Капля тепла человеческого

Глава 1

Если бы кто-нибудь искал натуру для съемок фильма про Ад и его обитателей, то эта пустыня подошла бы идеально. Багровое солнце дышало жаром, превращающим воздух в расплавленный свинец. Он давил на плечи, выжимал из тела последние капли влаги, и делал каждый шаг тяжелой работой. Азиат спустился в ложбину. Песок под сапогами ехал вниз, ссыпался слоями, и каждый шаг давался все сложней — от усталости сознание меркло, возвращалось, и меркло снова, но тело продолжало механически переставлять ноги, спасая дурную голову.

Фляга на поясе была горячей, металл обжигал бедро даже через кожаный чехол. Она была пуста четвёртый час. Или пятый. Он сбился со счёта, а удары крови в пересохших висках плохо подходили на роль часов. Ложбина сулила тень — не настоящую, а так, намёк, узкую полоску у подножия скального выступа, но это было лучше, чем ничего. Он доковылял до выступа, рухнул на колени, привалился боком к камню. Песчаник прохлады не давал, дышал жаром в висок, обжигал кожу на шее. Он закрыл глаза. Под веками плыли круги — красные, жёлтые, фиолетовые. Капля пота, тяжёлая и липкая, ползла от виска к челюсти, но стряхнуть её не было сил. Сердце отстукивало ритм, и он был чертовски похож на шаги.

Азиат открыл глаза. С противоположного склона ложбины спускался человек. Шёл тяжело, рывками, проваливаясь в песок по щиколотку. Пыльник на нем висел, лохмотьями, но на правом плече всё ещё виднелась нашивка — золотой шеврон на выгоревшем сукне слепил, как раскаленная игла. Корпоративный маршал, один из тех, кто охранял поезд. Видимо, такой же потеряшка после бури. Без скакуна. Без воды. С пустой кобурой на поясе и лицом, с которым совершают бессмысленные подвиги.

Маршал тоже его увидел. Остановился. Между ними двадцать шагов. Двадцать шагов песка, жары, дрожащего марева. Над плечом маршала лениво, с назойливым жужжанием, кружила мясная муха — единственное живое существо, которому было плевать на жару. Азиат не шевелился, молча глядя на него. Маршал смотрел в ответ. Пот стекал по его лбу, задерживался в бровях, капал на песок и мгновенно испарялся. Стоять было тяжело, и маршал пошел к нему. Шаг, другой, третий… И каждый звучал как формула ареста.

Азиат поднялся. Медленно, опираясь на камень, чувствуя, как песчаник крошится под пальцами, оставляя на коже горячую, острую крошку. Сделал шаг назад и влево. Они начали кружить. Это была не погоня. Скорее танец, продиктованный пеклом. Маршал сделал шаг вперёд, Азиат — шаг назад и в сторону, и ложбина медленно поворачивалась вокруг них, как декорация в театре. Песок скрипел под ногами в одном и том же предсмертном ритме. Солнце било в глаза то одному, то другому, и они по очереди жмурились, встряхивали головами, но не отводили взглядов.

Маршал хотел его взять. Азиат хотел, чтобы его оставили в покое.

Но слов не было. Рот — сухая корка. Язык — чужой, шершавый кусок наждачки. Даже если бы он мог заговорить, маршал бы не ответил — у того тоже губы спеклись в две нитки, потрескались до крови, и дыхание выходило с присвистом, как из пересохших мехов.

Они кружили. Шаг. Шаг. Шаг. Хруст. Азиат посмотрел под ногу. Под каблуком треснула корка песчаника — такого, что вспучивается на песке округлым куполом, будто земля, пересушенная до самого нутра, пытается вытолкнуть что-то из себя. Корка была тонкой, с дырочками по краям, и под ней угадывалась пустота. Сперва ничего не происходило. Потом корка треснула ещё раз. Сама. Без нажатия.

Азиат отступил на шаг. Маршал, решив, что это попытка разорвать дистанцию, шагнул вперёд — прямо на купол. Песчаник хрустнул под его сапогом громко, смачно, с эхом, ушедшим куда-то глубоко вниз. И земля ответила. Сперва — звук. Тихий, шелестящий, как будто тысяча когтей скребётся о камень. Маршал замер.

Из трещины высунулась голова. Тварь была размером с кулак — вытянутая морда, голый хвост, чешуя, переходящая в короткий мех на загривке. Вокруг шеи топорщился костяной воротник, похожий на развёрнутый веер — бледный, полупрозрачный, пронизанный сеткой кровеносных сосудов. Воротник пульсировал, ловил тепло. Слепые бельма глаз смотрели в никуда. Уши — две воронки перепончатой кожи — вращались, сканируя пространство. Азиат знал, кто это… Песчаные пираньи. Тихая и ужасная ночная смерть.

Первая тварь выбралась наружу, повела носом, клацнула зубами в пустоту — и за ней хлынул поток. Из трещины они вываливались сплошной живой массой — пять, десять, двадцать, много. Лапы скребли песок. Когти цеплялись друг за друга. Воротники пульсировали, ловили инфракрасный след человеческих тел, но не могли найти — жара стерла границы между камнем, песком и плотью, став их убежищем. Твари не видели их. Но одна из них повернула голову на звук дыхания маршала — и замерла. Воротники ловили тепло, но днём, под белым солнцем, они бесполезны — всё вокруг дышало одинаковым жаром. Оставался слух. Слух у них был неважный, но им хватит.

Маршал открыл рот — то ли выругаться, то ли заорать от ужаса. Азиат не дал ему издать ни звука. Он прыгнул. Три шага — разбег, толчок, — и он врезался в маршала плечом, роняя в песок. Маршал дернулся, попытался ударить, и Азиат прижал его к земле всем весом, зажал рот ладонью и замер. Кожа маршала была горячей. Маршал смотрел на него — бешеные глаза, расширенные зрачки, жила на лбу. Азиат очень медленно поднёс палец свободной руки к губам и показал глазами в сторону.

Маршал скосил взгляд. Увидел. Зрачки расширились. Твари уже были повсюду. Они выползали из трещины, рассыпались по дну ложбины, вставали на задние лапы, крутили слепыми мордами. Костяные воротники пульсировали, наливались кровью, искали. Одна из тварей случайно задела другую лапой, та развернулась, цапнула в ответ, и обе замерли, поняв ошибку.

Азиат прижимал маршала к песку и думал. Сердце колотилось в груди так громко, что казалось — твари услышат. Маршал под ним дышал широко открытым ртом — редко, тихо. Одна из тварей прошла в полуметре от них. Остановилась. Повела ушами-воронками. Азиат задержал дыхание. Маршал зажмурился.

Тварь постояла, клацнула зубами и побежала дальше. Азиат медленно повернул голову. Седельные сумки лежали в трёх метрах — там, где он сел, когда спустился в ложбину. Пахло от них за версту — даже он чувствовал, а твари, наверное, чуяли в десятки раз острее. Старая кожа, пропитанная конским потом.

Азиат толкнул маршала в плечо — лежи, мол, — развернулся и медленно, пополз к сумкам. Каждое движение — на грани слышимости, вязкое, тяжелое. Ладонь ложилась на горячий на песок, колено шло вперёд, тело за ним. Ладонь, колено, тело. Ладонь, колено, тело. Твари сновали вокруг, и одна пробежала прямо по его голени. Азиат замер. Тварь постояла и побежала дальше.

Он дополз. Взялся за ремень сумки. Медленно намотал на кулак. Медленно поднял руку. И швырнул. Сумки полетели в сторону, противоположную выходу из ложбины. Упали на песок с глухим, влажным стуком — тяжёлые, набитые деньгами. Одна расстегнулась и пачки купюр рассыпались по земле. Звук пошёл по ложбине, как круги по воде. Твари замерли. Сотня голов повернулась в одну сторону. Сотня костяных воротников налилась кровью. Секунда тишины — и вся масса рванулась к сумкам, струясь по песку сплошной чешуйчатой волной.

Азиат уже был на ногах. Дёрнул маршала за плечо, рывком поднял на ноги. Маршал пошатнулся, и Азиат поймал его, удержал, и на секунду их лица оказались совсем близко — глаза в глаза. Маршал смотрел на него, и в этом взгляде, сквозь пелену дрожащего от жара воздуха, больше не было ни злобы, ни служебного рвения. Только немая покорность перед этим пеклом. И ужас. Азиат показал рукой направление — туда, где виднелся подъем. Маршал кивнул.

Они пошли. Быстро, но не бегом — бежать было нельзя, топот привлёк бы внимание. Они шли плечом к плечу, двое, которые минуту назад готовы были вцепиться друг другу в глотки, и молчали. Песок скрипел под ногами, но позади этот скрип заглушался другим — шелестом, клацаньем, сухим шорохом чешуи о песок. Твари рвали сумки в клочья.

У края ложбины Азиат обернулся. Сумок уже не было видно. Только кишащая масса тел, костяные воротники, пульсирующие в такт невидимому ритму, и облако пыли над ними. Скоро они закончат с сумками и вернутся. Надо уходить. Азиат хлопнул маршала по плечу — и показал вперёд. Маршал помедлил ровно секунду. Потом кивнул.

И они пошли, бессловесные в безмолвном, где слова испарялись, не родившись, и скрип раскаленного песка говорил за них. За их спинами солнце клонилось к закату, и ложбина постепенно покрывалась тенью. Ещё час, и она наполнится жизнью — слепой, зубастой, голодной. Но к тому времени они будут далеко отсюда.