Книга 1. «Тени Забвения» из цикла "Стражи Галактики"

Глава 1. Станция, которой нет на картах

Станция «Забвение-Бета» не значилась ни на одной навигационной карте галактики. И это было не упущение, а намерение. Её построили давным-давно, когда космические маршруты только прокладывались, и забыли — не потому что не хотели помнить, а потому что рядом открылся более удобный путь, и весь трафик ушёл в другую сторону. Станция осталась на обочине, как придорожная закусочная, мимо которой пролетают, не снижая скорости. Со временем её обживали те, кому нужна была тишина: беглецы, отшельники, неудачники, а иногда — просто люди, уставшие от галактики, которая не давала им покоя.

Питер Джейсон Квилл, известный в определённых кругах как Звёздный Лорд, а в неопределённых — как «тот парень с плеером», жил на «Забвении-Бета» уже четыре месяца. И за эти четыре месяца он ни разу не включил плеер.

Это было странно. Плеер — древний, земной, с кассетой, которую мама вложила ему в руки в последний момент своей жизни — был для Питера чем-то большим, чем просто музыка. Он был якорем. Он был связью с Землёй, с мамой, с тем миром, который он потерял дважды: сначала когда мама умерла, потом когда он понял, что Земля — не его дом. Музыка заменяла ему всё: семью, друга, советчика. Когда играл «Come and Get Your Love», Питер мог идти сквозь anything, потому что ритм вёл его, и всё остальное было неважным.

Но на «Забвении» музыка молчала. Не потому что кассета стёрлась или плеер сломался. Питер просто не доставал его. Он держал плеер в ящике стола, под стопкой старых звёздных карт, которые уже не были ему нужны. Иногда, ночью, когда станция поскрипывала на ветру космических потоков, он подходил к столу, клал руку на ящик и стоял так, не открывая. Потом возвращался к койке и ложился, глядя в потолок, который был цвета старого металла.

Жильё Питера было маленьким и почти пустым: койка, стол, стул, шкаф с тремя рубашками и курткой, которую он уже давно не носил. На стене — фоторамка с выцветшим снимком: он, Йонду, Краглин и команда «Эклектора» в день, когда Питер впервые самостоятельно провёл корабль через метеоритный шторм. Йонду на фото не улыбался, но глаза его были такими, какие бывают у людей, которые гордятся кем-то, но никогда не скажут этого вслух.

Ещё на стене — старый плакат с Земли, который Питер нашёл в мусоре на одной из станций. На плакате была нарисована Земля в стиле, который назывался «ретро»: яркая, оптимистичная, с ракетами, летящими в звёзды, и надписью «БУДУЩЕЕ — ЗДЕСЬ». Питер повесил его не потому что верил в это, а потому что плакат напоминал ему о маме. Она любила такие картинки.

Каждый день на «Забвении» был одинаков. Питер вставал, шёл в столовую — длинную, тусклую комнату с пятью столами и автоматом, который выдавал питательную смесь, похожую на кашу, но без вкуса. Он садился, ел, ни с кем не разговаривал. Потом шёл в ангар, где стояли останки его старого корабля. «Милано» давно уже не летал — его разобрали на запчасти ещё во времена последних приключений Стражей. Но Питер собрал из обломков кое-что новое: корабль, который он назвал «Милано-2». Он был меньше оригинала, кривоватый, с крылом, которое прилажено не совсем ровно, но движки работали, и это было главное. Питер возился с ним не потому что собирался лететь, а потому что руки требовали работы. Когда руки заняты, голова меньше думает.

На станции жило около тридцати существ: пара ксандарианских торговцев, которые застряли здесь, когда их корабль сломался и чинить его было дороже, чем бросить; старый ригелилианец, который утверждал, что был поэтом, но его никто не слышал; молчаливая женщина-кри, которая пришла откуда-то, откуда не возвращаются; и ещё два десятка существ, о которых Питер знал только в лицо. Они все держались друг от друга на расстоянии вытянутой руки — не ближе и не дальше. Это было негласное правило «Забвения»: не лезь в чужую жизнь, и в твою не полезут.

Питеру это подходило. После всего, что случилось — после потери Гаморы, после того как Стражи разошлись, после того как он понял, что не может быть лидером, потому что лидер ведёт, а он сам не знает куда идти — ему нужно было место, где от него ничего не ждут. «Забвение-Бета» было именно таким местом.

Но в этот день — день, который начался как все остальные, — всё изменилось.

Питер сидел в ангаре, перебирая проводку на левом стабилизаторе «Милано-2», когда по станции прошёл странный звук. Не гудок, не сигнал тревоги, а что-то среднее — тонкий, дребезжащий вой, как будто станция вдруг застонала. Питер поднял голову. Провода повисли в руках. Звук повторился, и на этот раз в нём можно было различить ритм: три коротких, два длинных, один короткий. Три-два-один.

Питер замер. Это был не случайный шум. Это был код. Старый код, который использовали на кораблях «Опустошителей» для экстренной связи. Питер не слышал его уже много лет, но узнал мгновенно — так узнают запах дома, даже если не были в нём десятилетия.

Три-два-один. Значение: «Слышите меня? Нужна помощь. Не могу дойти».

Питер бросил провода и побежал к рубке связи. Рубка была на верхнем уровне станции, в конце коридора, где свет мигал с перебоями. Он влетел в неё, отпихнул стул и склонился над старым передатчиком. Экран мигал, выдавая помехи, но среди белого шума проступал сигнал — тот самый, три-два-один, повторяющийся снова и снова.

— Источник? — спросил Питер у передатчика, как будто тот мог ответить.

Передатчик не ответил, но Питер знал, как искать. Он вырос на «Эклекторе», среди «Опустошителей», и знал их систему сигналов лучше, чем кто-либо на этой станции. Он ввёл частоту в анализатор, и тот — после долгой, раздражающей паузы — выдал координаты.

Ксилон-3.

Питер уставился на экран. Ксилон-3. Он знал это название. Все, кто хоть раз летал по внешним рубежам галактики, знали это название. Ксилон-3 — «кладбище кораблей». Планета, куда сбрасывали отработанные, сломанные, списанные суда. Она была огромной свалкой космического мусора, но не обычной: корабли на Ксилоне-3 не просто ржавели — они исчезали. Время от времени кто-нибудь из утилизаторов пропадал, и его находили потом в одном из кораблей, сидящим в кресле пилота, с открытыми глазами и выражением лица, которое описывали как «спокойное недоумение». Они не были мертвы. Они были... в другом месте. Но куда — никто не мог сказать.

И вот теперь оттуда шёл сигнал «Опустошителей». Старый код, старая частота. И частота была не просто «опустошительская» — она была личной. Это был позывной Йонду Удонты.

Питер почувствовал, как сердце делает что-то странное: не остановилось, не забилось быстрее, а как будто пропустило один удар, и в этой паузе прошла целая жизнь. Йонду мёртв. Питер видел это. Он стоял там, в открытом космосе, и держал Йонду за руку, пока тот уходил. Это было настоящим. Это было окончательным. Йонду отдал свой скафандр, чтобы Питер мог жить, и умер с улыбкой, потому что спас своего мальчика.

Но сигнал шёл. И он шёл на частоте Йонду.

— Эй, Квилл, — голос за спиной заставил Питера обернуться. В дверях рубки стоял Бзор, один из ксандарианских торговцев. Невысокий, плотный, с лицом, которое всегда выглядело так, будто его только что разбудили. — Что за шум? Мы тут пытаемся спать.

— Сигнал, — сказал Питер, не отрывая глаз от экрана. — Откуда-то с Ксилон-3.

— Ксилон-3? — Бзор нахмурился. — Там никто не живёт. Это свалка.

— Я знаю, что это свалка, — Питер повернулся. — Но оттуда идёт сигнал. И я знаю, чей это сигнал.

— Чей?

Питер помолчал. Потом сказал:

— Человека, который умер.

Бзор посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались сочувствие и опасение. Он знал — все на станции знали — что Питер Квилл не просто отшельник. Он человек, который потерял слишком много. И когда такой человек начинает слышать сигналы от мёртвых, это может означать что угодно — от помех до того, что он наконец потерял последнее.

— Ты уверен, что это не помехи? — осторожно спросил Бзор.

— Я вырос на корабле «Опустошителей», — ответил Питер. — Я знаю разницу между помехами и кодом. Это код. Это его код.

Бзор не стал спорить. Он знал, когда спорить бесполезно.

— И что ты будешь делать?

Питер посмотрел на экран, где сигнал продолжал пульсировать: три-два-один, три-два-один, три-два-один. Как сердце, которое не хочет останавливаться.

— Я полечу, — сказал он.

— На чём? На этом корыте? — Бзор кивнул в сторону ангара.

— На нём.

— Он не долетит. Ты его сам собирал, из мусора.

— Я собирал его из обломков «Милано», — Питер впервые за четыре месяца улыбнулся, и улыбка была кривой, но настоящей. — А «Милано» долетал до конца Вселенной и обратно. Это в крови.

Бзор вздохнул. Потом достал из кармана маленький контейнер, открыл его и протянул Питеру. Внутри были запчасти — микрочипы навигации, ксандарианского производства, новенькие.

— Это для твоего корыта. У меня завалялись. Бери.

— Почему?

— Потому что если ты полетишь на Ксилон-3 и не вернёшься, мне будет меньше шумно, — Бзор почти улыбнулся. — И потому что ты — единственный на этой станции, кто хоть что-то делает. Если ты уедешь, мы все тут просто... сгниём.

Питер взял контейнер. Тяжёлый, тёплый от руки Бзора.

— Спасибо.

— Не благодари. Вернись — и будешь должен мне за чипы. Они недешёвые.

Питер кивнул и вышел из рубки. В коридоре он остановился. Сигнал всё ещё шёл, и его ритм — три-два-один — стучал в голове, как сердцебиение, которое он не мог остановить и не хотел.

Он шёл в ангар и думал о Йонду. Не о смерти — о жизни. О том, как Йонду учил его летать: молча, грубо, без похвалы, но с тем бессловесным упорством, которое значит больше слов. О том, как Йонду свистел своей стрелой и попадал в цель, не глядя, потому что стрела была частью его, как рука, как глаз, как сердце. О том, как Йонду говорил «Я не твой отец» — и каждый раз в этих словах звучало то, что он не мог сказать прямо.

А теперь сигнал с его частоты шёл с планеты-кладбища, и Питер не знал, что это значит, но знал одно: он не может не лететь. Потому что если есть хоть один шанс — пусть призрачный, пусть безумный — что Йонду как-то связан с этим, Питер должен узнать.

В ангаре было темно и пахло маслом и старым металлом. «Милано-2» стоял в углу, накрытый брезентом, как спящий зверь. Питер снял брезент и долго смотрел на корабль. Потом сел в кресло пилота, включил панель и начал работать.

К чипам Бзора он добавил всё, что было под рукой: перестроил навигационный блок, проверил двигатели, закачал топливо из станционных резервов (больше, чем следовало, но на «Забвении» никто не считал). К рассвету — на «Забвении» рассвет значил, что центральная лампа коридора переключалась с тусклого на чуть менее тусклый — «Милано-2» был готов.

Питер встал, потянулся и подошёл к столу в углу ангара. Открыл ящик. Достал плеер. Кассета была на месте: «Awesome Mix Vol. 1», записанная маминой рукой, с песнями, которые он знал наизусть, потому что слушал их тысячи раз и каждый раз — как в первый. Питер вставил кассету в плеер, надел наушники и нажал «play».

Первые секунды — шипение плёнки, тишина, ожидание. Потом — гитарный рифф, узнаваемый с первой ноты. «Fox on the Run». Питер закрыл глаза. Музыка прошла сквозь него, как ток сквозь провод, и всё, что было мёртвым в нём эти четыре месяца, вдруг ожило. Не целиком — частично, как лампа, которая мигает, но уже светит.

Он открыл глаза, выключил плеер, снял наушники и положил их на стол. Не сейчас. Сейчас — полёт. Музыка будет ждать.

Питер сел в кресло пилота, запустил двигатели «Милано-2» и повёл корабль к выходным воротам ангара. Станция дрогнула, когда ворота открылись, и за ними открылась космическая ночь — глубокая, безразличная, полная звёзд, которые не знали о Питере Квилле и не собирались узнавать.

Питер вывел корабль из ангара, набрал высоту и лёг на курс к Ксилону-3. За спиной осталась станция «Забвение-Бета» — место, которого нет на картах. Вперёд была планета, на которой не должно быть ничего, кроме мусора. И сигнал — три-два-один, три-два-один — вёл его, как нить, которую держит рука из темноты.

Питер не знал, что ждёт его на Ксилоне. Но впервые за четыре месяца он знал, куда летит. И это было достаточно.

Глава 2. Полёт сквозь память

Космос между «Забвением-Бета» и Ксилоном-3 не был пуст. Он был полон — но не звёздами и не планетами, а тем, что Питер называл «остатками»: обломки старых кораблей, дрейфующие спутники, мёртвые зонды, которые когда-то были посланы исследовать дальние рубежи и давно забыли, зачем. Этот сектор галактики был похож на чердак, куда десятилетиями складывали вещи, которые жалко выбросить, но и использовать нельзя. Питер летел сквозь него и узнавал: вот корпус ракеты крии, вот спасательная капсула, вот — останки грузового судна, с которого сняли всё ценное, оставив только рёбра обшивки, как скелет кита на берегу.

«Милано-2» шёл неровно: левый двигатель иногда дёргался, и корабль кренился, но Питер выправлял его привычным движением руки, не задумываясь. Руки помнили то, что голова забыла: как летать, как чувствовать корабль, как быть пилотом, а не пассажиром собственной жизни.

Сигнал с Ксилона шёл ровно, без перебоев. Питер установил автопилот и откинулся в кресле. До Ксилон-3 было около шести часов лёту — достаточно, чтобы думать, и слишком много, чтобы не думать.

Он думал о Гаморе.

Не о той Гаморе, которая ушла — точнее, не о той, которая ушла дважды. Первая Гамора, та, которую он любил, погибла на Ворормире, и Питер видел это: как её отец, Танос, бросил её с обрыва, чтобы получить Камень Души. Питер не успел ничего сделать. Он стоял и смотрел, как единственный человек, ради которого он был готов бросить всё, падает в пропасть, и мир вокруг не остановился, не замер, не дал ему шанса всё исправить. Мир просто продолжил вращаться, а Гамора была мертва.

Потом появилась другая Гамора — из прошлого, из временной аномалии. Она не помнила его. Она не любила его. Она смотрела на него с тем выражением, которое было хуже ненависти: вежливое непонимание. Кто ты? Я не знаю тебя. Зачем ты смотришь на меня так, будто я что-то тебе должна? Она была Гаморой, но не его Гаморой, и это было как смотреть на отражение в разбитом зеркале: знакомые черты, но всё — не так.

А потом и та Гамора ушла. Просто ушла. Не попрощавшись. Не объяснив. Оставила его стоять на мостике «Бена» с чувством, что он потерял одного и того же человека трижды: когда она умерла, когда она вернулась не той, и когда она ушла снова.

Питер не винил её. Он понимал — или пытался понять. Гамора всегда была свободной, даже когда была в цепях. Она уходила, потому что так было правильно для неё, и Питер уважал это. Но уважение не уменьшало боль. Боль была как тупой нож: не резала, а давила, и от этого было тяжелее, чем от острого.

После этого Стражи разошлись. Не ссорой — тихо, как расходится вода в разные стороны, когда убираешь камень из русла. Дракс ушёл с Небулой, потому что у них было что-то, что Питер не вполне понимал и не вполне хотел понимать. Мантис ушла одна, потому что ей нужно было научиться чувствовать себя без того, чтобы чувствовать других. Ракета остался — но не рядом, а на расстоянии, как собака, которая лежит в другом углу комнаты, но знает, где ты. Грут вырос и стал молчаливым, задумчивым, и иногда Питер казалось, что Грут знает что-то, чего не знают остальные, но не говорит, потому что деревья умеют хранить тайны лучше людей.

И Питер ушёл на «Забвение-Бета», потому что ему нужно было место, где не нужно быть Звёздным Лордом. Где можно быть просто Питером — растерянным, уставшим, потерянным. И это было правильно. Это было нужно. Но четыре месяца — достаточно. Больше прятаться нельзя.

Питер вдруг осознал, что думает об этом без боли. Не без грусти — грусть осталась, как осадок на дне стакана, — но без той острой, дрожащей боли, которая ещё месяц назад накрывала его волной, когда он вспоминал Гамору. Может, время действительно лечит. Или нет. Может, он просто устал болеть.

Корабль тряхнуло. Питер вернулся к настоящему: «Милано-2» входил в зону гравитационных возмущений, которые окружали Ксилон-3, как рифы окружают остров. Питер взял управление на себя, отключив автопилот, и начал маневрировать.

Возмущения были сильнее, чем он ожидал. Корабль кидало из стороны в сторону, и Питер работал руками и ногами, перехватывая штурвал, компенсируя крены, выравнивая курс. Это было как старые времена: «Милано» в метеоритном шторме, Йонду орущий в рацию, Питер смеющийся, потому что страх и восторг — одно и то же, когда тебе двадцать и ты бессмертен.

Потом он был не бессмертен. Он был просто человеком с полу celestial происхождением, которое не давало ему ни особых сил, ни долгой жизни — только память о отце, который хотел поглотить галактику, и мать, которая хотела, чтобы он слушал музыку и был счастлив. И Питер выбрал маму. Всегда выбирал маму.

Возмущения стихли так же резко, как начались. Корабль выровнялся, и впереди, за последним поясом обломков, открылся Ксилон-3.

Питер видел свалки кораблей и раньше. На «Эклекторе» они иногда залетали на утилизационные станции, чтобы снять запчасти. Но Ксилон-3 был не похож ни на одну из них. Это была не свалка — это был город. Мёртвый город из кораблей, поставленных друг на друга, вросших друг в друга, образовавших улицы, переулки, площади, мосты. Некоторые корабли были такими старыми, что их обшивка стала почти прозрачной от времени. Другие выглядели так, будто их посадили вчера: блестящие, целые, с включёнными огнями — но без экипажа.

Ксилон-3 был огромен. С орбиты он выглядел как шар, обмотанный металлом: корпуса кораблей покрывали его так плотно, что поверхность планеты нигде не была видна. Это был мир, целиком построенный из отбросов других миров, и в этом было что-то одновременно величественное и жалкое, как дворец из мусора, который мог быть красивым, если бы не знал, что он — мусор.

Сигнал шёл из точки на северном полушарии. Питер ввёл координаты в навигатор и повёл корабль вниз, сквозь верхний слой обломков. Приходилось лавировать: корпуса кораблей торчали из поверхности, как обломанные рёбра, и между ними было мало места. «Милано-2» прошёл в щель между двумя старыми крейсерами крии, и Питер увидел, что внутри одного из них горит свет. Тусклый, мерцающий, как свеча на сквозняке. Но корабль был пуст — по крайней мере, на экранах сканера жизнь не фиксировалась.

Странно. Питер отметил это, но не остановился: сигнал звал, и медлить было нельзя.

Посадка была жёсткой. «Милано-2» сел на плато из спрессованных обломков, которое хрустнуло под весом корабля, но выдержало. Питер заглушил двигатели, взял бластер (старый, из тех времён, когда он ещё был Стражом Галактики), проверил заряд и вышел.

Воздух на Ксилоне-3 был пригоден для дыхания — но только пригоден. Он был тяжёлым, влажным, с привкусом ржавчины и чего-то ещё, чего Питер не мог определить. Не запах — скорее, ощущение, как будто воздух был наэлектризован, и каждый вдох давал лёгкий заряд, покалывавший ноздри.

Питер огляделся. Он стоял на поверхности, которая была не поверхностью, а крышей: под ним был корабль, под кораблём — другой корабль, под тем — третий, и так далее, до самого ядра планеты, которое никто никогда не видел. Вокруг поднимались башни из обломков: корабли, наваленные друг на друга, образовывали каньоны, в глубине которых темно было даже днём. Небо над Ксилоном-3 было серым — не от облаков, а от пыли, поднятой ветром, который свистел в щелях между кораблями, и свист этот звучал как... Питер прислушался. Как три-два-один. Тот же ритм. Тот же код.

Ветер, конечно. Просто ветер. Просто совпадение. Питер сказал себе это и не поверил.

Он пошёл в сторону сигнала. Координаты указывали на структуру в полукилометре от места посадки — что-то крупное, возможно, старый флагман или грузовой транспорт. Питер шёл по узкому проходу между стенами из обломков и чувствовал, как волосы на затылке шевелятся. Не от страха — от ощущения, что за ним наблюдают. Он оборачивался — никого. Только тени, только ржавчина, только свет, который мерцал в окнах пустых кораблей, как будто кто-то ходил по ним и зажигал лампы, а потом гасил.

Через двадцать минут ходьбы Питер увидел структуру. Это был не просто корабль — это была станция. Крупная, военная, с эмблемой, которую Питер не узнавал: круг с тремя точками внутри и стрелой, направленной вниз. Эмблема была выцветшей, но различимой. Станция стояла на «ножках» из обломков, как паук на паутине, и в её центре горел свет — не мерцающий, а ровный, постоянный, как маяк.

Сигнал шёл отсюда. Три-два-один, три-два-один. Питер стоял перед входом — открытый шлюз, тёмный коридор — и чувствовал, как сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди и убежать. Не от опасности — от правды, которая может ждать внутри.

Он вошёл.

Глава 3. Кладбище кораблей

Коридор станции был длинным и прямым, как ствол орудия. Стены — гладкий металл, без ржавчины, без пыли, будто кто-то поддерживал порядок. Свет шёл от панелей, встроенных в потолок, и был ровным, белым, без мерцания. Не похоже на заброшенную станцию. Похоже на спящую — на ту, где все ушли, но всё осталось на местах, готовое к возвращению.

Питер шёл медленно, держа бластер наготове, хотя не знал, от чего защищаться. Тишина была абсолютной: ни гудения систем, ни звука вентиляции, ни скрипа металла. Только его шаги — мягкие, потому что он ступал на носки, по привычке, приобретённой ещё на «Эклекторе», где тишина означала либо засаду, либо то, что Йонду чем-то недоволен.

Коридор привёл к развилке. Направо — ещё один коридор, уходящий в темноту. Налево — дверь, закрытая, с панелью управления сбоку. Питер подошёл к панели. Она была активна: экран мигал, ожидая ввода. Питер попробовал стандартный код доступа — не сработал. Потом попробовал код «Опустошителей» — старый, из тех, что Йонду менял раз в полгода, но Питер всегда узнавал новый, потому что подслушивал. Код подошёл.

Дверь открылась, и за ней была рубка. Большая, круглая, с панорамным экраном, на котором отображалась карта сектора. Карта была устаревшей: звёзды на ней стояли там, где их не было уже столетия. Но карта работала, и красная точка на ней мигала — Ксилон-3, эта самая станция.

В центре рубки — кресло пилота. Большое, с подлокотниками и подголовником, изношенное, как будто в нём сидели часами. Питер подошёл и увидел на подлокотнике след — глубокая царапина, сделанная чем-то острым. Царапина была не случайной: она образовывала символ, который Питер узнал мгновенно. Это был знак «Опустошителей» — личный знак Йонду, который он ставил на всё, что считал своим. Питер видел этот знак на «Эклекторе», на стрелах, на снаряжении. Йонду рисовал его гвоздём, неаккуратно, быстро, и знак всегда получался немного кривым, но всегда узнаваемым.

Питер провёл пальцем по царапине. Металл был холодным, но под ним — что-то тёплое, как будто знак жил. Потом Питер понял: это не металл был тёплым, это его собственный палец дрожал, и от дрожи казалось, что металл отвечает.

Сигнал шёл из панели управления кресла. Питер наклонился и увидел передатчик — маленький, встроенный в подлокотник, с антенной, выходившей из спинки. Передатчик был старым, очень старым, но рабочим. И на нём — гравировка: «Y.U.», инициалы Йонду Удонты.

Питер сел в кресло. Оно подошло ему — не по размеру, а по форме, как будто было сделано для кого-то с такой же спиной, такой же посадкой. Он положил руки на подлокотники и почувствовал: что-то не так. Кресло было тёплым. Не от системы — от чего-то другого. Как будто кто-то сидел здесь недавно. Очень недавно.

— Йонду? — сказал Питер в пустую рубку. Его голос прозвучал глухо, как в склепе. — Ты здесь?

Тишина. Потом — щелчок. Панель управления мигнула, и на экране появился текст. Не карта, не данные — текст, набранный символами, которые Питер не сразу узнал. Это был старый шрифт «Опустошителей» — не алфавит, а код, в котором буквы заменялись символами. Питер выучил его в детстве, потому что Йонду заставлял, и сейчас был благодарен за это больше, чем когда-либо.

Он расшифровал текст. Сообщение было коротким:

«Питер. Если ты читаешь это — значит, сигнал дошёл. Я не знаю, кто ты — тот Питер, которого я знал, или другой. Но если ты тот, то помни: я не оставил бы это сообщение без причины. Найди зеркало. Оно на нижнем уровне. Не смотри в него. Не позволяй никому смотреть. Разбей его. Прости, что не сказал лично. Y.U.»

Питер перечитал сообщение трижды. Слова были простыми, но за ними — голос, который Питер слышал каждым нервом. Голос Йонду: грубый, сухой, с той ноткой, которую другие называли раздражением, а Питер — заботой.

Но как? Йонду мёртв. Это сообщение — как оно могло быть оставлено? Когда? И почему Питер не знал о нём?

Питер встал из кресла. Руки больше не дрожали — они были готовы. Он посмотрел на карту, потом на передатчик, потом на дверь. Нижний уровень. Зеркало. Не смотреть. Разбить.

Просто. Как всё у Йонду — просто и смертельно опасно.

Питер вышел из рубки и пошёл по коридору дальше, мимо развилки, в темноту. Он включил фонарь, встроенный в бластер, и луч прорезал тьму, выхватывая из неё обломки: стеллажи, ящики, какие-то механизмы, покрытые пылью. Пыль была везде — настоящая, толстая, как ватное одеяло. Значит, в этой части станции давно никто не бывал. Но сигнал шёл отсюда, и кресло было тёплым, и это не сходилось.

Питер шёл и думал: не о том, что найдёт, а о том, что чувствует. А чувствовал он странную смесь — как коктейль, в котором смешали страх, любопытство и что-то третье, чему названия нет, но что ближе всего к слову «дом». Он шёл по станции, которую никогда не видел, и чувствовал себя так, будто вернулся. Как будто Йонду был где-то рядом — не впереди, не сзади, а в стенах, в металле, в воздухе, который Питер вдыхал.

Лестница вниз — узкая, винтовая, с перилами, которые скрипели под рукой. Три пролёта. Четыре. Пять. С каждым пролётом воздух становился плотнее, теплее, и в нём появлялся запах — не ржавчина, не масло, а что-то живое. Трава? Дерево? Питер не мог определить, но запах был знакомым, как мелодия, которую слышал в детстве и забыл, но тело помнит.

Шестой пролёт — и лестница кончилась. Питер стоял перед дверью. Не такой, как наверху — этой двери не было на чертежах станции, потому что она была не частью станции. Она была встроена в стену, как пробка в бутылку, и сделана из материала, который Питер не узнавал: тёмный, с синим отливом, тёплый на ощупь. На двери — символ: круг с тремя точками внутри и стрелой вниз. Тот же, что на станции снаружи.

Питер толкнул дверь. Она поддалась легко, без скрипа, без сопротивления, и за ней был свет.

Не электрический — другой. Мягкий, рассеянный, идущий отовсюду и ниоткуда, как утреннее солнце сквозь туман. Питер вошёл и остановился.

Помещение было круглым, с куполообразным потолком, и в центре его стояло зеркало. Не висело на стене — стояло, на подставке из того же тёмного материала, что и дверь. Зеркало было высоким, в рост человека, с рамой, которая была не рамой, а чем-то живым: по ней текли линии, как вены, и пульсировали, как будто по ним шла жидкость. Поверхность зеркала была не стеклянной — она была как вода: гладкая, чуть подвижная, с лёгкой рябью, хотя ветра не было.

Питер помнил предупреждение: не смотреть. Но зеркало было перед ним, и в нём отражалось... всё. Не Питер — а всё. Комната, потолок, стены, свет — всё отражалось, но в другом порядке, в другом сочетании, как будто зеркало показывало не то, что перед ним, а то, что могло бы быть.

Питер отвёл взгляд. Это стоило усилия — зеркало тянуло, не глазами, а чем-то глубже, где-то в животе, в спине, в костях. Питер стиснул зубы и отступил на шаг. Потом ещё.

И в этот момент он услышал голос. Не из зеркала — из-за спины. Знакомый голос, который он не слышал четыре месяца и думал, что не услышит никогда.

— Привет, мальчик.

Питер обернулся. В дверях стоял... нет, не стоял. Стояла. Женщина. Высокая, с зелёной кожей и тёмными волосами, в кожаной куртке, с мечом на поясе. Гамора? Нет — не Гамора. Лицо было похожим, но не то: жёстче, старше, с шрамом, которого у Гаморы не было. И глаза — глаза были другие: не тёмные, а золотистые, как расплавленный металл.

— Кто вы? — Питер поднял бластер.

Женщина улыбнулась. Улыбка была не тёплой и не холодной — расчётливой.

— Меня зовут Вара. И я бы на твоём месте не стала стрелять. Зеркало не любит резких звуков.

Питер не опустил бластер, но и не выстрелил.

— Что вы знаете о зеркале?

— Всё, — сказала Вара. — Я знаю о нём всё. А ты, Питер Квилл, знаешь только то, что тебе сказал мертвец.

— Он не мертвец. Он... — Питер осёкся.

— Он мёртв, — сказала Вара спокойно. — Его сообщение — автоответчик. Записано давно, спрятано в системе. Кто-то активировал его, чтобы позвать тебя. Вопрос — кто и зачем.

Питер молчал. В стояла между ним и дверью, и он понял: она пришла не случайно. Она ждала его.

— Ты пришла за зеркалом, — сказал он.

— Я пришла за тобой, — ответила Вара. — Зеркало — это инструмент. А ты — ключ.

Глава 4. Вара

Питер держал бластер наведённым на Вару и думал. Думал быстро, как учил Йонду: сначала оцени обстановку, потом действуй, потом думай ещё раз. Обстановка была: он один, на нижнем уровне заброшенной станции, перед зеркалом, о котором ничего не знает, и лицом к лицу с женщиной, которая знает о нём больше, чем он о ней.

— Ключ к чему? — спросил Питер.

Вара не двинулась с места. Стояла в дверях, свободно, без напряжения, и это было хуже, чем если бы она держала оружие. Человек, который не боится бластера, — либо безумен, либо знает что-то, что делает бластер бесполезным.

— Ключ к зеркалу, — сказала она. — Оно не просто отражает. Оно выбирает. Кто может им управлять, кто нет. И оно выбрало тебя, Питер Квилл. Вернее, оно выбрало твою кровь — ту часть, что от твоего отца.

Питер стиснул зубы. «Та часть, что от твоего отца» — слова, которые он не хотел слышать. Эго — его биологический отец, celestial, который хотел перестроить Вселенную, используя Питера как батарею. Эго убил мать Питера. Эго предал всех, кого должен был любить. Питер убил его — своими руками, разорвав ядро планеты, на которой Эго построил своё царство. Но часть Эго жила в Питере: не сила, не мощь celestial, а что-то тоньше — чувствительность к определённым энергиям, которую Питер не понимал и не хотел понимать.

— Мой отец мёртв, — сказал Питер. — И я не несу ответственность за его... наследие.

— Я знаю, что он мёртв, — Вара слегка наклонила голову. — Я знаю, кто его убил. Но зеркало не интересуют моральные качества. Оно интересуется частотой. А частота celestial — редкая. Очень редкая. И ты — один из немногих носителей.

— Один из немногих? — Питер нахмурился. — Есть другие?

Вара не ответила. Вместо этого сделала шаг вперёд — медленный, осторожный, как будто подходила к дикому зверю. Питер не отступил, но палец на курке напрягся.

— Послушай, — сказала Вара, и голос её стал мягче, хотя глаза остались такими же — золотыми, расчётливыми, как монеты на дне колодца. — Я не враг. Я понимаю, что выгляжу как враг — появляюсь из темноты, говорю загадками, знаю вещи, которые не должна знать. Но я пришла, чтобы предупредить. Не о зеркале — о тех, кто идёт за ним.

— За ним?

— Зеркало — не единственное, — Вара остановилась в двух шагах от Питера. — Было семь. Семь зеркал, созданных одной цивилизацией, давно вымершей. Каждое — осколок чего-то большего, чего-то, что они называли «Око» — устройство, способное показывать и менять вероятности. Не будущее — вероятности. Разница тонкая, но важная. Будущее — одно. Вероятностей — множество. И каждое зеркало открывает одну из них.

— И что, все семь зеркал здесь? — Питер кивнул в сторону зеркала за спиной.

— Нет. Это — одно. Остальные разбросаны по галактике. Большинство — потеряны. Но не все. И те, кто ищет их, — не такие, как я. Они не предупреждают. Они берут.

— Кто они?

— Мы называем их «Собиратели Судеб», — Вара произнесла это с лёгкой горечью, как будто название было её собственным неудачным изобретением. — Группа, которая верит, что зеркала нужно собрать и использовать. Не для того, чтобы смотреть — для того, чтобы переписывать. Менять вероятности, делать одну единственной, убирать остальные. Они хотят не видеть будущее — они хотят его назначать.

Питер молчал, переваривая. Слова были слишком большими для маленькой комнаты, для заброшенной станции, для человека, который четыре месяца не включал плеер.

— И ты? — спросил он. — Ты тоже хочешь переписывать?

— Нет, — Вара ответила без паузы. — Я хочу, чтобы зеркала были уничтожены. Все семь. Потому что если кто-то соберёт их и соединит — он получит не зеркало, а Око. А Око — это не вероятности. Это власть над реальностью. Настоящая, без оговорок. Способность не показать судьбу, а написать её. Для всех.

Питер опустил бластер. Не потому что поверил — потому что рука устала, а доверять или не доверять можно и с опущенным оружием.

— Допустим, я тебе верю, — сказал он. — Допустим, зеркало опасно. Допустим, есть «Собиратели». Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты разбил это зеркало, — сказала Вара. — Сейчас. Здесь. Пока «Собиратели» не добрались до него.

— Йонду тоже хотел, чтобы я его разбил, — Питер кивнул. — В его сообщении.

— Я знаю. Йонду был последним, кто охранял это зеркало. Много лет. Он нашёл его случайно, во время рейда, и понял, что оно опасно. Он не мог его разбить — зеркало не бьётся обычным способом. Он мог только прятать. И он прятал — здесь, на Ксилон-3, на станции, которую nobody не посещает. Он оставил сообщение для тебя, потому что знал: рано или поздно «Собиратели» найдут это место. И ему нужен был кто-то, кто сможет сделать то, чего он не мог.

— А чего он не мог?

— Разбить зеркало, — повторила Вара. — Для этого нужен носитель частоты celestial. Зеркало настроено на эту частоту — она как замок, и ключ — в крови. Йонду не был celestial. Ты — наполовину. Этого может хватить.

Питер посмотрел на зеркало. Оно стояло за ним, тихое, мерцающее, и от него шло тепло — не физическое, а другое, как будто оно дышало. Питер чувствовал его каждой клеткой: оно звало, не словами, а чем-то глубже, чем слова. Оно говорило: посмотри. Посмотри, и увидишь. Увидишь маму. Увидишь Гамору. Увидишь Йонду. Увидишь всех, кого потерял. Посмотри — и они будут здесь, в зеркале, живые, настоящие, ждущие.

Питер зажмурился. Не от света — от желания. Желание было таким сильным, что физически болело, как спазм в груди. Он хотел посмотреть. Хотел так, как наркоман хочет дозы, как утопающий хочет воздуха, как ребёнок хочет мать.

— Не смотри, — голос Вары был близко, тихий, почти нежный. — Оно покажет тебе то, что ты хочешь, а потом заберёт. Это не окно, Питер. Это ловушка.

Питер открыл глаза. Вара стояла рядом — ближе, чем он думал, и в её золотых глазах было что-то, чего он не ожидал: понимание. Не сочувствие — понимание, как будто она знала, что значит хотеть увидеть мёртвых, и знала, что зеркало — ложь.

— Как разбить? — спросил Питер, и голос его был хриплым.

— Не знаю, — честно ответила Вара. — Йонду не знал. Я не знаю. Но знаю, что ключ — в тебе. В твоей частоте. Нужно... коснуться его. Не рукой — чем-то другим. Тем, что ты унаследовал от Эго.

Питер молчал. «Тем, что ты унаследовал от Эго» — звучало как проклятие. Он годами пытался отделить себя от отца — от его безумия, его жажды власти, его равнодушия к жизни. И теперь ему говорили: используй то, что от него. Как нож, которым убили твою мать, чтобы спасти кого-то ещё.

Но выбора не было. Если зеркало — ловушка, его нужно уничтожить. Если «Собиратели» придут — будет хуже.

Питер подошёл к зеркалу. Близко — так близко, что видел рябь на поверхности и линии на раме, пульсирующие, как вены. Он протянул руку и остановился в сантиметре от поверхности.

— Что будет? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не знаю, — повторила Вара. — Может, ничего. Может — всё.

Питер положил ладонь на зеркало.

Глава 5. Прикосновение

Поверхность зеркала была тёплой. Не как стекло, не как металл — как кожа. Живая, тёплая, податливая кожа, которая прогнулась под ладонью Питера, как будто зеркало вдохнуло. И в тот момент, когда оно «вдохнуло», Питер почувствовал, как что-то прошло сквозь его руку — не ток, не боль, а ощущение, для которого не было слова. Ближе всего — «узнавание». Зеркало узнало его. Прочитало. Прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, до самой глубины, где лежало то, что Питер прятал от себя и от всех: частота celestial. Искра, оставшаяся от Эго. Не сила — эхо силы, как угольки, которые остались от костра, когда костёр давно погас.

Зеркало нашло эти угольки и раздULO их. Не сильно — чуть-чуть, как дыхание на угасающий огонь. И Питер почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось, чего не шевелилось уже давно: связь. Не с зеркалом — с чем-то большим, чем зеркало. С чем-то, что зеркало было частью. Око. Сеть. Структура, протянутая сквозь галактику, как нервная система, и каждое зеркало — узел, точка, нервное окончание. Питер на секунду увидел её всю: семь точек, разбросанных по спиральным рукавам, светящихся тёплым, ровным светом. И одна точка — здесь, под его рукой, пульсирующая в такт его сердцу.

Потом видение исчезло, и осталось только зеркало. Но зеркало изменилось. Рябь на поверхности стала быстрее, линии на раме — ярче, и свет в комнате — плотнее. Питер чувствовал, как зеркало пытается втянуть его внутрь, не физически — ментально, как будто сотни нитей протянулись от поверхности к его сознанию и тянули, тянули, тянули.

И он увидел.

Не целиком — фрагментами, как сквозь окно, которое открывается и закрывается. Он увидел маму. Она стояла на крыльце их дома в Миссури, в жёлтом платье, с стаканом лимонада в руке, и улыбалась. Не той улыбкой, которую он помнил по последним дням — усталой, болезненной, — а настоящей, живой, как в те времена, когда он был маленьким и мир был простым. Она помахала ему рукой, и Питер почувствовал, как ноги подкашиваются.

Потом фрагмент сменился: Гамора. Она стояла на мостике корабля, спиной к нему, и волосы её были распущены — так он видел её только однажды, на «Эклекторе», когда она думала, что никто не видит. Она обернулась, и лицо её было лицом, которое он любил: не смягчённым, не нежным — живым, с той осторожной открытостью, которую она позволяла себе только рядом с ним.

Потом — Йонду. Он сидел в кресле на «Эклекторе», свистел — тихо, без цели, просто так, — и его стрела летала вокруг комнаты, как птица, кружащая над гнездом. Йонду посмотрел на Питера и сказал: «Ты опоздал, мальчик. Как обычно».

Питер закричал. Не от боли — от ярости. Ярости на зеркало, которое показывало ему то, чего не могло дать. Мёртвых — живыми. Потерянных — найденными. Ложь, прекрасную, как правда, и оттого ещё более жестокую.

Он рванул руку от зеркала. Поверхность лопнула — не как стекло, а как вода, и брызги разлетелись по комнате, и каждый брызг был видением: мгновения, судьбы, возможности, проходящие перед глазами, как кадры фильма, прокрученного на максимальной скорости. Питер закрыл лицо руками и упал на колени.

Вара была рядом. Она не касалась его — стояла близко, и её голос шёл ровно, как маяк:

— Вернись. Сюда. Ко мне. Не туда. Сюда.

Питер дышал тяжело, с хрипом. В руках — дрожь, в глазах — тёмные пятна, как после вспышки. Он опустил руки и увидел: комната была такой же, как раньше. Зеркало стояло на месте, целое, невредимое. Рама пульсировала, но медленнее, как сердце, которое успокаивается после бега.

— Оно показало тебе, — сказала Вара. Не вопрос — утверждение.

— Да, — Питер поднялся. Колени подрагивали, но он устоял. — Оно показало мне мёртвых.

— Не мёртвых, — Вара покачала головой. — Варианты. Это не призраки, Питер. Это — то, что могло бы быть. Не то, что есть. Зеркало не воскрешает — оно показывает дорогу, по которой ты не пошёл.

— Это хуже, — сказал Питер. — Призраков можно отпустить. А дороги...

— Дороги — это выбор, — закончила Вара. — И выбор — это то, что делает нас живыми. Зеркало хочет отнять это. Оно хочет, чтобы ты выбрал один вариант и забыл остальные. Но если ты выберешь — ты станешь частью зеркала. Не человеком, а отражением.

Питер посмотрел на неё. В золотых глазах — не страх, не жалость. Уважение. Как к равному.

— Ты знаешь, как это feels, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

Вара помолчала. Потом:

— Да. Я смотрела в зеркало. Давно. Оно показало мне... — она не закончила. — Я чуть не осталась. Ещё шаг — и не было бы меня. Только отражение. Меня вытащили. И с тех пор я посвятила жизнь тому, чтобы другие не повторили мою ошибку.

— Кто вытащил?

— Человек, который потом умер, чтобы я могла жить, — Вара улыбнулась — впервые по-настоящему, и улыбка была горькой, как полынь. — Смешно, как всё повторяется, правда?

Питер не ответил. Он думал о Йонду, о скафандре, отданном ему, о последнем взгляде, о последнем слове. Потом — о зеркале, о видениях, о маме на крыльце.

— Я не смог его разбить, — сказал он. — Коснулся — но не разбил.

— Я видела, — Вара подошла к зеркалу и обвела раму пальцем, не касаясь поверхности. — Оно сильнее, чем я думала. И связь с тобой — сильнее. Оно... приняло тебя. Не как врага — как хозяина. Оно хочет, чтобы ты им управлял.

— Я не хочу им управлять.

— Знаю. Но оно не спрашивает, чего ты хочешь. Оно действует. И сейчас, когда ты прикоснулся, оно... проснулось. Полностью. До этого оно дремало. Теперь — нет.

Питер почувствовал холод. Не в комнате — внутри. Холод понимания: он сделал хуже. Не разбил, а разбудил. И теперь зеркало не просто стояло в заброшенной станции — оно стало активным, включённым, как бомба с запущенным таймером.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Мало, — ответила Вара. — «Собиратели» почувствуют активацию. Они ищут зеркала по частоте — как охотники по запаху. Когда зеркало спит, частота слабая, едва заметная. Когда просыпается — как маяк. Они придут. Скоро.

— Как скоро?

— Дни. Может, часы. Зависит от того, кто ближайший.

Питер провёл рукой по лицу. Четыре месяца тишины, четыре месяца без музыки, без движения, без цели — и вот теперь: зеркало, которое нельзя разбить, враги, которые идут, и женщина, которая говорит, что он — ключ. Ключ к тому, чего он не хочет.

— Мне нужно связаться с командой, — сказал он.

— Командой? — сказала Вара и приподняла бровь.

— С друзьями. Если «Собиратели» идут, мне нужны люди, которым я могу доверять.

— У тебя есть такие?

Питер подумал о Ракете, о Груте. О том, как Ракета однажды сказал: «Я не верю ни во что, но я верю в тебя, Квилл, и это бесит». О том, как Грут, ещё малыш, протянул ему веточку, когда все остальные отвернулись. О том, что даже после распада Стражей, эти двое — не ушли. Просто отошли. Ждали.

— Да, — сказал Питер. — Есть.

Глава 6. Зов

Питер поднялся на рубку станции, уселся в кресло — то самое, с царапиной Йонду на подлокотнике — и включил систему связи. Передатчик был старым, но после прикосновения к зеркалу станция словно ожила: панели загорелись, системы заработали, вентиляция зашумела. Как будто зеркало дало станции энергию — или, точнее, станция была частью зеркала, его оболочкой, и просыпаясь, зеркало разбудило её.

Питер набрал частоту Ракеты. Это была старая частота Стражей — не официальная, не публичная, а своя, известная только им. Ракета настоял на ней, когда они только начали работать вместе: «Если кто-то перехватит — пусть подавится», — сказал он тогда, и это было типично.

Передатчик щёлкал, шипел, выдавал помехи. Питер ждал. Сигнал шёл — но ответа не было. Он повторил вызов. И ещё раз. На пятый раз — щелчок, и знакомый голос, грубый и недовольный, как всегда:

— Кто бы ты ни был, ты выбрал плохое время. Я занят.

— Ракета, это Питер.

Пауза. Длинная, как вдох перед нырком.

— Квилл? — голос Ракеты изменился: недовольство сменилось чем-то, что сам Ракета назвал бы раздражением, но что на самом деле было облегчением. — Ты жив? Я думал, ты сдох на своей помойке.

— Не сдох. Пока. Мне нужна помощь.

— Конечно нужна. Тебе всегда нужна помощь. Что на этот раз?

— Ты помнишь Ксилон-3?

— Кладбище кораблей? Конечно. Я три раза там был. Два раза — чтобы стащить запчасти, один раз — чтобы спрятаться от крии. Почему?

— Я здесь. И тут есть кое-что... большое. Опасное. Мне нужны ты и Грут.

Ракета молчал. Питер слышал, как он дышит — быстро, как всегда, когда думает. Ракета думал быстро, но решений не принимал на ходу: сначала взвесит, потом ударит.

— Насколько опасное?

— Смертельно.

— Это не ответ. Это реклама. Конкретнее.

— Зеркало. Артефакт. Показывает варианты реальности и может их менять. За ним идут люди, которые хотят переписать галактику.

Ещё одна пауза. Потом:

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— И ты, конечно, уже потрогал его.

— Потрогал.

— И, конечно, оно проснулось.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Квилл, а Квилл не может увидеть что-то блестящее и не потрогать. Я лечу. Грут со мной. Где конкретно на Ксилоне?

Питер передал координаты. Ракета повторил их, подтвердил и сказал:

— Дай мне восемь часов. И не трогай больше ничего.

Связь оборвалась. Питер откинулся в кресле и закрыл глаза. Восемь часов. Вара говорила, что «Собиратели» могут прибыть за дни или часы. Если Ракета будет через восемь — у них есть запас. Небольшой, но есть.

— Ты выглядишь как человек, который только что позвонил другу и попросил о помощи, — голос Вары раздался от двери. Питер не слышал, как она поднялась — бесшумно, как кошка. — Это хорошо. Друзья — это полезно. Особенно когда идёшь против тех, у кого их нет.

— «Собиратели» — у них нет друзей?

— У них есть сообщники. Это не то же самое. Сообщники — вместе, пока выгодно. Друзья — вместе, даже когда невыгодно. «Собиратели» не понимают разницы. Это их слабость.

— И ты знаешь это, потому что была среди них?

Вара вошла в рубку и села во второе кресло — которое было пустым, как будто ждало её.

— Я не была среди них. Я была одной из них.

Питер повернулся к ней. Вара смотрела на экран, где мигала карта, и её лицо — жёсткое, со шрамом, с золотыми глазами — было лицом человека, который говорит о себе вещи, которые больно говорить, но которые нужно сказать, потому что молчание хуже.

— Я основала «Собирателей», — сказала она. — Двенадцать лет назад. Мы были маленькой группой — учёные, исследователи, — и мы нашли первое зеркало. Не это — другое. На планете в системе Корбин. Мы не знали, что это. Мы думали — артефакт, древний, интересный. Мы начали его изучать, и... — она замолчала.

— И ты посмотрела в него, — закончил Питер.

— Да. И увидела. — Она не сказала, что именно. — И решила, что это нужно использовать. Не для зла — для блага. Мы думали, что можем менять судьбы к лучшему. Убирать войны, предотвращать катастрофы. Мы были идеалистами, Питер. А идеалисты опаснее циников, потому что верят в то, что делают.

— Что изменилось?

— Люди, — просто сказала Вара. — Мы начали использовать зеркало — небольшим образом, осторожно, — и увидели, что каждое изменение порождает три новых. Мы убрали войну на одной планете — и получили эпидемию на другой. Спасли одного — и погубили пятерых. Реальность — это не глина, из которой можно лепить. Это ткань: дёрни за одну нить — и вся распустится.

— И ты ушла?

— Я ушла. А они остались. И стали тем, чем стали — фанатиками. Они верят, что рано или поздно научатся контролировать изменения. Что найдут «правильную» комбинацию. Но правильной комбинации нет, Питер. Реальность — не уравнение. Её нельзя решить.

Питер молчал, и в тишине рубки, среди мигающих экранов и старого передатчика, он чувствовал, как слова Вары ложатся на его собственные мысли, как ключ в замок. Он тоже хотел вернуть мёртвых. Маму, Гамору, Йонду. Он тоже хотел переписать судьбу. И зеркало предлагало именно это — прямо, без обиняков, как торговец на рынке. Но цена...

— Цена — реальность, — сказала Вара, и Питер вздрогнул: она сказала то, что он думал. — Вся целиком. Твоя, моя, всех. Если «Собиратели» соберут Око — они не спасут галактику. Они её уничтожат. Потому что галактика — это не порядок. Это хаос. И хаос — это жизнь.

Питер посмотрел на неё. Вара сидела в кресле, прямая, неподвижная, и золотые глаза её были спокойны — не потому что ей было спокойно, а потому что она давно приняла правду и привыкла к ней. Это было лицо не героя — свидетеля. Свидетеля, который видел, как что-то прекрасное стало чудовищным, и решил не дать этому повториться.

— Мы будем ждать Ракету и Грута, — сказал Питер. — А потом решим, что делать с зеркалом.

— Хорошо, — Вара кивнула. — Но есть ещё кое-что.

— Что?

— Сообщение Йонду. Ты прочитал его — но не до конца. В передатчике была вторая часть, зашифрованная. Я не смогла её расшифровать — у меня нет кода «Опустошителей». Но у тебя есть.

Питер вернулся к передатчику. В панели, под основным сообщением, мигал значок — маленький, незаметный, который он не заметил в первый раз. Зашифрованный блок. Питер ввёл код — тот же, что открывал дверь, — и текст появился.

Он был длиннее первого:

«Питер. Вторая часть. Не для слабонервных. Зеркало — не просто артефакт. Оно — часть чего-то, что было создано не цивилизацией. Оно было создано самой реальностью — как трещина, через которую можно увидеть, что есть на другой стороне. Цивилизация, которая его нашла, не создала его — они просто построили раму. Поняли, как им пользоваться. И погибли, потому что не смогли остановиться. Я охранял это зеркало семь лет. Все эти годы оно спало. Но я знал: однажды проснётся. И тогда нужен будет кто-то, кто сможет его разбить. Не силой — изнутри. Нужно войти в зеркало, Питер. Не телом — сознанием. Найти его ядро и разрушить. Это опасно. Это может убить тебя. Но если не ты — то никто. Прости, что кладу это на тебя. Ты не просил. Но ты — мой мальчик. И я тебе доверяю. Y.U.»

Питер дочитал и долго сидел, не двигаясь. «Ты — мой мальчик». Слова, которые Йонду сказал ему однажды — на смерть, в пустоте космоса, отдавая свою жизнь. И теперь — снова, через годы, через код, через передатчик, — те же слова. Как будто смерть не была концом, а только паузой в разговоре, который продолжался.

Вара молчала. Она читала через его плечо — Питер не возражал — и её лицо было лицом человека, который видит чужую боль и не отводит глаз.

— Войти внутрь, — сказал Питер тихо. — Он хочет, чтобы я вошёл внутрь.

— Это безумие, — сказала Вара.

— Я знаю.

— Ты можешь не вернуться.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Питер повернулся к ней и впервые за весь разговор улыбнулся — не криво, не горько, а прямо, как человек, который нашёл ответ на вопрос, который мучил его четыре месяца.

— Потому что он мне доверил. А я не могу подвести.

Глава 7. Ракета и Грут

«Милано-2» стоял на посадочной площадке, и Питер сидел на его крыле, болтая ногами, когда в небе над Ксилон-3 появился корабль. Не «Милано» — другой: маленький, обтекаемый, с вооружением, которое было больше, чем должен был иметь корабль такого размера. Это был «Рэйзор», корабль Ракеты — собранный из ксандарианского патрульного катера и ракетных блоков, снятых с военного фрегата. Он выглядел нелепо — как велосипед с пулемётом — но летал быстро и бил сильно.

Корабль сел рядом с «Милано-2», и люк открылся. Первым вышел Ракета. Он выглядел так же, как всегда: маленький, рыжий, с острыми зубами и умными глазами, в которых горел вечный огонь раздражения. На нём был комбинезон механика, перепачканный машинным маслом, а на спине — ранец с оружием, из которого торчали стволы: пистолет, бластер, гранатомёт. Ракета верил в огневую мощь так же, как Питер верил в музыку.

— Ну, — сказал Ракета, спрыгнув на землю и оглядевшись, — унылое место. Даже унылее, чем та станция, на которой ты гнил.

— Рад тебя видеть, — Питер слез с крыла.

— Не льсти. Я здесь не ради тебя, а ради того, чтобы ты не умер и мне не пришлось тебя оплакивать. Я ненавижу оплакивать — это отнимает время.

За Ракетой из люка вышел Грут. Он был большим — почти три метра, с корой, которая была тёмной и толстой, как броня. Лицо его было... Грут не имел выражений лица в человеческом смысле, но Питер умел читать его: по наклону головы, по движению ветвей, по тому, как светились его глаза — два зелёных огонька, тёплых и глубоких.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и голос его был низким, вибрирующим, как струна контрабаса.

— Он говорит «привет, Питер, я рад, что ты не умер», — перевёл Ракета.

— Я понял, — Питер улыбнулся. — Я всегда понимаю.

— Нет, не всегда, — Ракета поправил ранец. — Ты не понимал, когда Мантис пыталась тебе сказать, что ты ведёшь себя как идиот. Ты не понимал, когда Дракс...

— Дракс, — Питер поднял руку. — Не сейчас.

— Хорошо. Не сейчас. Потом. Что у нас тут?

Питер повёл их к станции. По дороге рассказал всё: сигнал, сообщение Йонду, зеркало, Вару, «Собирателей». Ракета слушал молча, что было нехарактерно — обычно он перебивал через каждые три слова. Грут шёл сзади, и его шаги были тихими, несмотря на размер, как будто он умел ходить, не касаясь земли.

Вара ждала их в рубке. Когда они вошли, она стояла у экрана, спиной к двери, и поворачивалась медленно, как будто знала, кто пришёл, и хотела дать им момент рассмотреть её.

Ракета уставился на неё.

— Ты, — сказал он. — Я тебя знаю.

Вара приподняла бровь.

— Сомневаюсь.

— Нет, знаю. Вара. Ты была в архиве Нова Корпуса. Твой файл — закрытый, но я взломал его, когда искал информацию по артефактам. Ты — бывший лидер «Собирателей Судеб». Предала их. Ушла. Они ищут тебя.

Вара посмотрела на Ракету с выражением, которое было одновременно удивлением и уважением.

— Ты взломал архив Нова Корпуса?

— Я взломал всё, что можно взломать, — Ракета усмехнулся. — Профессиональная деформация.

— И ты не сообщил Нова Корпусу, что я — беглянка?

— Я не работаю на Нова Корпус. Я работаю на себя. И на Квилла. И иногда — на Грута, когда он просит. Но он просит редко.

— Я есть Грут, — сказал Грут.

— Он говорит, что не просит редко, а просит только когда важно, — перевёл Ракета.

— Я понял, — Питер посмотрел на Ракету. — Ты ей доверяешь?

— Нет, — сказал Ракета сразу. — Но я доверяю тебе. А ты, видимо, доверяешь ей. Это не та же самая вещь, но пока хватит. Покажи мне зеркало.

Они спустились на нижний уровень. Питер вёл, Вара — за ним, Ракета — рядом, Грут — последним, и его голова почти касалась потолка. В коридоре, где Питер шёл один в темноте, теперь было светло: станции — или зеркало — давала свет, как будто знала, что гости пришли.

Дверь из тёмного материала открылась, когда они подошли, без прикосновения. Питер почувствовал, как внутри шевельнулось — та же искра celestial, тот же отклик. Зеркало его узнавало.

Комната была такой же: круглой, с куполом, с зеркалом в центре. Но зеркало изменилось. Рама пульсировала быстрее, а поверхность — не просто рябила, а текла, как река, и в глубине её виднелись образы: лица, места, моменты, проносящиеся, как облака на ветру. Питер отвёл взгляд — привычка, выработанная за часы, прошедшие с первого прикосновения.

Ракета подошёл к зеркалу, не касаясь, и наклонил голову, как учёный, рассматривающий образец.

— Энергия — неизвестного типа, — сказал он. — Не электрическая, не термодинамическая, не psionic. Что-то... между. Ближе всего к квантовой флуктуации, но стабильной. Это не должно существовать.

— Но существует, — сказала Вара.

— Многое существует, что не должно, — Ракета обошёл зеркало кругом. — Рама — биомеханическая. Живая, в определённом смысле. Питается энергией? Нет — не питается. Дышит. Обменивается. Она... разговаривает с реальностью. Как антенна. Как... интерфейс.

— Можешь его взорвать? — спросил Питер.

Ракета посмотрел на него так, как смотрят на ребёнка, который спросил, можно ли взорвать солнце.

— Взорвать можно всё, — сказал он. — Вопрос — что будет потом. Это не бомба, Квилл. Это... я даже не знаю, что это. Взорвать его — это как взорвать узел сети. Что произойдёт с остальной сетью? Не знаю. Может, ничего. А может —连锁反应.

— Какой?

— Не знаю! Я только что увидел эту штуку. Дай мне время.

— Времени мало, — напомнила Вара. — «Собиратели»...

— Я знаю про «Собирателей», — Ракета махнул лапой. — Дай мне час. Я сканирую зеркало, посмотрю, что внутри, и скажу, можно ли его разрушить без того, чтобы полгалактики не превратилось в желе.

Грут, который стоял у двери, молча наблюдая, вдруг сказал:

— Я есть Грут.

Все повернулись к нему. Ракета нахмурился:

— Ты уверен?

Грут кивнул. Его глаза — два зелёных огонька — были направлены на зеркало, и в них было что-то, чего Питер не видел раньше: не страх, не интерес — узнавание.

— Что он сказал? — спросил Питер.

Ракета помолчал. Потом:

— Он сказал, что видел это раньше.

Тишина. Все смотрели на Грута, и Грут смотрел на зеркало, и в комнате, где зеркало пульсировало, как второе сердце, все чувствовали: что-то сдвинулось. Не в плане, не в стратегии — в понимании. Грут, который говорил три слова, знал больше, чем все они вместе.

Глава 8. Что знал Грут

Грут не торопился объяснять. Это было в его природе: деревья не объясняют — они растут. Но когда Ракета спросил — прямо, без обиняков, как умел только он: «Где ты это видел?» — Грут подошёл к зеркалу и положил ладонь на поверхность.

Питер дёрнулся:

— Не трогай!

Но Грут уже касался. И ничего не произошло — не так, как с Питером. Зеркало не проснулось сильнее, не забурлило, не показало видений. Вместо этого поверхность под ладонью Грута стала прозрачной — как стекло, сквозь которое видно то, что за ним. И за ним была... не стена, не механизм. За зеркалом было дерево.

Огромное, древнее, с корой, которая была того же тёмного материала, что и рама зеркала, и со светящимися линиями, которые были того же цвета, что и пульсация на раме. Дерево стояло в пространстве, которое не было пространством: без неба, без земли, без верха и низа, только корни, уходящие в никуда, и ветви, тянущиеся к ничему.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и голос его был тихим, как ветер в листве.

Ракета переводил, и по мере перевода лицо его менялось: раздражение сменялось удивлением, удивление — пониманием, понимание — чем-то, для чего слова не было.

Грут рассказал: его народ — Флора Колоссус, древняя раса деревьев-существ, живших на планете X, — знал о зеркалах. Не все — но старейшие, те, кто помнил корни, помнили и о них. Зеркала были не созданы цивилизацией — они были выращены. Как ветви от дерева. Дерево, которое Грут видел сквозь зеркало, было источником: «Мировое Древо», как его называли Флора Колоссус. Не миф — реальность, но реальность иная, лежащая за пределами обычного пространства, как корни лежат под землёй, невидимые, но держащие всё.

Зеркала — семь осколков Древа, отломленных и заброшенных в обычную реальность. Каждый — часть Древа, и каждый — окно в него. Цивилизация, которая нашла осколки, построила рамы — биомеханические оболочки, которые позволяли использовать осколки как инструменты. Но осколки не были инструментами. Они были живыми. И они хотели вернуться.

— Вернуться? — переспросил Питер.

— Я есть Грут, — сказал Грут и посмотрел на него.

Ракета перевёл:

— Осколки хотят воссоединиться. Все семь — обратно в Древо. Но чтобы вернуться, им нужно... родство. Частота. Что-то, что соединит их. И они ищут. Через людей, которые к ним прикасаются. Через celestial, через Флору Колоссус, через любого, кто может создать мост.

— И Питер — такой мост, — сказала Вара.

— Я есть Грут, — подтвердил Грут.

— А ты? — Питер посмотрел на Грута. — Ты тоже мост?

Грут молчал. Потом медленно снял ладонь с зеркала. Поверхность снова стала непрозрачной, и дерево исчезло. Но в комнате осталось его присутствие — как запах леса после дождя, как тень кроны на земле.

— Я есть Грут, — сказал он, и Ракета перевёл:

— Он говорит, что да. Он тоже мост. Но его связь — другая. Он не может управлять зеркалом. Но может... понять его. Прочитать. Как книгу.

— И что книга говорит? — спросил Ракета.

Грут повернулся к ним, и в его глазах — двух зелёных огоньков — было что-то древнее, что-то, что пришло из глубины его народа, из корней, из столетий роста.

— Я есть Грут.

Ракета перевёл, и голос его дрогнул — единственный раз за всё время, что Питер его знал:

— Зеркало можно разбить. Но не снаружи. Изнутри. Нужно войти в Древо, найти корень, который держит осколок, и перерезать его. Тогда осколок умрёт. Зеркало станет пустым. Обычным стеклом. Но тот, кто войдёт, должен иметь связь и с реальностью, и с Древом. Один — не хватит. Нужно двое: один celestial, один Флора Колоссус. Вместе.

Питер и Грут посмотрели друг на друга. Два моста. Две связи. Одна — с небом, celestial, от Эго. Другая — с землёй, Флора Колоссус, от корней.

— Мы должны войти вместе, — сказал Питер.

— Я есть Грут, — кивнул Грут.

— Нет, — Ракета встал между ними и зеркалом. — Нет, нет, нет. Вы не пойдёте внутрь магического дерева в альтернативной реальности. Это — план плохой. Это — план ужасный. Это — план «мы все умрём, но зато красиво».

— У тебя есть план лучше? — спросил Питер.

— У меня всегда есть план лучше.

— Какой?

— Взрывчатка, — Ракета похлопал по ранцу. — Много взрывчатки. Взорвать эту штуку к чертям и посмотреть, что будет.

— А если цепная реакция? — напомнила Вара. — Ты сам сказал.

— Я сказал «может быть». Может быть — не «точно». А «точно» — то, что если ваши друзья войдут в дерево и не вернутся, мы потеряем и зеркало, и их. А если взорвать — потеряем только зеркало.

— А если взрыв не сработает? — Питер. — Если зеркало не бьётся снаружи?

— Всё бьётся, — Ракета. — Вопрос количества.

— Ты не знаешь, сколько нужно, —сказала Вара.

— Нет. Не знаю. Но готов потратить всё, что есть.

Грут положил руку на плечо Ракеты — огромную, тёплую, как ствол дерева, нагретый солнцем. Ракета замолчал и посмотрел на него снизу вверх. Между ними прошла искра — не видимая, а чувствуемая: то, что связывало их с тех пор, как Ракета вырастил Грута из веточки, спасённой на «Эклекторе». Это была не дружба — это было что-то больше, чего нет слова ни в одном языке. Родство. Не по крови — по выбору.

— Я есть Грут, — сказал Грут тихо.

Ракета молчал. Потом опустил голову.

— Он говорит... — Ракета запнулся. — Он говорит, что это его долг. Его народ знал о зеркалах и молчал. Древние Флора Колоссус могли уничтожить осколки, но не сделали этого, потому что боялись. И теперь Грут — последний, кто может это исправить.

— Последний? — Питер нахмурился. — Что значит «последний»?

— Он единственный Флора Колоссус, который остался, — Ракета ответил вместо Грута, и голос его был тихим, без обычного огня. — Его народ... он давно погиб. Планета X — выжжена. Грут — последний росток. И если он войдёт в Древо и не вернётся...

— Вернусь, — сказал Грут.

— Ты не знаешь, — вскрикнул Ракета.

— Я есть Грут, — и в трёх словах было столько уверенности, сколько не помещалось в длинных речах.

Питер посмотрел на Грута, потом на Ракету, потом на Вару. Трое людей и одно дерево, в комнате с зеркалом, на планете-кладбище, в ожидании врагов, которые хотят переписать реальность. Не лучшая ситуация. Но не худшая. Худшая — это когда ты один и нет никого.

— Мы войдём вместе, — сказал Питер. — Я и Грут. Ракета — снаружи, на подстраховке. Вара — координирует. Если что-то пойдёт не так, Ракета взрывает.

— А если пойдёт так? — спросил Ракета.

— Тогда не взрывай.

— Это я и так знаю.

Вара кивнула. Не возражая — принимая. Она стояла у двери, и в её золотых глазах было то, чего Питер не мог прочитать: не страх, не надежда — что-то третье. Как будто она видела этот момент раньше — в зеркале, может быть, — и теперь смотрела, сойдётся ли реальность с вероятностью.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас, — ответил Питер. — Пока «Собиратели» не пришли.

— Подождите, — Ракета поднял лапу. — Перед тем как вы полезете в магическое дерево — мне нужно сделать одну вещь. Сканер. Я поставлю на зеркало сканер, который будет отслеживать ваши... я даже не знаю, как назвать. Ваши «жизненные показатели» в том, что бы это ни было. Если вы начнёте угасать — я узнаю. И тогда — взрывчатка.

— Договорились, — Питер протянул руку. Ракета посмотрел на неё, потом — на Грута, который протянул свою — огромную, с корой и ветвями. Ракета положил лапу между ними — маленькую, с цепкими пальцами.

— Если вы умрёте, я вас оживлю и убью снова, — сказал он. — Лично.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и это значило «я знаю».

Глава 9. Вход

Ракета установил сканер за тридцать минут. Он работал быстро, без лишних движений: разбирал приборы из ранца, собирал из них новый, подключал к зеркалу через биомеханическую раму. Зеркало не сопротивлялось — наоборот, поддавалось, как будто хотело, чтобы его измерили. Это беспокоило Ракету больше, чем если бы оно сопротивлялось: добровольное сотрудничество от артефакта, который может переписать реальность, — не повод для спокойствия.

— Готово, — Ракета отошёл от зеркала. — Сканер отслеживает частоту celestial и био-паттерн Флора Колоссус. Если один из вас начнёт... ну, скажем, растворяться в ткани реальности — я увижу. И тогда...

— Взорвёшь, — Питер.

— Взорву. Без колебаний.

— Я знаю. Спасибо.

— Не благодари. Благодарность — пустая трата слов. Лучше вернись.

Питер кивнул и повернулся к зеркалу. Грут встал рядом — слева, огромный, тихий, как скала. Их плечи почти соприкасались, и Питер чувствовал тепло, которое шло от Грута — не телесное, а другое, как будто корни дерева уходили глубоко, в самое сердце реальности, и оттуда, из глубины, поднималась сила, древняя и спокойная.

Вара стояла у двери. Она не собиралась входить — её задача была снаружи, наблюдать, координировать. Но в её глазах — золотых, расчётливых — было что-то новое: волнение. Не за себя — за них. За Питера, которого знала несколько часов, и за Грута, которого не знала совсем.

— Одну вещь, — сказала она. — Когда войдёте — не верьте тому, что увидите. Зеркало покажет вам то, что вы хотите, в самых правдоподобных формах. Оно не лжёт — оно... редактирует. Убирает лишнее, добавляет недостающее. Делает правду красивой. А красивая правда — самая опасная ложь.

— Понял, — Питер.

— Нет, не понял, — Вара покачала головой. — Ты поймёшь, когда увидишь. И тогда вспомни мои слова. Не верьте глазам. Верьте друг другу.

Питер посмотрел на Грута. Грут посмотрел на Питера. Между ними — не слова, не жесты, а то, что проходит между людьми, которые прошли сквозь вместе и знают, что пройдут снова.

— Готов? — спросил Питер.

— Я есть Грут, — ответил Грут.

Они протянули руки к зеркалу — одновременно, как будто репетировали. Питер — левую, Грут — правую, и их кисти встретились на поверхности зеркала, на границе двух миров. Поверхность поддалась — мягко, как вода, и руки прошли сквозь, и за поверхностью не было ничего: ни стекла, ни металла, ни дерева. Только свет — мягкий, рассеянный, идущий отовсюду.

Питер шагнул вперёд. Грут — рядом. Поверхность зеркала сомкнулась за ними, и комната с Ракетой и Варой исчезла.

Они стояли в лесу.

Не в лесу — в Лесу. С большой буквы, потому что этот лес был не местом, а существом. Деревья — огромные, древние, с корой тёмной и тёплой, как рама зеркала — стояли так далеко друг от друга, что между ними помещались поляны размером с город. Но их кроны смыкались наверху, образуя потолок из листьев, сквозь который шёл свет — не солнечный, а другой, ровный, мягкий, как утреннее солнце сквозь туман.

Под ногами — не земля, а корни. Переплетённые, толстые, как мостовые, идущие во все стороны, как дороги. Корни пульсировали — теми же линиями, что и рама зеркала, тем же ритмом, что и сердце Питера.

— Мы внутри, — сказал Питер. Голос его прозвучал странно: не эхом, многослойно, как будто лес повторял его слова, но на другом языке, неслышимом, но ощутимом.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и лес откликнулся: деревья качнулись, корни под ногами сдвинулись, и свет стал ярче. Лес узнал Грута. Принял его. Как семья принимает того, кто долго отсутствовал, но не забыт.

Грут стоял среди деревьев — среди своих — и его лицо, которое не имело выражений в человеческом смысле, было лицом существа, которое вернулось домой. Питер видел это и чувствовал одновременно радость за Грута и тоску за себя: он никогда не чувствовал себя дома. Ни на Земле, ни на «Эклекторе», ни среди Стражей. Всегда — гость, всегда — чужой, всегда — между.

— Куда идти? — спросил Питер.

Грут прислушался. Не ушами — корнями. Питер видел, как его пальцы, погружённые в переплетённые корни леса, пульсировали в такт с ними. Грут читал лес, как книгу, и книга говорила.

— Я есть Грут, — сказал он и указал вперёд. Между деревьями, вдали, виднелось что-то: не дерево, не строение — столб света, вертикальный, от корней до кроны, как позвоночник леса.

— Корень, — понял Питер. — Корень, который держит осколок.

Грут кивнул. Они пошли — по корням, по живым дорогам леса, и лес расступался перед ними, открывая путь. Деревья наклонялись, как будто кланялись, и их ветви тянулись к Питеру, касаясь его плеч, рук, лица — мягко, как пальцы матери, проверяющей, не горячий ли лоб у ребёнка. Лес проверял его. Читал. Искал в нём то, что он унаследовал от Эго.

Искра celestial откликнулась — как угольки, на которые подули. Питер почувствовал, как внутри него что-то разгорается — не сила, не мощь, а свет. Тихий, ровный свет, который шёл из глубины и освещал путь. Лес увидел этот свет и принял его — не как врага, не как хозяина, а как часть. Как ветвь, которая растёт от чужого дерева, но принята. Они шли долго — или им казалось, что долго. Время внутри Древа было другим: не линейным, а круговым, как кольца на спиле. Питер чувствовал, как минуты оборачиваются вокруг него, как нити вокруг веретена, и каждое мгновение — не одно, а множество, слоистое, как фарш... нет, как листы. Как книга, в которой все страницы — одновременно.

— Меня тошнит, — сказал Питер. — От времени.

Грут положил руку ему на плечо — огромную, тёплую — и тошнота отступила. Грут был якорем. Его связь с лесом — родная, корневая — держала Питера, не давая раствориться в слоистом времени.

Столб света был ближе. Он рос по мере приближения — не в размере, а в присутствии, как будто свет был не явлением, а существом, которое чувствовало их и отзывалось. И в свете — лица. Мамы. Гаморы. Йонду. Они мелькали, как блики на воде, и каждый — живой, настоящий, зовущий.

— Не смотри, — голос Грута, низкий, вибрирующий. — Не верь. Это лес.

Питер отвернулся. Сердце колотилось, и во рту был привкус железа — от усилия не смотреть. Мама. Она была там, в свете, в лицах, и она улыбалась, и звала, и протягивала руку, и Питер хотел пойти к ней — так, как хочет утопающий к поверхности, как хочет ребёнок к матери, как хочет живой к живому.

Но это был не мама. Это был лес. Зеркало. Око. Ловушка, красивая, как правда, и оттого ещё более жестокая.

Они дошли до столба света. Вблизи он был не столбом — а деревом. Маленьким, по сравнению с остальными, — метра три, с тонким стволом и ветвями, которые несли на себе осколок: тот самый, через который они вошли. Осколок висел среди ветвей, как плод, светящийся, пульсирующий, живой. И от него тянулся корень — вниз, в землю, в глубину, к сердцу Древа.

— Вот он, — Питер. — Корень, который нужно перерезать.

— Я есть Грут, — Грут посмотрел на корень, и в глазах его — зелёных, глубоких — была боль. Корень был частью его народа. Частью Древа. Резать его — резать себя.

— Грут, — Питер положил руку на ствол маленького дерева. — Если ты не можешь...

— Я есть Грут, — сказал Грут и покачал головой. Он мог. Он должен. Он — последний, и это его долг.

Грут опустился на колени перед корнем. Его пальцы — толстые, с корой — легли на корень, и корень пульсировал под ними, как живое сердце. Грут закрыл глаза и начал.

Питер не видел, что он делает — не глазами. Он чувствовал: Грут врастал в корень, пускал в него свои собственные корешки, тонкие, как нити, и через эти нити вытягивал из корня жизнь. Не насильно — осторожно, как хирург, который отделяет ткань от ткани, слой за слоем. Корень сопротивлялся — не дёргаясь, а пульсируя сильнее, как сердце, которое чувствует опасность. Лес вокруг них шумел — не ветром, а голосами, шёпотом, который был то мольбой, то предупреждением.

Питер стоял рядом и держал. Не Грута — пространство. Его искра celestial, его свет, который лес принял, держал открытым путь между миром зеркала и миром снаружи. Без него корень сомкнулся бы, и Грут остался бы внутри — навсегда, ещё один корень в бесконечном лесу.

Время шло — или не шло, потому что здесь время было круговым. Питер чувствовал, как усталость накапливается — не в теле, а в свете. Его celestial-свет тускнел, как лампа, у которой кончается заряд. Угольки, которые раздуло зеркало, начали остывать.

— Грут, — позвал Питер. — Сколько ещё?

— Я есть Грут, — и в голосе — усталость, но и решимость. Ещё немного. Почти.

Корень под руками Грута стал тоньше — вдвое, втрое. Его пульсация замедлилась. Но и Грут слабел: его кора потускнела, ветви опустились, глаза — зелёные огоньки — мерцали слабее. Он отдавал себя, чтобы забрать силу корня. Обмен. Жизнь за жизнь.

Питер не мог просто стоять. Он положил руку на корень — рядом с рукой Грута — и толкнул. Не физически — светом. Искра celestial, почти погасшая, вспыхнула — ярко, отчаянно, как свеча на ветру, которая зажигается в последний раз. Свет прошёл сквозь корень, и корень дрогнул, и замер, и...

Хруст.

Не звук — ощущение. Как будто хрустнула кость. Корень лопнул — не разорвался, а распался, как сухая ветка, и осколок на маленьком дереве мигнул, потускнел и погас.

Мир вокруг дрогнул. Деревья качнулись, корни под ногами сдвинулись, свет — мягкий, рассеянный — мигнул, как лампа при скачке напряжения. Лес закричал — не голосом, а присутствием: тысяча деревьев, тысяча корней, тысяча голосов, и в крике — боль, и ярость, и что-то ещё, что звучало как «прощай».

Поверхность зеркала — невидимая, но ощутимая, как граница двух миров — разверзлась под ногами, и Питер с Грутом провалились сквозь неё, как сквозь лёд.

Глава 10. Возвращение

Питер открыл глаза и увидел потолок. Не лес, не корни, не кроны — потолок из тёмного металла, с мерцающими панелями. Он лежал на полу комнаты с зеркалом, и спина болела, как будто он упал с высоты. Рядом — Грут, на коленях, с закрытыми глазами, и его кора была серой — не тёмной, как обычно, а серой, как пепел.

— Грут! — Питер дёрнулся к нему.

— Живой, — голос Ракеты, от двери. — Я вижу показатели. Живой. Но еле-еле. Дай ему минуту.

Питер повернул голову. Ракета стоял у двери, с бластером в одной лапе и сканером в другой. Экран сканера мигал — данные, графики, кривые. Ракета смотрел на них и его лицо — острое, рыжее — было лицом существа, которое боролось между облегчением и раздражением, и побеждало — ничья.

— Зеркало? — спросил Питер.

— Смотри, — Ракета кивнул в сторону зеркала.

Питер повернулся. Зеркало стояло на месте — но изменилось. Рама, которая пульсировала, была тёмной. Линии, которые бежали по ней, как вены, остановились. Поверхность, которая текла и рябила, была неподвижной — не как вода, а как стекло. Мёртвое стекло, холодное, пустое, отражающее только то, что перед ним: комнату, людей, свет.

— Пустое, — сказала Вара. Она стояла у стены, прижавшись спиной, как будто держала дистанцию от зеркала, которое уже не было зеркалом. — Ты сделал это. Осколок мёртв.

Питер сел. Голова кружилась, руки дрожали, и в груди — там, где была искра celestial — было пусто. Не больно — пусто, как после того, как вылили воду из стакана. Он отдал всё, что было, и теперь внутри было тихо. Тише, чем четыре месяца на «Забвении». Тише, чем когда-либо.

— Грут, — позвал он. — Ты как?

Грут открыл глаза. Зелёные огоньки были тусклыми, как фонари на рассвете. Он посмотрел на Питера — долго, пристально — и сказал:

— Я есть Грут.

Ракета перевёл, и голос его был хриплым:

— Он говорит, что корень мёртв. Осколок отключён. Но Древо... Древо почувствовало. Оно знает, что один из осколков потерян. И оно... не знает, что делать. Оно никогда не теряло осколок.

— Это плохо? — спросил Питер.

— Не знаю, — Ракета. — Может, Древо просто... переживёт утрату. Как дерево, у которого отломили ветку. Отрастёт заново. А может — нет. Может, Древо — не как дерево. Может, потеря осколка — как потеря органа. Не смертельно, но... меняет всё.

Вара подошла к зеркалу и провела рукой по поверхности. Стекло было холодным — не тёплым, как раньше. Она постучала по нему костяшкой пальцев: звук был глухой, обычный, как стук по стеклу. Никакого отклика, никакой пульсации.

— Одно зеркало нейтрализовано, — сказала она. — Осталось шесть.

— Шесть?! — Ракета повернулся к ней. — Ты сказала, что остальные потеряны!

— Я сказала, что большинство — потеряны. Но «Собиратели» ищут. И если они найдут хотя бы ещё одно — а теперь, когда осколок на Ксилоне мёртв, они будут искать активнее — у них будет два зеркала. А два — это уже не одно. Два зеркала могут резонировать, усиливать друг друга. Это уже не окно в Древо — это дверь.

— И что нужно, чтобы дверь не открылась? — Питер поднялся, держась за стену.

— Найти остальные шесть раньше «Собирателей», — ответила Вара. — И уничтожить их. Все.

— Как? Так же, как этот? Войти в Древо и перерезать корень?

— Если возможно — да. Но каждый осколок связан с Древом по-своему. Этот — через корень. Другие — через ветви, через листья, через... я не знаю. Нужно изучать каждый.

— И для каждого нужен celestial и Флора Колоссус?

— Не necessarily. Но... вероятно.

Питер посмотрел на Грута. Грут был слаб, сер, и его ветви поникли. Питер — пуст, и его искра, возможно, погасла окончательно. Двое истощённых существ, на краю того, что оказалось не концом, а началом.

— Мы не сможем, — сказал он тихо. — Не сейчас. Мы не в форме.

— Я знаю, — Вара. — Поэтому сначала — восстановление. Потом — поиск. У нас есть время: «Собиратели» не знают, что зеркало нейтрализовано. Они почувствуют — но не сразу. Может, дни. Может, недели. Это наш запас.

Ракета подошёл к Груту и положил лапу ему на колено. Маленькая рыжая лапа на огромном сером колене. Он не сказал ничего — не нужно. Но Грут открыл глаза, посмотрел на Ракету, и его кора чуть-чуть потемнела — не сильно, но достаточно, чтобы знать: он возвращается.

— Летим на «Милано-2», — сказал Питер. — Возвращаемся... — он замолчал. Куда? На «Забвение-Бета»? К тишине, к пустоте, к автомату с безвкусной кашей?

— Нет, — сказал Ракета, и в голосе его было то, что Питер узнавал: решимость, замаскированная под раздражение. — Не на твою помойку. Летим на Ноуэр. Это станция на границе сектора. Там есть мастерская, мед-блок и, что важно, бар. Нормальный бар, где наливают и не задают вопросов.

— Ты знаешь такой бар? — Питер.

— Я знаю все бары в этом секторе. Профессиональная необходимость.

— Я есть Грут, — сказал Грут и впервые за долгое время — попытался улыбаться. У него не было губ, но Питер видел: глаза стали ярче, ветви чуть приподнялись.

— Он говорит, что бар — хорошая идея, — перевёл Ракета. — И что ты выглядишь так, будто тебе нужен не только бар, но и душ. И сон. И, возможно, терапия.

— Терапию не предлагай, — Питер.

— Не предлагаю. Предлагаю бар.

Они вышли из комнаты — Питер и Грут, поддерживая друг друга, Ракета — сзади, с бластером, на случай если «Собиратели» придут раньше, чем ожидалось. Вара — последней, и в её золотых глазах — план, который формировался, как кристалл в растворе: медленно, но неизбежно.

Зеркало осталось в комнате. Пустое, холодное, мёртвое. Обычное стекло, которое больше ничего не отражало — ни судеб, ни вариантов, ни мёртвых, которые зовут живых.

Но в глубине стекла, там, куда не доходил свет, что-то шевельнулось. Тень — не тень от предмета, а тень от тени, отголосок отголоска. Древо почувствовало потерю, и Древо ответило: не болью — зовом. Тихим, далёким, почти неслышным, но идущим сквозь все семь осколков, сквозь всю сеть, сквозь ткань реальности.

Один осколок был мёртв. Шесть — живы. И теперь они знали: кто-то пришёл за ними.

Глава 11. Станция Ноуэр

Станция Ноуэр была полной противоположностью «Забвения-Бета». Если «Забвение» — тишина, забвение, отсутствие, то Ноуэр — шум, присутствие, избыток. Она висела на пересечении трёх торговых маршрутов, и жизнь на ней кипела — хаотичная, громкая, пёстрая, как базар на Востоке, где все кричат, никто не слушает, но почему-то все друг друга понимают.

«Милано-2» пришвартовался к причалу 47-Б, и Питер, выйдя из корабля, впервые за долгое время почувствовал себя... неловко. Не от станции — от себя. Он был в мятой рубашке, небритый, с кругами под глазами, и выглядел так, как и жил последние месяцы: человек, который забыл, что он — человек. Ракета, спрыгнувший следом, выглядел, как всегда: собранный, вооружённый, готовый. Грут вышел последним — медленно, осторожно, как будто каждый шаг давался с трудом. Его кора всё ещё была серой, хотя и не такой бледной, как после возвращения из Древа.

Ноуэр встретила их шумом. Причальный уровень был забит: торговцы, грузчики, пилоты, механики, бродяги, роботы — все двигались, все говорили, все куда-то спешили. Питер вспомнил «Эклектор» в портовые дни: такой же гвалт, такая же неразбериха, и Йонду, который шёл сквозь толпу, как нож сквозь масло, потому что знал, что все расступятся. Питер расступался вместе со всеми, а потом, когда стал старше, сам шёл, как Йонду — прямо, не оглядываясь. Но сейчас он не шёл — его несло. Толпа обтекала его, как вода обтекает камень, и он не сопротивлялся.

Ракета вёл. Он знал Ноуэр — говорил, что бывал здесь дюжину раз, и каждый раз — по делу, которое не обсуждается. Питер не спрашивал. Он знал, что у Ракеты есть жизнь за пределами Стражей, жизнь, о которой тот не рассказывает, — не потому что стыдится, а потому что не считает нужным. Ракета делился тем, что считал важным, и всё остальное — его личное, и Питер уважал это.

Они прошли три уровня вниз, мимо торговых рядов, мимо мастерских, мимо автоматов с едой, которые распространяли запах, похожий на еду, но не на вкус. Потом — по узкому коридору, где свет был желтее и тише, и где толпа поредела. В конце коридора — дверь, и за дверью — бар.

Бар назывался «Сломанная Орбита». Над входом висел знак: планета с трещиной посередине, из которой торчал бокал. Питер усмехнулся — название было в духе Ракеты: циничное, точное, с долей чёрного юмора. Внутри было полутемно, пахло дымом, алкоголем и чем-то сладким, что Питер не мог определить, но что напоминало ему... что-то. Не дом — скорее, место, где можно притвориться, что дом существует.

Бар был почти пуст: пара существ за стойкой, одинокий дроид в углу, женщина-кри у окна — не та, с «Забвения», другая, но с таким же взглядом, как будто она пришла откуда-то, откуда не возвращаются. Ракета подошёл к стойке, вскарабкался на стул (обычный стул был ему по пояс) и сказал бармену — большому, медлительному существу с четырьмя руками и лицом, похожим на морду бульдога:

— Три «Звёздных Обломка». И воду. Чистую, не из труб.

Бармен посмотрел на Ракету, потом на Питера, потом на Грута, который не поместился бы ни на один стул и стоял у входа, как колонна. Он не удивился — на Ноуэре удивляться не было принято. Он налил три стакана чего-то мутного, голубоватого, и поставил на стойку.

Питер сел. Стакан стоял перед ним, и голубая жидкость в нём мерцала, как миниатюрная туманность. Он не пил четыре месяца. Не потому что не хотел — потому что не видел смысла. Алкоголь был частью старой жизни, жизни с музыкой, с командой, с приключениями, и без всего этого алкоголь был просто горькой водой, которая не веселила, а давила.

Он выпил. Жидкость прошла по горлу, как огонь, и внутри — там, где было пусто после того, как искра celestial погасла — что-то шевельнулось. Не искра — тепло. Простое, человеческое тепло, как будто кто-то зажёг спичку в тёмной комнате.

— Неплохо, — сказал Питер.

— Ещё бы, — Ракета осушил свой стакан одним глотком. — Я знаю, что пью. «Звёздный Обломок» — лучший коктейль в этом секторе. Рецепт — секрет, но я знаю, что в нём есть экстракт корбинских ягод и что-то из системы Хала. Не спрашивай, что именно — тебе не понравится ответ.

Грут не пил — он не мог, в человеческом смысле. Но он погрузил кончик пальца в стакан, и жидкость впиталась в кору, как вода в почву. Его глаза чуть-чуть оживились — на долю процента, но Питер заметил.

— Ладно, — Ракета поставил пустой стакан. — Теперь — дела. Нам нужно: одно — восстановить Грута, два — восстановить тебя, три — найти остальные зеркала раньше «Собирателей». Вопрос: с чего начать.

— С восстановления, — сказала Вара, которая появилась в дверях бара, как тень. Она двигалась бесшумно, и Питер, который вырос среди «Опустошителей» — людей, которые умели ходить тихо, — каждый раз вздрагивал, когда она возникала рядом. — Если вы пойдёте искать зеркала в таком состоянии, вас убьют не зеркала — вас убьют собственная слабость.

— А ты? — Ракета повернулся к ней. — Ты в каком состоянии?

— В рабочем, — Вара села — не на стул, а на подоконник, как птица. — Я не входила в Древо. Я не тратила себя. Я готова.

— Конечно готова. Ты сидела снаружи, пока мы рисковали...

— Я координировала.

— Ты стояла и смотрела.

— Это и есть координация, когда больше нечем помочь.

Ракета фыркнул, но не стал спорить. Он знал — Питер видел по его глазам — что Вара права. Она была готова, а они — нет. И злиться на того, кто прав, — удел дураков, а Ракета дураком не был.

— Ладно, — Питер поднял руку. — Хватит. План такой: мы восстанавливаемся — день, два, сколько нужно. Вара — ищет информацию: где могут быть остальные зеркала. Ракета — чинит «Милано-2» и собирает снаряжение. Грут — отдыхает. Я... — он замолчал. А что он? Он не знал, что ему делать. Он не мог чинить корабль, как Ракета. Не мог искать информацию, как Вара. Не мог отдыхать, как Грут, потому что отдых — это тишина, а тишина — это «Забвение», а «Забвение» — позади.

— Ты — думаешь, — сказала Вара. — Ты — лидер, Питер. Ты решаешь, куда мы идём и зачем. Это не меньше, чем чинить корабль. И не легче.

— Я не лидер, — Питер сказал это тихо, но твёрдо. — Я был лидером Стражей, и Стражи разошлись. Я был лидером, и Гамора погибла. Я был лидером, и...

— Хватит, — крикнул Ракета резко. — Хватит с этого. Гамора погибла не потому, что ты — лидер. Она погибла потому, что Танос — ублюдок. Стражи разошлись не потому, что ты — плохой лидер, а потому что иногда люди расходятся. Это не твоя вина, Квилл. Это — жизнь. И если ты сейчас начнёшь заниматься самобичеванием, я тебя стукну. Лично.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и голос его был тих, но весом.

— Он говорит, что ты — лидер, — перевёл Ракета. — Не потому что ты сильнее или умнее. А потому что ты — тот, за кем идут. И за кем мы идём. Хотим мы того или нет.

Питер молчал. Слова Ракеты — грубые, неточные, но честные — прошли сквозь него, как «Звёздный Обломок»: обожгли и согрели. Он посмотрел на Ракету — маленького, рыжего, злого, верного — и на Грута — большого, серого, тихого, несгибаемого — и подумал: вот они. Двое, которые пришли, когда он позвал. Не потому что должны — потому что хотят. И это — лидерство: не приказывать, а звать, и знать, что придут.

— Ладно, — сказал Питер. — Ладно. Я — лидер. Но лидер, которому нужен ещё один «Обломок».

— Это я могу устроить, — сказал Ракета и махнул бармену.

Глава 12. Восстановление

Грут восстанавливался медленно, как и подобает дереву. Ракета нашёл на Ноуэре ботанический отсек — маленький, заброшенный, с лампами полного спектра и системой орошения, которая работала через раз. Грут вошёл, погрузил корни в грунт — настоящий, не корни Древа, а обычную почву, привезённую с аграрной планеты — и замер. Он не двигался, не говорил, не открывал глаза. Просто стоял, и его кора медленно, почти незаметно, темнела: от серого к тёмно-коричневому, от мёртвого к живому.

Ракета приходил каждый час. Проверял — не как врач, как друг: трогал кору, щупал ветви, смотрел на глаза. Грут не реагировал, но Ракета знал: внутри идёт процесс. Грут рос. Не вверх — внутрь. Восстанавливал то, что отдал: силу, цвет, жизнь. Это было похоже на то, как дерево отращивает кору после пожара: медленно, слоями, от глубины к поверхности.

Питер восстанавливался иначе. Его тело было в порядке — ушибы, царапины, усталость, — но внутри было пусто. Искра celestial, которая горела — пусть слабо, пусть угольками — погасла. Он чувствовал это, как чувствуют ампутированную конечность: фантомное присутствие чего-то, чего больше нет. Он привык к искре за годы, не осознавая этого: она была фоном, как пульс, как дыхание. И теперь, без неё, мир ощущался... плоским. Как фотография вместо объёмной картины.

Он не мог летать к другим зеркалам без celestial-связи — это было ясно. Вара говорила, что для входа в Древо нужен мост, и мост — это частота, которую даёт celestial-наследие. Если искра погасла — Питер бесполезен. Не как человек — как инструмент. И это терзало его больше, чем физическая слабость: мысль, что он нужен не собой, а своей кровью, своим наследием, тем, что он ненавидел.

— Искра не погасла, — сказала Вара на второй день, когда Питер поделился своими опасениями. Они сидели в баре — Питер с «Обломком», Вара с водой, — и разговор шёл плохо: Питер был мрачен, Вара — прямолинейна, и между ними стояла стена из того, что каждый не говорил.

— Я чувствую, — возразил Питер. — Пусто. Ничего.

— Ты не чувствуешь, потому что смотришь не туда. Искра celestial — не костёр, который горит или нет. Это — семя. Оно не горит — оно спит. Ты разбудил его, когда коснулся зеркала, и оно отдало всё, что было. Теперь оно спит снова. Но оно есть.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела это раньше. С другими носителями. Их искры не гасли — они засыпали. И просыпались, когда приходило время. Тебе нужно не искать искру — тебе нужно дать ей проснуться.

— Как?

Вара помолчала. Потом:

— Не знаю. У каждого — по-своему. Один проснулся от музыки. Другой — от боли. Третий — от любви. Это нельзя вызвать искусственно. Но можно... создать условия.

— Какие?

— Жить, — просто сказала Вара. — Не прятаться, не ждать, не гнить. Жить. Двигаться, чувствовать, ошибаться. Искра реагирует на жизнь, Питер. Не на покой — на движение.

Питер молчал, и «Обломок» в его стакане мерцал, как маленькая туманность. Жить. Двигаться. Ошибаться. Четыре месяца на «Забвении» он делал противоположное: существовал, застыл, повторял. И искра, которая была в нём, заснула — не от того, что он потратил её в зеркале, а от того, что он перестал жить задолго до этого.

Он достал плеер. В ящике стола на «Забвении» он не открывал его четыре месяца. Потом, улетая, взял — не осознанно, рукой, которая действовала быстрее головы. И теперь плеер лежал в кармане, тёплый, тяжёлый, как камень с берега реки, который носишь с собой, потому что он напоминает о месте, где было хорошо.

Питер вставил наушник. Один — правый. Левый оставил свободным, чтобы слышать Вару, бар, станцию — мир. Нажал «play».

Песня была «Brandy (You're a Fine Girl)» — та самая, которую мама любила. Тихая, меланхоличная, о женщине, которая ждёт моряка, который не вернётся. Мама слушала её и плакала — тихо, чтобы Питер не видел, но он видел. Он всегда видел.

Музыка прошла сквозь — не сквозь уши, сквозь всё. Сквозь пустоту, которая была внутри, сквозь плоскость, в которую превратился мир без искры. И в глубине пустоты — там, где должно было быть темно — что-то шевельнулось. Не искра — тень искры. Отголосок. Как эхо в пустой комнате, которое говорит: здесь кто-то есть.

Питер закрыл глаза. Музыка играла, и в груди — не тепло, но намёк на тепло. Не огонь, но дым, поднимающийся от погасшего костра. Не жизнь, но память о жизни, которая говорит: я была. Я могу быть. Дай мне повод.

Он открыл глаза. Вара смотрела на него — не с сочувствием, не с расчётом, а с тем выражением, которое бывает у людей, которые видят, как что-то начинается, и знают, что это будет трудно, но возможно.

— Ты слышал? — спросила она.

— Нет, — Питер вынул наушник. — Но почувствовал.

— Это начало.

— Это мало.

— Всякий огонь начинается с одной искры. Даже celestial.

Питер не ответил. Он допил «Обломок», встал и пошёл — не в бар, не в номер, не к Груту. В ангар, к «Милано-2». Там, в кресле пилота, среди приборов и проводов, он включил плеер на полную громкость — не в наушниках, а через динамики корабля. Песни заполнили кабину, и Питер сидел и слушал, и руки его лежали на штурвале, и тело вспоминало: вот так — левый крен, вот так — правый, вот так — ускорение, вот так — торможение. Тело помнило то, о чём голова забыла, и память тела была вернее памяти головы.

Он просидел три часа. Потом вышел, и в груди было не пусто — не полно, но не пусто. Намёк. Дым. Тень. Достаточно, чтобы двигаться. Достаточно, чтобы жить.

Глава 13. Первые следы

На третий день Вара пришла с информацией. Она работала не покладая рук — Питер не видел, как она спит, и начал подозревать, что она спит с открытыми глазами, как кошка. Она собирала данные из всех источников, которые были доступны на Ноуэре: чёрный рынок информации, закрытые каналы наёмников, архивные записи, перехваченные переговоры. Ракета помогал — его навыки взлома были бесценны, и вместе они за три дня собрали картину, которая была одновременно пугающей и обнадёживающей.

— Шесть зеркал, —сказала Вара разложив на столе голопроекцию: карта галактики с шестью мерцающими точками. — Три — потеряны без следа. Никаких сигналов, никаких упоминаний. Они могут быть где угодно: на дне океана, в недрах звезды, в кармане у кого-то, кто не знает, что у него в кармане. Найти их — дело удачи или времени, которого у нас нет.

— А остальные три? — спросил Питер.

— Остальные три — активны. Не полностью — не как наше зеркало на Ксилоне, — но частично. Они... мерцают. Периодически посылают слабый сигнал, как маяк на малой мощности. «Собиратели» засекли два из трёх. Третий — нет. И вот тут — удача: третий — близко. В системе Корбин, на планете, которая называется... — она сверилась с данными, — Таэла-7. Вулканическая планета, необитаемая, с активными кратерами. Зеркало — в пещерной системе, глубоко под поверхностью.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ракета.

— Перехватила переговоры «Собирателей», — Вара вывела на экран расшифровку. — Они обсуждают три цели. Две — далеко: одна в системе Хала, другая — за Кэл-Облаком. Третья — Корбин. Они планируют отправить туда группу через четыре дня.

— Четыре дня, — сказал Питер. — У нас есть четыре дня.

— Меньше, — сказала Вара. — Путь до Корбина — сутки на гипер. Плюс подготовка. Реально — три.

— Три дня на то, чтобы: восстановить Грута, разбудить мою искру, долететь до вулканической планеты, найти пещеру, войти в Древо и уничтожить второй осколок, — Питер загибал пальцы. — Звучит как план.

— Звучит как самоубийство, — сказал Ракета.

— А звучит лучше, чем ничего?

— Нет.

— Тогда это наш план.

Ракета вздохнул — так, как вздыхают существа, которые привыкли к тому, что их планы отвергаются в пользу безумных. Он повернулся к Груту, который стоял у стены — уже не серый, а тёмно-коричневый, с проблесками зелёного в глазах:

— Ты готов?

— Я есть Грут, — ответил Грут, и голос его был сильнее, чем три дня назад. Не полностью — но достаточно.

— Он говорит, что готов на семьдесят процентов, — перевёл Ракета. — Достаточно, чтобы идти. Не достаточно, чтобы рисковать.

— Когда было достаточно, чтобы рисковать? — спросил Питер.

— Никогда, — сказал Ракета. — И каждый раз мы рисковали. И пока — живы. Хотя статистика против нас.

— Статистика — для тех, кто не верит в удачу, — сказал Питер.

— Статистика — для тех, кто умеет считать, — сказал Ракета. — А удача — для тех, кто не умеет. Я умею. И говорю: шансы — плохие. Но не нулевые. А не нулевые — это лучше, чем нулевые.

— Тогда летим.

— Летим, — Ракета встал, и его лапа машинально потянулась к ранцу с оружием. — Но сначала — снаряжение. Если мы идём на вулканическую планету, нам нужны термокостюмы, фильтры и взрывчатка. Много взрывчатки.

— Зачем взрывчатка, если мы идём через Древо? — спросил Питер.

— На всякий случай. Всякий случай — это когда план провалится. А план провалится. Это не пессимизм — это опыт.

Вара молчала. Она смотрела на голопроекцию — на карту с точками — и в её золотых глазах отражался свет звёзд, которые были на карте, но не были на небе. Питер видел: она считает. Не шансы — варианты. Каждый вариант — ветвь, и каждая ветвь ведёт куда-то, и она выбирает, куда.

— Есть ещё кое-что, — сказала она, не отрывая глаз от карты. — «Собиратели». Я знаю их. Я создала их. И я знаю, что они не отправят маленькую группу на Корбин. Они отправят Вару.

— Тебя? — спросил Питер не понял.

— Нет. Не меня. Они называли свой лучший отряд «Вара» — в мою честь, когда я ещё была с ними. Ирония, которую они не оценили, когда я ушла. Отряд «Вара» — пять человек, элитные бойцы, обученные работать с зеркалами. Они знают, как активировать осколок, как использовать его, как защищаться от него. И они идут на Таэлу-7.

— Пять элитных бойцов, — сказал Ракета. — Против нас четверых, из которых один — наполовину пустой celestial, один — дерево на seventy percent, один — енот с пулемётом и одна — бывшая предательница. Отличные шансы.

— Ты забыл бармена, — сказал Питер.

— Бармена я не забыл. Я его не считаю.

Вара не улыбнулась. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным, и Питер увидел в нём то, чего не видел раньше: страх. Не за себя — за план. За то, что план может провалиться, и тогда «Собиратели» получат второе зеркало, и два зеркала — это дверь, а дверь — это конец.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Не как координатор. Как боец. Я знаю отряд «Вара» — их тактику, их слабости. Я могу дать вам преимущество.

— Ты уверена? — спросил Питер. — Ты же сказала, что не входишь в Древо.

— В Древо — нет. Но снаружи — да. Пока вы внутри, я буду снаружи, с Ракетой. Мы задержим отряд, если они придут раньше, чем вы закончите.

— «Мы»? — Ракета посмотрел на неё. — Ты и я?

— Ты и я.

— Ты умеешь стрелять?

— Я умею больше, чем стрелять.

Ракета посмотрел на неё долгим взглядом. Потом повернулся к Питеру:

— Она мне нравится.

— Ты это серьёзно? —спросил Питер.

— Нет. Я это буквально. Она мне нравится — как союзник. Не как человек. Как человек она меня пугает. Люди с золотыми глазами, которые появляются из темноты и знают больше, чем говорят, — не моя категория доверия. Но как союзник — да. Она знает врага. Она готова драться. Этого достаточно.

— Достаточно — не значит хорошо, —сказал Питер.

— Хорошо — для тех, кто может позволить. Мы — не можем. Берём достаточно.

Питер кивнул. Он встал, и колени не подрагивали — не потому что страх прошёл, а потому что тело вспомнило: вот так — прямо, вот так — уверенно, вот так — вперёд. Тело помнило то, о чём голова забывала, и Питер позволил телу вести.

— Готовимся, — сказал он. — Три дня. Ракета — снаряжение. Вара — тактика. Грут — отдых, полный. Я — «Милано-2» и... — он замолчал, потом: — и музыка. Мне нужна музыка.

— Музыка? —спросил Ракета. — Мы планируем операцию, и тебе нужна музыка?

— Да, —сказал Питер. — Музыка — это то, что разбудит искру. Я не знаю, как иначе. Но музыка — это... — он не нашёл слова. Не потому что их не было, а потому что их было слишком много. — Это я. Музыка — это я. Без неё я — никто. С ней — Звёздный Лорд.

Ракета молчал. Потом:

— Ладно. Музыка. Но если ты начнёшь танцевать посреди боя...

— Не начну.

— Ты начинал. На каждом бой. Танцевал. Пел. Делал вид, что микрофон — это пистолет.

— Это была тактика.

— Это было позорище.

— Это работало.

Ракета фыркнул. Но не стал спорить — потому что это правда. Работало. Каждый раз. Как ни странно, как ни безумно — работало. Потому что враги не ожидали, что кто-то будет танцевать посреди битвы. А Питер — танцевал. И побеждал. Не силой — стилем. И стиль был — музыка.

Глава 14. Подготовка

Три дня на Ноуэре были плотными, как сжатая пружина. Каждый час — занят, каждая минута — учтена. Ракета составил расписание — не потому что любил порядок, а потому что ненавидел хаос, который возникает, когда порядка нет. Расписание было простым: утро — подготовка снаряжения, день — тренировка, вечер — планирование, ночь — сон. Сон — четыре часа, не больше. Ракета спал три и говорил, что этого достаточно, потому что «сон — для слабаков, а я не слабак, я просто маленький».

Снаряжение было проблемой. На Ноуэре можно было купить многое, но не всё, и Ракета — вечный скряга, который не доверял чужому оборудованию — собирал всё сам. Он нашёл термокостюмы: старые, военные, с маркировкой крии, снятые с хранения. Термокостюм — костюм, который защищал от температур до 800 градусов, — был необходим на вулканической планете, где воздух мог обжечь лёгкие за секунды. Ракета проверил каждый: целостность, герметичность, фильтры. Два — подошли, один — был с дыркой, которую Ракета залатал клеем и руганью. Четвёртый — для Грута — был не костюмом, а оболочкой: Ракета сконструировал её из термостойкой ткани, купленной на рынке, и огнеупорного геля, который использовался в двигателях. Грут примерил — было тесно, но терпимо.

— Ты похож на гигантский бутерброд, — сказал Ракета, оглядывая Грута.

— Я есть Грут, — обиженно.

— Он говорит, что это не смешно, — перевёл Ракета. И добавил: — Но это смешно.

Оружие — вторая статья расходов. Ракета купил три бластера, два гранатомёта и ящик гранат. Потом — передатчики: маленькие, на запястье, с шифрованным каналом. Потом — мед-набор: полный, с регенератором тканей и стимуляторами, на случай если кто-то получит ранение. Ракета укладывал всё в «Милано-2» с методичностью хирурга: каждое устройство — на своё место, каждый патрон — на свою полку. Питер смотрел и думал: вот она, подготовка. Не героизм, не порыв — подготовка. Скучная, необходимая. И от этого — героическая.

Вара тренировала тактику. Она знала отряд «Вара» — пять бойцов, каждого по имени, каждого по стилю. Лидер — Корвин, бывший офицер крии, тактик, методичный, холодный. Второй — Дрейя, женщина-суль, снайпер, которая стреляла так, как пела: точно, красиво, без промаха. Третий — Ток, громила с планеты Гот, два метра мышц и ни одного извилинa. Четвёртый — Селим, техник, который работал с зеркалами, знал их устройство, мог активировать осколок за минуты. Пятый — Мира, молодая, тихая, опасная: эмпат, как Мантис, но с военной подготовкой, — она чувствовала эмоции врагов и использовала их как оружие.

— Мира — главная проблема, — сказала Вара, когда они обсуждали тактику в номере, который Ракета снял на всех четверых (одна комната, четыре койки, Грут спал стоя). — Она почувствует вас раньше, чем увидит. Ваш страх, вашу неуверенность, вашу боль — всё. И обратит это против вас.

— У меня нет страха, — сказал Ракета.

— У тебя столько страха, что я чувствую его отсюда, —сказала Вара. — Не ври мне, Ракета. Я тоже эмпат. Слабее, чем Мира, но достаточно. И я говорю: ты боишься. За Грута. Боишься, что он не выдержит.

Ракета молчал. Не потому что согласен — потому что спорить с правдой бесполезно.

— Как нейтрализовать Миру? — спросил Питер.

— Нельзя нейтрализовать эмпата, —заметила Вара. — Но можно... забить её. Если вокруг слишком много эмоций — сильных, противоречивых, хаотичных — она растеряется. Не сможет выделить вашу из фона.

— И как создать такой фон?

— Я создам, — Вара посмотрела на Питера. — Мне нужно будет быть рядом с вами, когда мы встретим их. Мои эмоции — сильные, старые, запутанные. Они забьют её, как шум забивает сигнал.

— Ты готова к этому? —спросил Питер. — Это... больно.

— Я знаю, —сказала Вара. — Я жила с этим двенадцать лет. Привыкла.

Питер смотрел на неё — на золотые глаза, на шрам, на прямую спину — и думал: кто ты, Вара? Откуда ты? Что ты потеряла, что заставило тебя создать группу, которая хочет переписать реальность, и потом предать её? Он не спрашивал — не потому что не хотел знать, а потому что не сейчас. Не сейчас.

Грут отдыхал. Ракета поставил его в ботанический отсек на полный цикл: свет, вода, питательный раствор. Грут стоял и рос, и его кора темнела, а глаза — зеленели. На второй день он сказал — впервые за два дня:

— Я есть Грут.

Ракета, который был рядом — конечно, был рядом, он не отходил от Грута дальше, чем на пять шагов, — повернулся:

— Что?

— Я есть Грут.

Ракета перевёл, и голос его был тих:

— Он говорит, что чувствует Древо. Слабо. Но чувствует. Древо... знает, что он здесь. И ждёт.

— Ждёт? —спросил Питер, который зашёл проверить Грута.

— Я есть Грут, —сказал Грут, и Ракета перевёл: — Древо не злится. Не мстит. Оно... тоскует. По потерянному осколку. Как мать по ребёнку. И оно хочет, чтобы Грут пришёл снова. Не чтобы наказать — чтобы... закрыть рану.

— Закрыть рану, — повторил Питер. — Значит, когда мы уничтожим второй осколок, Древо... успокоится?

— Не знаю, —сказал Грут, и Ракета перевёл. — Древо — не человек. Его чувства — не наши. Но оно живое. И потеря — потеря. Даже для дерева.

Питер стоял в ботаническом отсеке, среди ламп и пара, и думал о Древе — огромном, древнем, одиноком, которое потеряло часть себя и тосковало. Он понимал. Он потерял часть себя — не осколок, а людей: маму, Гамору, Йонду. И он тосковал. И тоска не утихала, не проходила, не лечилась — она просто была, как фон, как пульс, как дыхание. И он жил с ней. Как Древо жило со своей потерей.

— Мы идём, — сказал Питер. — Через два дня. Грут, ты будешь готов?

— Я есть Грут, — и в трёх словах — уверенность, которая была не в силе, а в корнях. Он был готов. Не потому что силён — потому что должен.

Глава 15. Музыка и искра

Накануне отлёта Питер сидел в «Милано-2» и слушал музыку. Не через наушники — через динамики: песня за песней, кассета за кассетой, «Awesome Mix Vol. 1» и «Vol. 2» — обе, целиком, от первой ноты до последней. Корабль был наполнен звуком, и звук был наполнен памятью: мама, которая ставила кассету в машину и пела, фальшиво, весело; дядя, который подарил ей плеер на день рождения; летние вечера в Миссури, когда мир был маленьким и тёплым и будущее было словом без значения.

Питер слушал и искал. Не вовне — внутри. Искру celestial, которая заснула. Он искал её, как ищут потерянную вещь: не глядя — чувствуя. Пробуя разные песни, разные моменты, разные памяти. «Come and Get Your Love» — ничего. «Hooked on a Feeling» — ничего. «Ain't No Mountain High Enough» — чуть-чуть, как иголка в стоге сена, которая кольнула палец и пропала.

Он был разочарован, но не удивлён. Вара говорила: искру нельзя разбудить искусственно. Она просыпается, когда приходит время. Но Питер не верил в «время» — он верил в действие. Время — пассивно, действие — активно. И он не мог ждать — он должен был сделать.

Он встал, вышел из корабля и пошёл по станции. Ноуэр жила ночью так же, как днём: шум, движение, свет. Питер шёл и смотрел — не на станцию, на людей. На торговцев, которые торговали. На пилотов, которые пили. На детей — да, на Ноуэре были дети, — которые бегали по коридорам, играя в «Звёздные Войны» с игрушечными бластерами. На влюблённых, которые сидели у окон, смотрели на звёзды и молчали, потому что молчание было красноречивее слов.

Питер смотрел и чувствовал — не celestial-чувством, а человеческим. Жизнь вокруг него — шумная, хаотичная, несовершенная — была жизнью. И жизнь была тем, что Вара назвала условием для пробуждения искры. Не покой — движение. Не тишина — звук. Не одиночество — присутствие.

Он вернулся на корабль. Сел в кресло. Включил плеер. И на этот раз не выбирал песню — поставил случайную, какую кассета предложила.

«Father and Son» — Cat Stevens. Песня, которую мама не слушала, — она была не в её вкусе, — но которая была на кассете, потому что кассету собирал не только мама, но и Питер, втайне, добавляя песни, которые находил на Земле, когда прилетал.

Песня была о разговоре отца и сына. Отец говорит: будь как я. Сын отвечает: я не ты, мне нужно идти своим путём. И в этом — конфликт, который Питер знал лучше, чем кто-либо: конфликт с отцом. Не с Йонду — Йонду был отцом по выбору, и конфликт с ним был грубым, но честным. А с Эго — отцом по крови, который хотел, чтобы Питер был его продолжением, его инструментом, его ключом. И Питер отказал. Вырвал сердце Эго из его груди — метафорически и буквально. И остался без отца, без celestial-силы, без наследия.

Но песня говорила не об этом. Она говорила о том, что отец и сын — не одно и то же, и не должны быть. Что сын — не продолжение отца, а самостоятельное существо, со своим путём, своими ошибками, своей жизнью. И это — не предательство. Это — природа.

Питер слушал и вдруг понял: его искра celestial — не наследие Эго. Не подарок отца, которым нужно платить. Она — его. Часть его, как рука, как глаз, как сердце. Не потому что Эго дал её, а потому что Питер — это Питер, и Питер — часть celestial, как часть человеческого, как часть всего, что он прожил и пережил. Искра — не долг. Искра — он.

И в этот момент — в груди, там, где было пусто — что-то шевельнулось. Не тень, не отголосок — искра. Маленькая, слабая, как огонёк на дне колодца, но — живая. Тёплая. Настоящая.

Питер замер. Не от страха — от осторожности, как человек, который держит в руках новорождённого и боится уронить. Искра была — здесь, в нём, не погасшая, а спавшая, как Вара и говорила. И она просыпалась. Медленно, неохотно, как ребёнок, которого будят к школе. Но — просыпалась.

— Вот ты где, — прошептал Питер. — Вот ты где.

Искра мигнула — ярче, как фонарь, в который подлили масла. Питер почувствовал тепло — не в груди, а везде, как будто кровь стала теплее на полградуса. Мир, который был плоским, обрёл глубину: звёзды за окном стали не точками, а шарами, и каждый шар горел своим светом, и свет был — живой. Питер видел его — не глазами, а чем-то другим, тем, что было celestial, тем, что было от Эго, но не Эго, а от Питера.

Он не знал, надолго ли. Может, искра снова уснёт — через час, через день, через минуту. Но сейчас — она горела. И этого было достаточно.

Дверь корабля открылась, и вошёл Ракета — с мешком снаряжения и выражением лица, которое говорило: «Я занят, не мешай». Но он остановился, увидев Питера, и мешок упал на пол.

— Ты... светишься, — сказал Ракета.

— Что?

— Ты. Светишься. Не сильно — чуть-чуть, как... как фосфор. Вот тут, — Ракета показал на грудь Питера. — Это... искра?

— Да, — сказал Питер. — Она проснулась.

— От музыки?

— От песни. От понимания.

Ракета смотрел на него — и в его глазах, обычно острых и насмешливых, было что-то, что Питер видел редко: восхищение. Не перед силой — перед человеком, который нашёл себя. Квилл, который четыре месяца был пуст, — не пуст. Квилл, который был уверен, что наследие Эго — проклятие, — понял, что оно — его. Не дар, не долг — его.

— Ладно, — Ракета поднял мешок. — Раз ты светишься — летим. Сейчас. Не ждем три дня. Летим сегодня. Пока искра не уснула.

— Грут?

— Грут готов. Я проверял. Семьдесят пять процентов — и растёт. Хватит.

— Вара?

— Вара готова с первого дня. Она не спит, не ест, не устаёт. Она — не человек, — Ракета помолчал. — Или человек, но такой, какого я не встречал.

Питер встал. Искра горела — слабо, но устойчиво, как свеча за стеклом. Он чувствовал её — и через неё чувствовал мир: вибрацию станции, пульс двигателей в ангаре, тепло труб за стеной. Мир был живой, и Питер был частью его — не как зритель, а как участник.

— Летим, — сказал он.

Глава 16. Путь на Корбин

«Милано-2» вышел из гиперпрыжка на границе системы Корбин, и Питер увидел звезду — красный карлик, тусклый, угрюмый, как лампа в подвале. Вокруг неё вращались планеты — шесть, все небольшие, все горячие, все бесполезные, кроме одной: Таэла-7, четвёртая от звезды, вулканическая, с атмосферой, которая была не воздухом, а супом из серы и пепла.

— Красотища, — сказал Ракета, глядя на экран. — Мечта туриста.

— Атмосфера — токсичная, — сказала Вара, за вторым пультом. — Сероводород, диоксид серы, частицы пепла. Температура у поверхности — 420 градусов. Ветер — до 200 километров в час. Без термокостюма — две минуты, не больше.

— Две минуты — это много, — сказал Ракета. — Я знаю людей, которые за две минуты успевали обанкротиться, жениться и пожалеть об обоих решениях.

— Мы не «люди», — сказал Питер. — Мы — Стражи Галактики.

— Ты — Страж. Я — технический персонал. Грут — растительность. Вара — консультант. Мы — не Стражи. Мы — сборная солянка.

— Заткнись и лети, — крикнул Питер, и Ракета — впервые за долгое время — заткнулся и полетел.

«Милано-2» вошёл в атмосферу Таэлы-7, и корабль затрясло. Турбулентность была чудовищной: ветер бил в корпус, как молот, пепел царапал обшивку, и корабль качался, как лодка в шторме. Питер держал штурвал двумя руками и выравнивал, выравнивал, выравнивал — каждые три секунды, без перерыва, потому что перерыв означал крен, крен означал потерю высоты, потеря высоты означала столкновение, столкновение означало смерть.

— Координаты пещеры? — крикнул Питер сквозь гул.

— Северное полушарие, — крикнула Вара. — Каньон Велар, глубина — 800 метров. Вход — на южной стене, на высоте 300 метров от дна.

— 300 метров от дна каньона. В ветре 200 километров в час. На корабле, собранном из мусора. Звучит как весело.

— Звучит как обычно, — съязвил Ракета из-за пульта навигации. — Мы всегда летаем на мусоре. Это — традиция.

Каньон Велар открылся внезапно — как рана в поверхности планеты. Он был огромным: два километра в ширину, почти километр в глубину, с стенами, которые были не камнем, а застывшей лавой — чёрной, блестящей, с прожилками красного, где лава ещё не остыла. Дно каньона было покрыто озёрами — не воды, а жидкой серы, жёлтой, пузырящейся, испускающей пар, который поднимался и исчезал в пепельной мгле.

— Вижу вход, — крикнул Питер. — На южной стене, как ты сказала. Но... он маленький. Метра три в диаметре. «Милано» не пройдёт.

— «Милано» не пройдёт, — крикнул Ракета. — Но я пройду. Мы сядем на выступ, спустимся пешком.

Питер повёл корабль к южной стене, нашёл выступ — узкий, едва достаточный для «Милано-2», — и сел. Жёстко, как всегда, но без поломок. Двигатели заглохли, и наступила тишина — не настоящая, потому что снаружи выл ветер и бурлила сера, но относительная, как тишина в-сye шторма.

— Проверка снаряжения, — скомандовал Питер. Термокостюмы — на всех, кроме Грута, который был в самодельной оболочке. Бластеры — заряжены. Передатчики — на запястьях. Мед-набор — в рюкзаке на спине Ракеты. Взрывчатка — в отдельном контейнере, который Ракета нёс, как ребёнок несёт любимую игрушку.

— Грут, —спросил Питер повернулся к нему. — Ты как?

Грут стоял в проходе корабля, согнувшись — потолок был низким для него — и его глаза были ярко-зелёными, ярче, чем три дня назад. Кора — тёмная, плотная, и на ней — новые побеги: тонкие, светло-зелёные, как признаки роста. Грут не просто восстановился — он вырос. Немного, но достаточно, чтобы знать: он готов.

— Я есть Грут, — сказал он, и это значило: «Готов».

Они вышли. Ветер ударил мгновенно — не как волна, а как стена, как будто атмосфера Таэлы-7 была не газом, а твёрдым телом, которое нужно было протискивать. Термокостюмы держали: внутри было тепло, но не смертельно. Пепел забивал визор шлема, и Питер протирал его перчаткой каждые десять секунд.

Спуск к входу в пещеру занял двадцать минут. Они шли по узкому карнизу, вырубленному в стене каньона — не природой, а кем-то, кто был здесь давно. Карниз был ровным, с следами инструментов: кто-то вырубал его, целенаправленно, с упорством, которое говорило: мне нужно было сюда, и я сделал путь.

Вход в пещеру был круглым, идеально круглым, как пробойное отверстие. Не природное — вырезанное. Края были гладкими, оплавленными, как будто кто-то прошёл по ним резаком. Питер провёл рукой по краю — и почувствовал: частоту. Не свою — другую. Близкую. Родственную. Это был след осколка: зеркало «прорезало» вход, когда его принесли сюда, и след остался, как отпечаток на песке.

— Здесь, — сказал Питер. — Зеркало — внизу. Глубоко.

— Откуда знаешь? —спросил Ракета.

— Чувствую. Частота. Она тянет вниз, как гравитация.

Они вошли. Пещера была не пещерой — тоннелем: круглым, гладким, с тем же оплавленным краем, уходящим вниз под углом тридцать градусов. Воздух внутри был другим: не горячим, а тёплым, и серы было меньше, а пепла — совсем не было. Тоннель дышал — не ветром, а тягой, как труба, по которой идёт воздух снизу вверх.

Они шли. Тоннель — длинный, с поворотами, с разветвлениями, но частота вела, и Питер шёл за ней, как за нитью. Ракета — за ним, со сканером, который мигал, показывая направление. Грут — за Ракетой, и его шаги были тихими, несмотря на размер, как будто пещера принимала его. Вара — последней, с бластером наготове, и её золотые глаза светились в темноте — не отражением, а своим светом, как у кошки.

Через час — первый зал. Большой, с потолка которого свисали образования — не сталактиты, а кристаллы. Тёмные, с синим отливом, с пульсацией, которая была знакома: та же, что у рамы зеркала. Кристаллы были частью Древа — корнями, которые пробились сквозь камень, как деревья пробиваются сквозь асфальт.

— Красиво, — сказал Ракета, и это было искренне, что случалось редко.

— Опасно, — сказала Вара. — Кристаллы — рецепторы. Они передают сигнал зеркалу. Оно знает, что мы здесь.

Питер почувствовал это — через искру, которая откликнулась на пульсацию кристаллов. Зеркало было близко — ближе, чем на Ксилоне. И оно было активным — не спящим, как то, а бодрствующим, как зверь, который чует добычу.

— Идём, — сказал Питер. — Быстро.

Глава 17. Второе зеркало

Тоннель вёл дальше — вниз, глубже, сквозь слои застывшей лавы, сквозь породу, которая становилась всё теплее, сквозь кристаллы, которые светились всё ярче. Питер чувствовал: они приближаются. Не к зеркалу — к сердцу. К тому месту, где осколок соединялся с Древом, и где пульсация была не слабой, а оглушающей, как барабан в тишине.

Последний зал открылся внезапно — тоннель расширился, и они вышли в пространство, которое было не пещерой, а храмом. Куполообразный потолок — тридцать метров высотой, с кристаллами, которые свисали, как люстры, и светили — не тускло, а ярко, как солнце через воду. Стены — гладкие, оплавленные, с рунами, которые Питер не узнавал, но которые Вара прочитала без труда:

— «Иже узрит — да услышит. Иже услышит — да поймёт. Иже поймёт — да освободит», — перевела она. — Это язык Создавших. Цивилизация, которая нашла осколки и построила рамы. Они оставили это как... молитву? Предупреждение? Не знаю.

В центре зала — зеркало. Но не такое, как на Ксилоне. Это зеркало было огромным — три метра в диаметре, не стоящим, а висящим: в воздухе, без подставки, без рамы, просто — висящим, как будто гравитация не имела над ним власти. Его поверхность была не спокойной и не бурлящей — она горела. Не огнём — светом, который шёл изнутри, как из солнца, и заливал зал белым, ровным, слепящим сиянием.

— Оно... другое, —сказал Питер. — Сильнее.

— Это не осколок, — Грут, и его голос был низким, вибрирующим, как струна. — Я есть Грут.

Ракета перевёл, и лицо его побледнело:

— Он говорит, что это не просто осколок. Это — корень. Не ветвь, не лист — корень. Один из главных корней Древа. Тот, что держит не один осколок, а сеть. Если уничтожить его — Древо потеряет не один осколок, а связь между всеми.

— Это хорошо или плохо? — спросил Питер.

— Я есть Грут, —сказал Грут, и Ракета перевёл: — И хорошо, и плохо. Хорошо — потому что Древо ослабнет, и остальные осколки станут проще. Плохо — потому что Древо будет сопротивляться. Не как на Ксилоне, где корень был тонкий. Этот — толстый. Главный. Его будет трудно перерезать. И Древо будет биться.

— Биться — как? — спросил Ракета.

— Я есть Грут, — и Ракета перевёл, и голос его был тих: — Оно пошлёт видения. Сильнее, чем на Ксилоне. Не отдельные — поток. Непрерывный поток образов, судеб, возможностей. И в этом потоке — легко потеряться. Не телом — собой. Забыть, кто ты, зачем ты, куда ты. Раствориться.

Питер посмотрел на зеркало. Оно горело, пульсировало, и от него шла волна — не тепла, не звука, а присутствия. Зеркало знало, что они здесь. И оно не пугалось. Оно ждало.

— Мы войдём, — сказал Питер. — Как в прошлый раз. Я и Грут. Ракета и Вара — снаружи.

— Подожди, — Ракета. — На Ксилоне корень был тонкий, и вы чуть не сдохли. Здесь — толстый, главный. Ты уверен, что выдержите?

— Нет, —сказал Питер. — Но я уверен, что если не мы — никто.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который есть.

Ракета молчал. Потом повернулся к Груту:

— Грут. Честно. Ты выдержишь?

Грут посмотрел на Ракету — сверху вниз, большими зелёными глазами, в которых была не усталость и не страх — глубина. Глубина корней, глубина столетий, глубина народа, который жил и погиб, и оставил одного — последнего — чтобы он сделал то, что они не сделали.

— Я есть Грут, — сказал он.

Ракета перевёл, и в его голосе — впервые за всё время — была не уверенность, а мольба:

— Он говорит, что выдержит. Что он — Флора Колоссус, и его корни — глубже, чем корни Древа. Что он — последнее дерево своего народа, и последнее дерево — не падает. Оно стоит, пока стоит.

Тишина. Зеркало горело. Кристаллы пульсировали. И четверо стояли в храме, построенном мёртвой цивилизацией, перед окном в реальность, которое могло стать дверью, и решали: входить или нет.

— Входим, — сказал Питер.

— Входим, — подтвердил Грут.

Они протянули руки. Питер — левую, Грут — правую. Их кисти встретились у поверхности зеркала, и поверхность поддалась, и за ней — не лес, как в первый раз. За ней — огонь. Не настоящий — метафорический, но от этого не менее жгучий. Поток образов, лиц, мгновений, который шёл, как лава, — горячий, густой, неостановимый.

Питер шагнул. Грут — рядом. Зеркало сомкнулось за ними, и мир снаружи исчез.

Глава 18. Поток

На этот раз не было леса. Не было деревьев, корней, крон, мягкого света. Было — всё. Всё сразу, одновременно, как будто кто-то открыл все книги в библиотеке и сжал их в одну страницу. Питер стоял в потоке, и поток нёс его — не в одном направлении, а во всех, как будто пространство было не трёхмерным, а бесконечномерным, и каждое измерение было путём, и каждый путь был возможностью.

Он видел: мама на крыльце, мама в больнице, мама в гробу, мама — живая, мама — мёртвая, мама — молодая, мама — старая, мама, которая никогда не родила его, мама, которая родила троих, мама, которая ушла, мама, которая осталась. Все версии, все варианты, все пути — одновременно, как колода карт, которую раскрыли веером и показали все масти разом.

Он видел: Гамора — с ним, без него, с другим, одна, живая, мёртвая, счастливая, несчастной, убитая Таносом, убитая им, убитая собой, спасённая, потерянная. Все Гаморы, все судьбы, все концы и начала.

Он видел: Йонду — живой, мёртвый, гордый, стыдящийся, свистящий, молчащий, любящий, ненавидящий. Йонду, который не отдал скафандр, и Питер умер. Йонду, который отдал, и выжил. Йонду, который никогда не похищал его, и Питер рос на Земле, стал музыкантом, женился, имел детей, умер стариком в своей постели.

Поток был оглушающим. Не звуком — присутствием. Каждый образ — живой, настоящий, осязаемый. Питер мог протянуть руку и коснуться мамы — любой мамы, из любого варианта. Мог обнять Гамору — любую. Мог поговорить с Йонду — с любым. Поток предлагал — не как торговец, а как друг: «Вот. Выбирай. Любой. Бесплатно. Только останься».

И Питер хотел. Бог, как он хотел. Не одну — все. Все мамы, все Гаморы, все Йонду. Все пути, все варианты, все жизни. Он хотел жить их все — не выбирая, не теряя, не прощаясь. Он хотел быть каждым Питером Квиллом, который существовал в каждом варианте, — одновременно, вечно, без боли, без потери.

— Не смотри, — голос Грута. Не снаружи — изнутри, как будто Грут был не рядом, а внутри, часть его, как ветвь — часть дерева. — Не слушай. Это поток. Он несёт, но не ведёт. Если поддаться — растворишься.

Питер стиснул зубы. Поток бил, как волна, и каждый образ был крючком, который цеплял, держал, тянул. Мама — крючок. Гамора — крючок. Йонду — крючок. Каждый — острый, болезненный, как рыболовный крючок в губе, и каждый — сладкий, как сахар, потому что предлагал то, чего хотел больше всего.

Питер сделал шаг. Потом ещё. Он шёл — не ногами, а волей, толкая себя сквозь поток, как пловец сквозь течение. Грут был рядом — не как тело, а как корень: глубокий, спокойный, неподвижный в центре потока. Он держался — не силой, а природой. Деревья не борются с потоком — они врастают в него, стоят, и поток обтекает их, как вода обтекает камень.

— Корень, — голос Грута. — Вперёд. Глубоко. Я чувствую.

Питер шёл. Поток усиливался — не в силе, а в количестве: больше образов, больше голосов, больше судеб. Он видел не только свои — чужие. Жителей галактики, которых не знал, никогда не встречал, но судьбы которых были здесь, в Древе, как листья на ветвях. Он видел войны, мир, любовь, ненависть, рождение, смерть — всё, что было, есть и будет, и всё — одновременно, и от этого хотелось кричать, потому что человеческий мозг не был создан для такого. Не был рассчитан на бесконечность.

Искра celestial горела — слабо, но держала. Она была якорем: не давала Питеру раствориться, не давала потоку унести его. Но она тратилась — Питер чувствовал, как угольки остывают, один за другим, как свечи, которые гаснут на ветру.

— Быстрее, — сказал Грут. — Искра тратится. Нужно успеть.

Они ускорились — не шагом, а мыслью, продвигаясь сквозь поток, как нож сквозь ткань. И наконец — в глубине потока, за слоями образов, за стеной судеб — Питер увидел его. Корень.

Не как на Ксилоне — тонкий, как нить. Здесь корень был — ствол. Толстый, как стена дома, тёмный, с пульсацией, которая была не ритмом, а гулом, как двигатель огромного корабля. Корень шёл от поверхности Древа в глубину, в самое ядро, и от него — ветви, как от ствола дерева, и каждая ветвь — к осколку, к зеркалу, к точке в реальности, где осколок висел.

— Вот он, — Питер. — Главный корень.

— Я есть Грут, — и в голосе Грута — ужас. Потому что корень был не просто толстый — он был живой. Живее, чем всё, что они видели. Он дышал, пульсировал, и в его пульсации — голоса. Не отдельные — хор. Тысячи голосов, миллионов, всех существ, которые когда-либо жили и могли жить, все — одновременно, и хор пел, и песня была: «Не трогай. Не режь. Мы — ты. Ты — мы. Не разрушай себя».

— Это Древо, — Грут. — Оно говорит с нами. Не ловушка — мольба. Оно просит не разрушать.

— Если не разрушить — «Собиратели» перепишут реальность, — Питер. — Все эти голоса, все эти судьбы — они станут не своими. Чужими. Назначенными.

— Я знаю, — Грут. — Но... — он замолчал, и в молчании — боль. Потому что резать корень — резать Древо, а Древо — род Грута, его народ, его кровь. Не метафорически — буквально. Флора Колоссус выросли из Древа. Они были его детьми. И Грут — последний ребёнок — должен был ранить родителя.

— Грут, — Питер положил руку на ствол Грута — на его кору, тёплую, живую. — Я не приказываю. Я спрашиваю. Ты готов?

Грут молчал. Поток нёсся вокруг них, и в потоке — лица, голоса, жизни. И среди них — лица Флора Колоссус. Не одно — тысячи. Деревья-существа, живые, разговаривающие, смеющиеся, плачущие. Народ Грута, погибший, — здесь, в Древе, живой. Не мёртвый — сохранённый, как память, как сок в кольцах дерева.

— Они здесь, — сказал Грут, и голос его дрогнул. — Мой народ. Они — в Древе. Все. Каждый.

— И если уничтожить корень — они исчезнут? — Питер.

— Нет, — Грут. — Они — не в корне. Они — в Древе. Корень — связь. Если перерезать — Древо потеряет связь с осколком, но не с собой. Мой народ — останется. Как память. Как сок. Как кольца.

Питер ждал. Грут стоял — огромный, тихий, и в его глазах — двух зелёных огоньков — шла борьба. Не между долгом и страхом — между любовью и любовью. Любовью к народу, который жил в Древе, и любовью к реальности, которую Древо — через осколки — могло уничтожить.

— Я есть Грут, — сказал Грут. И Питер понял без перевода: «Да».

Грут опустился на колени перед корнем. Положил руки — обе — на поверхность. И начал.

На Ксилоне было хирургией — осторожной, точной. Здесь было — битвой. Корень сопротивлялся: не дёргаясь, а напирая, как волна, которая не бьёт, а давит. Грут врастал в него — корнями, ветвями, всем собой — и вытягивал жизнь, как вытягивают яд из раны. Корень отдавал — неохотно, с болью, и боль шла по Древу, и поток вокруг них вздрагивал, и образы искажались, и голоса становились громче, отчаяннее.

Питер держал. Искра горела — тускло, на последнем. Он был мостом — между миром и Древом, между реальностью и потоком, и мост был узким, и по нему шёл Грут, и если мост рухнет — Грут останется внутри.

Время — не существовало. Питер не знал, сколько прошло: минуты, часы, вечность. Он знал одно: искра тратится. Угасает. И когда она погаснет — мост рухнет.

— Грут, — позвал он. — Искра... кончается.

— Я есть Грут, — и в голосе — напряжение, как струна перед разрывом. — Ещё. Немного. Корень... поддаётся.

Питер толкнул. Не силой — собой. Всем, что было: памятью, болью, любовью, потерей. Он отдал это — не зеркалу, не Древу, а Груту. Грут взял — и ударил. Корень — не лопнул, как на Ксилоне. Треснул. Глубокая трещина, от поверхности до ядра, и из трещины — свет. Яркий, белый, как вспышка, и в вспышке — крик. Не Грута — Древа. Крик боли, и ярости, и прощания, и что-то ещё, что звучало как «я поняла».

Корень треснул — но не развалился. Трещина была глубокой, но корень держался — на половине, на четверти, на одной нити, которая ещё пульсировала, ещё держала, ещё связывала.

— Ещё! — крикнул Питер, и искра вспыхнула — последняя, отчаянная.

Грут ударил — обеими руками, всем телом, всем, что был. Нить лопнула.

Мир — развалился.

Глава 19. После

Питер очнулся на полу. Не пещеры — корабля. «Милано-2», знакомый потолок, знакомые приборы, знакомый запах масла и старого металла. Он лежал на полу кабины, и Ракета склонился над ним, с регенератором в лапе и выражением лица, которое было одновременно облегчением и яростью.

— Ты жив, — констатировал Ракета. — К сожалению.

— К сожалению? — Питер хрипел.

— К сожалению — потому что если бы ты умер, я бы не чувствовал себя виноватым за то, что позволил тебе лезть в магическое дерево во второй раз. А так — чувствую. И это меня бесит.

— Грут? — Питер попытался сесть.

— Грут — жив. Сидит в углу. Серый, как пепел, но жив. Я влил в него весь питательный раствор, который был. Он... восстанавливается. Но медленно.

Питер повернул голову. Грут сидел в углу кабины — на полу, согнувшись, с закрытыми глазами. Его кора была серой — бледнее, чем после первого раза. Но на серой коре — зелёные побеги: новые, тонкие, как нити, и каждый — знак жизни.

— Вара? — Питер.

— Здесь, — голос Вары от двери. Она стояла — не сидела, стояла, как всегда, — с бластером в руке. — И у нас проблема.

— Какая?

— «Собиратели». Отряд «Вара». Они здесь. На Таэле-7. Их корабль сел в каньоне, в километре от нас. Они придут.

— Когда?

— Час. Может, меньше.

Питер закрыл глаза. Час. Один час после того, как он чуть не умер, после того, как Грут отдал всё, после того, как второй корень был перерезан. Один час — и бой.

— Зеркало? — спросил он, не открывая глаз.

— Мёртвое, — Вара. — Как на Ксилоне. Пустое стекло. Но они этого не знают. Они придут за ним — и обнаружат, что опоздали.

— И что будут делать?

— Злиться. И искать тех, кто опередил.

Питер открыл глаза. Ракета смотрел на него — и в маленьких, острых глазах была не злость, не страх — готовность. Готовность драться, как всегда, как везде, до конца, потому что назад — не дорога.

— Мы не можем драться, — сказал Питер. — Грут — на нуле. Я — на нуле. Мы...

— Мы можем, — сказал Ракета. — Мы всегда можем. Не потому что сильные — потому что хитрые. А хитрость — лучше силы.

— Какой план?

— Зеркало мёртво, —сказал Ракета. — Значит, «Собирателям» оно не нужно. Но они не знают, что оно мёртвое. Мы можем... устроить ловушку.

— Как?

— Просто, — сказал Ракета достал из контейнера взрывчатку. — Много. Зеркало — в зале. Зал — в тоннеле. Тоннель — один выход. Мы заминируем тоннель, ждём, пока они зайдут, и... бум.

— Ты хочешь обрушить тоннель? —спросила Вара.

— Я хочу обрушить тоннель на них. Мы уходим, они входят, тоннель падает. Все довольны. Кроме них.

— Это... — Питер сел. Голова кружилась, но план — простой, жёсткий, эффективный — был хорош. Не героический — практичный. Как у Ракеты: не красиво, но работает.

— Делаю, — сказал Питер.

— Делаем, — поправил Ракета. — Ты не в форме. Я минирую, ты отдыхаешь. Вара — наблюдение. Грут — отдых. План: я закладываю заряды в тоннель, на расстоянии 200 метров от входа. «Собиратели» заходят, я подрываю, тоннель обрушивается. Они — внутри. Мы — снаружи. Улетаем.

— А если они пройдут до взрыва? —спросила Вара.

— Не пройдут, —сказал Ракета. — Заряды — на дистанционном управлении. Я взрываю, когда хочу. Не раньше, не позже.

— А если они разделятся? Часть зайдёт, часть — останется снаружи?

— Тогда те, кто снаружи, — наши, — Ракета похлопал по бластеру. — Вара, ты говорила: пять бойцов. Если трое внутри, двое снаружи — двое против нас троих. Шансы — лучше.

— Четверых, — поправил Питер.

— Ты не в форме, —заметил Ракета.

— Я в форме для того, чтобы стоять и стрелять. Не летать и не колдовать — стоять и стрелять.

Ракета посмотрел на него — оценивающе, как мясник смотрит на тушу. Потом кивнул:

— Ладно. Четверых. Но если упадёшь — я тебя не несу.

— Носишь, —поправил Питер. — Ты всегда носишь.

— Это было один раз! —вздохнул Ракета. — Один раз, на Ксандаре, и ты каждый раз...

— Два раза, — Питер. — Ещё на Сакааре.

— Сакаар не считается! Там было грязно, и ты поскользнулся!

— Ты нёс меня два километра по грязи.

— Я волок тебя. Не нёс. Волочил. Как мешок. Разница — принципиальна.

Питер почти улыбнулся. Почти — потому что тело болело, искра была пуста, и через час придут люди, которые хотят переписать реальность. Но почти улыбка — лучше, чем ничего. Лучше, чем четыре месяца тишины на «Забвении».

— Летим, — сказал он. — Минируй. Я буду готов.

Глава 20. Отряд «Вара»

Ракета минировал тоннель за сорок минут. Заряды — маленькие, мощные, крийского производства — он заложил в трёх местах: у входа, в середине и у зала с зеркалом. Каждый — на дистанционном управлении, каждый — с двойным детонатором, на случай если один не сработает. Ракета не доверял технике — он доверял дублированию.

Питер стоял у входа в пещеру, в термокостюме, с бластером в руке, и смотрел на каньон. Ветер выл, пепел летел, и в серой мгле — далеко, в километре — темнел силуэт корабля «Собирателей». Он был крупнее «Милано-2», военный, с орудийными башнями, и Питер подумал: если они решат стрелять, а не идти пешком, — нам конец.

— Не будут стрелять, —сказала Вара, как всегда — рядом, как тень. — Им нужно зеркало целым. Орудия — для устрашения. Они пойдут пешком.

— Откуда знаешь?

— Потому что я их учила. Я знаю их устав: «Цель — приоритет. Зеркало — невредимым. Бойцы — расходный». Они не будут рисковать зеркалом.

— А нами? Мы — расходные?

— Для них — да. Для меня — нет.

Питер посмотрел на неё. Вара стояла — прямая, неподвижная, с бластером, и её золотые глаза были направлены на корабль «Собирателей», и в них — не страх, не ненависть. Сосредоточенность. Как у хирурга перед операцией: знает, что будет резать, знает, что будет больно, но режет, потому что не резать — хуже.

— Расскажи мне о них, — попросил Питер. — Коротко. Главное.

Вара кивнула.

— Корвин — лидер. Холодный, методичный. Не ошибается. Его слабость — предсказуемость: он всегда действует по уставу, и если устав не работает — теряется. Дрейя — снайпер. Стреляет с 500 метров. Её слабость — близкий бой: снайпер — не боец. Ток — громила. Сильный, но медленный. Его слабость — узкие пространства: в тоннеле он — бесполезен. Селим — техник. Не боец, но опасен: умеет активировать осколки. Если доберётся до зеркала и поймёт, что оно мёртвое — активирует его снова, если возможно. Мира — эмпат. Главная угроза. Чувствует нас. Знает, где мы, что чувствуем, чего боимся.

— И как с ней справиться?

— Я — справлюсь. Я сказала: забью её своими эмоциями. Но для этого мне нужно быть рядом с ней. Не с вами — с ней.

— Это опасно.

— Всё опасно. Но это — мой долг. Я создала их. Я — разрушу.

Питер хотел спросить: как ты их создала? Почему? Что случилось с тобой, что ты решила переписывать реальность? Но не спросил. Не сейчас. Сейчас — бой, и вопросы — после боя, если «после» будет.

— Идут, — сказал Ракета по передатчику. — Вижу пять фигур. Выходят из корабля. Двигаются к каньону. Скорость — нормальная. Оружие — в руках. Не торопятся.

— Потому что не знают, что мы здесь, —сказала Вара. — Они думают, что зеркало — свободно. Что никто не опередил.

— Неприятный сюрприз, —сказал Питер.

— Самый приятный, —съязвил Ракета. — Сюрприз — это когда враг не знает, что ты здесь. А мы — здесь.

Питер занял позицию — за выступом у входа в пещеру, с видом на каньон. Вара — рядом, чуть позади. Грут — в пещере, в глубине, отдыхая, но готовый встать, если понадобится. Ракета — у пульта подрыва, в ста метрах от входа, в укрытии.

Ждали. Минуты тянулись, как часы. Питер слушал ветер и думал: вот оно. Бой, которого можно избежать, но не нужно. Потому что «Собиратели» — не враги в обычном смысле. Они — идеалисты, как Вара когда-то. Верят, что делают благо. Не злодеи — заблуждающиеся. И Питер должен остановить их — не потому что они плохие, а потому что их путь ведёт к катастрофе.

Фигуры появились из мглы — пять, как Ракета сказал. Шли цепью, на расстоянии пять метров друг от друга, профессионально, как военные. Впереди — Корвин: высокий, в тёмной броне, с лицом, которое было лицом человека, привыкшего командовать. За ним — Ток: огромный, с ручным орудием на плече, как пушка. Справа — Дрейя: невысокая, в лёгком скафандре, с длинной винтовкой. Слева — Селим: в техническом комбинезоне, с прибором на поясе, который мигал — детектор осколков. И последней — Мира: молодая, тихая, с пустыми глазами, которые ничего не выражали и всё выражали.

— Вижу, — сказал Питер по передатчику.

— Вижу, — сказал Ракета. — Пусть заходят. Как в ловушку. Мышь — в мышеловку.

— Ты только что сравнил нас с сыром, — сказал Питер.

— Я сравнил их с мышами. Мы — мышеловка. Сыр — зеркало. Разница — принципиальна.

Отряд подошёл к входу в пещеру. Корвин остановился, поднял руку — сигнал. Все замерли. Он осмотрел вход, стенки каньона, карниз. Питер прижался к выступу, задержал дыхание.

Корвин не увидел его. Ветер, пепел, плохая видимость — и Питер, который умел прятаться. Йонду учил его: «Лучшее укрытие — не то, что тебя скрывает, а то, куда враг не смотрит». Питер был там, куда Корвин не смотрел.

— Внутрь, — скомандовал Корвин. — По одному. Ток — первым. Дрейя — замыкающая.

Ток вошёл — протиснулся с трудом, тоннель был узким для него. За ним — Селим. Потом — Мира. Потом — Корвин.

Дрейя осталась снаружи. Снайпер — на стрёме. Она вскинула винтовку и прицелилась в темноту тоннеля.

— Четверо внутри, один снаружи, — Питер по передатчику. — Дрейя — у входа.

— Принял, — сказал Ракета. — Жду, пока зайдут глубже. Ещё... двадцать секунд.

Питер считал. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Сейчас, — сказал Ракета.

Вспышка. Не свет — звук. Грохот, который прошёл сквозь каньон, как землетрясение. Стены пещеры содрогнулись, и из входа — облако пыли и камней, и крик — не один, несколько, заглушённые камнем.

Тоннель обрушился. Не целиком — в трёх местах, как Ракета заложил. Три завала, три стены из камня и лавы, и за каждой — «Собиратели». Не мёртвые — заваленные. Питер не знал, кто выжил, кто нет, и не было времени узнавать.

— Дрейя! — крикнул Ракета по передатчику. — Снайпер — жива! У входа!

Питер повернулся. Дрейя — у входа, на колене, с винтовкой, и дуло направлено — на него. Она выстрелила. Питер бросился в сторону — луч прошёл в сантиметре от плеча, и обшивка термокостюма оплавилась. Он перекатился, встал на колено, выстрелил в ответ — не прицельно, на подавление, чтобы выиграть секунду.

Вара была быстрее. Она двигалась — не как человек, как течение, плавно, быстро, без лишних движений — и оказалась сбоку от Дрейи. Не выстрелила — ударила: рукоятью бластера по руке, которая держала винтовку. Дрейя отпустила оружие, но не отступила — развернулась, выхватила нож, и ударила. Вара ушла — еле, и лезвие прошло по скафандру, не прорезав.

Питер выстрелил. Не в Дрейю — в скалу над ней. Камень взорвался осколками, и Дрейя отшатнулась, закрыв лицо. Вара воспользовалась — ударила ногой, в корпус, и Дрейя упала. Вара стояла над ней, с бластером, и золотые глаза были холодны.

— Не двигайся, — сказала она.

Дрейя не двигалась. Она смотрела на Вару — снизу вверх — и в её глазах было узнавание.

— Вара, — сказала она. — Ты... вернулась.

— Я не вернулась, — ответила Вара. — Я никогда не уходила. Я просто... смотрела в другую сторону.

Связь. Ракета по передатчику:

— Четверо внутри. Не знаю, кто жив. Завалы — толстые. Им понадобится время, чтобы выбраться. У нас есть... минут двадцать. Может, тридцать.

— Достаточно, — Питер. — Улетаем.

— Грут?

— Грут — идёт.

Грут вышел из глубины пещеры — медленно, тяжело, серый, как пепел, но на ногах. Питер поддержал его — не потому что Грут попросил, а потому что не мог не поддержать. Они шли к «Милано-2» — Питер, Грут, Вара, и пленная Дрейя, которую Вара вела за собой, со связанными руками.

— Зачем она нам? — спросил Ракета, когда они добрались до корабля.

— Информация, —сказала Вара. — Она знает, где остальные зеркала. Она — ключ.

— Она — снайпер, —сказал Ракета. — Она нас убить хотела.

— Она — солдат. Солдаты выполняют приказы. Она — не враг. Она — инструмент. И я знаю, как с инструментами обращаться.

Ракета посмотрел на Вару — долгим, оценивающим взглядом. Потом повернулся к Питеру:

— Она мне нравится всё больше.

— Ты это уже говорил.

— Я повторяю. Для закрепления.

«Милано-2» поднялся с выступа и пошёл вверх, сквозь атмосферу Таэлы-7, сквозь пепел и серу, сквозь ветер, который выл, но не мог удержать. За спиной оставалась планета, каньон, обрушенный тоннель, и четверо «Собирателей» — под камнем, живые или мёртвые, Питер не знал. И зеркало — мёртвое, пустое, второе из семи.

Два осколка — нейтрализованы. Пять — оставались.

Глава 21. Дрейя

Дрейя молчала. Два часа полёта — ни слова. Она сидела в грузовом отсеке «Милано-2», со связанными руками, и смотрела в стену. Не на стену — в стену, как будто видела сквозь неё что-то, чего не видели остальные.

Питер зашёл к ней. Не с допросом — с водой. Поставил стакан, перерезал путы и сел напротив. Дрейя не двинулась — не потянулась к воде, не растрепала руки. Просто сидела и смотрела.

— Ты не похожа на фанатичку, — сказал Питер.

— Я не фанатичка, — ответила Дрейя. Голос был тихим, ровным, как у человека, который давно перестал кричать и научился шептать. — Я — солдат.

— Солдат, который служит фанатикам.

— Солдат, который служит тому, во что верит. Как и ты.

Питер не стал спорить. Она была права — в чём-то. Он тоже служил тому, во что верил: в Стражей, в справедливость, в то, что галактику можно защитить, даже если она не просит защиты. Разница — в том, во что именно они верили. Но разница — не аргумент. Разница — позиция.

— Что ты знаешь о зеркалах? — спросил Питер.

— Ничего, —сказала Дрейя. — Я — снайпер. Я стреляю. Зеркала — забота Селима. Я знаю, что их семь. Что два — мертвы, — она посмотрела на Питера, — благодаря вам. Что остальные — спрятаны. И что «Собиратели» ищут.

— Где?

— Селим знает. Не я.

— Селим — под завалом.

— Если жив — расскажет. Если мёртв — не расскажет. Но Селим — не единственный техник. Вара знает.

— Вара знает, что?

Дрейя посмотрела на него — впервые прямо, и в её глазах, тёмных и спокойных, было что-то, чего Питер не ожидал: жалость. Не к нему — к Варе.

— Вара — не то, чем кажется, — сказала Дрейя. — Она — не предательница. Она — не беглянка. Она — часть плана. Её план — не уничтожить зеркала. Её план — собрать их. Все. И использовать.

Питер замер. Слова Дрейи прошли сквозь него, как холодная вода, и внутри — там, где искра celestial едва тлела — стало холодно.

— Ты лжёшь, — сказал он.

— Я — снайпер, — ответила Дрейя. — Снайперы не лгут. Снайперы — наблюдают. И я наблюдала за Варой двенадцать лет. Она создала «Собирателей» не для того, чтобы переписывать реальность. Она создала их для того, чтобы найти зеркала. Все семь. А потом — забрать их себе. Не для блага, не для зла — для себя. Потому что Вара — не человек, Питер. Она — зеркало.

Тишина. Питер смотрел на Дрейю, и слова её — «она — зеркало» — звучали в голове, как набат. Не правда. Не ложь. Что-то — между. Что-то, что могло быть правдой, а могло быть — оружием. Дрейя была снайпером, и снайперы бьют не пулями — сомнениями.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Питер.

— Не должна, — Дрейя. — Но проверь. Спроси Вару. Посмотри ей в глаза. И помни: я — солдат. Я выполняла приказы. Но я — не слепая. Я видела, что Вара делает, и видела, что она — не то, чем кажется.

Питер встал. Вода осталась нетронутой. Дрейя снова смотрела в стену, и лицо её было лицом человека, который сказал всё, что хотел, и теперь — ждал.

Питер вышел из грузового отсека и пошёл в кабину. Вара стояла у пульта, спиной к нему. Ракета сидел в кресле, с лапами на штурвале. Грут — в углу, отдыхал, серый и тихий.

— Вара, — сказал Питер.

Она обернулась. Золотые глаза — спокойные, внимательные, непроницаемые. Питер смотрел в них и думал: что я вижу? Правду? Маску? Зеркало, которое отражает то, что я хочу видеть?

— Дрейя говорит, что ты — не человек, — сказал он прямо. Без обиняков, без подготовки. Прямо.

Вара не вздрогнула. Не побледнела. Не отвела глаз. Она стояла и смотрела на Питера, и в её золотых глазах — не страх, не вина. Усталость. Долгая, глубокая, как у человека, который несёт что-то тяжёлое очень давно и привык к весу.

— Дрейя — хороший снайпер, — сказала Вара. — И хороший наблюдатель. Она права — частично.

— Частично?

— Я — человек, Питер. Но во мне — есть часть, которая не человеческая. Когда я посмотрела в зеркало — двенадцать лет назад, — оно не просто показало мне варианты. Оно... оставило часть себя. Внутри. Как осколок стекла в ране, который врастает в ткань и становится частью тела. Я не зеркало — но я — не совсем не зеркало. Я чувствую их. Все семь. Даже мёртвые. И я знаю, где они — не все, но многие. Это не власть — это боль. Постоянная, фоновая, как головная боль, которая не проходит.

— И Дрейя говорит, что ты хочешь их собрать.

— Дрейя говорит, что видела. А видела она — меня, рядом с зеркалами, изучающую, касающуюся, ищущую. Она не понимала — что я искала. Она думала — власть. Я искала — способ их уничтожить. Чтобы уничтожить — нужно знать. Чтобы знать — нужно найти. Чтобы найти — нужно чувствовать. А чувствую я — потому что во мне — осколок.

Питер молчал. Ракета — тоже, что было нехарактерно. Он слушал, и его маленькие глаза бегали между Варой и Питером, и в них — не доверие, не подозрение. Расчёт. Ракета считал: вероятности, возможности, риски.

— Ты могла сказать раньше, — сказал Питер.

— Могла. Но ты бы не поверил. Ты бы подумал: она — заражена, она — опасна, она — враг. И был бы прав — частично. Я — заражена. Но я — не враг. Я — тот, кто знает, где остальные зеркала, потому что чувствует их, как боль. И если ты — не веришь — я пойму. Но без меня вы не найдёте их. А без вас — я не смогу их уничтожить.

Питер смотрел на неё. Вара стояла — прямая, открытая, без защиты — и в её золотых глазах была не мольба, не оправдание. Правда. Голая, неприкрытая, как скала без почвы.

— Покажи, — сказал Питер. — Покажи, где они.

Вара закрыла глаза. Её лицо — жёсткое, со шрамом — изменилось: напряжение ушло, и осталось — присутствие. Как будто она ушла — не физически, а ментально — и вернулась с чем-то. Она открыла глаза и сказала:

— Три. Я чувствую три. Один — в системе Хала, на ледяной луне. Второй — за Кэл-Облаком, на станции, которая не значится на картах. Третий — близко. Очень близко. В этом секторе.

— Где?

— Не знаю точно. Но... — она прижала руку к груди, — здесь. Рядом. Как будто он зовёт.

Питер посмотрел на Ракету. Ракета посмотрел на Питера. Между ними — разговор без слов: верим? Не верим? Рискуем?

— Верим, — сказал Питер. — Пока верим. Но если ты соврёшь — хоть раз — я не буду разбираться. Ракета будет.

— Я уже разбираюсь, — Ракета похлопал по бластеру. — Я разбираюсь профессионально.

Вара кивнула. Не благодарно — принимающе. Она знала: доверие — не дар, а кредит. И она платила — правдой, которая была хуже лжи, потому что правду нельзя опровергнуть.

Глава 22. Третий осколок

Вара чувствовала. Питер видел — не глазами, а по тому, как она двигалась: то останавливалась, то сворачивала, то замирала, как гончая, взявшая след. Осколок был близко — в этом секторе, может, в этой системе — и Вара шла к нему, как по нитке.

— Система Нелла, — сказала она, глядя на экран. — Одна звезда, три планеты. Маленькие, необитаемые. Но осколок — на второй. Я чувствую.

— Что на второй? —спросил Ракета.

— Ничего, —сказала Вара. — Пустыня. Песок, камень, ветер. Никакой жизни, никаких станций, ничего. Осколок — под песком. Глубоко.

— Под песком, —сказал Ракета. — Конечно. Почему нет? Мы уже были в свалке, в вулкане — теперь — в пустыне. Мы — туристы-экстремалы.

«Милано-2» вошёл в систему Нелла, и Питер увидел звезду — жёлтую, тусклую, как фонарь на окраине. Три планеты — каменные, мёртвые, без атмосфер. Вторая — Нелла-2 — размером с Марс, с поверхностью, которая была не камнем, а песком — красным, мелким, как мука, и без единого выступа, без единой горы. Только песок — до горизонта, во все стороны, бесконечный.

— Температура? — спросил Питер.

— Днём — минус 80. Ночью — минус 150, — Ракета. — Без атмосферы. Термокостюмы — обязательны.

— Меньше, чем на вулкане, —сказал Питер.

— Меньше температуры, но больше — неизвестности. На вулкане мы знали, куда идём. Здесь — песок. Осколок — под ним. Где? Насколько глубоко?

— Я найду, —сказала Вара. — Я чувствую. Как... пульс. Под песком. Глубоко — может, сто метров, может, больше.

— Сто метров песка, —сказал Ракета. — Мы не экскаватор.

— Нет, — сказала Вара. — Но Грут — корни.

Все повернулись к Груту. Он стоял в углу кабины — серый, усталый, но с глазами, которые были ярче, чем час назад. Он восстанавливался — медленно, но неуклонно, и его кора темнела с каждым часом.

— Я есть Грут, — сказал он.

Ракета перевёл:

— Он говорит, что может. Прорастёт сквозь песок, пустит корни, найдёт осколок. Но это... займёт время. И силу. Которой у него — мало.

— Сколько? — спросил Питер.

— Я есть Грут, — и Ракета перевёл: — Он не знает. Может, час. Может, день. Зависит от глубины и от... осколка. Если осколок сопротивляется — дольше.

— Сопротивляется? — спросил Питер. — Почему он должен сопротивляться?

— Потому что первые два — были пассивны, — Вара. — Они спали. Но третий... третий — не спит. Я чувствую: он бодрствует. Ждёт. И если он ждёт — он готов.

— Готов к чему?

— К нам. К тому, кто придёт за ним. Он — приманка.

Тишина. Все — Питер, Ракета, Грут, Вара — стояли в кабине «Милано-2», на орбите мёртвой планеты, и думали. Осколок, который не спит, который ждёт, который — приманка. Для кого? Для них? Или для кого-то ещё?

— «Собиратели», — сказал Питер. — Они идут. Если осколок — приманка, они тоже её чувствуют. И идут.

— Значит, мы — соревнуемся? —спросил Ракета. — Кто первый доберётся.

— Нет, —сказала Вара. — Не соревнуемся. Они — идут за осколком. Мы — должны быть раньше. Но если осколок — приманка, то тот, кто расставил её, — тоже ждёт. И он — не «Собиратели».

— Кто?

Вара молчала. Потом:

— Древо.

Все замерли. Древо — которое тосковало по потерянным осколкам. Древо, которое почувствовало, что два — мертвы. Древо, которое — может быть — решило не ждать, пока придут за остальными, а позвать само.

— Древо — зовёт, — сказала Вара. — Через третий осколок. Он — не спит, потому что Древо разбудило его. Он — маяк. Он — приманка. Древо хочет, чтобы кто-то пришёл. И когда придёт...

— Что? — спросил Питер.

— Не знаю, — сказала Вара. — Но я боюсь. Впервые за двенадцать лет — боюсь. Потому что Древо — не злобное. Древо — не мстит. Но Древо — живое. И живые существа, когда им больно, делают вещи, которые не хотят делать. Не от злости — от боли.

Питер закрыл глаза. Древо. Огромное, древнее, одинокое, потерявшее два осколка и тоскующее. Не враг — раненое существо. И они — Питер, Грут, Ракета, Вара — шли к нему, чтобы ранить ещё.

— Мы должны, — сказал он. — Не потому что хотим. Потому что если не мы — «Собиратели». А «Собиратели» не ранят — убьют. Используют и выбросят. Мы — по крайней мере — знаем, что делаем больно, и принимаем это.

— Я есть Грут, — сказал Грут, и Ракета перевёл: — Он согласен. И он готов.

— Летим, — сказал Питер.

«Милано-2» пошёл вниз. Песок — красный, бесконечный, мёртвый — приближался, и в нём — глубоко, там, куда не доходил свет, — осколок пульсировал. Ждал. Звал.

И они шли.

Глава 23. Песок и корни

Поверхность Неллы-2 была — ад. Не огненный, как Таэла-7, а ледяной. Минус 80, без атмосферы, с ветром, который не дул — потому что не было воздуха, — но с потоком частиц, который шёл от звезды и бил, как мелкая дробь. Термокостюмы держали, но Питер чувствовал холод — не телом, а душой, как будто планета была не мёртвой, а замёрзшей — живой когда-то, но потерявшей тепло.

Грут стоял на песке — огромный, серый, в самодельной термокостюме-оболочке, которая трещала на морозе. Он закрыл глаза, опустился на колени и погрузил руки — обе — в песок. Глубоко, по локоть. И замер.

Питер, Ракета и Вара стояли рядом — в трёх метрах, не ближе, чтобы не мешать. Питер смотрел и видел: Грут — не просто копался. Он прорастал. Из его пальцев, погружённых в песок, шли корни — тонкие, белые, как нити, которые уходили вниз, в глубину, сквозь песок, как сквозь воду. Корни искали — не воду, не минералы — частоту. Пульсацию осколка, которая шла из глубины, как сигнал из-под земли.

— Вижу, — Ракета, со сканером. — Корни — растут. Быстро. Уже двадцать метров. Тридцать. Сорок. Он... находит путь.

— А осколок? —спросил Питер.

— На месте. Глубоко — семьдесят метров. Не двигается. Но... — Ракета нахмурился, — частота растёт. Сильно. Осколок реагирует на корни. Как будто... узнаёт.

— Потому что узнаёт, —сказала Вара. — Корни Грута — Флора Колоссус. Осколок — часть Древа. Древо и Флора — родные. Осколок чувствует родство и... тянется.

— Тянется — к Груту? —спросил Питер.

— Да. И это — опасно. Если осколок дотянется — он может втянуть Грута внутрь. Не физически — ментально. Как зерно, которое проросло и не может вернуться.

— Грут! —сказал Питер шагнул вперёд.

— Стоять, — Ракета положил лапу ему на грудь. — Не мешай. Он знает, что делает. Если прервёшь — корни оборвутся, и всё — зря.

Питер остановился. Стоял, смотрел, и каждое мгновение было — вечность. Грут — на коленях, с корнями, уходящими в глубину, и осколок, который поднимался — не физически, а частотой, которая росла, как звук приближающегося поезда.

И вдруг — корни Грута достигли осколка. Питер увидел это не на сканере — в Груте: его тело дрогнуло, глаза открылись, и в них — зелёный огонь, яркий, как лазер. Грут застонал — не от боли, от усилия, как человек, который поднимает тяжесть, которая больше его.

— Я есть Грут, — сказал он, и голос его был глубоким, как ствол дерева, и в нём — всё: его народ, его Древо, его корни, его жизнь.

И песок — взорвался. Не вверх — в стороны, как будто из-под него что-то вышло. Что-то — поднялось. Осколок — не зеркало, не в раме — просто осколок, кусок тёмного материала, размером с кулак, светящийся, пульсирующий, живой. Он вышел из песка, как семя из почвы, и повис в воздухе — перед Грутом, на расстоянии вытянутой руки.

И в осколке — лица. Не мамины, не Гаморы — другие. Лица Флора Колоссус. Тысячи, миллионы — все, кто жил, все, кто погиб. Они смотрели из осколка, как из окна, и звали. Не словами — присутствием. «Мы — здесь. Мы — живы. В Древе. Приди. Будь с нами. Не оставляй нас».

Грут плакал. Деревья не плачут — но Грут плакал. По его коре текла жидкость — не сок, не вода, а что-то среднее, и капала на песок, и песок впитывал, и в местах, куда падали капли, — ростки. Маленькие, зелёные, живые. Грут плакал, и из его слёз росли деревья.

— Не смотри, —сказал Питер — себе, и Варе, и Ракете. — Не подходите.

Но Грут не отступал. Он смотрел в осколок — на свой народ, на своих — и его руки тянулись к нему, как к матери, как к дому, как к тому, чего не было уже давно и чего хотелось так, что больно.

И Питер понял: вот она — ловушка. Не Древо, не «Собиратели». Ловушка — тоска. Тоска по потерянному, по родному, по тому, чего нет. Осколок предлагал — не силу, не власть — семью. И это было страшнее, чем всё, что было раньше.

— Грут, —сказал Питер шагнул вперёд, игнорируя собственный приказ. — Грут, это не они. Это — осколок. Он показывает тебе то, что ты хочешь, а потом заберёт. Как на Ксилоне. Как всегда.

— Я знаю, — сказал Грут. И не сказал «Я есть Грут». Сказал — «Я знаю». Полными словами, ясно, и это было так неожиданно, что Питер замер. Грут — который говорил три слова — сказал четыре. И эти четыре значили больше, чем все «Я есть Грут», вместе взятые.

— Я знаю, — повторил Грут. — Но я хочу... посмотреть. Ещё секунду. Позволь.

Питер стоял — и не мог запретить. Потому что понял: это не слабость. Это — прощание. Грут прощался со своим народом — с тем, что видел в осколке, — потому что знал: чтобы уничтожить осколок, нужно войти в Древо, а в Древе — его народ, и он — не вернётся к ним. Не потому что умрёт — потому что путь только один: вперёд, к разрушению, и назад — дороги нет.

— Секунду, — сказал Питер. — Только секунду.

Грут смотрел. Осколок светил, лица звали, и Грут — последний Флора Колоссус — смотрел на свой народ в последний раз. Потом закрыл глаза, и его лицо — которое не имело выражений — было лицом существа, которое отпускает. Не забывает — отпускает. И отпустить — тяжелее, чем забыть.

— Готов, — сказал Грут. И протянул руку к осколку.

Питер — рядом. Их руки встретились на поверхности осколка, и осколок принял их — не как врагов, а как детей, и мир исчез.

Глава 24. Прощание

Внутри Древа было — иначе. Не лес, не поток — что-то третье. Питер стоял в пространстве, которое было не пространством, а присутствием. Древо было — везде. Не вокруг — в нём. Он — внутри Древа, как кровь внутри вены, как сок внутри ствола.

И Грут — рядом. Но Грут был не просто рядом — он был частью. Его корни, его ветви, его кора — всё слилось с Древом, и Питер видел: Грут не входил в Древо. Грут возвращался. Как путник, который долго отсутствовал и наконец — дома.

— Не оставайся, —сказал Питер. — Грут, слышишь? Не оставайся.

— Я слышу, —ответил Грут. — Но они... зовут. Слышишь?

Питер слышал. Голоса — не звуки, а присутствия. Флора Колоссус, все, кто жил и погиб — здесь, в Древе, не как призраки — как сок, как кольца, как память, которая жива, потому что дерево — живо. Они звали Грута — последнего — и в зове — не мольба, а радость. «Ты пришёл. Ты — здесь. Мы — вместе. Навсегда».

Грут шёл — не ногами, а ростом, как дерево растёт к свету. Корни — в глубину, ветви — вверх, и каждое движение — к ним, к своему народу, к дому. Питер шёл за ним, держа его за руку — не физически, а связью, celestial-искрой, которая горела — тускло, но горела.

Корень был близко. Питер чувствовал — как на Ксилоне, как на Таэле — пульсацию, гул, присутствие. Но этот корень был — другой. Не тонкий, не толстый — живой. Он дышал, шевелился, и на его поверхности — не линии, а лица. Лица Флора Колоссус, как на коре дерева, вырезанные не инструментом — ростом. Корень был — мемориал. Память народа, вписанная в ткань Древа.

— Это — Корень Памяти, — сказал Грут, и голос его дрогнул. — Корень, который держит не осколок — память. Если перерезать его — осколок умрёт, но и память... может умереть. Мой народ — исчезнет. Окончательно.

Питер остановился. Он стоял перед корнем, который был не просто корнем — могилой. Могилой народа Грута, последней, единственной. И чтобы уничтожить осколок, нужно было — разрушить могилу. Стереть последний след народа, который жил тысячелетия и погиб.

— Нет, — сказал Питер. — Мы не будем.

— Мы должны, —сказал Грут.

— Нет. Есть другой путь.

— Какой?

Питер не знал. Он стоял перед корнем, и искра celestial горела, и в её свете он видел: корень — не одна нить. Он — сплетение. Нити памяти и нити связи — переплетённые, как пряди каната. И если перерезать нити связи, не трогая нити памяти...

— Я могу отделить, — сказал Питер, и сам удивился собственным словам. — Искра — celestial. Она — не Флора, не Древо. Она — чужая. И чужая — может отделить чужое от родного. Связь — чужая. Память — родная. Я перережу связь, не трогая память.

— Ты не знаешь, как, —сказал Грут.

— Не знаю. Но попробую.

Питер положил руку на корень. Искра откликнулась — не теплом, а светом, который пошёл сквозь корень, как рентген сквозь тело. И Питер увидел: нити. Тонкие, как волос, переплетённые, и каждая — либо память (тёмная, тёплая, живая), либо связь (светлая, холодная, чужая). Он различал их — не зрением, а celestial-чувством, которое знало чужое, потому что само было — наполовину чужое.

Он работал. Не руками — светом, направляя искру, как скальпель, отсекая нити связи одну за другой. Это было — хирургия. Тончайшая, изнуряющая, и каждая нить — сопротивлялась, потому что Древо не хотело отпускать, потому что связь была — болью, а боль держится крепче любви.

Грут стоял рядом — и держал. Не Питера — корень. Он обнимал корень, как обнимают памятник, и его корни — свои, живые — врастали в корень Древа, и через них шла сила, которая держала нити памяти, не давала им порваться, когда Питер резал связи.

Время — не существовало. Питер резал, Грут держал, Древо сопротивлялось. И когда последняя нить связи лопнула — мир вздрогнул. Не крик — вздох. Глубокий, длинный, как выдох существа, которое отпустило боль. Древо — отпустило. Не осколок — боль. Осколок, лишённый связи, потускнел, погас, стал — камнем. Мёртвым, тёмным, обычным камнем, который не светился, не пульсировал, не звал.

А нити памяти — остались. Тёмные, тёплые, живые. Корень — стоял. Мемориал — стоял. Народ Грута — остался. Не живой — сохранённый. Как кольца в спиле дерева, как сок в стволе. Память, которая не исчезла, потому что Питер не разрушил её — отделил от того, что использовало её как оружие.

Грут стоял, обнимая корень, и его глаза — зелёные, яркие — были глазами существа, которое нашло покой. Не счастье — покой. Тишину, которая наступает, когда боль не проходит, но перестаёт кричать.

— Спасибо, — сказал Грут. И снова — не «Я есть Грут». Полное слово. «Спасибо».

Питер стоял — пустой, выжатый, как губка, из которой выжали всё. Искра погасла — не заснула, погасла. И в этот раз — Питер не знал, загорится ли она снова.

— Пойдём, — сказал он. — Домой.

— Домой, — повторил Грут.

Они вышли — не из зеркала, из Древа. Не сквозь поверхность, а сквозь корни — как дерево пробивается сквозь почву к свету. Они вышли на поверхность Неллы-2, на песок, под тусклую звезду, и Питер упал на колени, и Грут — рядом, и оба — живые, целые, пустые и полные одновременно.

Ракета подбежал — маленький, рыжий, с бластером и сканером, и его лицо было лицом существа, которое боролось между облегчением и раздражением, и — впервые — облегчение победило.

— Живы, — вскрикнул он. — Оба. Живы.

— Живы, — подтвердил Питер.

— И осколок?

— Мёртв, — сказал Грут. — А память — жива.

Ракета не стал переспрашивать. Он стоял, смотрел на Питера и Грута — двух истощённых существ, на коленях, на мёртвом песке, под тусклой звездой — и его глаза, обычно острые и насмешливые, были — мягкими. Какими бывают только у тех, кто знает, что такое — потерять.

— Три из семи, — сказала Вара, подошедшая тихо, как всегда. — Три мертвы. Четыре — остаются.

— И «Собиратели»? — Питер.

— Корвин и его люди — на Таэле. Если выбрались. Если нет — «Собиратели» потеряли отряд. Но «Собиратели» — не один отряд. Они — больше. И они — не остановятся.

— Знаю, — Питер. — Но сегодня — мы победили. Три из семи. И мой народ — цел, — он посмотрел на Грута, и Грут посмотрел на него, и между ними — не слова, а тиши, которая была красноречивее слов.

— Домой, — повторил Питер. — На Ноуэр. Отдыхать. Потом — дальше.

«Милано-2» поднялся с поверхности Неллы-2 и пошёл вверх, к звёздам, и за ним — три мёртвых осколка, три нейтрализованных зеркала, три победы, которые были — не концом, а паузой. Четыре оставались. «Собиратели» — оставались. Древо — оставалось, с тоской и памятью, с болью и прощанием.

Но сегодня — три из семи. И это — достаточно. Пока — достаточно.

Эпилог. Новые горизонты

На станции Ноуэр, в баре «Сломанная Орбита», Питер Квилл сидел со стаканом «Звёздного Обломка» и плеером на столе. Музыка играла — тихо, из динамика, не из наушников. «Mr. Blue Sky» — песня, которая была как утро: светлая, обещающая, с чувством, что всё — возможно.

Ракета сидел рядом, с «Обломком» и бластером. Грут — в ботаническом отсеке, восстанавливался, и его кора темнела с каждым часом. Вара — у окна, с водой и планом.

— Четыре осколка, — сказала она. — Один — в системе Хала. Один — за Кэл-Облаком. Два — потеряны. Без следа.

— Потеряны — значит, не найдены, —сказал Питер. — Не значит, что их нет.

— Согласна. Но искать — нужно. И быстро. «Собиратели» — не сидят. Если Корвин выбрался с Таэлы — он доложит. И «Собиратели» усилят охоту.

— Пусть усиливают, —сказал Ракета. — Мы — тоже усилим. Нам нужны — люди. Не четверо. Больше.

— Кого? — спросил Питер.

— Краглин, —сказал Ракета. — Он — «Опустошитель», он умеет драться, и он знает сектор. Небула — она... опасная, но полезная. Мантис — эмпат, против Миры — нужна.

— Мантис ушла, —сказал Питер.

— Мантис ушла — не исчезла. Я знаю, где она. На станции Вэйл, в секторе Дрейк. Она — одна, но она... ищет. Себя. И может — захочет помочь.

— Ты говорил с ней? —спросил Питер.

— Нет. Но я знаю. Потому что я — Ракета, и я знаю всё.

— Скромность — твоё второе имя, —съязвил Питер.

— Нет. Скромность — моё первое. Ракета — второе. «Всё» — третье.

Питер почти засмеялся. Почти — потому что тело болело, искра была пуста, и впереди — четыре осколка, «Собиратели», Древо. Но почти смех — лучше, чем ничего. Почти — лучше, чем совсем.

Он взял плеер, поставил песню — следующую, случайную — и услышал: «The Chain» — Fleetwood Mac. Песня о связи, которая держит, которая не рвётся, которая — цепь. И цепь — не клетка. Цепь — связь. Между людьми, между мирами, между тем, что было, и тем, что будет.

— Мы найдём их, — сказал Питер. — Всех. И уничтожим. И Древо — успокоится. И «Собиратели» — остановятся. И мы — вернёмся.

— Куда? — спросил Ракета.

— Сюда, — сказал Питер обвёл рукой бар — полутемный, почти пустой, с бульдогом-барменом и женщиной-кри у окна. — Сюда. В «Сломанную Орбиту». За «Обломком». И поболтаем. Как сейчас.

— Это план? — спросил Ракета.

— Это — цель. План — это шаги. Цель — это то, ради чего шагаем. А шагаем мы — ради того, чтобы сесть в баре и поболтать. Как нормальные люди.

— Мы не нормальные люди, — сказал Ракета.

— Нет, — Питер улыбнулся. — Мы — Стражи Галактики.

И в этом — всё. Не в силе, не в мощи, не в celestial-искре. В том, что они — Стражи. Те, кто стоит между. Между реальностью и хаосом, между болью и покоем, между тем, что есть, и тем, что может быть.