Спортмастер, купила там рюкзак, маленькую палатку, ботинки, брюки и рубашку. А потом открыла ноутбук и на девяти туристических форумах создала тему “Девушка 30+ ищет попутчика для похода”.

Ей пришло сорок пять предложений. Она выбрала Павла. У него не было семьи, он был моложе на год, и почти не вызывал подозрений. Она рассказала ему про пионерский лагерь на реке Каменка, где её молодая мама работала медицинским работником. Он предложил маршрут. Встретившись лично, они обговорили детали – и после этого Вероника написала заявление на отпуск.

Уже в первую встречу они почувствовали симпатию друг к другу. Нет, это не была влюбленность – они, все же, давно переросли буйство гормонов. Но какая-то химия между ними возникла. И поход стал катализатором…

Когда они обнаружили, что пионерский лагерь совсем не заброшен и принадлежит каким-то людям, то поначалу расстроились. Но их приняли радушно: вкусно и сытно накормили, провели экскурсию, поселили в “ленинской комнате”. Всё изменилось ночью: в гостевой номер вломились девять мужчин в комбинезонах, заставили встать, велели идти с ними. Их не били, им не угрожали, поэтому Паша пробовал сопротивляться. Но получил разряд шокера.

Их разлучили. Развели по землянкам. Они могли перекликаться через окна, не видя друг друга, но охрана быстро это пресекла.

Какое-то время ничего не происходило.

А потом Паша повесился. Она об этом узнала случайно. Сперва началась непонятная суета: беготня, шум, разговоры. Она затаилась, спряталась под нарами и не отвечала на зов. Когда охранник вошёл в землянку, она выскочила из укрытия, толкнула его так, что он ударился затылком о каменный очаг, и выбежала на улицу. Ей повезло: все были заняты – выносили удавленника, пытались его откачать. Она скользнула за деревья, нырнула в крапиву, проползла на животе двадцать метров – и убежала в лес.

Потом её искали, но не долго. Наверное, решили, что в этой глуши смерть найдет её раньше. Вероника и сама не верила, что сумеет выжить в диком лесу, потому не уходила от лагеря далеко. Ночевала под ёлками каждый раз на новом месте, воровала объедки, бежала от любого шума. Она видела, как унесли из лагеря тело Павла. Видела, как его приготовили к сожжению. И она решила, что похоронит его останки, – а после этого уйдет, куда глаза глядят – и будь что будет.

– Но тут появились вы.

Она замолчала, выговорившись. Кочевник оглянулся, пообещал:

– Мы выберемся.

– Как? – спросила она.

– По реке… – Он показал рукой вперёд, уже видя через листву просинь натянутого терпаулингового тента. – У меня есть еда. Есть кое-какие вещи. И есть байдарка. Как только мы встанем на воду, они нас уже не догонят. Разве только у них где-то припрятаны питбайки или квадроциклы.

– Я ни разу не слышала моторов, – сказала Вероника.

– А ты? – Кочевник посмотрел на Игната. – Ты видел здесь мотоцикл или машину?

Мальчик помотал головой.

Через пару минут они вышли к тенту. Здесь, кажется, всё было так же, как в утро, когда пёс разбудил хозяина и, прикусив штанину, увлек его за собой в лес.

– Двадцать минут на сборы, – объявил Кочевник. – А потом – ищи-свищи нас.

Он показал на байдарку, скрытую высокой травой. И вдруг заметил, что она потеряла форму.

Вместо туго накачанной лодки на берегу под камышами лежала дряблая серая куча, напоминающая дохлого тюленя, расклеванного чайками.

10. Дым над водой и огонь в небесах

Разбираться, что случилось с лодкой, было некогда. Всё равно он планировал её убрать в мешок для переноски. Единственное, что сделал Кочевник – помял и подавил баллоны, слушая, не шипит ли оставшийся там воздух. Явных проколов или разошедшихся швов он не обнаружил – и немного успокоился. Подтравливающей байдаркой худо-бедно пользоваться можно.

Упаковав лодку, он снял тент, собрал вещи. Хорошо, что к их компании присоединилась Вероника – будет кому нести часть имущества.

– Я возьму байдарку, весло, ружье и спиннинг. Ты понесешь гермомешок. Игнат, тебе придется идти самому.

– Я устал, – сказал мальчик. Не пожаловался, просто констатировал.

– Придется потерпеть. Где смогу, немного понесу тебя на руках, отдохнешь.

Игнат кивнул.

Кочевник выпил ежедневный бета-блокатор, добавил мочегонки, чтобы сердцу было полегче. Открыл банку Йошкар-Олинской тушенки, пустил по кругу, остатки дал вылизать кобелю.

– Недалеко отсюда есть небольшая речка. В Каменку она впадает километрах в семи за пионерским лагерем. Мы двинемся к ней, спустимся по течению до слияния – получится петля. Надеюсь, это собьет преследователей со следа… – Он обращался к Веронике, но на самом деле проговаривал всё для себя. – Они не знают, что я пришел сюда на байдарке. Я никому этого не сказал…

Он надеялся, что сектанты наткнутся на старые следы Павла и Вероники, решат, что здесь прошёл беглец. Вряд ли в секте есть штатный опытный следопыт.

Кочевник достал из кармана блокнот и карандаш. Писать на мокрой бумаге было непросто, но он всё же вывел несколько строк: “Олег! Я иду на север. Возвращаюсь. В лагере опасно. Меня преследуют. Будь осторожен…”

– Кто этот Олег? – спросила Вероника, разглядывая наколотую на ветку записку.

– Не знаю… – Кочевник выложил на кострище стрелку из собранных у реки камней. – Это чтобы направить преследователей в другую сторону. Надеюсь, они поведутся. Ну или хотя бы разделятся…

Он снял штаны и в одних трусах, стараясь не оставлять следов на берегу, перетащил упакованную байдарку через речку. Оставив тяжелый мешок под кустами, другим путем вернулся за остальными вещами. Их перенёс уже в третьем месте, намного выше по течению.

Сейчас Кочевник почти физически ощущал ход времени. Каждая минута промедления могла обернуться катастрофой. Он знал, что в лагере – теперь уже точно! – обнаружили его исчезновение, нашли старика Виктора, привязанного к стулу, и связанную сестру Инну. Поисковые отряды, наверное, отправились в погоню сразу же – отец Кирилл далеко не глуп, он должен понимать, что любая задержка уменьшает шанс найти и перехватить беглеца.

Значит в любую секунду за деревьями могут мелькнуть светлые комбинезоны, послышаться голоса…

– Теперь все вместе идём на север. – Кочевник рукой показал направление. – Наследим как следует – пусть видят, куда мы двигаемся. А потом тихо переберемся на другой берег, вернемся к вещам и двинем на запад…

* * *

Через речку они переправлялись по камням – чтобы не оставлять следов. Сначала на другой берег ушла Вероника, укрылась за ёлками, чтобы отжать одежду. Через триста метров по каменистой отмели реку пересекли Кочевник, пёс и мальчик Игнат.

Вернувшись к вещам, они снарядились – и двинулись в лес на поиски маленькой речушки, названия которой Кочевник не помнил – возможно, его и не было.

Быстро идти не получалось: Игнат устал, Вероника отставала, местность порой становилась совсем непроходимой: то болото, то заросли, то поваленный лес. Выдерживать направление они не могли, петляли – но Кочевник не сильно переживал насчет этого. Заблудиться он не боялся – ему хорошо помнилась извилистая синяя ниточка, изображенная на карте. Промахнуться мимо этой речки было практически невозможно – держись на закат, и где-то в нее упрёшься.

Двигаясь к речке, они одновременно удалялись от пионерского лагеря – и Кочевника это успокаивало. Правда, им уже встретились на пути две круглые чистые полянки с идолами – значит, сектанты в этих местах бывали. А один раз Кочевнику послышались далекие человеческие голоса, пробившиеся через лесной шум. Он замер, приложив палец к губам. Но далекий звук уже улетел в никуда и более не повторился – и Кочевник уверил себя, что ему всё почудилось.

К нужной им речке они вышли под вечер – и едва в нее не свалились. Она была совсем маленькая – буквально заполненная водой канава с низкими берегами, заросшими высокой травой.

Накачивать здесь байдарку не имело смысла – и беглецы, чуть отдохнув, двинулись пешком дальше, теперь держась реки.

Через пару километров вода вдруг разлилась, но Кочевник не спешил радоваться – и оказался прав: это бобры запрудили русло; за плотиной речка стала еще тоньше, чем была.

Так они и шли до самой темноты – буквально по паре километров в час. Кочевник всё чаще оставлял Игната вместе с Вероникой отдыхать, а сам оттаскивал вещи метров на триста вперёд, потом он возвращался к товарищам, брал мальчика на руки, подбадривал слабеющую Веронику – и себя тоже.

– Сначала мы тащим байдарку. Потом она потащит нас…

Вечером лес притих. И Кочевнику всё чаще чудились далекие человеческие голоса и крики. Он бы, может, списал всё на очередные игры разума, но кобель, явно, тоже что-то слышал, замирал, навострял уши, поворачивал морду, тянул воздух ноздрями.

– Надо держаться от них подальше, – строго выговаривал псу Кочевник. – Теперь это наши враги. Понимаешь?

Уже почти ночью они вышли к Каменке. Даже в месте слияния маленькая речка так и не стала большой – он бы, наверное, даже не заметил её в камышах, если бы плыл мимо на байдарке по разработанному дома маршруту.

– Если всё развивается, как задумано, то нас сейчас ищут совсем в другой стороне, – пробормотал Кочевник, изучая противоположный берег. Во тьме мало что можно было разглядеть – но люди выдали бы себя фонарями, огнём или разговорами.

Да и кобель, наверное, их почуял бы.

Измученный Игнат спал, привалившись к мешку с байдаркой. Вероника отгоняла от ребенка комаров, обмахивала его листьями орляка.

– Подвинь мальчонку, – сказал Кочевник. – Посмотрим, что там у нас с лодкой…

* * *

С лодкой, на первый взгляд, всё было нормально. Воздух она держала, не свистела и не сипела дырками. Если где-то и была пробоина, то маленькая. Или это клапан травит?..

– Загружаемся… – Кочевник не стал далеко убирать насос, догадываясь, что скоро баллоны придется подкачивать.

Игнат проснулся, когда его переносили в байдарку, открыл глаза, спросил:

– Мы домой?

– Да, – ответил Кочевник. – Домой.

Он уложил мальчика на герму, пристроенную на носу, накрыл его тентом. Потом помог Веронике сесть на переднюю банку, закинул пса на корму и отвел байдарку от берега. Когда воды стало выше колена, он залез в байдарку сам, занял капитанское место, поднял весло. Шепнул “Земля прощай, в добрый путь” – и осторожно толкнул дюралевой лопастью черную воду.

Он так устал, что уже не мог радоваться. А причина для радости была – теперь можно было надеяться, что их побег удался.

Двухместная байдарка с четырьмя пассажирами двигалась не так быстро, как хотелось бы Кочевнику. Но даже эта скорость не шла ни в какое сравнение с их пешим переходом. А будь у экипажа второе весло – берега побежали бы еще быстрей!

Он грёб, подсознательно стараясь не сильно плескать веслом. Вероника, кажется, задремала – наклонилась, сгорбилась. Ночь окончательно загустела, и уже было не разобрать, что там впереди – в трех метрах за носом байдарки. Время от времени из тьмы вдруг вылезали кривые лапы и щупальца, хищно тянулись к людям – сучья и корни, ветки и коряги. Кочевник налегал на весло, огибая препятствия, уходя от берега.

За очередным поворотом черный лес вдруг отступил от реки, показалось небо, стало светлей.

– Истукан, – словно бы сквозь сон шепнула Вероника.

И тогда Кочевник тоже увидел идола.

Он стоял на берегу у самой воды и смотрел на беглецов пустыми черными глазницами. В темноте идол казался сказочным людоедом-великаном, стерегущим проход. И Кочевнику вдруг представилась, что огромная фигура сейчас двинется, заскрипит, поднимаясь еще выше, повернет голову, широко разведет руки – и ступит в воду, намереваясь перехватить лодку с людьми…

Байдарка прошла в шести метрах от истукана, а он так и не пошевелился.

– Вот же дубина стоеросовая, – буркнул Кочевник.

Река повернула, и идол исчез.

А через пару минут Кочевник заметил, что борта байдарки стали совсем мягкими, и понял, что пора подыскивать место для аварийной остановки.

* * *

Они вышли на берег примерно в полукилометре от идола, укрылись за дремучими елями, спрятали байдарку под нависающими хвойными лапами.

Проснувшийся Игнат попросил еды. Кочевник, отлично понимая, что без горячей пищи им долго не продержаться, вырыл меж корней канавку, устроил в ней что-то вроде дакотского очага, повесил над потайным огнём котелок с водой.

– Приготовь что-нибудь из того, что найдешь, – сказал он Веронике.

Ночь уходить не спешила, и ремонтировать байдарку ему пришлось при свете фонарика. Намылив баллоны, он по крохотным пузырькам, похожим на икру мойвы, отыскал места проколов – их было пять штук. Четыре – совсем маленькие. Один – хорошо заметный.

Выпустив воздух, он на скорую руку заклеил все дырки, оставил заплатки сохнуть под гнётом и вернулся к огню. Вероника уже сыпала в кипящую воду смесь макарон и круп.

– О! – сказал Кочевник. – Это же мое коронное блюдо. Называется “штормовой замес”.

Она вертела консервную банку, пытаясь прочитать раскисшую этикетку – и потому ничего не ответила.

– Пять дырок в бортах, – отчитался он. – Одна, кажется, свежая, большая. У переднего сиденья, изнутри.

Она хмуро посмотрела на него, протянула ему банку, спросила:

– Что это?

Он посветил фонариком. Ответил:

– Цыплёнок в собственном соку. Взял на пробу.

– Открой.

– Легко!

Он зажал банку коленями и вскрыл её ножом. Заметил:

– Обычно проколы снаружи. А этот был изнутри, около ног.

Вероника нахмурилась, внимательно на него посмотрела, взяла банку. Рука её дрожала.

– И что это значит? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Скорей всего, ты случайно повредила борт. Может, на обуви есть что-то острое, гвоздик, например, вылез. Или осколок ракушки прилип к подошве. Проверь, пожалуйста.

– Хорошо, посмотрю.

– И постарайся не тереться ногами о баллоны.

– Я поняла.

Она вывалила цыпленка в варево, помешала ложкой. Сразу запахло так, что у Кочевника слюнки потекли, а спящий под ёлкой кобель проснулся, поднял голову и застучал по земле хвостом, будто палкой.

– Сколько дней нам плыть? – спросила Вероника.

– До первой населёнки дня четыре, – сказал он. – На карте были какие-то деревни. Но я не уверен, что они жилые.

– Еды мало.

– В реке есть рыба. Завтра сделаем уху.

Кобель, не выдержав пытки запахом, подполз к подземному костерку, прижался боком к Кочевнику. Игнат, заметив пса, вылез из-под тента, присоединился к собравшейся у огня компании. Пожаловался:

– Живот болит.

– Сейчас будем есть, – сказала Вероника. – Блюдо называется “Штормовой замес”. В ложку лучше не заглядывать. Но должно получиться вкусно.

– А иначе и быть не может, – сказал Кочевник. – Голод – лучшая приправа.

Ему всё казалось, что близится утро – но рассвет еще даже не брезжил. Кочевник не знал, сколько сейчас времени: его телефон разбился, часы забрали. Солнце должно было подняться в половине шестого – примерно. Но где оно, это солнце?

Ночь тянулась и тянулась, словно в ноябре, темнота казалась бесконечной, почти космической.

Они поели – одной ложкой из одной миски. Кобелю посуда не потребовалась – он обошелся консервной банкой.

Если бы не ремонт байдарки, то Кочевник предложил бы сразу продолжить путь. Отдохнуть и поспать можно на воде. Но клей должен был хотя бы немного схватиться – поэтому пришлось взять паузу.

– Вы ложитесь, – велел он товарищам. – Я посторожу.

Пока его подопечные спали, скучась и обнявшись, он сделал второе весло: срубил две рогульки, соединил их внакладку, обмотал рогатины остатками скотча из ремкомплекта – вышли небольшие треугольные лопасти. Если Вероника освоит греблю и начнет помогать, то даже такая самоделка увеличит скорость байдарки процентов на двадцать. А значит за ходовой день они успеют пройти километров на десять больше – весомый добавок!

Отложив новое весло, он вышел из-за ёлок к воде. И опять ему показалось, что вот-вот наступит утро.

Было тихо. Он долго и напряженно вслушивался – не раздастся ли где звук, производимый человеком. Ему послышался далекий рокот – но это мог гудеть рядом какой-нибудь ночной жук. Где-то кто-то вскрикнул – возможно, сова или другая птица. Что-то затрещало в лесу на той стороне реки – может, повалилось старое дерево, или лось промчался через кусты.

– Отдохни.

Он вздрогнул и обернулся.

Вероника смотрела на него из темноты, раздвинув руками еловые ветки.

– Я отдыхаю.

Она помотала головой.

– Тебе надо поспать. Я видела твои таблетки. Если ты свалишься с каким-нибудь приступом, одни мы не выйдем.

– У меня просто давление, – сказал он. – И тахикардия. Ничего серьезного.

– У моего отца был инсульт, – сказала Вероника. – А до этого – двадцать пять лет давления. И тахикардии. Иди спать. Хотя бы час. Я посторожу. И приготовлю завтрак.

Она подошла к нему, встала рядом, глядя на темную воду, напоминающую застывший гудрон.

– Скоро рассвет, – сказал он. – Если переживём завтрашний день, то они нас уже не догонят.

– Как только встанет солнце, я тебя подниму.

– Ты же сама почти не спала.

– Я дремала в байдарке, пока ты грёб. Сейчас спать не хочу. Совсем. Лучше подежурю.

– Ну, если так… – Кочевник понимал, что Вероника всё говорит правильно. Без отдыха, без сна он просто выключится. Ему и нужно-то пару часов, чтобы почувствовать себя нормальным человеком…

– Ладно, – сказал он. – Но если услышишь что-нибудь – сразу буди.

– Даже не сомневайся… – Она улыбнулась, доверительно тронула его руку. – Я такая трусиха, что спать тебе до первой упавшей шишки.

Он внимательно посмотрел на Веронику – уж не флиртует ли она с ним? Она выдержала его взгляд, и он понял – да, флиртует.

Это было неуместно и странно.

Но приятно.

– Когда выберемся, выпьем кофе в приличном заведении? – спросил он.

– Я люблю айриш, – ответила она.

– Не знаю, что это, – сказал он. – Но звучит как нечто, ради чего стоит выбраться из этой глуши…

Вероника улыбалась, когда он ушел, оставив её на берегу в ночи и одиночестве.

Глотнув воды, Кочевник забрался под тент, приобнял Игната и отпихнул кобеля. Пружинистые еловые лапы сохранили женское тепло. Спать ему еще не хотелось, и он вообразил, как входит в затемненное кафе, где играет джаз, садится на мягкий диван, подзывает официанта…

– Айриш, – пробормотал он.

“I see trees of green, red roses, too…”, – мягко и уютно, словно большой черный кот, рокотал живой Луи Армстронг на маленькой сцене, залитой кроваво-красным светом.

Официант нёс поднос с кофе. Кружились танцующие пары.

“...I see them bloom, for me and you… And I think to myself…”

Кочевник протянул руку, приглашая Веронику на танец.

"...What a Wonderful World…"

Вероника взяла его руку. И стала Алисой…

* * *

Его разбудили стоны.

Он вскочил, не понимая, где находится, что происходит. В голове еще звучал Армстронг, пальцы чувствовали тепло Алисы.

– Больно… Больно…

Кочевник откинул тент.

Маленький Игнат, поджав колени к животу, обняв себя руками, катался по еловому матрасу. Вокруг него, рыча и подвывая, прыгал пёс Напарник.

– Что с тобой? – Кочевник схватил мальчика, повернул его к себе. – Дай посмотрю!

Он решил, что это кобель спросонья цапнул Игната за бок. Потом вдруг подумал, что и сам мог задеть ребенка во сне – толкнуть, ударить.

– Где болит?! Покажи!

Кочевник отвёл руки ребенка, расстегнул молнию желтого комбинезона, ощупал ребра, живот.

– Где больно?

Стонущий Игнат ткнул пальцем в область пупка, и Кочевник со страхом подумал об аппендиците – что им здесь делать, если это аппендикс воспалился?!

– Потерпи! Дай посмотрю!

Его дети, случалось, болели животами. И он, начитавшись медицинских справочников, запомнил одну простую манипуляцию – слегка надавить на больное место, а потом резко отнять руку. Если боль усилится, можно подозревать аппендицит.

– Сейчас… Сейчас…

Он положил ладонь мальчику на живот. И вдруг почувствовал под пальцами странное шевеление – словно под кожей вспухло и сдвинулось горячее уплотнение.

– Что ты делаешь?

Он отдернул руку. И успел заметить, как под тонкой кожей ребёнка свивается нечто, напоминающее червя.

Секунда – и всё пропало.

– Что это? – Кочевник опять коснулся живота мальчика, ощупал, прихватил кожу, немного оттянул, отпустил. – Ты видел?!

– Он меня ест, – выдохнул Игнат. – Он станет мной. А я стану им…

Мальчик опять скорчился, зажался. Кочевник навис над ребенком, не зная, что делать, как ему помочь.

– Тебе в больницу надо. Это какой-то паразит.

– Мы с ним одной крови… – задыхаясь, бормотал Игнат. – Он и я… Один из нас… Одна семья…

Кочевник выпрямился, огляделся.

Уже рассвело, но утро выдалось пасмурное, мрачное, туманное.

– Вероника! – крикнул он.

Кобель убежал за ёлку, оскалился на мальчика, зарычал – низко и глухо, не своим голосом.

– Вероника! Ты где?! Мне нужна помощь!

Кочевник подхватил с земли топор, встал у выгоревшего под землей костра, оглядывая место ночевки.

Откуда-то ощутимо тянуло гарью. И лес был затянут не туманом, а дымом.

Он поискал ружье – его не было. Должно быть, Вероника взяла оружие, когда заступила на дежурство.

– Да где ты…

Игнат притих, и Кочевник испугался, что ребенок потерял сознание или умер. Он встал на колени перед мальчиком, тронул его шею – там, где должна была пульсировать синяя ниточка.

– Он ушел… – Игнат открыл глаза. Они были мутные и желтые – почти как его комбинезон. – Поел и ушёл.

– Нет… – Кочевник помотал головой. – Не ушёл… Он еще в тебе… Эта тварь… Адвокат, да?..

Мальчик кивнул и приподнялся, опираясь на локти. Удивительно – он улыбался.

– Адвокат съест меня. А потом тебя. Ему надо много еды.

– Ну нет, – сказал Кочевник. – Мной эта тварь подавится.

– Почему ты так говоришь? – Игнат нахмурился. – Ты избранный. Особенный. Ты должен радоваться…

Он опять говорил не как ребенок. Он повторял чужие взрослые слова. И Кочевник в очередной раз ужаснулся, во что превратили мальчика – сделали из него какую-то ходячую куклу, говорящего био-робота, покладистого зомби.

– Вероника! – опять крикнул Кочевник. – Надо уходить!

Пёс немного успокоился, приблизился к мальчику, недоверчиво обнюхал его, позволил себя погладить.

– Ждите здесь, – решился Кочевник. – Я скоро вернусь.

Перехватив топор, он побежал за деревья к реке, чтобы посмотреть, откуда несёт дым, и куда запропастилась Вероника. Она могла отправиться за водой, поскользнуться на мокрых камнях, удариться виском…

Он вышел на берег. Вероники здесь не было. По окутанной дымкой реке медленно плыл обугленный мусор, черная пыль и тлеющая пена – местами казалось, что это сама вода горит.

Кочевник постоял на скольких камнях, пытаясь понять, откуда взялся весь этот дымящийся хлам.

– Маяк зажегся, – сказал Игнат. Он незаметно подошел к Кочевнику, цепко взял его за руку. Попросил:

– Не оставляй меня.

– Маяк? – Кочевник двинулся вдоль берега и почти сразу увидел за деревьями поднимающийся к небу огонь – там за поворотом реки полыхал вырубленный из смолистой сосны истукан.

– Если ты забудился в лесу, надо встать перед лицом маяка и идти за его спину, – заученно, словно бы на уроке, проговорил мальчик. – Тогда вернешься домой…

Кочевник, не отпуская мальчика, прошел еще несколько метров. С каждым его шагом пламя поднималось всё выше. Даже отсюда, кажется, было слышно, как оно гудит, завиваясь острым веретеном. Над деревьями летели искры, и словно грязный снег кружились хлопья сажи и пепла.

– …Если не можешь идти, если что-то случилось, – продолжал докладывать Игнат, – надо найти зажигалку под маяком. Рядом сложена кора березы. Нужно её поджечь. И ждать. Сигнал увидят с вышки. И тогда придут люди.

Кочевник остановился, внимательно посмотрел на мальчика.

– Так это ты его поджег?

Они не дошли до поворота метров сто. Но и отсюда всё было отлично видно. Огонь словно бы облил семиметрового идола. Из прорубленных глазниц рвались языки пламени. Жирный черный дым сначала взвивался в небо, но остывал и тянулся вниз, цеплялся за острые макушки елей, ложился на лес и на воду…

– Это не я, – сказал Игнат. Он поднял руку, указывая пальцем в сторону полыхающего идола. – Это она его подожгла.

Кочевник обернулся.

– Всё верно… – В пяти метрах от них тихо стояла вышедшая из кустов Вероника. Она улыбалась. В руках её было ружье. Сдвоенный ствол был направлен Кочевнику в живот.

– Это я подожгла маяк. Наши братья и сёстры скоро будут здесь…