Каменный Пояс

Глава 1: Двухсотый метр

Проволока на ручке тридцатилитровой жестяной тары протёрлась доочиста и теперь при каждом шаге тёрлась о брезент рабочей рукавицы, издавая противный, тонкий писк. Лесь чувствовал, как внутри перчатки ладонь срывает в кровь. Металл был холодным, но пот тёк по запястьям, оставляя грязные разводы на обшлагах старой ватной куртки.

Он остановился у пикета с полустёртой цифрой «200», опустил груз прямо на мокрую шпалу и опёрся спиной о холодную дугу бетонной отделки туннеля. Лоб был липким. Налобный фонарь, собранный из треснувшего пластикового корпуса довоенного китайского прожектора и трёх припаянных напрямую литий-ионных банок, выдавал неровный круг света. В этом луче медленно кружилась мелкая, как мука, каменная пыль, поднятая их собственными шагами. Литиевые элементы остывали от заморозков, и свет с каждой минутой становился всё более тусклым.

Вокруг стоял тот особый, густой гул, который никогда не прекращается в подземных перегонах. Не тишина, а именно изношенный звук: где-то далеко, километром севернее, капала из проржавевшего стыка грунтовая жижа; вентшахты наверху глухо ловили порывы ветра с поверхности, превращая их в низкий, едва различимый ухом свист. Земля над ними весила миллионы тонн, и Лесь иногда чувствовал этот вес физически — как давление в ушах.

— Лесь, хорош прохлаждаться, — Савва вынырнул из темноты на шаг вперед, его фигура казалась размытым пятном. — Нам ещё через соединительную ветку эту дуру тащить. Если патруль со «Спортивной» решит проверить сбойку, мы с тобой тут и останемся. У них приказ — всё неучтённое горючее конфисковывать под расписку. А распиской ты сестру не накормишь.

Лесь промолчал, сглотнув сухую слюну. Во рту стоял стойкий привкус дешёвого моторного масла — керосин из канистры слегка подтекал через самодельную резиновую прокладку под пробкой. Этот запах въелся в кожу рук, в одежду, даже в волосы. На «Заставе» — так теперь называли Геологическую — литр такого топлива стоил три суточных пайка прессованного грибного жмыха. Или две обоймы кустарных патронов, если повезёт найти глупого перекупщика.

Савва подошёл ближе, тяжело дыша. На нём был старый армейский бушлат без шевронов, засаленный на локтях до зеркального блеска. Старик помнил город до того, как его выжгло. Он был из тех, кто застал работающие трамваи и магазины с витринами из прозрачного стекла, но сейчас от той жизни у него остались только глубокие морщины вокруг рта и привычка постоянно оглядываться на каждый шорох.

— Давай, берись, — Савва подхватил канистру с другой стороны, продев через проволочную петлю кусок толстого кабеля, чтобы не так резало пальцы. — Пошли. Дрезина на стрелке стоит, я её ветками закидал, но если кто с собакой пойдёт — пиши пропало.

Оружие Леся — самопал из куска дюймовой стальной трубы, прикрученной синей изолентой к выстроганному из сосновой доски прикладу, — больно било по бедру при каждом движении. В патроннике сидел единственный заводской патрон седьмого калибра, с чуть позеленевшим от сырости капсюлем. Ещё три таких же лежали глубоко в кармане брюк, завернутые в промасленный клочок газеты. Это был весь его запас. Всё остальное, что делали в мастерских на станциях, — так называемые «срезки» из свинцовых пломб и колотого чугуна — годилось разве что для стрельбы в упор по крысам. Настоящий патрон берегли для людей или для того, что иногда спускалось из вентиляционных коллекторов.

Они прошли ещё метров пятьдесят, когда туннель вильнул вправо. Здесь начиналась техническая зона. На рельсах, перекосившись на правый бок из-за лопнувшей пружины амортизатора, стояла их дрезина — громоздкая платформа из сваренных уголков с ручным приводом-качалкой.

Лесь с глухим стуком опустил канистру на железный настил. Внутри платформы что-то звякнуло.

— Тише ты, дурная твоя голова, — Савва мгновенно замер, полуобернувшись назад.

Лесь тоже застыл, не снимая руки с ремня самопала. Из глубины дренажного лотка, проходящего под путями, донёсся странный звук. Это не было каплями воды или треском остывающего бетона. Звук напоминал сухое, частое шуршание, словно кто-то быстро перебирал пальцами по ржавой металлической сетке. Звук приближался со стороны заброшенного коллектора, который уходил вниз, в старые кабельные трассы под центром города.

— Фонарь вырубай, — одними губами скомандовал Савва, протягивая руку к своему выключателю.

Круг света на стене исчез. Тёмнота в туннеле не была чёрной — глаза, привыкшие к полумраку, различали едва заметные фосфоресцирующие разводы плесени на тюбингах и тусклый отсвет далекого аварийного перегонного светильника в полукилометре впереди. Запахло мокрой псиной и старой, залежалой мукой. Холодный воздух, тянувший с поверхности сквозь вентиляцию, принёс запах гари и сырой земли.

Шуршание прекратилось прямо под их дрезиной. Лесь медленно опустился на колено, нащупывая пальцами холодный курок самопала. Металл отозвался привычным, сухим щелчком взвода.

Звук под дрезиной не просто прекратился — он словно впитался в ржавое железо платформы. Наступила та разновидность тишины, когда собственное дыхание кажется слишком свистящим, а стук сердца в грудной клетке отдаётся в висках тяжёлыми, глухими толчками.

Лесь лежал животом на ледяном настиле дрезины, прижавшись щекой к шершавому, пахнущему мазутом углу платформы. Левая рука затекла, но он не шевелился. Пальцы правой руки намертво обхватили самодельный деревянный приклад. Ствол самопала был направлен вниз, в тридцатисантиметровый зазор между нижним краем дрезины и бетонным основанием перегона.

В темноте перегона пахло уже не просто мокрой псиной. Запах изменился, стал густым, сладковатым и липким — так пахнет мясо, которое несколько дней пролежало в закрытом сыром подвале, засыпанное хлоркой. Этот запах шёл снизу, из прямоугольного проёма дренажного колодца, чугунная решётка которого была сдвинута в сторону ещё пару лет назад во время какого-то ремонта.

Савва сидел с другой стороны рычага-качалки, сжавшись в комок. Лесь не видел его лица, но слышал, как старик едва заметно, со скрипом перебирает пальцами по брезенту своего бушлага, нащупывая в кармане нож или старую отвёртку. Савва не взводил затвор своего оружия — у него был старый револьвер неизвестной кустарной сборки, и каждый щелчок барабана там звучал как удар молотка по наковальне.

Прошло около двух минут. Время под землёй в такие моменты тянется иначе: кажется, что минуты разбухают, становятся тяжёлыми и неподвижными, как бетонные блоки над головой.

Затем из дренажного люка донёсся новый звук. Это было не шуршание. Это был долгий, влажный, втягивающий выдох. Словно кто-то огромный, с наполовину забитыми слизью лёгкими, с трудом втягивал в себя холодный воздух туннеля. За выдохом последовал короткий, костяной стук — что-то твёрдое, напоминающее отросший роговой нарост или обнажённую суставную кость, стукнуло о внутреннюю стенку чугунной трубы коллектора.

Лесь почувствовал, как по спине, несмотря на холод, поползла струйка ледяного пота. В темноте перед его глазами поплыли серые пятна — сказывалось кислородное голодание и напряжение. Он заставил себя не моргать. В пяти метрах впереди, там, где туннель делал плавный изгиб, на стыке тюбингов слабо светилась полоса фосфоресцирующей гнили. И эта полоса вдруг прервалась.

Что-то массивное, лишённое четких контуров, медленно поднималось из дренажного лотка, перекрывая собой это ничтожное бледное свечение.

Существо не шло на четырёх лапах и не выпрямлялось во весь рост. Оно двигалось плавно, как кусок тяжёлого густого дегтя, переваливающийся через шпалы. Раздался тихий, хлюпающий звук — тварь перенесла вес своего тела на мокрое дерево, и из-под её брюха или лапы выдавило порцию застоявшейся, гнилой жижи межшпального лотка.

Савва резко, судорожно втянул воздух сквозь зубы. Этот звук выдал их.

Тварь мгновенно отреагировала. Направление её движения изменилось. Шуршание возобновилось с бешеной скоростью — существо не побежало, оно скользнуло по шпалам прямо к дрезине, издавая низкий, вибрирующий рокот, от которого завибрировал тонкий металлический настил под животом Леся.

— Стреляй! — хрипло, сорвав голос на фальцет, крикнул Савва и одновременно щёлкнул выключателем своего фонаря.

Яркий, неоткалиброванный луч синеватого диода ударил в темноту, выхватив из неё кусок туннеля в двух метрах от колеса дрезины.

Лесь успел увидеть это лишь долю секунды. У существа не было глаз — на их месте бугрилась толстая, складчатая кожа серо-белого, трупного цвета, сплошь покрытая мелкими, шевелящимися волосками. Нижняя челюсть была неестественно длинной, раздвоенной посредине, и с неё на ржавую рельсу тянулись длинные нити густой, зеленоватой слюны. Вместо передних конечностей из суставов торчали три костлявых, лишённых кожи выроста, похожих на тупые лопаты, которыми тварь с невероятной скоростью цеплялась за выемки в бетоне и шпалах. Она была размером с крупного борова, но плоская, словно приплюснутая колоссальным давлением подземных глубин.

Лесь нажал на спусковой крючок самопала.

Трубу ружья рвануло вверх с такой силой, что отдачей Лесю едва не выбило плечо. Оглушительный грохот выстрела в замкнутом пространстве сработал как звуковая граната — в ушах мгновенно зазвенело, а туннель заволокло плотным, вонючим облаком порохового дыма, в котором диодный свет Саввы превратился в сплошную белую стену. Заводской патрон сработал штатно: сноп старой дроби и пороховые газы в упор ударили в бледную тушу существа.

Тварь издала звук, похожий на визг пилы, встретившей в дереве гвоздь. Её отбросило назад, на шпалы. Она забилась, заколотила своими костяными выростами по рельсам, издавая оглушительный скрежет. Железная платформа дрезины подпрыгнула — существо в предсмертных судорогах подкатилось под колесо.

— Заводи! Заводи, твою мать! — орал Савва, бросая фонарь на настил и хватаясь за рукоятку ручного привода. Старик рвал рычаг на себя с такой силой, что на его шее надулись синие вены. — Лесь, помогай! Если она не одна, нам хана! На этот шум сейчас все нижние уровни поднимутся!

Лесь, отшвырнув бесполезный теперь пустой самопал, прыгнул к противоположному концу качалки. Его левое ухо ничего не слышало, внутри стоял сплошной писк. Ладони, сорванные проволокой от канистры, скользили по холодному железу рычага, оставляя на нём тёмные отпечатки.

Они начали качать вдвоём, ломая ритм, сбиваясь, тяжело хрипя. Дрезина неохотно, со страшным скрипом несмазанных букс, сдвинулась с места. Колесо с глухим толчком переехало через что-то мягкое и одновременно хрустящее — судорожно дёргающееся тело мутанта позади. Платформу тряхнуло, канистра с керосином опасно наклонилась, но устояла, зажатая между металлическими уголками.

Ритм поймали на третьем метре. Вверх — вниз. Вверх — вниз.

Тяжёлая железная машина медленно набирала ход, уходя по рельсам в сторону южного перегона, к границам «Заставы». Позади них, в туннеле, окутанном пороховым дымом, визг раненой твари начал затихать, но вместо него из дренажного коллектора донёсся новый звук — множественный, нарастающий гул десятков таких же сухих, шуршащих тел, выбирающихся наверх, на запах свежей крови.

Рычаг дрезины ходил ходуном, вырываясь из разбитых ладоней. Лесь работал спиной, чувствуя, как под курткой трещит старая ткань, а мышцы пониже лопаток наливаются свинцовой тяжестью. Вверх — вниз. Вверх — вниз. В ушах после выстрела всё ещё стоял тонкий, сверлящий писк, сквозь который прорывался глухой стук колес о стыки рельсов.

Позади, в глубине туннеля, шуршание десятков бледных тел начало сливаться в единый, накатывающий гул. Твари из дренажа не умели быстро бегать по прямой, но они двигались сплошным потоком, заполняя собой лоток меж шпал, цепляясь костяными выростами за кабели на стенах и подталкивая друг друга в темноте. Запах гнилого мяса догонял дрезину, смешиваясь с едким угаром сгоревшего пороха.

Савва качал напротив, его лицо в тусклом отсвете падающего на настил фонаря казалось высеченным из серого известняка. Рот старика был полуоткрыт, с посиневших губ срывались глухие, свистящие выдохи. При каждом движении рычага вниз его раненая правая рука неестественно выворачивалась, но он не отпускал поручень. Он знал, что если дрезина потеряет ход хотя бы на минуту, они оба останутся здесь, в сбойке, и их кости через неделю будут так же гладко обглоданы, как у тех, кто пытался уйти с вокзала тридцать лет назад.

Туннель резко вильнул в сторону, рельсы пошли под уклон. «Ласточка» прибавила ход, колеса испуганно зазвенели на старой стрелке. Впереди, метрах в двухстах, из темноты проступило тусклое, оранжевое пятно. Это был передовой блокпост «Заставы», обустроенный на развилке перед самой платформой Геологической.

Но вместо привычного приветственного окрика часовых Лесь увидел то, от чего у него перехватило дыхание.

Гермозатвор — массивная, многотонная стальная плита, которая обычно была поднята под самый свод туннеля, — сейчас была опущена больше чем наполовину. Она зависла в полутора метрах от рельсов, скалясь нижним краем, с которого свисали обрывки старых резиновых уплотнителей. Из-за плиты, со стороны станции, пробивался резкий свет мощных карбидных ламп, но проезд был перекрыт тремя рядами колючей проволоки, натянутой между железными козлами. За козлами, уложив стволы самозарядных карабинов на мешки с песком, замерли трое в глухих противогазах с круглыми стеклами-глазницами.

— Тормози! — хрипло выплюнул Савва, бросая рычаг и наваливаясь всем телом на ржавый рычаг ручного тормоза.

Колодки с диким, визжащим скрежетом впились в колеса. Дрезину швырнуло юзом. Канистра с керосином сорвалась со своего места, с грохотом перевернулась и ударилась о борт платформы. Из-под пробки брызнула темная струя жидкой валюты. Платформа остановилась всего в пяти метрах от колючей проволоки, выбивая искры из рельсов.

— Стоять! Назад гони! — из-за мешков с песком поднялся рослый караульный в брезентовом плаще. Ствол его карабина смотрел прямо в грудь Лесю. Голос сквозь резиновый клапан противогаза звучал глухо, как из бочки. — Станция закрыта! На перегоне карантин! Любое движение к затвору — стреляем на поражение!

— Свои, Михей, свои! — Савва поднял руки, тяжело дыша и кашляя от поднявшейся пыли. — Это мы, с обхода! Керосин привезли со сбойки! Сзади твари из дренажа, они на хвосте сидят! Открывай, сука, сожрут же!

Караульный даже не шелохнулся. В оранжевом свете карбидок Лесь видел, как за его спиной, в глубине станции, суетятся люди в таких же защитных костюмах. Они таскали какие-то ящики, а из вентиляционного короба над платформой доносился низкий, монотонный стук дизеля, работающего на пределе возможностей. Запах со стороны станции шел странный — не привычный дым костров и вареных грибов, а резкий, бьющий в нос запах жженой шерсти и дезинфицирующего фенола.

— Назад, Савва, я сказал! — Михей передернул затвор карабина. Щелчок был сухим и коротким. — На станции «черная гниль». Двое суток назад с южного тупика занесло. Люди кровью харкают и заживо разлагаются. Начальник приказал опустить затворы на всех ветках. Никого не впускать и не выпускать. Кто из туннелей идет — всех в отстойник или в расход. Нам чужая зараза не нужна.

Лесь медленно опустил руку к канистре, пытаясь поднять её и перевернуть, чтобы не вытекло последнее горючее. Ладони горели, кожа на пальцах лопалась от напряжения. Он посмотрел назад, в темноту, откуда они только что примчались.

Шуршание прекратилось. Это было плохим знаком. Твари не ушли — они просто сгруппировались на границе света от карбидных ламп, приспосабливая свои лишенные глаз бледные морды к непривычному оранжевому сиянию. В темноте, всего в тридцати метрах от блокпоста, бетонный пол туннеля словно шевелился. Лесь заметил, как из дренажного лотка медленно высунулся один костяной вырост, похожий на грязную лопату, нащупывая трещину в шпале.

— Михей, послушай, — Лесь шагнул вперед, выставив перед собой пустую руку, а второй придерживая канистру. — У меня там Кира. Сестра моя на медпункте работает. Она жива? Что с ней?

Караульный на секунду опустил ствол, его стеклянные глаза-глазницы качнулись в сторону станции, словно он взвешивал, стоит ли говорить.

— Твоя Кира в первом секторе, где все зачумленные, — глухо ответил Михей. — Их там заперли. Доктор сказал — надежды нет. Фильтры полетели, вода пошла грязная, верхние горизонты прорвало. Так что тебе туда незачем, парень. Ложись на дрезину и катите обратно на «Спортивную». Может, там примут.

— На «Спортивной» военные, они нас к стенам прижмут за незаконный вывоз горючего! — крикнул Савва, делая шаг к колючей проволоке. — Михей, мы тридцать лет друг друга знаем! Возьми керосин! Здесь тридцать литров, чистый, без воды! Отдай начальнику, пусть пропустит!

В этот момент из темноты позади дрезины раздался короткий, пронзительный визг. Первая тварь, самая крупная, не выдержала и прыгнула вперед, выкатившись из перегона прямо на рельсы. Её бледное, серое тело в оранжевом свете казалось покрытым слизью. Она с ходу ударилась в заднее колесо «ласточки», перевернув платформу набок. Канистра с грохотом отлетела к стене туннеля, и остатки керосина темной лужей растеклись по бетону.

— Огонь! — рявкнул Михей, вскидывая карабин.

Блокпост взорвался грохотом. Трое часовых открыли беглую стрельбу по темноте перегона. Вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из мрака десятки шевелящихся, бледных тел, которые сплошной волной катились по туннелю. Пули с глухим стуком впивались в бледное мясо, вырывая куски серой кожи, но твари не останавливались. Они перли вперед, нажимая своей массой на перевернутую дрезину.

Лесь упал на живот, закрывая голову руками. Пуля из карабина прошла в паре сантиметров над его ухом, выбив бетонную крошку из стены. Савва успел выхватить свой кустарный револьвер и дважды выстрелил в упор в морду твари, которая тянулась к его ноге своим раздвоенным костяным выростом. Тварь дернулась, завалилась набок, но сзади на неё уже навалились другие.

— К затвору! — заорал Савва, хватая Леся за шиворот куртки и волоча за собой к колючей проволоке. — Лесь, под затвор ползи! Они не успеют его закрыть!

Один из караульных на блокпосте, молодой парень, с криком выронил карабин — бледная лопатообразная конечность мутанта, высунувшаяся из-под мешков с песком, мертвой хваткой вцепилась ему в лодыжку и с силой дернула назад, в темноту. Михей попытался перехватить парня, но волна бледных тел уже захлестнула бруствер. Блокпост превратился в сплошное месиво из криков, выстрелов в упор и хруста ломающихся костей.

Лесь, извиваясь всем телом, протиснулся под нижним рядом колючей проволоки, чувствуя, как ржавые зубья с мясом вырывают куски рукава и режут плечо. Он не оборачивался. Страх — чистый, животный, выжигающий все мысли — гнал его вперед, под стальную губу опускающегося гермозатвора.

Затвор медленно, с тяжелым гулом гидравлики, пополз вниз. Просвет между нижним краем стальной плиты и рельсами стремительно уменьшался: метр… восемьдесят сантиметров… пятьдесят…

Лесь бросился вперед рыбкой, проскальзывая под многотонной железной дугой прямо по маслянистым шпалам. Вслед за ним, тяжело хрипя, попытался протиснуться Савва. Старик успел просунуть голову и плечи, но его тяжелый армейский бушлат зацепился за выступающий болт на рельсе.

— Лесь! Помоги! — хрипел старик, его лицо, оказавшееся в светлой зоне станции, было перекошено от боли.

С той стороны затвора, в темноте перегона, раздался жуткий, чавкающий звук. Твари добрались до него. Савва дернулся всем телом, его глаза округлились, на губах выступила густая, темная пена. Что-то с колоссальной силой тянуло его обратно, в темноту туннеля, сдирая кожу с плеч.

Стальная плита гермозатвора с глухим, сокрушительным ударом опустилась на шпалы, намертво отрезав перегон от станции.

Лесь лежал на бетонном полу Геологической, тяжело дыша и глядя на глухую стену серого металла перед собой. Вокруг него стоял резкий запах фенола, а впереди, в полумраке станционного перехода, уже слышались тяжелые шаги людей в защитных костюмах, спешащих к закрытому затвору с огнеметами наперевес. Он остался один, в самом сердце зачумленной станции, где его никто не ждал.

Тяжёлый, вибрирующий удар многотонного гермозатвора ещё долго отдавался в подошвах Леся. Звуки из перегона — выстрелы Михея, предсмертный хрип Саввы, влажный скрежет тварей — отсеклись мгновенно, словно их выключили тумблером. Остался только глухой, ровный гул вентиляции станции и шипение карбидных ламп, установленных на треногах вдоль путей.

Лесь лежал на животе, уткнувшись лицом в мелкую гранитную крошку, перемешанную со старой мазутной грязью. Плечо, распоротое ржавой колючей проволокой, горело так, будто к нему прижали раскалённое железо. Куртка на спине была мокрой от пота и чужой крови. Он заставил себя перевернуться на бок, подтянул колени к подбородку и уставился на глухую стену серого металла. Нижний край затвора намертво придавил к шпалам обрывок Саввиного бушлага. Из-под стальной плиты медленно вытекала тёмная, густая струйка. Лесь отвернулся. Саввы больше не было. Савва, который помнил солнце, остался там, во тьме Двухсотого метра, разобранный на части бледными слепыми падальщиками.

— Вон он! Лежит у путей! Живой, сука!

С платформы, тяжело топая подкованными сапогами по бетонным ступеням технологического спуска, бежали трое. Лесь зажмурился от ударившего в глаза резкого луча мощного переносного прожектора. Люди были одеты в глухие, прорезиненные довоенные химкостюмы Л-1, покрытые бурыми пятнами. На головах — серые шлемы гражданской обороны с массивными стёклами противогазов маски ППМ-88. За спинами у двоих висели тяжёлые баллоны, соединённые гофрированными шлангами с длинными металлическими брандспойтами.

Запахло фенолом, хлорной известью и едким, кислым дымом — санитарная команда «Заставы».

— Не шевелись! Руки за голову, рожу в пол! — гаркнул тот, что шёл впереди, вскидывая укороченный автомат с приваренным к стволу самодельным глушителем.

Лесь даже не подумал сопротивляться. У него не осталось сил ни на борьбу, ни на побег. Он послушно сцепил пальцы на затылке, чувствуя, как под ногтями скребёт засохшая туннельная грязь. Его грубо перевернули на спину. Чей-то тяжёлый сапог наступил на раненое плечо, и Лесь прикусил губу до крови, чтобы не заорать.

— Чистый? Или со сбойки заразу притащил? — голос старшего сквозь клапан выдоха звучал металлически и безжизненно. — Осмотри его. На Двухсотом ме метель с поверхности прорывала, там верхние грунты текут. Если подхватил «чёрную», жги его прямо здесь, к платформе не подноси.

Второй санитар нагнулся, бесцеремонно рванул ворот куртки Леся, осматривая шею под челюстью. Пальцы в толстой резиновой перчатке грубо надавили на лимфоузлы. Лесь сжался. Он знал, что ищут: первый признак «чёрной гнили» — тёмные, похожие на гематомы узлы под кожей, которые лопаются через двенадцать часов, превращая лёгкие человека в кровавую кашу.

— Узлы чистые. Лимфа в норме. Но плечо распорото, кровит. И от него разит керосином, как от бочки.

— Керосин… — старший опустил автомат, его скрытые за стеклом глаза сощурились. — Это Леська, пацан Саввы с обхода. Они за горючим на дальнюю сбойку ходили. Где старик, парень? Где Савва?

— Там, — Лесь кивнул головой в сторону затвора, голос был хриплым, еле слышным. — Твари из нижнего дренажа поднялись. Савву… затянуло. Канистра перевернулась. Всё вытекло. Там, за плитой.

Станичники переглянулись. Сквозь стёкла масок было не видно их лиц, но Лесь почувствовал, как напряжение среди них сменилось глухой, глубинным отчаянием. Тридцать литров чистого керосина, ради которых они с Саввой трое суток ползали по заброшенным кабельным коллекторам под угрозой облучения, теперь смешались с грязью перегона. Без этого горючего дизель-генератор в техническом секторе «Заставы» протянет от силы дня три. А без генератора остановятся насосы, откачивающие жёлтую жижу из нижних демидовских выработок. Станцию просто затопит в течение недели.

— Сука… — тихо выругался старший санитар. — Кончился наш свет. Ладно, поднимай его. Тащи в третий сектор, в отстойник. Пусть док посмотрит. Если к утру не закашляет кровью — решим, что с ним делать. А самопал его сожгите. На нём туннельная слизь.

Леся грубо рванули за шиворот, ставя на ноги. Ноги не держали, голова кружилась. Его повели вверх по ступеням на платформу Геологической.

Станция, которую Лесь знал с детства как шумный, хоть и грязный перекрёсток, сейчас выглядела мертвой. Обычные палатки из брезента и старых рекламных баннеров, где раньше жили семьи путейцев и грибоводов, были наглухо зашнурованы или заколочены досками. На путях стояли три грузовые платформы, превращённые в импровизированные баррикады из мешков с песком и листов ржавого железа. Повсюду горели редкие, коптящие фитили-жировики — масло экономили, карбидки оставили только на блокпостах. По платформе медленно волокли деревянную телегу, накрытую брезентом, из-под которого торчали отекшие, посиневшие человеческие ступни. Запах фенола здесь был настолько густым, что глаза резало, а в горле стоял непреходящий химический спазм.

Его провели мимо центрального перехода, где за двойным кордоном из колючей проволоки угадывался вход в первый сектор — станционный медпункт. Именно там, за плотными слоями брезентовых штор, сейчас находилась Кира. Лесь попытался дернуться в ту сторону, но санитар сильно ткнул его стволом автомата под ребра.

— Не дури, пацан. Туда хода нет. Там живых уже не осталось, одни смертники. Доктор их морфием глушит, у кого патронов хватает выкупить, а остальные так… воют.

Леся привели к дальнему тупику станции, где раньше располагались служебные помещения дежурного по вокзалу. Сейчас здесь был обустроен третий сектор — карантинный отстойник для тех, кто прибыл из перегонов или контактировал с больными. Тяжёлая железная дверь с приваренным снаружи навесным засовом со скрипом открылась. Его толкнули внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась, погрузив комнату в полумрак.

Здесь пахло сырой штукатуркой, старыми матрасами и потом. Единственным источником света была тусклая лампа-шестивольтовка под потолком, питающаяся от старого автомобильного аккумулятора, стоявшего в углу. На полу, на грязных ватных тюфяках, сидели и лежали ещё человек пять.

— Ещё один смертник, — донёсся сухой, простуженный голос из дальнего угла.

Там, прислонившись спиной к ободранной стене, сидел человек в странной одежде. Это был не станционный бродяга и не боец «Комитета Порядка» с севера. На нём был плотный, тёмно-серый комбинезон из незнакомого Лесю материала, с множеством скрытых карманов и пластиковых креплений. Лицо мужчины было бледным, с острой клиновидной бородкой, а на рукаве комбинезона угадывался полустёртый логотип — стилизованное изображение шестерёнки и восходящего луча.

Лесь тяжело опустился на свободный матрас у двери, прижимая здоровую руку к раненому плечу. Кровь просачивалась сквозь пальцы.

— Не дёргайся, парень, быстрее истечёшь, — мужчина в комбинезоне медленно поднялся, подошёл к Лесю и присел на корточки. Его движения были уверенными, не похожими на суету напуганных станичников. Из кармана комбинезона он достал небольшой пластиковый тюбик и чистый кусок марли. — На, прижми. Это антисептик с верхних складов. Хоть гнить не начнёшь от ржавчины.

— Ты кто? — Лесь взял марлю, поморщившись от резкого запаха ментола и спирта, исходившего от тюбика. — Не с Заставы. И не с Проспекта.

Мужчина усмехнулся, но глаза его остались холодными, как бетон под ногами.

— Зови меня Наум. Я с севера, верно. Но повыше Проспекта. С Уралмаша я, парень. Из тех самых «закрытых цехов», про которые ваши бродяги у костров сказки сочиняют.

Лесь замер, забыв про боль в плече. Слова Саввы, сказанные перед смертью на дрезине, всплыли в памяти: «Туда три экспедиции ходили… Ни один человек живым не вернулся».

— Лжёшь, — тихо сказал Лесь, оглядываясь на остальных заключённых в комнате. Те лежали неподвижно, безучастные ко всему. — С Уралмаша не возвращаются. Там автоматика всех косит.

— Автоматика косит тех, кто лезет без кодов доступа и с пушками наперевес, — Наум сел рядом, обхватив колени руками. — Ваши военные с Проспекта думали, что пришли на склад металлолома. Вот их система защиты и списала в утиль. А я инженер-технолог третьего сектора жизнеобеспечения. Вернее, был им, пока наш главный реактор не начал сыпаться.

Наум наклонился ближе к Лесю, его голос опустился до едва различимого шёпота.

— Ваша «чёрная гниль» на Заставе — это не сырость и не грязная вода, парень. Это биологический маркер. Экспериментальный штамм, который наши умники сорок лет назад законсервировали в нижних хранилищах под вокзалом. Месяц назад на Проспекте взорвали старый кабельный коллектор, пытались пробить проход к нижним складам. Пробили на свою голову. Герметизация нарушена. Штамм пошёл по водоносному слою прямо сюда, к вам. И Проспект об этом знает. Они потому и приказали закрыть затворы. Они не станцию спасают. Они свидетелей зачищают, чтобы зараза до их чистых бункеров не дошла. Вас всех здесь похоронят, Лесь. И тебя, и сестру твою, и всю эту Заставу.

Лесь слушал, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного, осознанного ужаса. Это был не тот страх, что охватывал его при виде мутантов в перегоне. Это был страх перед холодной, расчётливой силой людей, которые сидели на севере и одним росчерком карандаша приговорили к смерти несколько сотен человек под землёй.

Глава 2 Под Платформой

Слова Наума застряли в голове Леся тяжёлым, угловатым обломком бетона. В комнате карантинного отстойника пахло старыми сырыми матрасами, пропотевшим тряпьём и ментолом от выданной инженером марли. Плечо под антисептиком горело, но кровь постепенно густела, схватываясь тёмной коркой.

Остальные заключённые — четверо мужчин из путейских бригад — лежали на полу пластом, уставившись в потолок. Один из них периодически мелко, сухо вздрагивал, но не издавал ни звука. Люди на «Заставе» привыкли к потерям, но эта тишина ожидания казни давила сильнее, чем миллионы тонн земли над головой.

Лесь повернулся к Науму, который снова уселся в углу, методично проверяя застёжки на своём плотном сером комбинезоне.

— Если всё так, как ты говоришь, — шёпотом начал Лесь, стараясь, чтобы путейцы его не услышали, — зачем ты здесь? Человек с Уралмаша, который знает коды доступа, сидит в запертой комнате на Геологической и ждёт, пока его сожгут?

Наум криво усмехнулся, не поднимая глаз. Его пальцы перебирали пластиковый клапан на левом рукаве.

— Меня взяли на перегоне возле «Площади», — глухо ответил он. — Ваш патруль с Заставы. Я шёл сюда не для того, чтобы сдаваться. На Уралмаше, в третьем блоке, остался работающий лабораторный комплекс. Автоматика держит периметр, но фильтры реактора сыплются, как я уже говорил. Мне нужны были люди с Заставы — рабочие руки, которые умеют держать инструмент и не боятся радиации, чтобы заменить сборки охлаждения. Взамен я нёс то, что могло спасти эту станцию.

Наум аккуратно расстегнул потайной внутренний карман комбинезона и выудил оттуда плоский металлический пенал. Щелкнула защёлка. Внутри, в ложементах из плотного пористого пластика, лежали три стеклянные ампулы с густой, прозрачной жидкостью.

— Это «Спектр-4». Прототип сыворотки, — Наум закрыл пенал и спрятал его обратно. — Не панацея, но он блокирует маркер гнили в крови на ранней стадии. Если твоя сестра подхватила её недавно — это её единственный шанс. Но здесь, за этой дверью, нас просто пустят в утиль вместе со стёклами противогазов. Комитет Порядка с Проспекта уже выслал санитарный отряд ликвидации. Они не лечить пришли, Лесь. Они пришли закрыть вопрос с утечкой. Принципиально.

Лесь сжал кулаки. Внутри него, пробивая оцепенение от гибели Саввы, зашевелилась глухая, злая решимость. Кира. Его одиннадцатилетняя сестра, которая осталась на медпункте после того, как их мать умерла от лучевой болезни два года назад. Он обещал матери, что вытащит её. Что они найдут место, где сквозь щели вентшахт не течёт жёлтая вода.

— Сзади, за фальшстеной, есть старый кабельный колодец, — Лесь указал глазами на ободранный угол комнаты, где из стены торчал пучок обрезанных, почерневших проводов. — До войны там шла проводка к пультам дежурного. Он выходит в вентиляционную шахту подплатформенного пространства. Оттуда можно проползти под путями прямо к первому сектору, под медицинские палатки. Но стена там — кирпич в один слой, оштукатуренный. Если начнём ломать — часовой за дверью услышит с первого удара.

Наум поднялся, подошёл к указанному углу и аккуратно постучал костяшками пальцев по кладке. Звук вышел глухим, но в одном месте — там, где штукатурка вздулась от сырости — отозвался пустотой.

— Услышит, — согласился инженер. — У часового на входе старый АКСУ. Парень из местных, судя по голосу, когда меня оформляли. Автомат у него довоенный, «Ксюха», укороченный. Ломать в открытую нельзя. Нужен отвлекающий манёвр.

Лесь оглянулся на лежащих путейцев. Один из них, самый молодой, с грязной повязкой на голове, вдруг шумно, с хрипом втянул воздух и зашёлся в глубоком, лающем кашле. Он судорожно схватился за горло, его тело выгнулось дугой на матрасе. Из-под пальцев, которыми он зажимал рот, по подбородку потекла густая, почти чёрная струя крови. Остальные путейцы в ужасе шарахнулись от него в стороны, забиваясь в дальние углы.

— Началось, — тихо сказал Наум, отступая на шаг. — У парня терминальная стадия. Маркер пошёл в лёгкие.

Лесь мгновенно понял, что это их единственный шанс. Он бросился к тяжёлой железной двери и со всей силы заколотил в неё здоровым кулаком.

— Эй! На выходе! Сюда! Парню плохо, он кровью харкает! Он сейчас тут всех заразит, открывай, сука! — орал Лесь, срывая голос.

За дверью послышался металлический стук — часовой поднял автомат, послышались торопливые, шаркающие шаги. Тяжёлый засов снаружи скрежетнул, сдвигаясь с петель.

— Назад отошли все! Стреляю! — донёсся испуганный крик молодого парня-караульного.

Дверь приоткрылась на ширину ладони. В образовавшуюся щель просунулся круглый, закопчённый надульник автомата и серое стекло маски противогаза. Часовой пытался разглядеть, что происходит в полумраке комнаты. Парень заметно нервничал, ствол автомата в его руках мелко дрожал.

В эту же секунду Наум, проявив неожиданную для его хрупкого телосложения прыть, прыгнул вперед. Его рука в плотной перчатке комбинезона перехватила ствол автомата, уводя его в сторону от Леся. Лесь всем телом навалился на железное полотно двери, вышибая её наружу.

Часовой не успел нажать на спуск. От удара двери его отбросило назад, он затылком приложился о бетонную стену коридора. Автомат выскочил из его пальцев и с глухим звоном покатился по полу. Караульный застонал, хватаясь за голову, его противогаз съехал набок, обнажив бледное, прыщавое лицо подростка, которому едва исполнилось лет восемнадцать.

— Быстрее! — Наум подхватил упавший автомат, передернул затвор и закинул ремень на плечо. — Назад в комнату, заваливаем дверь!

Они влетели обратно. Лесь навалился на железную створку, закрывая её изнутри. Засова с этой стороны не было, поэтому Наум подтащил тяжелый, набитый песком матрас и подпёр им ручку, заклинив её обломком старой железной кровати.

— Путейцы, за мной, если жить хотите! — крикнул Лесь, бросаясь к сырому углу стены.

Но мужчины на полу даже не шелохнулись. Они сидели, прижав колени к груди, и с тупым, животным безразличием смотрели на бьющегося в судорогах товарища. Страх перед «чёрной гнилью» выжг в них остатки воли. Они знали, что даже если они выйдут со станции, идти им некуда — в перегонах их ждали твари или пули других блокпостов.

— Оставь их, они не пойдут, — Наум уже орудовал тяжелым металлическим штырем, выломанным из каркаса кровати.

Инженер с силой вогнал штырь в трещину между кирпичами фальшстены. Хрустнула сухая штукатурка, на пол посыпалась серая крошка. Лесь перехватил у него штырь, наплевав на боль в раненом плече, и начал яростно, с хрипом выламывать кирпичи. Один, второй, третий. Кладка оказалась старой, раствор от сырости давно превратился в труху. За кирпичами открылась узкая, абсолютно темная вертикальная щель, откуда потянуло ледяным сквозняком, пахнущим мокрым железом и крысиным пометом.

В дверь комнаты с той стороны уже колотили. Раздались крики, а затем — короткая, оглушительная очередь из автомата. Пули прошили тонкое железо двери насквозь, выбивая щепки из матраса-подпорки. Одна из пуль с визгом отрикошетила от потолка, осыпав их осколками штукатурки.

— Лезь первый! — Наум толкнул Леся к пролому. — Я за тобой!

Лесь выдохнул, сжался и протиснулся плечами в узкую щель. Внутри было так тесно, что бетонные выступы коллектора обдирали кожу сквозь куртку. Он перебирал ногами, нащупывая стальные скобы технической лестницы, уходящей круто вниз, в непроглядную темноту подплатформенного пространства «Заставы». Позади него в комнате раздался сильный удар — матрас не выдержал, дверь с грохотом распахнулась, и коридор заполнился криками штурмовой группы Комитета.

Лесь скользил по стальным скобам вниз, сдирая ногти и чувствуя, как ржавчина осыпается за воротник. Коллектор под комнатой дежурного был узким — бетонный гроб, в котором едва хватало места, чтобы не заклинило плечи. Над головой, в проломе стены, грохнула ещё одна автоматная очередь. Звук в замкнутом пространстве колодца отозвался сухим, глухим треском, а затем послышался глухой хрип кого-то из оставшихся в комнате путейцев и тяжёлый топот кованых сапог санитарного отряда.

— Быстрее, парень, быстрее! — Наум протиснулся следом, его плотный комбинезон шуршал по бетону прямо над головой Леся. Инженер тяжело, прерывисто дышал, от него пахло едким потом человека, который привык к чистым цехам, а не к ползанию по крысиным норам.

Ноги Леся наконец нащупали скользкое, податливое основание. Он соскочил со скоб и тут же ушёл почти по колено в холодную, вязкую жижу. Вода была ледяной, от неё сразу свело пальцы в сапогах. Это не была чистая грунтовая вода — это была сточная слизь подплатформенного пространства Геологической, собиравшаяся здесь годами. Запах фенола сверху сюда почти не проникал, уступив место тяжёлому, удушливому запаху тухлого жира, ржавого железа и мокрой плесени.

Лесь включил налобный фонарь, прикрыв ладонью стекло, чтобы оставить лишь тонкую, бледную щель света. Пространство под платформой представляло собой лабиринт из низких, высотой чуть больше метра, бетонных перегородок, поддерживающих гранитные плиты станции. Повсюду, словно гигантские чёрные вены, тянулись толстые пучки силовых кабелей. Кое-где изоляция на них потрескалась от сырости, и в темноте с противным шипением проскакивали редкие, бледно-зелёные искры. Воздух здесь был густым, неподвижным, и каждый вдох давался с трудом.

— Куда теперь? — Наум спрыгнул рядом, едва не потеряв равновесие в скользкой жиже. В руках он сжимал трофейную «Ксюху», ствол которой был покрыт мелкими каплями конденсата.

— Туда, направо, вдоль силового кабеля, — Лесь пригнулся, почти касаясь головой бетонных плит потолка, с которых свисали длинные, грязные известковые сосульки. — Метров через сто будет дренажная сбойка. Она проходит прямо под путями первого сектора. Там есть смотровой люк, он выходит в подсобку медицинского блока, куда стаскивали медикаменты. Главное — на кабели не наступить, где оплётка голая. Тут фаза со щитка «Проспекта» идёт, если закоротит — обуглимся до костей.

Они двинулись вперед, согнувшись в три погибели. Вода хлюпала под ногами, каждый шаг давался с трудом — ноги засасывало в густой, илистый осадок на дне коллектора. Лесь шёл первым, ведя пальцами по холодной стене. Плечо, распоротое проволокой, онемело от холода, но это было даже к лучшему: боль притупилась, сменившись глухим, ноющим чувством.

Над их головами, разделенные полуметровым слоем бетона и гранита, жили своей жизнью остатки «Заставы». Лесь отчетливо слышал глухие, вибрирующие удары — люди на платформе перетаскивали тяжелые ящики, строили новые баррикады. Пару раз доносились крики, искаженные толщей камня до неразличимого мычания, и сухой, торопливый стук прикладов о железные щиты. Станция готовилась к обороне. Или к зачистке.

Пройдя метров пятьдесят, Лесь резко замер, вытянув руку назад и коснувшись груди Наума. Инженер мгновенно застыл, перехватив автомат поудобнее.

Впереди, в узком проходе между двумя бетонными опорами, где уровень воды доходил уже до бедер, послышался отчетливый всплеск. Это не было каплей с потолка. Что-то тяжелое, массивное медленно перемещалось в воде, издавая глухое, сытое чавканье.

Лесь медленно направил тонкий луч фонаря вперед. Свет выхватил из темноты кучу старого, сгнившего брезента, свалившегося с технических лесов еще в прошлые десятилетия. И этот брезент шевелился.

Из-под грязных складок ткани медленно высунулась туша, покрытая лоснящейся, абсолютно лишенной шерсти розовой кожей. Это была крыса, но мутировавшая до размеров крупной собаки. Её лапы были короткими, с широкими, перепончатыми пальцами, приспособленными для плавания в сточных водах, а из вытянутой, сморщенной морды торчали два длинных, желтых резца, покрытых темным налетом. Тварь была слепой — на месте глаз виднелись лишь бледные, затянутые кожей впадины, но она чутко водила длинными, жесткими усами, ловя колебания воздуха и запах свежей крови, шедший от плеча Леся.

Крыса издала короткий, утробный писк, от которого по воде пошла мелкая рябь, и начала медленно, переваливаясь с боку на бок, разворачиваться в их сторону. Из-под брезента за ней показались еще две морды поменьше.

— Не стреляй, — одними губами выдохнул Лесь, перехватывая штырь от кровати, который он так и не бросил. — Шум пойдет по коллектору, наверху услышат через вентиляцию. Они сытые, падалью питаются. Если не дергаться, могут пропустить.

Наум медленно кивнул, опуская ствол автомата, но пальца со спускового крючка не снял.

Лесь сделал глубокий, осторожный выдох, стараясь не шевелить ногами в воде. Подплатформенные крысы были бичом Геологической: они редко поднимались наверх, боясь огня и людей, но здесь, внизу, они были полноправными хозяевами. Они жрали всё — от старой изоляции до тех, кто случайно оступался в смотровые колодцы во время ремонта путей.

Крупная тварь сделала шаг вперед, её перепончатая лапа с тихим шлепком опустилась в жижу всего в метре от сапога Леся. Усы коснулись брезента его куртки. Лесь замер, перестав дышать. Запах от крысы шел невыносимый — смесь аммиака и тухлой рыбы. Внутри у него всё кричало от желания размозжить эту розовую морду железным штырем, но он заставил себя стоять неподвижно, как бетонная опора.

Постояв так несколько секунд, тварь потеряла интерес. Всплески сверху, на платформе, привлекли её внимание сильнее. Она коротко пискнула, развернулась и медленно поплыла в боковой технический карман, увлекая за собой остальных сородичей.

— Ушли… — прошептал Наум, вытирая рукавом лоб, на котором выступили крупные капли пота. — Твою мать, ну и мрази у вас тут живут. На Уралмаше хотя бы радиация предсказуемая, а тут… живой кошмар.

— Это еще не кошмар, — глухо отозвался Лесь, возобновляя движение. — Настоящий кошмар — это когда патроны кончаются, а фильтр в противогазе начинает сыпаться хлопьями. Пошли, сбойка близко.

Через пять минут они вышли к квадратной бетонной камере. Прямо над ними в потолке чернел круглый чугунный люк смотрового колодца. Сквозь мелкие отверстия в его крышке вниз пробивался тонкий, дрожащий луч белого света и отчетливый, ни с чем не сравнимый запах медицинского сектора — смесь спирта, йода и гниющих человеческих тел.

Лесь ухватился за ржавые железные скобы, приваренные к стене камеры, и полез вверх. Плечо снова напомнило о себе острой вспышкой боли, но он сцепил зубы. Поднявшись к самой крышке, он прильнул глазом к одному из дренажных отверстий.

То, что он увидел в медицинском секторе, заставило его похолодеть.

Палатки из баннеров были сорваны. Помещение подсобного склада, где раньше хранились носилки и старые довоенные аптечки, было забито людьми. На полу, прямо на грязных простынях и матрасах, лежали десятки станичников. Почти все они были без сознания. Сквозь щели люка доносился сплошной, низкий гул — смесь стонов, тяжелого хриплого дыхания и детского плача.

У дальней стены, под бледным светом аккумуляторного фонаря, стоял доктор Заставы — старый, сгорбленный человек в пожелтевшем медицинском халате, надетом поверх ватника. Его противогаз лежал на столе, лицо было серым, осунувшимся, с глубокими темными кругами под глазами. Перед ним стояли двое бойцов Комитета Порядка с Проспекта в чистой армейской форме и глухих защитных масках. В руках у одного из них был зажат тяжелый армейский планшет с какими-то бумагами, а второй держал наготове длинный, закопченный шланг, тянущийся к техническому выходу — огнемет.

— Доктор, не усложняйте, — донесся до Леся холодный, резкий голос военного с планшетом. — Приказ подписан полковником. Станция признана зоной тотального биологического заражения. Вектор распространения локализовать не удалось. Через тридцать минут внешние гермозатворы перегона будут заблокированы окончательно, а этот сектор будет дезинфицирован. У вас есть приказ сдать все оставшиеся антибиотики и наркотические анальгетики для нужд госпиталя Проспекта.

Глава 3 Бункер связи УрВО

— Но здесь же дети! — старый доктор ударил кулаком по столу, его голос дрожал от ярости и бессилия. — У меня там, в третьем ряду, Кира лежит, девчонка Леськи с обхода! Она еще держится, у нее крепкий организм, маркер только в кровь пошел! Если дать антибиотики и очистить воду, половину можно спасти! Вы не имеете права!

Военный с планшетом даже не повернул головы. Он просто сделал короткий кивок своему напарнику. Тот перехватил рукоятку огнемета, и под потолком склада с характерным, хищным щелчком загорелся маленький, синеватый огонек запальника.

Наум сзади мертвой хваткой вцепился в куртку Леся, потянув его вниз, на ржавые скобы колодца. Инженер навалился всей своей массой, вдавливая парня в сырой бетон, пока тот не перестал дергаться.

— Сдурел? — едва слышно, одним выдохом в шею, прошипел Наум. — Там «РОС-2» — ранцевый огнемёт советский, модернизированный. Смесь на основе сырой резины и ортофосфорной кислоты. Если он нажмёт гашетку в этой комнате, воздух выгорит за четыре секунды даже здесь, в коллекторе. Мы просто легкие свои выплюнем. Назад. Назад, я тебе говорю!

Лесь скрежетал зубами так, что крошилась эмаль. Сквозь отверстия чугунного люка он видел, как синий язычок пламени на конце брандспойта чуть подрагивал, отражаясь в стеклах маски огнеметчика.

В подземном мире Каменного Пояса оружие определяло статус группировки. Обычные периферийные станции вроде «Заставы» воевали «срезками» — гладкоствольными самопалами под дробь из рубленого свинца или старых гаек. Выстрел из такого оружия в туннеле — это облако дыма, грохот и никакой точности дальше десяти шагов.

«Комитет Порядка» с Проспекта — северной армейской фракции — был устроен иначе. Они сохранили тактику регулярных армейских частей: держали дистанцию, использовали клиновые построения в туннелях, выставляли щитоносцев с тяжелыми стальными ростовыми щитами и вели огонь короткими очередями из каноничных АК-74М калибра 5.45. У них была экономика, построенная на жестком налоге с транзита: Проспект контролировал главный транспортный узел, брав по два патрона «заводской» чеканки с каждого коммерческого мешка грибного чая или соленых свиных ушей, идущих с южных ферм. Патрон 5.45 мм здесь был не просто средством убийства — он был эквивалентом золота. На один такой патрон можно было выменять пол-литра очищенного спирта или банку довоенной тушенки с солидолом на крышке.

Военный с планшетом сделал шаг назад, к выходу из подсобки.

— Доктор, у вас три минуты, — бросил он, не оборачиваясь. — Упакуйте ампулы в контейнер. Огнеметчик останется здесь для контроля периметра.

Они вышли, оставив солдата с баллонами за спиной. Тот встал спиной к люку, лениво переминаясь с ноги на ногу в своих тяжелых сапогах. От него пахло бензином и гарью.

Наум аккуратно потянул Леся за рукав еще ниже, в сырую темноту камеры. Инженер достал из кармана комбинезона тонкую пластиковую трубку с резьбой на конце и небольшой баллончик, похожий на сифонный.

— У вас на Геологической старая вентиляция, советская еще, сдвоенная, — прошептал Наум, прижимаясь губами к уху Леся. — Под платформой идут трубы аварийного сброса давления. Если я врежусь в распределительный узел медблока, мы пустим туда «Фреон-114В2». Он тяжелый, осядет на пол. Дышать им нельзя — сознание вырубает на третьем вдохе. У огнемётчика противогаз старый, гражданский фильтр «ГП-7» фреоновые радикалы не держит, они через уголь проходят как через сито. Но нам нужны маски. У тебя есть?

Лесь молча полез за пазуху и вытащил старый, потрескавшийся резиновый лепесток «ШМ-41» — обычный довоенный «шлем-маску» от старого советского противогаза. Фильтрующий бачок снизу был замотан изолентой, чтобы не высыпалась угольная крошка. Наум критически осмотрел его, кивнул и натянул свою скрытую маску, которая выдвинулась прямо из воротника комбинезона.

Они спустились на уровень воды. Наум быстро сориентировался в сплетении ржавых труб, шедших вдоль бетонной перегородки. Лабиринт подплатформенных коллекторов Геологической скрывал в себе жуткие места. Старики шептались, что в этих технических пустотах в первые годы после Катастрофы прятались те, кого не пустили на станцию из-за лучевой болезни. Они гибли здесь неделями, в абсолютной темноте, сходя с ума от голода и заживо сгнивая в сточных водах. Их тела никто не выносил — вода сама утягивала кости глубоко вниз, в затопленные демидовские шахты. От этих воспоминаний по коже Леся пробежали мурашки: ему казалось, что в темноте за соседней опорой, где фосфоресцировала бледная плесень, до сих пор стоят силуэты с вытянутыми, истонченными головами, ловящие звуки их шагов.

Наум достал инструмент, похожий на портативный шуруповерт с фрезой. Раздался тихий, свистящий зуммер. Металл вентиляционной трубы поддался на удивление легко — сырость сделала железо рыхлым. Инженер плотно прижал баллончик к отверстию и повернул вентиль. С тихим, зловещим шипением газ пополз вверх по трубе.

Прошло около сорока секунд. Сверху, сквозь отверстия люка, донесся тяжелый, глухой стук — это огнеметчик упал на колени, а затем с металлическим грохотом повалился на бок, увлекая за собой тяжелые ранцевые баллоны. Спусковой крючок огнемёта он нажать не успел.

— Вперед! — Наум первым бросился вверх по скобам.

Лесь взлетел следом, уперся спиной в чугунную крышку люка и с криком выжал её вверх. Крышка с грохотом отлетела в сторону, ударившись о кафельный пол склада.

В комнате стоял белесый, едва заметный туман, пахнущий химической свежестью. Огнеметчик лежал лицом вниз, его маска ППМ-88 запотела изнутри. Доктор Заставы лежал у своего стола, уронив голову на разбросанные ампулы. Он был жив, но его дыхание было редким и глубоким — фреон сделал свое дело.

Лесь выскочил из люка, срывая с лица резиновый намордник противогаза. Его взгляд метнулся к третьему ряду матрасов у стены, про который говорил доктор.

Там, свернувшись калачиком под грязным солдатским одеялом, лежала Кира. Ее бледное, осунувшееся личико было покрыто каплями липкого пота, а вокруг губ уже проступала та самая характерная, синюшная кайма — предвестник «черной гнили». Она тяжело, с присвистом дышала, ее маленькие пальцы судорожно сжимали край одеяла.

— Наум! Сюда! — Лесь упал на колени перед матрасом, его голос сорвался на крик.

Инженер быстро подскочил, на ходу вытаскивая металлический пенал. Его пальцы действовали с точностью автомата. Он извлек одну ампулу с прозрачным «Спектром-4», с хрустом обломил шейку и набрал жидкость в одноразовый пластиковый шприц, который достал из нарукавного кармана.

— Держи её за плечи, — коротко бросил Наум. — Если дернется — игла сломается, второй попытки не будет.

Лесь прижал сестру к матрасу. Девочка открыла мутные, невидящие глаза, ее губы шевельнулись, пытаясь произнести его имя, но из горла вырвался лишь глухой, булькающий кашель. Наум точным движением вогнал иглу прямо в бедренную мышцу и плавно вдавил поршень.

— Все. Теперь только ждать, — Наум поднялся, передергивая затвор трофейного АКС-74У. — Но ждать у нас времени нет. Слышишь?

За тонкими брезентовыми шторами медблока, на самой платформе станции, раздался оглушительный грохот взрыва. Это был не кустарный самопал — взорвалась ручная граната РГД-5. Вслед за этим туннели Геологической заполнил сплошной, раскатистый гул автоматных очередей. Зачистка «Заставы» началась раньше времени. Комитет Порядка пошел на штурм внутренних баррикад, решив ликвидировать всю станцию до того, как карантин прорвет.

Грохот платформенного боя вкатывался в подсобку медблока плотными, осязаемыми волнами. Каждые несколько секунд бетон под ногами мелко подрагивал — военные с «Проспекта» использовали наступательные гранаты РГД-5, очищая пространство за импровизированными баррикадами из мешков со шлаком. В замкнутом контуре станции взрывы звучали грязно, с глухим эхом, выбивающим остатки стекол из довоенных станционных киосков.

Лесь подхватил Киру на руки. Девчонка весила совсем немного — скудный рацион «Заставы», состоящий из серой белковой пасты и сушеного грибного чая, не давал веса. Её голова в бессилии упала ему на плечо, дыхание оставалось горячим, свистящим, но синюшная кайма вокруг губ после инъекции Наума перестала темнеть. Процесс остановился, но организму требовалось время. Время, которого у них не было.

— Наум, хватай огнемётный шланг! Трави смесь под занавес! — Лесь перехватил сестру поудобнее, прижимая её левым плечом, которое от холодной сточной воды окончательно онемело.

Инженер с «Уралмаша» действовал хладнокровно, без суеты гражданских. Он подскочил к лежащему без сознания солдату «Комитета Порядка», точным движением сорвал с его пояса разгрузочный жилет с тремя запасными рожками для «Ксюхи» — тридцать патронов в каждом, чистая довоенная сталь, целое состояние по меркам перегонов. Затем Наум пнул брандспойт упавшего огнемета. Синий фитилек запальника хищно лизнул кафельный пол. Инженер крутанул вентиль на ранцевых баллонах до упора и швырнул оружие в сторону брезентовых штор, отсекающих медблок от центрального зала.

— Уходим! Через люк не пролезем с девчонкой, шлюз на путях ищи! — крикнул Наум, вскидывая АКС-74У.

Они выскочили через боковую техническую дверь склады в кабельный полукольцевой коридор, и в ту же секунду позади них, в помещении медпункта, с гулким, утробным уханьем разверзся ад. Выпущенная под давлением огнесмесь из ортофосфорной кислоты и резины мгновенно схватилась с брезентом палаток. Тяжелый, липкий черный дым пополз под сводами, выжигая кислород и отсекая штурмовую группу «Проспекта» от их технического коридора. Ликвидаторы в туннеле закричали — сквозь гул пламени Лесь услышал, как кто-то истошно орет в резиновый клапан маски, пытаясь отступить назад к путям.

В коридоре было темно, пахло горелой оплеткой. Под ногами хрустели ржавые гильзы — здесь явно отстреливался кто-то из первого дозора «Заставы».

Экономика этого сектора рушилась на глазах. На «Заставе» патрон калибра 5.45х39 всегда был дефицитом; местные кузнецы на Площади Пятого года пытались перебирать стреляные гильзы, засыпая туда кустарный порох из спичечных головок и запрессовывая свинцовую срезку. Но такие суррогаты клинило в патронниках автоматического оружия после третьего выстрела. У «Проспекта» же были нетронутые армейские склады в районе Сухоложских складов снабжения. Они воевали «семеркой» и «пятеркой» с клеймами советских оборонных заводов восьмидесятых годов. Эта разница в огневой мощи сейчас и решала судьбу станции.

— Сюда! — Лесь толкнул плечом тяжелую железную дверь с трафаретной надписью «Дренажный узел №4».

За дверью открывалось жуткое, овеянное станционными легендами место. Это была старая шахтная камера, пробитая еще в девятнадцатом веке екатеринбургскими золотоискателями и позже интегрированная советскими метростроевцами в систему водопонижения. Посреди огромного, высеченного в граните зала чернел колоссальный провал — старый демидовский штрек, уходящий вертикально вниз на несколько десятков метров. Над провалом висела ржавая мостовая ферма с остатками ручных талей и толстыми чугунными задвижками шлюзов. Вода отсюда с глухим, леденящим душу ревом уходила куда-то в самые нижние горизонты, под гранитный щит Урала. Старики говорили, что в этих нижних выработках вода не просто стоячая — она живая от химикатов и радиации, скопившейся в низинах, и там обитает то, что слепые крысы считают своими естественными врагами. У Леся по коже побежали мурашки, когда он посмотрел в эту ревущую черную бездну.

— Шлюз закрыт! Цепь завалена! — Наум подбежал к массивному штурвалу ручного привода, который был наглухо заблокирован толстой стальной рельсой, просунутой между спицами.

Сзади, в коридоре, раздался глухой стук. Дверь, которую они только что закрыли, содрогнулась от удара приклада. Военные с Проспекта пробились сквозь дым. Они использовали тактику «зачистки углов» — сначала в щель влетала светошумовая граната «Заря», а затем заходил боец со щитом.

— Лесь, держи автомат! Выбей фиксатор! — Наум швырнул парню «Ксюху», а сам уперся ногами в гранитный пол, пытаясь вытянуть тяжелую рельсу-стопор из штурвала.

Лесь перехватил автомат правой рукой, прижав Киру спиной к стене у самого обрыва. Оружие было непривычно тяжелым, холодным, от него пахло оружейным салом. Он никогда не стрелял из настоящего армейского автомата — только из своего старого самопала, который теперь сгорел на передовом блокпосте. Он выставил ствол в сторону двери, ловя мушкой темный проем.

Железная дверь дренажного узла с грохотом распахнулась. В проеме показался плотный силуэт в титановом шлеме «Маска-1» с узким визором и тяжелым бронежилете «Кора-Кулон». Боец шел полуприсядом, держа перед собой короткий автомат. За ним угадывался второй.

Лесь нажал на спусковой крючок.

Автомат выдал короткую, яростную очередь из трех патронов. Отдача была мягкой, но в замкнутом каменном зале грохот ударил по перепонкам с силой молота. Две пули с визгом отрикошетили от титанового забрала шлема первого солдата, выбив сноп желтых искр, а третья ушла ниже, пробив незащищенное бедро. Военный вскрикнул, его карабин повело в сторону, и длинная ответная очередь прошила потолок зала, обрушив на ревущий шлюз град гранитной крошки.

— Пошла! Пошла, сука! — заорал Наум.

Штурвал с жутким, ржавым визгом провернулся. Огромная чугунная задвижка шлюза над провалом медленно поползла вверх, открывая проход на старую техническую лестницу, уходящую вдоль стены колодца вниз, в сырую темноту демидовских выработок. Из открывшегося проема пахнуло таким ледяным, могильным холодом и сыростью, что у Леся перехватило дыхание.

— Прыгай на мостки! Я прикрою! — Наум вырвал автомат из рук Леся, развернулся к двери и открыл плотный, подавляющий огонь одиночными, не давая ликвидаторам высунуться из коридора. Каждая пуля инженера ложилась точно в косяк двери, выбивая куски бетона.

Лесь сжал Киру крепче, перешагнул через ржавое ограждение фермы и ступил на шаткие, покрытые скользкой слизью металлические мостки, уходящие в черную бездну подплатформенного провала.

Тяжёлый взрыв оборонной гранаты «Ф-1», брошенной штурмовиками «Проспекта» вдогонку, разорвал замкнутый воздух дренажного узла. Ударная волна догнала Леся уже на лестнице, толкнув в спину горячим, вонючим потоком гари. Гранитный свод над шлюзом не выдержал тридцатилетней сырости и многотонного давления сверху — с колоссальным, скрежещущим звуком многометровая глыба бетона и породы рухнула вниз, намертво перекрыв зев демидовского прохода. Грохот отсек выстрелы. Наступила глухая, плотная темнота, разбиваемая лишь бледным, прыгающим лучом налобного фонаря Леся.

— Все целы? — донёсся снизу приглушённый, глухой голос Наума. Инженер сидел тремя ступенями ниже, прижавшись спиной к обледенелому скальному выступу. Его трофейный автомат лежал на коленях, ствол ещё дымился, оставляя в сыром воздухе сизые струйки.

— Вроде… — Лесь аккуратно опустил Киру на относительно сухую каменную полку. Девочка тихо застонала, но её веки дрожали, а дыхание, хоть и оставалось тяжёлым, уже не имело того страшного, клокочущего хрипа. «Спектр-4» работал. Организм боролся, выжигал остатки штамма. Лесь бережно поправил на ней воротник куртки, вытерев рукавом ледяные брызги с её лица.

Они находились на глубине около сорока метров под уровнем путей Геологической. Вода, ревущая в шлюзе, уходила в дренажный коллектор ещё глубже, а здесь, на техническом ярусе, царил абсолютный, первобытный холод. Стены больше не были аккуратными тюбингами метрополитена — это был грубо высеченный в скале проход, укреплённый потемневшими от времени, полусгнившими лиственничными крепями. Старые демидовские рудники.

Но стоило Лесю посветить фонарем вперёд, как луч выхватил из мрака нечто чужеродное для старых шахт.

Прямо перед ними скальная порода резко обрывалась, переходя в монолитную стену из шершавого, фортификационного бетона особого замеса — с вкраплениями гранитной крошки. В стене чернела массивная, двухстворчатая гермодверь с мощными прижимными штурвалами-запорами. Поверх серой краски трафаретом была нанесена блёклая, облупившаяся надпись: «Объект № 74-Б. УрВО. Доступ только по спецпропускам КГБ СССР».

— Это же спецбункер связи, — Наум поднялся, его глаза за стёклами комбинезона удивленно расширились. Он подошёл к двери и провёл перчаткой по холодному металлу. — Про него на Уралмаше в архивах упоминания были. Запасной узел связи командующего военным округом. Говорили, что его законсервировали ещё в восьмидесятых из-за прорыва подземных вод, но, судя по всему, перед Катастрофой его снова ввели в строй.

Правая створка гермодвери была приоткрыта на ширину ладони. Фиксаторы были сорваны изнутри, словно те, кто находился в бункере, очень спешили выбраться наружу. Или, наоборот, кто-то пытался выломать дверь, чтобы уйти от того, что заперли внутри.

Запах из щели шёл странный. Не фенол, не гниль и не мазут. Пахло сухой, застоявшейся бумагой, старой радиоаппаратурой, перегоревшим текстолитом и… сухой полынью. Этот степной, травяной запах в самом глубоком подземелье Урала казался дикостью, противоестественным сбоем реальности.

— Идём, назад дороги всё равно нет, — Лесь снова взял Киру на руки. Его левое плечо горело, кровь сквозь марлю Наума уже не текла, но рука двигалась с трудом.