Истребитель с черным драконом

Плоть от плоти

Перед отправкой на фронт ко мне пришел дед Баюн и рассказал, как превращаться в человека.

— Ты, главное, не спеши, — буркнул он. — Дело такое. Молодое. Как в Питере будете, сразу не пробуй, пусть тебя город признает. Местных найди — они подскажут. Водки не пей. И гульбанить с девками там не вздумай, а то еще дети пойдут, куда я их дену? Вон и так на шее выводок в четыре колена на меня оставляете.

— Понял, диду, — уклончиво согласился я. — Водку не пить, девок не валять.

— Ладно, — буркнул дед, — не посрамите нас там.

И напутственно по уху дал. От, дед! Боевой еще...

Попрощавшись с родными на перроне, мы двинули грузиться в вагоны эшелона. Нас на войне ждут.

Задвинули двери теплушек. И вот поезд уже везет нас на закат.

Настреляли у попутных артиллеристов табачку, закурили. Ехала-то сплошь молодежь, галдели громко. А так как я тут почти самый старшой получался, приходилось блюсти и по ушам давать, если что. Порядок быть должен — люди смотрят. Дядька Михась да мелкий Тяма меня поддержали по-родственному.

— А ну! Тихо, молодёжь! — рявкнул дядька Михась. Притихли.

Ночь настала — достали выданный паек, да что родные собой собрали, сели чинно кругом и как положено поснедали по рангу и потребности.

— Тяма, — говорю, цыкая зубом. — Ведомым будешь моим?

— А то! — обрадовался Тям. — Канешн! Ты не сомневайся, все как надо сделаю.

Москву пролетели ночью без остановки. Эшелон шел скорый прямо на Ленинград. Наши весной на второй год войны, наконец, пробили брешь в немецкой блокаде и держали ее теперь изо всех сил, накачивая в город по освобожденной ветке припасы, еду и свежие войска.

Ехали и мы.

Мы — ярославские, дымчатые коты-крысорезы, старинной русской породы, уважаемого рода. Предки мои со вторым Ополчением хаживали на Москву — очищать от крыс брошенный поляками Кремль. Давний предок наш ходил с посольством в Египет, где прознал верный способ перекидываться в человека, вернулся оттуда с добычей, с древностями, да с одним арапчонком малым, царю в подарок, за что был жалован золотой цепью. Сибирская ветвь добиралась до самой до Калифорнии и подцепила на пути туда обычай под тяжкую думу смолить табак из костяных трубок.

От ермаковских казачков мы переняли умение молчать по матерному, со значением. Прадед мой хаживал на кораблях в Японию, знался с тамошними тануки, даром что собаки. Привез от них умение письма когтями, поэзию ароматов и картинки срамные. Писал на лубке историю рода нашего. Дед Баюн служил при прежнем режиме в Питере в Аничковом дворце, где познал тайны разные, приобщился натурофилософии и хранил святыни древние народа нашего, а отец уже при новой власти ездил на бронепоезде в Поволжье бороться с тифом и моровой язвой в составе санитарного батальона.

Ну, вот и моя пора пришла себя показать.

Я у мамы уродился тридцатым. Подрос, стал злой и бесшабашный уличный бродяга. Ты не ходи по моей стороне улицы — ты ходи по той стороне. Дурака валял, учиться не хотел.

Но, вот коли война и Родина позвала, идем в поход.

Ехали мы в Питер.

По донесениям, каждую ночь тьма крыс длинными шеренгами во главе со своими вожаками двигались по Шлиссельбургскому тракту прямо к мельнице, где мололи муку для всего города. Проволочные заграждения, битое стекло, капканы и горчичный газ не смогли остановить опустошение. Твари сметали все.

Ну, вот и набрали отряд из лучших семей постоять за город нашей славы. А тамошняя дворовая аристократия мышей явно не ловила.

Ладно, приедем, покажем.

Близилось утро.

Воздух сырой, летевший в окошки теплушки, понес вкус тающего льда, сгоревшего кордита, застывшей падали, помета и напалма — запах крыс.

Город близился.

Их там были миллионы. И они знали, что мы едем.

Ждали нас.

• • •

Мы пошли в бой сразу с колес. Только высадились из железнодорожных вагонов, как сразу закипело сражение.

Нас встречали.

Стоило передовому отряду высадиться, как они напали. Московский вокзал, между прочим. В центре города.

Вон как все скверно...

Увидев хлынувшую из под вагонов крысиную волну, я завопил сигнал тревоги! Наши ощерились, рассыпаясь полукругом навстречу.

— Шлемы надеть! — проорал я, перетаскивая через уши очки-консервы на нос.

Озверевшая крыса с волчьим бешенством в выкаченных глазах с выжженной между ушей печатью элитного питомника СС тут же бросилась на меня, оскалив пасть полную наращенных клыков. Ни хрена себе! От испугу прыгнул свечкой — и крыса проскочила подо мной. Тут бы классический челюстной захват в шею и свернуть ей позвоночник, да не тут-то было — ошейник на ней! Ого! Нам про такое не рассказывали!

Обваливаюсь на крысу всем весом — верещит под когтями, рву! Не тянуть с этой! Вон следующая. Где мой ведомый? А! Вот он — прикрывает.

Люди крошили из автоматов атакующие стаи — летели ошмотья.

Огнеметы поливали решетки коллекторов.

Земля горела под ногами.

Крыс не убывало. Они захватили все подземелья, простенки и чердаки.

Мы резали их одну за другой. Там где не могли пройти люди — там шли мы.

— Воздух!!! — заорали на крышах вокзала. Завопила сирена. Мы отступали к вагонам. Некоторых наших крысы вытащили из строя, уволокли с собой вниз — в шлемофоне визг и скрежет зубов о крысиные позвонки.

— Остаемся наверху! — крикнул я. — Спустимся вниз, там нас всех и порежут!

Спрятались под вагонами.

Потом начался налет. Бомбы падали, взрывались за путями. Часто с лязгом делали «пом-пом-пом» зенитки на крышах. Гудели бомбардировщики, удирая от налетевшей эскадрильи истребителей прикрытия.

Выбрались из-под вагонов. Кругом дым и лязг. Бегут санитары с носилками, с носилок капает на обгоревшие крысиные трупы под ногами

После узнали, что во время бомбардировки крысы ворвались в бомбоубежище под вокзалом и учинили там резню. Почти все кто спустился туда — погибли.

Не бывает таких совпадений. Нас поджидали.

— Слышь, Ярчег, — пробормотал мой ведомый Тяма. — А чего это никого из местных не видать? Они где вообще все?

Я стащил потный шлемофон с головы, сразу стало сыро и холодно. Прислушался, попробовал воздух. Тихо. Неслышно. Никого.

Я не чувствовал в городе кошек. Вообще. Ни одной.

• • •

Нас доставили на базу — частично разрушенный особняк в районе Петроградки — развернули на втором этаже радиостанцию, повесили на стену карту, утыкали черными флажками известные крысиные гнезда.

Сформировали и отправили группы разведки на Бадаевские склады, на мельницу и в Кронштадт.

— Я пойду здешних поищу, — сказал я Тяме. — Буду к ночи.

— Ладно, — легко согласился Тяма. — А я на мельницу сгоняю, разведаю, что там и как.

В городе было пустынно и холодно. Я трусил по брусчатке в направлении Невы, на влажность.

Кошки были здесь когда-то. Я видел старые столбики царапин на штукатурке — ругани по переписке в подворотнях, едва уловимую, но звонкую рифму ароматов в переулках. Остывшие дорожки и выдохшиеся дворовые метки. Призраки жизни. Шерсть прошлогодней линьки в брошенных гнездах птиц. Но никого живого, ни звука.

Никто из них не пережил минувшую зиму.

Вышел на гранитную набережную — свинцовая Нева уносила льдины, все в протаявших следах саней и человеческих ног.

Напротив высились красные ростральные колонны. Стрелка Васильевского острова. Попал почти куда нужно.

— Котик... — удивленно проговорил худой, истаявший как лед, старик, узкая шея в петле серого шарфа, одно стекло в очках треснувшее, едва стоит, опираясь на огромный зонт. — Котик. Откуда ты взялся, котик? Кис-кис-кис, иди сюда. Я тебя не съем.

Я презрительно окинул старика взглядом и потрусил в нужную сторону. Старик посеменил следом.

А! Вот они. Кошки из серого гранита с человеческими лицами, с неуловимым ироничным прищуром рассматривали вечность, с той матерной молчаливостью ясной вполне только нам — дымчатым котам.

Как там говорил диду? Надо встать прямо между ними...

Было действительно просто, почти неуловимо.

Старичок с зонтом вышел из-за статуй и недоуменно оглядел меня с головы до ног:

— Котик? Вы не видели здесь котика? В таком, знаете, шлеме как у летчика, с ушками, смешном? Их же совсем не осталось...

Я молча смотрел на старичка и, похоже, он что-то увидел в моем взгляде...

— Простите, — съежился старичок. — Простите. Так хотелось подержать живого котика на руках, не как еду, просто прижать к груди, поверить, что все действительно кончилось. Простите...

Внезапно я понял, что старику лет тридцать всего. Это его голод так изъел. Что не переживет он следующую зиму. Ни он, ни печаль его.

— Ладно, — сказал я. Поправил ушанку с красной звездой на голове, запахнул шинель и молча зашагал вдоль мостовой, стукая по брусчатке каблуками сапог.

• • •

Меня останавливали военные патрули, смотрели на петлицы с треугольникам кошачьих ушек и пропускали. Хорошо я перекинулся. Все это, конечно, морок. Но я теперь могу даже на машинке печатать, хоть и одним пальцем, и вышивать — крестиком.

Я вернулся на Стрелку. Вышел на мост к Дворцовой площади. Задумчиво взобрался на столбик моста и сидел так, глядя, как река несет лед внизу.

— Чего ж ты так сидишь, прям как человек? — спросила она, подкравшись незаметно. Я обернулся. Худая рыжая девица, огромные блистающие глаза, в тепле которых я тут же затонул.

Глаза с вертикальными зрачками.

— Меня Ярчег звать, — бухнул сразу. Обрадовался же.

— Как-как?

— Вот и я так же сказал, когда говорить научился.

Смеется.

— Слезай, дымчатый, — говорит. — Люди так не сидят.

Ну, слез.

— Так ты здешняя? — говорю.

— Ну да. Я из Дворца. Из Эрмитажа, — и показала откуда.

— А как мамка зовет?

Она посмурнела, посмотрела на реку:

— Нет у меня мамки. Ни папки. Ни малых детушек, нету. Никого не осталось. Одна я здесь. Соня-одиночка. Среди людей прячусь, чтоб не съели. И то. Они же даже друг дружку не жалеют ...

Я взял ее за руку, прижал к себе, потерся носом об макушку:

— Теперь не одна...

• • •

Она провела меня тайным кошачьим ходом во дворец. Стуча когтями по мрамору, мы поднялись по парадной лестнице в зал с огромными окнами, забитыми досками.

Потом длинными темными коридорами в Египетский зал к стеклянному шкафу и мумии кошки, жрицы Бастет под стеклом. Великая реликвия тех времен, когда кошки взяли беспутное человечество под свой внимательный присмотр, научили его вниманию и покою, дали первые моральные нормы, кроме зверского «слабого жри» и «кто сильнее тот и прав».

— У меня был братец Васька. Рыжий. Мы на Петроградской стороне жили. Любимец был в семье. Зимой его унесли куда-то. Сказали, что в приют, мол, там его будут рыбкой кормить, а мы-то не можем... Вечером приготовили что-то вроде котлет. Тогда я удивилась, откуда у нас мясо? Ничего не поняла... Только потом...

А ведь он понял все. Просто он так их любил. Вот так.

А я сбежала. Не стала ждать ничего. Прибилась в Эрмитаж. Здесь легко притворяться человеком, здесь Бастет и жрица ее — они близко, это помогает.

— Да, — произнес тихо я. — Спасать вас всех нужно. Здешних тоже люди съели?

— Не... Крысы каждую ночь приходят. Картины есть. А мы не давали. Так и полегли — я одна уже давно. Не пускаю их, а в Египетский зал они и так боятся.

— Ты молодец, Соня, — поцеловал я ее в ушко.

Мы сидели на паркете, сцепившись хвостами, щурясь на тускнеющий свет уходящего дня.

• • •

Я вернулся на базу и узнал, что крысы вырезали всю разведгруппу, отправленную на мельницу. Ответный удар нанесли немедленно залив подвалы хлором.

Только Тяма уже погиб там, внизу.

А еще люди, толпами собравшиеся у ограды мукомельницы, голодными глазами следили за нами. Автоматчики не подпускали их близко к воротам.

— Котики, — бродила по толпе едва высказанная мысль. — Много котиков. Хорошие котики. Нам бы котиков. По одному бы в руки...

Я мрачно наблюдал за толпой, потом повернулся к дядьке Михасю:

— Отправь группу в Эрмитаж. Там наших почти нет. Нужно помочь.

— Ага. Понял...

Потом мы сформировали штурмовой отряд из самых опытных, зарядили мышьяком когти, посидели, покурили на дорожку табака, пуская кольца дыма, многозначно с прищуром переглядываясь.

— Ну, что? Хорош? Тогда пошли, мужики.

Выбили трубки, натянули маски противогазов и стальные шлемы, взяли гранаты, штыки и саперные лопатки, и пошли вниз.

Огромное здание мельницы было полно неясных звуков, мучная пыль висела в воздухе, грозя ежесекундным взрывом. Сквозь пробитую бомбами-зажигалками крышу падал алый свет заката, теряясь в темноте и перекошенном железе.

Мы спускались вниз по винтовым железным лестницам. Внизу в подвалах нас встречала тьма красных огоньков глаз и огнеметов. Нас ждали.

Огромная крыса, тяжело дышавшая в противогазе, в ошейнике с узором из дубовых листьев, рассекая тяжелое облако хлора, стелившееся по полу, вышла вперед меж расступившихся крыс-огнеметчиков с баллонами огнесмеси на спинах. Медленно обвела нас черными консервами глаз-окуляров:

— Я штурмбанфюрер СС корпуса контроля над низшими видами. Я уполномочен переговорить с вами.

Так вот, кто у нас такой умный, вот, кто на вокзале нас встретил и бомбардировщики навел. Кто бомбоубежище вырезал. Вот, кто всю муку съел и сметану слизал.

— Ага, — киваю ему. — Понял. Ну, излагай.

— Я хочу договориться.

— Мы слушаем.

Крыса, одержимая немецким штурмбанфюрером взирала на меня тупой резиновой мордой:

— Вы действительно будете сражаться за тех, кто вас ел?

— Обычное дело, — говорю безразлично. — Любая мамка так скажет. То ли ты кормишь, то ли тебя едят.

— Они резали вас на мясо, — просипела крыса в противогаз. — Они вас жрали и кровь вашу пили. Пускали на колбасу и котлеты. Кошек и котят. Жрали и кости выплевывали. И снова жрать будут, как только мы дырку во фронте заткнем.

— Ну и ладно, жрали — согласился я. — Дело обычное. Всяко может повернуться. Вон дядько Михась по молодости тож человечину жрал в Гражданскую, в голодуху, было дело?

— Ну жрал, — отозвался Михась.

— И как?

— Рыба лучше.

— Вот.

— И это что-то извиняет? — зло окрысился штурмбанфюрер.

Мы матерно, со значением, молчали, рассматривая крысу свысока. И штурмбанфюрер что-то про нас понял. Промолчала крыса. Медленно повернулась, и побрела прочь.

— Эй! — удивился я, запрыгивая на перила лестницы. — Ты куда?

Крыса обернулась, моргнув стеклом противогаза:

— Что, простите?

— А подраться?

— Простите?

— Мужики, — сказал я — Вы как? Готовы?

— Готовы! А то! Пустим кишки крысятине! Мочи!

Огромная крыса все поняла и, потеряв ум от страха, с верещанием бросилась вниз, а вслед полетели наши гранаты. Я сиганул с перил следом навстречу летящим осколкам, туда, где с лающим хлопаньем заводились огнеметы.

И приземлился на спину крысы штурмбанфюрера, всадив коготь с мышьяком прямо ей под второй позвонок.

Одноразовые крысы-огнеметы под ударами гранатных осколков взрывались, как хорошо прожаренные шарики с мясом. Пахло паленой шерстью. Потерявшие управление разгромленные крысы бежали прочь, роняя помет и снаряжение.

И так как мы еще не закончили с ними, то пошли следом — вниз. И не вернулись, пока не дошли до самого дна...

• • •

Прибывшие весной сорок второго года на помощь в осажденный город коты, не пропустили крысиные стаи к продовольственным складам, оборонили их, и хотя город оставался в кольце вражеских войск еще два года, умопомрачительный голод первой блокадной зимы уже не повторился.

Дымчатый кот Ярчег, как и многие другие, не вернулся из подземелий блокадного Ленинграда.

Но дети его и внуки там живут и сейчас, и блюдут завещанные памятью и кровью принципы.

Верность своей природе и царское безразличие к низости прочих.

Коты осажденного города.

Плоть от плоти его.

Истребитель с черным драконом

В этот летний вечер мой брат Манфред, подначил всех пилотов нашей эскадрильи провести вечер на террасе нашего французского особнячка, в обществе девятнадцати бутылок «Шато О’Брийон», поднятых из прохладного погреба, и четырех пулеметов «Шпандау» отобранных у охранения нашего аэродрома, чтобы «поймать на живца», как он выразился, английские бомбардировщики, третий день бомбившие наш аэродром с пунктуальностью достойной лучшего применения. Манфред даже поспорил с Вольфом, на бутылку настоящего «Айсвайна», что собьёт хотя бы одного англичанина, не сходя с места.

Вечер был теплым, закат замечательным, вино отличным, пулеметы стояли на белой скатерти столов как главное блюдо вечера в ожидании закуски, общество состояло исключительно из своих — пилотов высочайшего класса, асов, как теперь их называли. Я попал в это общество исключительно благодаря поддержке брата — желающих было более чем достаточно и кроме меня. И я был полон желания достойно войти в круг этих заслуженных людей.

Мы пили вино, созерцали закат и травили охотничьи байки.

Первым был, как самый молодой среди нас — Вольф, и байка о его перестрелке из кабины в кабину с одним не в меру горячим англичанином. История встретила самый горячий прием.

— Какого дьявола? — возмущался Вольф, — вы видели эту дыру, пробитую в моем «Фоккере»? Он только-только не разломился пополам! Что это было? Дробовик?

— Это был колесцовый пистолет шестнадцатого века, насколько я смог разглядеть, — произнес наш тонкий ценитель антиквариата Карл-Август фон Шоэнбек, созерцая темнеющее небо сквозь бокал с вином. — Оличный и дорогущий антиквариат, в серебре. Набитый обрезками гвоздей по обрез дула. Вам повезло дорогой Вольф, что это ваш противник сейчас лежит на зеленой лужайке всмятку, а не вы.

Потом была моя очередь, Манфред подбил — и я рассказал всем историю о том, как сбил свой первый самолет, пробив бак противника последним патроном в ленте, за что и был вознагражден овациями в честь моего упорства, и дружескими похлопываниями по плечу.

А брат поддержал меня и рассказал самую удивительную историю этого вечера — историю об истребителе с черным драконом.

— Это случилось очень давно, — произнес мой брат, Манфред фон Рихтгофен, поднимая с пола и сажая себе на колени свою собаку, Морица. — Когда я был еще совсем молод. Около года назад. Я только что сбил своего третьего. Еще никто не звал меня «Красным Бароном». Великий Бёльке командовал нами, подающими надежды молодыми пилотами. Никто из нас не задумывался о том, что случилось с предыдущими подававшими надежды, а Бёльке не рассказывал. Бёльке был сугубо конкретен, и внушал нам политые кровью предшественников истины с упорством истинного пророка.

— Старайтесь заходить на атаку сверху, — говорил он нам. — По возможности солнце нужно держать у себя за спиной. Начав атаку, не прекращайте её. Стреляйте только с короткого расстояния, когда противник уже пойман в прицел. Не теряйте противника из поля зрения и не поддавайтесь на его уловки. Какую бы атаку вы не предпринимали — заходите на противника сзади. Если вас атакуют сверху — не пытайтесь увернуться, а идите в лобовую атаку. В полёте над вражеской территорией не забывайте, в какую сторону отходить. Эскадрильям: лучше всего атаковать группами по четыре или шесть самолётов. Если группа распадается, старайтесь избегать ситуаций, когда несколько человек летят за одним самолетом.

Манфред запил эту обширную цитату глотком вина и продолжил:

— Это его собственные слова, вы все их знаете, и я бы не повторял их, если бы не был настолько пьян. Это истина в последней инстанции, наш катехизис, наша религия. Я по сей день следую этим принципам, и ни разу не пожалел.

То были дни сражения под Камбрэ, англичане наступали, а я только одерживал свои первые победы, но Бёльке уже выделял меня, хотя видит бог, от этого становилось только труднее. Но, я счастлив и город, что меня учил такой человек.

То о чем я хочу рассказать, случилось в самый разгар сражения, люди тысячами умирали каждый день, и никто не обратил внимания на одновременную гибель четырех самолетов-разведчиков — не до того было. Никто, кроме Бёльке. Он сразу заподозрил неладное. Так вышло, что во время сражения наши пехотинцы вышли на новый рубеж, и район где наземные службы отметили падение наших самолетов, был некоторое время под нашим контролем.

Бёльке взял меня с собой.

Мы доехали до места на автомобиле, затем пришлось долго идти пешком по нашим траншеям, потом по изувеченному воронками полю, потом по французским окопам, захваченным нашими штурмовиками. Измотанные до предела пехотинцы светлели лицами, встречая двух пилотов в этих загаженных и политых кровью норах. Именно тогда Бёльке сказал мне, что мы — летчики, сражаемся в небе на виду у целого мира, мы образец для всей армии, и должны всегда это помнить, даже умирая...

Нам пожимали руки, угощали подозрительным содержимым своих фляжек. Бёльке пил, не меняясь в лице, здоровался с офицерами за руку, и я следовал его примеру. Рядовые робко просили у Бёльке автографы, и тот оставлял их на оборотах грязных, засаленных конвертов с письмами близких, которые эти ребята доставали из-под шинелей, где держали их рядом с сердцем. Он был широк душой, великий человек.

Господа пехотные офицеры проводили нас к месту.

Усеянная полными воды воронками равнина, уходила к горизонту — ни одного живого дерева. Там, среди мусора недавнего наступления, лежало то, что осталось от наших самолетов. Закопченные обломки двигателей, путы проволочных расчалок и разорванных пулеметных лент, смятые куски алюминия носовых обтекателей, свернутые трубки шасси. Осталось немного. Остальное: деревянный каркас, лакированная ткань крыльев, хвостовые плоскости, винты, тела пилотов — все сгорело без остатка.

— Они падали оттуда, — Бёльке указал на затянутый дымом горизонт. — Падали очень быстро, один за другим. Они все сгорели еще в воздухе. Погибли почти одновременно. Непонятно...

— Застали врасплох?

— Четвёрку на «Альбатросах»? Никогда не слышал о таком. И чтобы погибли все до единого. Обрати внимание, Манфред. Патроны разорвало прямо в лентах. Они все не сделали и выстрела. А это что за странное повреждение?

Двигатель «Оберюрсель», весом в восемьдесят килограмм черного железа и твердой стали, был разрезан почти надвое ударом чего-то раскаленного — остались брызги расплавленного металла, расплесканные ветром и застывшие на корпусе. Удар об землю повредил корпус двигателя меньше чем это нечто...

— Не понимаю.

— Я тоже, Манфред. И это опасно. Нам следует разобраться.

Бёльке договорился, чтобы остатки самолётов доставили в наше расположение. Господа пехотные офицеры любезно проводили нас до автомобиля.

Мы вернулись в свое расположение уже ночью. Бёльке отпустил меня отдыхать и вечер я провел за дружеской игрой в бильярд, и помнится, обыграл тебя Карл в пух и прах! Потом я уехал в город, преподнести букет роз моей Кейт, и вернулся в расположение уже под утро.

Возвращаясь к себе в комнату в нашем французском особняке, я увидел, что Бёльке еще не ложился.

— Командир? — спросил я, остановившись у него на пороге.

— Рихтгофен, — произнёс Бёльке, откидываясь в кресле. На столе перед ним лежали карты, листы с донесениями наземных служб и докладами пилотов.

— Вы не ложились, командир?

— Нет, пока. Разбираюсь с донесениями. Это началось не вчера. Не с этого несчастного звена. Самолеты пропадали и раньше. В основном по ночам. При хорошей видимости. В ясные, безоблачные ночи...

— Ночной охотник?

— Все как правило начиналось с того что противник сжигал прифронтовой аэростат. Взлетала группа прикрытия, и возвращались не все. Обычное с виду дело. Наземные наблюдатели докладывали о вспышках пламени в облаках... Самолеты падали на нашей стороне. Противника никто не видел.

— Интересно, кто бы это мог быть...

— О да. Завтра... уже сегодня, буду докладывать командованию. Необходимо предпринять ответные действия.

— Готов в любой момент, командир.

— Уверен в этом, Манфред, — улыбнулся, Бёльке. И я пошел спать.

На следующий день меня вместе с Бёльке вызвали в штаб.

Сначала докладывал Бёльке. Потом вызвали меня.

— Проходите, Рихтгофен. Садитесь, — сказали мне. — Нам требуется ваше компетентное мнение, как летчика и офицера.

— Я готов.

— Наше командование имеет основания предполагать появление у противника так называемого авиационного огнемёта. Нас интересует ваше мнение относительно природы этого оружия, тактики его применения, необходимых навыков пилота для его использования.

Помолчав, я произнес:

— Крайне интересно.

А что еще я мог им сказать?

— Мы хотели бы знать ваше практическое мнение. Применение огнеметов в воздушном бою — возможно?

Я некоторое время молчал, стараясь сформулировать свой ответ как можно менее дерзко:

— Я бы сказал, — произнес я, наконец. — Что рискнуть установить огнемет на свой самолет может только человек, полностью утративший связь с реальностью. Скорее, полный психопат. Сумасшедший самоубийца, возможно. И только один раз. Огнемет, насколько я знаком с вопросом, вещь крайне малоприменимая в воздушном бою, и, безусловно, опаснее для самолета на котором его установят, чем для противника. В нашем деле достаточно риска и храбрецов. Но это — подлинное самоубийство. Если речь идет о чем-то вроде нашего пехотного ранцевого «Кляйфа» — первой жертвой такого применения станет в первую очередь его собственный самолет.

— Ваш командир считает несколько иначе.

— Возможно, мне не хватает его опыта.

— Вы вполне компетентны, Рихтгофен. Ваш командир очень хорошо о вас отзывается, и сам предложил выслушать ваше мнение. В качестве альтернативы.

Я помолчал, обдумывая, как потактичнее изложить свое мнение.

— Не стесняйтесь, Рихтгофен.

— Дело ещё и в том, господа,- произнес я, — что в течение воздушного боя вес самолета, а соответственно и скорость виража и набора высоты, постоянно драматически изменяются. Расходуются топливо и боеприпасы, баланс нагрузок постоянно смещается, и управлять такой машиной в воздухе нужно с чутьем сравнимым с чутьем кавалериста, вплоть до приложения веса собственного тела на виражах или выравнивании. А ведь падая даже с лошади, можно разбиться насмерть. И именно из кавалерии приходят наши самые лучшие пилоты, я сам оттуда. Я с трудом представлю принцип того оружия, о котором вы говорите, но однозначно там должен быть бак с жидким содержимым расходуемым крайне быстро, а что-то большее на истребительный самолет не поставить, просто нет места.

И ряд боевых эволюций, в процессе которых, этот воздушный огнемётчик просто неизбежно будет попадать в собственный факел, при попытке использования по цели.

То есть, истребитель с таким вооружением потребует высочайшего мастерства пилота, и постоянно на грани гибели от собственного вооружения. По-моему пулемет уместнее, что и общая практика экспериментов с альтернативным вооружением показала.

— Благодарю вас, лейтенант. Более вас мы не задерживаем.

После, меня с Бёльке отвезли на аэродром.

— Боюсь, — произнёс я, пока мы ехали по пыльной сельской дороге в расположение. — Я не смог вполне поддержать ваше истолкование событий.

— Ничего, — великодушно засмеявшись, ответил он. — Я и сам в нем не уверен. Полагаю, вы исходили из собственных представлений, и имели полное на то право, конечно. Только я полагаю, что тут может быть что-то совсем другое... Но, мне все же удалось донести до командования всю серьезность положения. Мы займемся этим делом. Выясним все до конца. Сегодня предсказывают хорошую погоду. Эта ночь наша — будем ждать ночной атаки на аэростаты. Мы его застанем врасплох.

— Вы действительно думаете, что это может быть огнемётчик?

— Вот и увидим.

— Доверьте это дело мне, командир! Вами нельзя рисковать, вы же лучший...

— Вот именно поэтому рисковать буду я, — просто ответил Бёльке. — И именно потому я беру вас собой.

Я отнюдь не сразу понял, что это был комплимент.

Вечер мы провели в кабинах самолетов, готовые к взлету в любой момент. И наш неведомый враг нас не обманул.

— Аэростат сбит! — доложили по цепочке вестовых от аэродромного телефона. — Железнодорожная станция Эрми! К станции идут английские бомбардировщики!

— Рихтгофен! — Бёльке крикнул мне из кабины. — Бомбардировщиками займется звено Бёме! Наша цель — огнемётчик!

— Так точно, командир!

Он взлетел первым. Я следовал за ним.

Огромная осенняя луна взошла над гребнем Вими в слабой дымке легкой облачности. Мы быстро набрали высоту, и шли теперь вдоль линии фронта, постоянно качая крыльями самолётов и озираясь в кабинах. Мы искали своего врага.

В конце концов, это он нашел нас.

Я заметил приближающийся с запада огонёк, колеблющийся, едва не задуваемый ветром — запал огнемета? Черная тень, бесшумно — с выключенным двигателем? — падала на нас из тьмы, оставляя белый дымный след. Мы были у него как на ладони на фоне полной луны. Я едва успел броситься в левый разворот с пикированием, когда ярчайшая вспышка осветившая небо до самых облаков, ослепила меня. Несколько секунд я видел только эти ослепительно белые облака, даже зажмурившись изо всех сил. Я чувствовал, что падаю, что вот-вот завалюсь в штопор. Где-то надо мной стремительно удалялся стук пулемета — Бёльке стрелял.

На ощупь, в слепую, я потянул рычаги вышел из пике, выровнял самолет и только потом начал что-то видеть.

Я увидел их снизу, метрах в двухстах. Бёльке гнался за противником, и я мог это только наблюдать. Бёльке стрелял. И я ждал, что его противник вот-вот упадет. Бёльке висел у него на хвосте, а тот по-прежнему оставлял за собой явный дымный след. Подбит?

Вдруг мое внимание привлекло какое-то неестественное движение самолета Бёльке. Они слишком сблизились! Столкновение? До сих пор я не видел столкновения в воздухе — я представлял его себе иначе. Они словно просто слегка соприкоснулись. Но на такой огромной скорости, машину Бёльке сотряс сильнейший удар. Бёльке отстал от своей жертвы, и начал спускался большими кругами. Сначала у меня не было ощущения, что он падает, но, вдруг обнаружив его под собой, я увидел, что часть верхнего крыла его самолета отвалилась. А потом, я уже не мог видеть, что происходило — попав в облака, он скрылся из виду. Я ничем не мог ему помочь...

Его черный противник тоже исчез. Убрался прочь.

Я вернулся на аэродром, и там меня уже ждала печальная весть. Бёльке почти удалось посадить свой изувеченный самолет за линией наших окопов, но удар об землю его доконал. Он умер в своем разбитом самолете. Ему было двадцать пять лет.

— Черный дракон... — прошептал он, прежде чем умереть.

Эти его слова слышали пехотинцы, выбравшиеся из ближайших окопов, что бы помочь ему. Его последние слова напугали всех там присутствовавших. И меня они заставили похолодеть.

Об этом теперь не принято говорить. Почему-то теперь считается, что он погиб при столкновении с нашим же аэропланом. В штабе мне объяснили, что национальный герой не может погибнуть при столь странных обстоятельствах. Как по мне, то, что они придумали взамен, — и вовсе дурацкая байка. Вам я могу это сказать.

Тело Бёльке еще не остыло, а я уже вновь был в воздухе. Искал его убийцу, кем бы он ни был. Вернулся под утро, пополнив свой счет седьмым самолетом. Не тем самолетом. К тому времени, англичане уже сбросили на аэродром первого истребительного соединения этот свой знаменитый вымпел с трогательной надписью: «В память о капитане Бёльке, нашем мужественном и благородном сопернике, от британских Королевских воздушных сил».

Кого-то это может и растрогало — вот только не меня. Самовлюбленные поганцы...

Я сбил того, кто сбросил вымпел, через несколько дней. Но это был не тот, кто убил Бёльке — на сбитом самолете был обычный трехцветный рондель Королевского воздушного корпуса.

Черный дракон? Что-ж. Буду искать черного дракона. Чем бы он ни оказался. Именно в тот день я впервые приказал аэродромным техникам покрасить мой самолет в красный цвет. Я хотел, чтобы мой враг, знал, кто идет за ним.

А еще, красный цвет ночью становится черным.

Ближе к полудню меня вызвали в штаб. И выпотрошили по полной.

— Здесь нет места частной инициативе, Рихтгофен! Таких частных инициаторов у нас сметают в сторону, если вообще не расстреливают за саботаж. Такие не получат на фронте ничего: ни еды, ни топлива, ни патронов, ни медицинской помощи. Тут настоящие солдаты сражаются за родную страну, погибают каждый день. Их тяжелый труд мы обязаны обеспечить, и ваше дело здесь — выполнять исключительно приказы командования — странно, что я вынужден вам это объяснять. Мы ценим сбитые вами самолеты, и весьма высоко! Но здесь нет места мстителям-одиночкам. Вам понятно?

— Так точно!

— В частном порядке пилоты могу мечтать о чем угодно, вне боя, даже договариваться о чем-то. Но война и приказы стирают все эти идеи, как мел с доски. Здесь все делают то, что должно. До самой победы. Или смерти. Свободны, Рихтгофен.

Я мог только щелкнуть каблуками, и выйти вон.

А потом, мы хоронили Бёльке. Я шел за гробом, и нес подушку с его наградами, думая совершенно о другом. Был Бёльке прав или нет? Что он имел в виду, сказав «черный дракон»?

Я нуждался в активной деятельности. Я хотел нанести ответный удар. Дать им понять, что радоваться рано. Что место Бёльке в небе не останется свободным, и их жизнь не стала ни чуть безопаснее.

После похорон я напился, угнал грузовик, и добрался до города, к моей Кейт. Признаю — это был тяжелый момент моей карьеры. Мне требовалось собраться с духом.

Но утром я был снова на месте, готов и свеж. Готовый к действиям.

Командование любезно довело до моего сведения, что данные разведки не подтверждают применения союзниками огнеметных аэропланов. Вопрос закрыт, служите и далее, так же ревностно.

Что-ж. Так и будет.

Черный дракон продолжал сжигать наши аэростаты и наших летчиков, не оставляя вестников поражения. Он был призраком. Никто его больше не видел кроме меня. Никто не дожил до доклада начальству. Значит, это оставалось моим делом.

Нам не легко было встретится — он был ночным охотником, а мы летали с утра, чтобы, по заветам Бёльке, подбить на завтрак одного-двух англичан. Черный дракон летал, когда хотел — а я не имел возможности такое себе позволить.

Между тем я одержал свою пятнадцатую победу, и был представлен к «Пурпурному Максу». Такой же орден я нес на подушке с наградами Бёльке.

Теперь я был лучшим. И именно потому я должен был сбить Черного дракона, знать бы еще, что он такое... Бёльке, Кирмайер, Пфайффер, Винтгенс... его список уже был достаточно длинным.

Мы вновь столкнулись с ним над Аррасом уже летом, поздним вечером, когда тяжелое красное солнце тонуло в тучах над горизонтом. Я вышел прямо на него из облаков. В холодных лучах заката я видел его совершенно ясно, словно держал на вытянутой руке. Стремительный самолет беззвучно, с выключенным двигателем, падал в сторону нашего фронта. На всю длину фюзеляжа был нарисован черный готический дракон, изрыгающий пламя. И девиз «Прирожденный поджигатель» или что-то в этом роде, латынь в этот момент мне отказала.

Тонкий след белого дыма оставался за ним и метался огонек пламени на носу. Все-таки он существовал.

Я сразу понял, что это он. А он сразу заметил меня. Со стрекотом завелся его двигатель, позади кабины — это был толкающий двигатель, для биплана типа «Де Хэвилленд». Он резко набрал скорость и высоту, но я висел у него на хвосте, и я был хозяином положения. Отлетался поджигатель.

Дальнейшее мне крайне неприятно вспоминать, но вспоминать приходится, чтобы учится на своих ошибках. Он оказался лучше меня. Его самолет был быстрее на вираже, он легко набирал и сбрасывал скорость. Он мгновенно поменял наши роли в этой игре, просто сделав подъем вверх, словно уходя на иммельман, но тут же сбросив скорость, и словно перепрыгнул через мой самолет хвостом назад, одаренный сукин сын. И вот, я у него на прицеле. Чудовищная вспышка, и лишь потому, что я сразу бросил свой самолет в сторону, я не сгорел дотла прямо там.

Он гонял меня по небу, а этот постоянный ветер, что дует с побережья, тем временем сносил нас в сторону наших позиций. Признаюсь, я искал повода выйти из боя. Он не давал мне шанса взять себя на прицел.

Он прижимал меня к деревьям. Оборачиваясь, я ясно видел как пламя, бьющееся в длинном металлическом ящике на носу его самолета, начинало бурлить, и вспухало стремительной огненной струей, обрамлявшей ослепительно белый луч, опережавший мысль. Я видел, что за мгновение до разряда пламя отражается алой вспышкой в огромных стеклах черных очков, закрывавших почти все лицо пилота, и лишь то, что я успевал заметить, как это начиналось, до сих пор спасло мне жизнь. Луч гас, пламя огненной кометой уходило к горизонту, оставляя истаивающий хвост раскаленного воздуха

Задевая землю, луч поджигал и валил огромные деревья.

Это была машина смерти, сжигавшая все до горизонта, с безжалостным богом за рычагами управления. Истинный ас, подобный Тору, преследовал меня. Против него у меня был только пулемет и мой красный истребитель.

Мне удалось уйти от земли и скрыться в облаках. Почти удалось. Там мы и столкнулись нос к носу, и я в отчаянии тянул гашетку пулемета, поливая его огнем в отчаянной лобовой атаке.

Я видел как мои пули не долетев, истаяли в белой встречной вспышке...

Очнулся я через две недели. Дыра в голове была роскошная. Аккуратная, размером с пфенниг, идеально круглый вход и выход, одного размера. Мне повезло, что рана запеклась от жара, и я не истек кровью на месте. Что вы так смотрите? Или вы полагаете, я смог бы приземлиться на то поле с пулей в голове? Да мне бы пол черепа выбросило из кабины, попади мне в голову эта самая пулеметная пуля! Он достал меня, сукин сын. Достал. Но теперь я твердо знал, что он уязвим, что он человек. Что я скоро и неизбежно вернусь в небо, и спрошу с него за все.

И еще одно. Лежа в госпитале, вспоминая наш бой, секунда за секундой, досконально, до головной боли, до крови на бинтах, до невольного крика, я понял, что облака рассеивали действие луча, как туман не пропускает солнечные лучи. Потому, он нуждался в хорошей погоде и ясном небе и избегал боя в облаках. Потому, я жив.

Через месяц я сбежал из госпиталя. Ждать я больше не мог.

Мне была нужна особая машина для грядущего дела. Что-то на чем я мог бы не дать держать себя в прицеле достаточно долго для поражения лучом.

Очередное детище Фоккера — триплан «Фоккер Dr I», был именно тем, что нужно. Да, я знаю, что вы все скопом не любите этот самолет. Что он сырой, он медленный, особенно на подъеме на больших высотах, что двигатель сжирает масло, словно с хлебом. Что кабина тесная, а при взлёте и посадке из неё ничего не видно.

Но мне была нужна его исключительная маневренность — и именно ее у него в достатке. Как он резко виражирует — особенно направо! Легкие и мощные рули управления и высоты. Прекрасный самолет, в умелых руках! Два пулемета «Шпандау» со ста метров убедят в этом кого угодно.

А от луча света не убежишь.

Я выбрал свое оружие, мой новый самолет. На следующий день он уже ждал меня на поле, снаряженный и заправленный, красный от винта до хвоста, до кончиков крыльев. Мне даже не пришлось ничего приказывать — аэродромная обслуга работала всю ночь, сама.

Я не мог обмануть их ожиданий. И я отправился в воздух, на свою личную войну, словно рыцарь, севший на коня и опустивший забрало, покидает родимый замок, чтобы схлестнуться в схватке с черным драконом...

Незадолго до отлета, я имел беседу с доверенным представителем, что прислал ко мне сам Энтони Фоккер. Он доставил мне мой самолёт прямо с завода, и следил за его сборкой.

— То, что я расскажу вам, ритмайстер, не знает наше командование, — сказал он. — Это информация совершенно конфиденциальна, частного порядка, так как имеет отношение к интересам отечественных промышленников.

Черный дракон — это английский летчик-ас шотландского происхождения, летчик-энтузиаст, записавшийся в KВК в первый же день войны, переживший катастрофу, изуродованный газовой атакой, и ещё более изувеченный полевыми хирургами. Он создатель истребителя с черным драконом — он его протез, его меч. Истребитель, вооруженный чудовищно опасным для собственного пилота лучевым гиперболоидом. В любую секунду его ждет взрыв камеры аппарата — мы полагаем, что лишь короткое время использования и постоянный поток воздуха не дает аппарату расплавиться при разряде. Что-то подобное перед войной пробовали и у нас и у русских, но прототипы были неисправимо опасны в действии, и очевидно, какие-то компоненты химического заряда аппарата страшно токсичны — обслуживающий персонал, сильно болел и терял волосы. Нормальный человек не стал бы летать с такой опасной штукой под носом.

Летает он только ночью — днём солнце режет его изъеденные фосгеном глаза. Он наследник обширного состояния, его отец совладелец авиационного предприятия и во всем ему потакает — полеты ведут со взлетной полосы концерна «Эйрко» в разрушенном рыцарском замке в Аргонском лесу, якобы с целью испытаний экспериментального самолета-прототипа. Когда-то, в начале войны, сам Иммельман сбил его над Верденом в разгар газовой атаки, и тот упал в самое пекло, и пролежал там три дня под артиллерийским обстрелом, окончательно спятив. Два года скитался по госпиталям, и вот вернулся отомстить. Командование союзников не хочет обнародовать его присутствие на фронте, мало кто знает, что он вообще жив. Он обезумевшее чудовище. Убейте его. И если возможно — захватите аппарат.

— Вы много знаете, герр инженер...

— Авиастроением в Европе занимается не очень много людей — нам известны все значимые фигуры.

— Что-ж, спасибо, за ваш рассказ, герр инженер. Ничего не могу обещать, кроме того, что убью его.

Да господа. Таков был мой враг. Он не стал жить госпиталями и увечьями, врачами и постельным режимом. Не упивался жалостью к себе, не погряз в депрессии, не изливал свою горечь и самосожаление на ближних и дальних, не называл родину сифилисной шлюхой, нет. Он отбросил все, и дал волю своей ярости, он выполз на обрубках на поле боя, чтобы вонзить обломки клыков в ногу врага, и вырвать его ахиллесово сухожилие. Он стал пулей, стал живой бомбой. Его цель — достать кого-то из нас, и утащить за собой на тот свет. Уважаю.

И я шел ему навстречу, чтобы убить его первым.

Много трудов мне пришлось приложить, чтобы найти его, что бы застать врасплох. Его было трудно найти — сбитые им аэростаты числись погибшими от ударов молний и самовозгораний. Сбитые им летчики записывались пропавшими без вести.

И тогда я начал сбивать их самолеты. Сбивать столько, сколько никто еще не сбивал. По двое за вылет. По трое. Вы и сами все это могли видеть. Со временем, с той стороны фронта обо мне сложилось некоторое мнение. Что-ж. Он жег наших — я жег их, только я не прятался в ночи. Затем, командование в частной беседе довело до моего сведения, что среди английских летчиков заметен некоторый ажиотаж в моем отношении. Что уже сложилось абсолютно частное, естественно негласное «общество охоты на красный истребитель», с большим количеством участников, намеренных при случае свести меня в могилу, и со всеми почестями положить на нее еще один лицемерный венок. Меня просили оставить полеты, и сосредоточится на обучении пополнения. На что, я ответил им словами Бёльке:

— Я лучший. И именно потому я должен летать.

Где-то там черный дракон ждал меня.

Дело решилось неожиданно. Он сам вызвал меня. Сброшенный вымпел на нашем аэродроме, письмо на французском со временем и местом. И постскриптум — «Рассчитываю на то, что падать ты будешь долго. Падать и гореть».

Что-ж. Это был мой способ вытащить его на бой. И мне это удалось.

Мы сошлись с ним в небе над Вийревалем, на закате. Небо было ясным, но ночь обещала туман. Я собирался не дать ему уйти.

Я первым заметил стремительно приближающийся в тишине огонек пламени — он вновь падал на меня с остановленным двигателем. Но я был готов. Серией импровизированных эволюций я пошел на сближение — мне нужна была дистанция для пулеметного огня. Он завел двигатель, когда понял, что я раскусил его начальный план.

Это была тяжелая и прекрасная ночь, никто из нас не был в состоянии взять другого на прицел. Мне удалось приблизиться, но он не давал мне зайти ему в хвост. А я, соответственно, не давал такого шанса ему.

И все время я следил за уровнем топлива.

И вот, наконец, этот момент настал. Постоянный ветер с моря снес нас от места, где начинался бой в сторону наших позиций. Это был тот самый момент, когда ему потребуется выйти из боя, чтобы хватило бензина вернутся.

Он едва не поймал меня, когда все-таки лег на обратный курс, а затем неожиданно бросил его, стоило мне сесть ему на хвост. Луч пламени осветил облака, мой «Фоккер» влетел в поток раскаленного воздуха, самолет встряхнуло, мое лицо обдало жаром, уже погасшего луча. А он словно забыв о возвращении, гнал меня, стегая лучом, прижимая к земле. Подбираясь все ближе и ближе.

Меня спас туман, поднявшийся над рекой. Я скрылся в нем как под покрывалом матери. Луч бессильно полыхнул где-то позади, как грозовой отсвет. Я летел в совершенной белизне, не видя винта собственного самолета, и искал в себе силы вернуться.

Я должен был сделать то, от чего нас всегда предупреждали. То чему противоречил весь мой предыдущий опыт. Бей или беги. Я не мог его достать. Я не мог от него бежать. Он казалось, наплевал на то, сколько топлива у него осталось. Он решился дожать меня. Стоит мне показаться из тумана — и мне конец, для него дистанция не важна, лишь бы видеть, на что направить луч.

Как во сне я накренил самолет на крыло, и развернулся обратно.

Там, в этом тумане мы и столкнулись нос к носу, винт к винту. Он не стал ждать — он нырнул в туман прямо за мной. Никто из нас не ожидал столкновения. И когда замолотили мои пулеметы, я понял, что дико кричу. Мы разминулись во тьме буквально впритирку. Я не видел, попал ли я куда-то. Но позади меня, через пару длинных мгновений, раздался могучий взрыв, не похожий на вспышку луча, что-то чудовищное, снесло туман, разодрало воздух и швырнуло мой самолет в темноту. Я едва смог его выровнять.

Я сделал круг над местом взрыва. Огромное грибообразное облако уже погасло, когда я рискнул на последних каплях бензина приземлить свой самолет на широкий луг у берега реки. Я вылез из самолета, дошел до берега и прислушался. Лишь вялая далекая канонада...

Если от него что-то и осталось — то лежало теперь на дне. Так. Кое-какие разбросанные обломки...

Я оставил самолет на берегу — топлива в баке не было. К утру я вышел на дорогу, где меня подобрала санитарная машина, следовавшая в нашу сторону.

Через пару дней и мой самолет доставили обратно, на наш аэродром. Никто, естественно, не засчитал мне эту победу — ее было некому подтвердить... Может быть, господа из «общества охоты на красный истребитель» могли бы что-то сказать. Но по понятным причинам они промолчали...

На этом, мой брат Манфред закончил дозволенные речи и покинул наше общество, ради позднего визита к Кейт Отесдорф, своей любимой. Время налета давно минуло, и мой брат был теперь должен фон Шоэнбеку целую бутылку.

— Ты слышал о чем-то подобном раньше, Лотар? — спросил меня фон Шоэнбек, когда Манфред вышел.

— Нет. Сам услышал впервые.

— Надо же, — тихо проговорил Шоэнбек, звонким шлепком убивая комара у себя на шее.

Никто из присутствующих не знал, что и сказать.

Мы вернули пулеметы аэродромной обслуге, и разошлись спать.

Откровения такого рода, из уст моего брата позже больше никогда не повторялись. Хотя вскоре я услышал нечто роде эпилога от него самого в его беседе с Кейт Отесдорф, которую я случайно услышал:

— Говорят, что я уверился в собственном бессмертии, — произнес Манфред, останавливаюсь с Кейт под руку около мраморной ротонды, в которой я как раз вознамерился, созерцая пасторальную долину, выкурить длинную французскую папиросу.

— Говорят тихо, но я услышал, — продолжил мой брат, не заметив меня. — Это не так. Просто именно это небо, полеты, сберегли меня, подарили мне еще несколько лет жизни. Может быть, благодаря авиации я даже переживу войну. Останься я простым кавалеристом — меня уже давно бы зарыли в снарядной воронке вперемешку с останками собственной лошади, как тысячи других... Наводит на размышления, для чего все это? О предназначении... Я лучший — но это не ответ. Сколько когда-то лучших, уже лежит в могилах — Бёльке, Имельманн? Я не думаю что лучше их — просто продержался дольше. Когда миллионы вокруг гибнут, глупо быть уверенным в своей неуязвимости. Я буду жить, пока я нужен. Невозможно постоянно думать о том, почему именно я. Я, так я.

— Ты же потрясающий летчик, так все говорят, — тихо сказала ему Кейт. — Ты будешь жить долго.

— Я не безошибочен, — тихо ответил мой брат. — Часто, мне кажется, что я не один, что рядом есть другие Манфреды Рихтгофены, за такой тонкой непроницаемой пленкой бытия. И вот я выживаю постоянно благодаря им. Это они ошибаются. В пылу боя я чувствую, как они постоянно летят рядом со мной, совершая ошибки, смертельные ошибки, выбирая неверные решения, правильные оставляя мне, спасая жизнь мне одному. Их пробивают пулями на неверном вираже, они падают в штопор с сорванными расчалками, они горят заживо в потоке бензина из пробитого бака. Они погибают, погибают, погибают. Они, но не я. И я знаю, что они не бесконечны. Однажды они кончатся, и тогда придет моя очередь...

Не смейся, мне кажется это очень серьезно, мне не хватило бы воображения такое придумать самому, или сумасшествия, чтобы такое допустить всерьез, ты же знаешь, я очень трезвомыслящий, других у нас убивают.

— На самом деле вы все сумасшедшие.

— Знаешь, сверху особенно хорошо заметно, что самые главные безумцы на этой войне отнюдь не в небе...

— Господи, Манфред... Зачем ты так рискуешь?

— Зачем, дорогая Кейт? Но ведь это и только это является предназначением рыцаря — убивать драконов...

Я не стал слушать, что он говорил ей дальше. Я ушел к друзьям, незаметно спустившись по мраморной лестнице к реке.

Помнится, англичане так больше и не прилетели. Зато мы им славно задали, навалившись на их аэродром всей эскадрильей, подловив целое звено на взлете — в тот день меня впервые с полным правом назвали асом...

А мой брат и мой командир «Красный Барон» Манфред фон Рихтгофен вскоре пал. Не дожил до нашего поражения, до позорного перемирия в Компьенском лесу. Он погиб раньше, убитый пулей неизвестного, над Морланкуром, сбив к тому моменту уже больше восьмидесяти вражеских самолетов. Он стал такой же историей этой войны, как те, что мы рассказывали друг другу в тот вечер. Он не выбрался. Он остался там навсегда.

Я помню его молодым.

О пилоте истребителя с черным драконом я больше ничего не слышал.

Я не знаю, ничего о работах с похожим оружием. После Версальского мира, и разбираться в этом вопросе, думаю, стало просто некому. Со стороны наших бывших противников тоже ничего не пишут. Эта история прочно забыта.

Все что осталось от самой славной и самой неизвестной победы моего брата — это лишь пара осколков гиперболоидного зеркала в серебряном кубке за шестидесятую победу Манфреда, в ряду таких же кубков на длинной полке в нашем домашнем музее, собранном в его честь. Больше нет ничего.