Инстинкт жизни

Глава 1

Вся жизнь есть осуществление одной цели, а именно, охранения самой жизни, неустанная работа того, что называется общим инстинктом жизни.

— Павлов И. П.

Сквозь звенящую вату нарастал тонкий писк приборов и неразборчивые причитания бортового ИскИна. Во рту отдавал металлический привкус крови, а нос щипал сухой воздух, избавленный рециркуляторной системой от всех запахов, кроме запаха собственно рециркуляторной системы. По коже медленно бродили волны мурашек. Нахлынувший поток чувств мог значить лишь одно. Я жив. Это хорошо. Рептильный мозг услужливо подсказал, что одно чувство отсутствует — зрение. С усилием я открыл глаза.

Мягкий матовый свет даже не ослепил, лишь не дал глазу сфокусироваться. Только почему «глазу», а не «глазам»? Я поднял правую руку, чтобы проверить, но пальцы упёрлись в забрало. Глухой стук от соприкосновения пласталевых напалечников перчатки с наностеклом гермошлема эхом разнёсся по замкнутому пространству. Голова закружилась, и всё поплыло. Я закрыл глаз, сосредоточился и попросил рептильный мозг объясниться. Давно и надёжно прирученная животная часть меня оперативно дала ответ: «Сотрясение мозга, сайиди». Я снова открыл глаз и проморгался.

Фокус зрения тихонько возвращался, и пилотская капсула начала принимать знакомые очертания. Экранчики разных форм, от шаблонно квадратных до вытянуто овальных, перемигивались информацией, кнопочки и рычажки ровными рядами простирались снизу доверху. Впрочем, было и нечто странное — чуть правее центра приборы были вырваны с корнем, а за ними виднелась порванная бахрома проводов и уходящая в глубину дыра. Я поднял левую руку, откинул защитную крышку с экранчика управления скафандром и попытался включить наголовный фонарь. Нет ответа. Ладно, в наколенном кармане должен быть ремонтный фонарик. Я резко потянулся рукой вниз, и тут же мою голову пронзила боль, словно внутри черепа взорвалась граната.

Рептильный мозг отреагировал мгновенно, выплеснув в кровь дозу эндорфинов в коктейле с кортизолом и ещё десятком труднопроизносимых названий. Боль ушла, эхом отдаваясь в районе правой глазницы. Той самой, где находился почему-то невидящий глаз. Ладно, с ним потом, сначала — приборная панель. В этот раз гораздо медленнее и аккуратнее я вынул фонарик. Узкий луч света проник в дыру и отразился от грубой заплаты на бронированном корпусе пилотской капсулы. Хорошо, значит автодроны свою работу сделали. Точнее, сделали с одной стороны — что бы не пробило мой космолёт, оно могло пройти навылет. Я аккуратно пошарил под сиденьем и вытащил ремонтную сумку, где лежало маленькое зеркальце. Пять минут сосредоточенного осмотра задней стенки капсулы дали результат — там зияла выходная дыра, вокруг которой сновали маленькие, похожие на сердитых жучков дроны. Почти заделали, между прочим, а они — не самые быстрые ребята. Сколько ж я провёл без сознания? Смотреть на собственное лицо не хотелось. Ничего хорошего я бы там не увидел, но — так нужно. Я поднёс зеркальце к забралу гермошлема и повернул к себе. Священной волей Пророка!..

В задней части шлема виднелось кровавое пятно и уродливая масса жёлтого медигеля, закрывшего рану. Правого глаза не было. То ли выбило внутренним давлением, то ли он просто лопнул — виднелся лишь тот же самый желтый медигель на дне глазницы. Пронзивший мою голову объект явно был очень мал. Это понятно хотя бы по тому, насколько аккуратную дырочку ровно над бровью он оставил. По коже пробежали мурашки — признак надвигающейся паники, которую я остановил излишне жесткой командой рептильному мозгу, избавившему мою кровеносную систему от лишних гормонов. Эмоции мне сейчас не помогут. То, что я каким-то образом выжил после сквозного попадания в голову — уже чудо. Кстати, а я — это собственно кто? Травмированный неокортекс ответа мне не даст, рептильный мозг — тем более. Может другие участки мозга будут более полезны? Медленно в моей голове начали всплывать обрывки воспоминаний.

Я, волей Пророка, командир-пилот боевой машины военно-космических сил Федерации...

* * *

Зал для совещаний охраняется двумя здоровенными пехотинцами в синих бронескафандрах с буро-серыми кирасами поверх. Общая нервозность предбоевой обстановки передается даже им — штурмджезайли сняты с предохранителей, пальцы подрагивают поверх спусковых скоб. Солдаты тщательно проверяют электронные маркеры каждого, кто подходит к дверям комнаты для совещаний, невзирая на чины и звания. Пилоты и командир-пилоты появляются по одному, показывают документы, входят и рассаживаются по свободным местам. До назначенного времени остаётся ещё одиннадцать минут, когда седой мужчина в форме амиральфада проводит электронную перекличку. Вот только вместо имён над нами всплывают безличные идентификаторы.

— Я вижу, что все, назначенные на операцию, уже присутствуют здесь, так что не будем тянуть время. — он отрывается от планшета. — Данная операция секретна, поэтому представляться я не буду и вам тоже нет никакой необходимости этого делать. Если кто-то из вас знаком друг с другом, то в этой комнате запрещено называть всякие имена. Обращайтесь по назначенным позывным, они уже вшиты в ваши маркеры.

Старик обводит комнату взглядом и включает голопроектор.

— К делу. Наша операция будет состоять в нанесении глубокого удара специальными боеприпасами.

Голограмма складывается в три ракеты с длинной маркировкой. Поверх ракет россыпью расцветают цели атаки — никаких макетов или моделей, лишь сигнатуры да координаты. Один из пилотов поднимает кулак с выставленными двумя пальцами — указательным и средним — и произносит:

— Это никель-кобальтовые заряды.

— Если вы хотите задать вопрос, сформулируйте его как вопрос. — голос старика не меняется, но в нём слышно лёгкое недовольство. — От комментариев я же попрошу воздержаться.

Амиральфад делает жест в сторону, и голограмма меняется.

— С этого моменты вы — особая группа, состоящая из пяти отрядов.

У группы нет названия. Часть пилотов удивлённо переглядывается, но старик не замечает или — что более вероятно — не хочет замечать.

— Передовой отряд навяжет внешнему патрулю противника бой. Это пилот-командир аль-Эверести и три его «Барса». Не стремитесь уничтожить врага, лишь не дайте помешать вашим братьям. Вы быстрее и маневреннее противника. Дальше путь пробьёт пилот-командир аль-Петергофи на тяжёлом ударном штурмовике «Лунь». Он подавит противокосмические орудия противника в секторе прорыва, после чего уведёт за собой выпущенные ракеты. Это самая тонкая часть операции. «Лунь» излучает столько энергии, что его видно с другой стороны системы, вдобавок снабжён десятками электронно-тепловых ловушек, но мы не можем точно знать, что все ракеты раннего перехвата возьмут его целью. Как только это станет известно, в сектор войдут наши истребители, пилот-командиры аль-Помпеи, аль-Кракатаи и их отряды «Тополь» и «Ольха». Вам необходимо рассеять врага, создать хаотичную картину боя. В этом вы мастера. Самая важная часть...

У старика першит в горле, он снимает с пояса флягу и отпивает, после чего возвращается к схемам и картам на голопроекции.

— Сама важная часть операции ляжет на вас: пилот-командир аль-Саами, пилоты аль-Горни и аль-Тасмани, ударный отряд «Таран». Вы выйдете на позиции, захватите сигнатуры целей и нанесёте удар. Ваши ракеты снабжены лучшими системами наведения и объединены лучшим из существующих ИскИнов, который способен со 100% гарантией поразить цель, — старик провёл пальцем по голокарте и там высветилась линия. — Если вы выпустите ракеты не дальше этого расстояния. Это критически важно, до данного вектора есть минимальный шанс на то, что защитные алгоритмы противника справятся со всеми контрсистемами наших ракет. Такой риск не позволителен. Вы должны любой ценой дойти до указанной черты.

Он перестаёт говорить и внутри комнаты повисает такая тишина, что становится слышно легкое потрескивание люминофоровых полос на стенах.

— Я объясняю вам операцию словно курсантам не потому, что не верю в вас. Каждый из здесь присутствующих вызвался добровольцем и был отобран тройной проверкой. Вы — лучшие из лучших в военно-космических силах. Но операция крайне опасна, скорее всего вы не вернётесь из этого боя. Я бы отдал волос из бороды Пророка, чтобы этого не случилось, но такова воля...

Старик подносит руки к лицу и делает жест омовения. Все присутствующие в комнате повторяют за ним.

— Точное выполнение каждой детали чрезвычайно важно. Эта крепость, — он выводит новую сигнатуру. — является узловой точкой обороны противника. Взломаем её, и мясорубка последних трёх лет закончится. Мы сохраним жизни сотням и тысячам пилотов и оттесним врага во внешний пояс. Детали боя разосланы вам на личные коммуникаторы. Следующий час мы используем для обсуждения операции, не покидая комнаты. Вы укажете слабые места, предложите резервные планы и альтернативные решения. После этого мы особым порядком проследуем в ангар. В целях секретности всякое общение с кем бы то ни было, кроме присутствующих в этой комнате, запрещается до конца операции.

Амиральфад спускается с трибуны и отходит к вмонтированному в стену раздатчику кофе. У меня же почему-то яростно чешется правый глаз.

* * *

Воспоминания медленно возвращались в пробитый снарядом неокортекс, вот только пользы от них было немного. Позывной, звание, детали операции... Я щелкнул пальцами по паре тумблеров, и на экранчике отобразилась информация по боекомплекту боевой машины. Пуст. Значит свою задачу я выполнил, так что всё это гадание совершенно излишне. Хорошо, что навыки управления и технического обслуживания находятся гораздо глубже повреждённых частей мозга. Пора выбираться отсюда.

ИскИн закончил диагностику систем, и теперь мне приходилось отфильтровывать ту чепуху, что выводилась на экраны. Треть приборов нещадно врала, ещё треть просто не передавала никаких данных, но хотя бы реактор работал нормально, обеспечивая нас энергией. Впрочем, было бы что обеспечивать — ни один из четырёх двигателей не подавал признаков жизни. Что с ними? На боевых машинах нет камер для оптического наблюдения — они бесполезны в бою и при этом чудовищно уязвимы, так что придётся смотреть на движки самому, собственными глазами. Точнее, глазом. Не глупеньких автодронов же выпускать.

Я послал рептильному мозгу пару коротких команд, и он послушно стал готовить моё тело к движению. Сердце забилось быстрее, в крови повысилась концентрация норадреналина и адреналина, а мышцы начало приятно покалывать. Я аккуратно потянул рычаг за спинкой сиденья, и лепестки пилотской капсулы раскрылись, выпуская меня в чрево прочного корпуса.

Внутри космолёта творился настоящий ужас. Похоже, что меня накрыло не излучением или направленной шрапнелью, а просто шальными обломками — то тут, то там были дыры разного калибра, часть оборудования оказалась перемолота в фарш, а по лишённому воздуха пространству летали мелкие кусочки металла и керамики. Полноценный удар на околокосмических скоростях привёл бы к взрывному испарению, а не к дыркам. Я медленно полетел в заднюю часть, где хранились самые ценные в нынешней ситуации вещи. На моё счастье бронированный аварийный ящик выдержал, так что я дёрнул красную ручку на его боку и почувствовал, как по корпусу проходит лёгкая дрожь.

Сейчас в том месте, где прочный корпус вплотную примыкал к лёгкому корпусу, должен был открыться технический люк, сквозь который вылетел и надулся (если это слово вообще подходит для космоса) грязно-белый шар. Судя по шуму, так и произошло. Прошитая защитными нитями керамоткань развернулась и обхватила боевую машину, став чем-то вроде небольшого астероида, надёжно защищавшего меня от убийственного космического излучения и пристальных глаз электронно-наблюдательных приборов противника.

Я нажал на кнопку возле люка. Ничего. Похоже и основной электрики нет, хоть реактор и работает. Сделав два глубоких вдоха, я взялся за рукоять пневматической системы, последнюю мою надежду покинуть космолёт. Выходной люк плавно отодвинулся от корпуса и отъехал в сторону. Вот я и снаружи.

«ИскИн, включи ремонтные лампы на корпусе». Часть действительно включилась, залив пространство внутри шара ярким светом. В принципе, лёгкий корпус боевой машины никогда и не был цельным — от него не требовалось герметичности, лишь минимальная защита внешних систем от космического мусора и прочего побочного ущерба, но сейчас обводы моего космолёта представляли что-то похожее на старые здания, построенные ещё до второй хиджры. Нагромождение ломаных линий и острых углов, отсутствие симметрии... в общем, полнейший ужас. Удивительно, архитектурные аналогии мой неокортекс выдаёт исправно, а вот имя так и не желает.

Оба маневровых двигателя, вынесенные далеко в стороны от корпуса, ремонту не подлежали. Точнее, один двигатель отсутствовал полностью, будто срезанный с пилона очень острым ножом, а второй представлял из себя груду металла. Я, конечно, покопался в нём для приличия, но всё было понятно сразу. Остались основные тяговые двигатели — и тут мне улыбнулась удача. Левый не задело, лишь перебило энергетические кабеля. Правому повезло чуть меньше — из него торчала длинная и тонкая игла, похоже осколок лёгкого корпуса. Вдобавок, движок нещадно искрил от столкновения с летающим повсюду космическим мусором. Прикасаться нельзя. Нет, мой скафандр, конечно, изолирован, но разряд сожжёт всю электронику. Значит пора обрубать энергию.

Найти раздаточный щит двигателей в лёгком корпусе мне так и не удалось, хотя я точно знал, где он должен быть. Знал, но всё равно не нашёл. Было бы легко свалить эту неудачу на потерю памяти от ранения, но ведь второй вариант — раздаточный щит всей задней части космолёта — находился там, где я и ожидал его увидеть. Беспокоится о причудах памяти буду позже, сейчас надо думать, что делать. Если рубить питание всей задней половины, то отрубится и освещение в том числе, спасибо безымянным инженерам, замкнувшим его именно на эту линию. Но выбора нет.

Я снова залез внутрь прочного корпуса, набрал аварийных фонарей, разместил их вокруг двигателя и отключил питание. Внутри моего импровизированного ремонтного ангара сразу стало темно, лишь пятна света высветили нужные места. Я приступил к тщательному осмотру двигателей.

* * *

Пехотинцы идут клином в двадцати шагах перед нами. На перекрёстках коридоров двое отделяются, перекрывая боковые ответвления. Я вижу за их спинами людей — техников, механиков, других пилотов — разглядывающих нас с почтительного расстояния. Они не могут знать о деталях нашей миссии, но меры предосторожности говорят сами за себя — по коридору идут воины Пророка, свидетели его духа. Что-то говорить в таких ситуация не принято, так что они выражают поддержку разными жестами, от ритуального омовения до сжатого кулака. Взгляды их радостны, за редким исключением. На долю секунды я вижу в глазах одного из младших инженеров сочувствие. Мальчишка лет шестнадцати — нижний порог для попадания в ВКС — он смотрит на меня как древний старик, познавший всю мудрость вселенной. Мысль шевелится в моём мозгу, но сразу же затихает.

Путь до пускового ангара занимает не дольше десяти минут. Внутри тихо, даже слишком. Не шумит инженерная команда, не суетятся, доделывая последние дела, оружейники. Лишь тихий гул вентиляторов. Как будто мы не на передовой, а стоим где-то на орбите одной из внутренних планет системы. Эх, было бы неплохо... Тяжелый и натужный скрип внешней обшивки выбивает меня из мечтательного настроения. Я оглядываюсь и надеюсь, что никто не почуял секундную слабость. Нет, всё хорошо.

Наш «Нарвал» приближается к краю гравитуннеля. Его почти животные стоны может слышать любой, мало-мальски чувствительный к гравитационным аномалиям, а в пилоты только таких людей и берут. Что будет дальше, все знают — «Нарвал» выпрыгнет из туннеля на пятьдесят четыре секунды, заполнит окружающее пространство мусором, изображающим зонды, и зондами, изображающими мусор, после чего нырнёт обратно. А ещё в эти пятьдесят четыре секунды ангар покинем мы.

Пилоты уже облачились в скафандры и теперь поправляют складки и подгоняют крепления друг другу. К нам подходит старик-амиральфада и двумя щелчками привлекает внимание:

— Воины Пророка, я только что получил срочную передачу от командования. Вам дарована высочайшая честь — ваш генетический материал отправился к райским девам. Достойнейшая награда за подвиг. Ваши потомки будут населять Вселенную. Воздадим молитву Пророку по такому поводу.

Мы расстеливаем крошечные коврики, встаём на них коленями и тихо шепчем свои молитвы. На всё про всё не больше тридцати секунд — военный норматив. Я отхожу к своему космолёту, но меня нагоняет один из истребителей. Странно, я его вижу явно в первый раз, но он меня, похоже, знает. Блондин, да ещё и молодой. Редкость в наше время. Он понижает голос и говорит:

— Сайиди, говорят вы знаете наставления Пророка наизусть?

— Да. — честно вру я.

— Разве никель-кобальт это не харам?

Вопрос простой, и мы оба знаем на него ответ. Но парня надо успокоить.

— Только против людей.

Я дарю ему дыхание Пророка напоследок, после чего залезаю внутрь прочного корпуса и задраиваю люк. Внутри уютно и тихо, мягко светятся символы на панелях, в широких нишах крепко пристёгнуты ящики с ракетами, тепловыми ловушками и ремонтными дронами, а в самом дальнем конце приветливо распахнула нутро пилотская капсула. Я провожу кончиками пальцев по бронированной обшивке и возношу ещё одну короткую молитву. У меня будут потомки! Сто сорок четыре миллиарда подданных Федерации, а я среди немногих получивших право продолжить генетическую линию. Нет, рано радоваться, нужно ещё выполнить задание. Вряд ли награда будет актуальна в случае провала. Раздаётся сигнал первой готовности.

Я проскальзываю внутрь капсулы, пристегиваю к скафандру перчатки и надеваю гермошлем. Лепестки капсулы смыкаются, вокруг разом загораются экранчики разных форм, а услужливый ИскИн начинает бубнить отчёт о работающих системах. Из наушников доносится ленивый гомон остальных пилотов, привычно извергающих из себя фонтан плоских шуток. Я перещелкиваю канал на своих подчинённых и запрашиваю отчёт о предполётной проверке. Ребята разом становятся серьёзными.

Раздаётся сигнал второй готовности.

* * *

У меня появился повод для оптимизма! Левый двигатель действительно не повреждён, если не читать небольших вмятин. Его электронные компоненты прекрасно прозванивались, а базовая прошивка выдавала правильную реакцию на запросы ИскИна. Значит, неполадки были с поступлением энергии от реактора. С этим, кстати, явно не было никаких проблем у правого двигателя, раз он так искрил. План действий быстро вырисовался, и я начал надиктовывать его ИскИну для проверки. Шаг первый: отключить магистрали от двигателей. Шаг второй: поменять их местами крест-накрест. Шаг третий: подключить магистрали. Шаг четвёртый: рабочий двигатель.

Был ещё шаг последний: свалить подальше из враждебного сектора на минимальной тяге и с выключенной электроникой. Он внушал мне наименьшее доверие, но, так как этот шаг был последним, то и заботиться о нём в данной ситуации стоило в последнюю очередь. Времени у меня полно... Кстати, сколько? «Сорок часов», послушно ответил рептильный мозг. Интересно, почему именно сорок? Запасных кислородных патронов должно лежать на пару сотен часов, ровно как и питательных смесей. Скафандр цел, дырка в гермошлеме заштопана. «Почему сорок?» Рептильный мозг молчал, как ему и положено. Наверное, занят поддержанием правильного сердцебиения. И с чего я вообще решил, что разговаривать с ним это нормально? Пора возвращаться к ремонту двигателя.

Крепление магистралей было под кожухом. Кожух, конечно же, сделан абсолютно цельным. Не то, чтобы я имел какие-то претензии к конструкторам, но святая поступь Пророка по их души, можно же и задуматься о ремонте. Итак, начинаем. Снять кожух с левого двигателя было несложно, вот отсоединить толстый, как хобот слона, и такой же упрямый пучок армированных проводов, тесно укутанных в слои защиты от воздействий естественных и неестественных характеров... Это задачка. Попутно я убедился в верности догадок — левая магистраль не подавала признаков жизни на всём протяжении. Всё это заняло чуть больше часа, сущие пустяки.

Правый двигатель же... Ох, а ведь если я сейчас грубо сдеру потрёпанные металлические листы, то держащиеся на честном слове части точно разлетятся по всему окрестному космосу, а он — движок, то бишь — и так достаточно их лишился. Пришлось потратить полчаса на установку улавливателя — небольшого сетчатого шара радиусом в два метра, центром которого и стал двигатель. С кожухом я не стал церемониться и просто вскрыл его пневмоинструментом. Оказался прав — гайки, болты, заклёпки, обломки микросхем и пучки проводов разлетелись во все стороны, словно стайка игривых птичек. Будь я инженером, несомненно испытал бы ужас от повреждений двигателя. Похоже, что кроме замыканий и механических повреждений был ещё и самый натуральный пожар. Неплохо меня обработало, даже интересно чем. Пожар в безвоздушном пространстве, чудо, да и только. Собственно, правая магистраль приплавилась к своему разъёму, не выдернуть. Остаётся один выход.

Резать так резать, двигатель-то всё равно не годен. Я примерился и приставил хищный клюв пневмоинструмента наискось по магистрали. Пошло давление, какая-то минута и готово. В моей руке обрезанная магистраль. Вот только запасных разъёмов на космолёте нет. В самом-то дело, какой сумасшедший будет ремонтироваться в холодной пустоте космоса? Набор имеющегося ремкомплекта больше нужен для того, чтобы выбросить аварийный буй и дотянуть до прилёта спасательной команды. А спасательной команды для меня не будет — будет лишь плен. Войсковой улем рассказывал, что враги делают с пленными, так что попадаться им в руки не хотелось. Значит, придётся срезать разъём с левой магистрали и наживлять его на правую. Хвала Пророку, что я не спал на курсе электрики космических машин!

К делу.

* * *

Стартовое ускорение вжимает меня в противоперегрузочное кресло, стремясь выдавить воздух из лёгких. В глазах ненадолго темнеет, однако, ИскИн берёт на себя управление и начинает закладывать широкую дугу, выходя на нужный нам вектор. Следующие полчаса мы проведём на минимальной тяге и с отключенными приборами, подбираясь как можно ближе к противнику, до тех пор, пока излучение наших боевых машин не начнёт превосходить разрешающую способность средств наблюдения противника. Тогда мы и вступим в бой, а до тех пор остаётся только ждать. Мы слепы и глухи, нас ведёт лишь длань Пророка, воплощённая в точной работе армейских тактик-аналитиков, заложивших алгоритмы и планы в наши ИскИны.

В гермошлеме мягко поёт сигнал связи. Что происходит, кто нарушает режим молчания? Я поворачиваю переключатель.

— Командир, как слышно? — в мои уши врывается шёпот аль-Тасмани, усиленный алгоритмами до громовых раскатов. Я убавляю громкость.

— Нарушаешь режим, воин.

— Брось, — он смеётся. — Направленный лазерный пучок невозможно перехватить, а энергии он потребляет всего ничего.

Я хмурюсь. Много пилотов в нервозной обстановке хотят выговориться, это одна из форм самоуспокоения... но аль-Тасмани не из таких. Он продолжает:

— Молчишь. Скажи, зачем ты пошёл в войска, командир? Ты же из богатой семьи, у тебя есть образование. Мог же просто купить генетическую квоту.

— Не все воюют ради квоты. А что, если я — патриот?

Наушник хрюкает, не в силах адекватно передать человеческий смех через настолько узкий канал связи.

— Я бы мог поверить, будь ты первоконтрактником. Ну, знаешь, из тех офицеров, что годами сидят в штабах или на инструкторских должностях, бомбардируя военное министерство запросами о переводе на передовую. — ещё одна усмешка прерывает его речь. — Но ты же «трояк», как и я, все эти бредни про Пророка, Федерацию и человечество для нас стали бреднями ещё при... Как думаешь, когда?

— Ты ходишь по краю обрыва...

— Нет. — перебивает он меня. — Мы уже мертвецы. С этого задания никто не вернётся. Даже если оранжевые ящики наших космолётов выловят из открытого космоса и расшифруют, Комитет по этике не будет ничего предъявлять. Было бы смешно, начни они потрошить личную жизнь покойников. Все мы — герои. «Воины пророка, отдавшие жизнь свою по его воле». А герои не болтают перед гибелью всякую чушь. Так зачем ты пошёл в войска?

— Хотел, чтобы моя генетическая линия попала в чертоги райских дев. Чтобы мои потомки были достойнейшими и не нуждались больше в квотах.

Тишина. Он переваривает эту мысль. Даже слишком долго переваривает.

— Тогда это глупый способ. Ты мог заработать триллиарды и тем доказать, что угоден замыслу Пророка. По крайней мере на это была бы вся жизнь. — он опять берёт паузу. — А сейчас ты погибнешь и станешь одним из героев Федерации, но не избранным. Нет, не верю.

Пора перехватывать инициативу.

— А зачем ты решил залезть в пилотскую капсулу, аль-Тасмани? Только ради квоты?

— Конечно, командир. И не просто квоты, а высшей категории — на сына. Знаешь, мой отец восемьдесят лет ставил электронные штампы на электронные бланки где-то на орбитальной плавильне только ради этого. Сколько я себя помню, он был похож на сморщенный лимон. Я хочу, чтобы мой сын запомнил меня молодым.

— Ты же покойник.

— И что? Я оставил в банке кучу своих голограмм. На его первые шаги, на первое слово, на поход в школу и на выпускной. Он будет мной гордиться.

— Да направит его длань Пророка.

Короткий смешок. Алгоритмы, что усиливают тощий сигнал, не могут добавить этим звукам эмоций, но я знаю, что это горькая усмешка.

— Ты самый верующий среди всех нас. Словно хочешь забыть, что Пророк — не больше чем человек.

— Но и не меньше чем.

Мелодичный сигнал даёт понять, что канал связи прервался.

* * *

Запущенный мной таймер алел в правом верхнем углу забрала. Десять, с небольшим, часов непрерывной работы про сращению одного магистрального электропривода с другим. Восемь жил по четыре скрутки, с тремя слоями изоляции на каждом уровне. Да, достойная задачка. Я снова, уже, наверное, в десятый раз прозванивал каждую линию, чтобы убедиться, что всё в порядке. Всё в порядке. Оставались сущие мелочи, но живот уже давно и яростно урчал, а рептильный мозг из последних сил подавлял ощущение голода, чтоб оно не мешало работать. Можно и перерыв.

Внутри крепкого корпуса я нашёл металлический ящик, к которому и примагнитил свой зад. Выбор обедов был невелик. Бульон питательный, смесь питательная, кофе питательное. За годы службы в ВКС я привык к тому, что вся бурда в аварийных наборах имела приписку «питательный» и ничем не отличалась друг от друга, хотя некоторые уникумы на спор и закрытыми глазами всё же могли отличить смесь от бульона. Ну уж нет, в моей ситуации я могу и нормально пообедать! Под особой панелью в углу была небольшая камера, где притаилась заветная баночка с яблочным пюре. Армейская контрабанда, единственная натуральная еда на много миллионов километров вокруг, если, конечно, можно считать натуральными генетически возрождённые яблоки, растущие на орбитальных оранжереях.

Я забрался назад в пилотскую капсулу, задраился и попросил ИскИна восстановить пригодную для дыхания атмосферу. Спустя десять минут я поднял забрало гермошлема, осторожно свинтил крышку с баночки и плавно погрузил ложку в густую фиолетовую жидкость. Обожаю яблоки, их терпкую горчинку, бьющую в нос, запах морей, давно осушенных на всех внутренних планетах, солоноватое послевкусие... Даже отсутствующий правый глаз перестал зудеть. Представляю, как бы смеялись надо мной остальные пилоты. Гордость Федерации, раненый командир-пилот сидит в подбитом космолёте и ест контрабандный деликатес стоимостью в три годовых жалованья пласталевой армейской ложкой.

ИскИн прервал моё блаженство сигналом тревоги. Забрало автоматически захлопнулось, герметизируя скафандр, по экранчикам перекатилась волна пиктограмм и схем. Кто-то просканил космос, издалека и не особо густо, явно не подозревая, что тут болтается разбитый космолёт. Патруль? Поисковая команда? Лучше не тянуть. Я закрыл баночку и убрал её под кресло. Пора наружу.

Устанавливать кожух сейчас не имело смысла. Если я где-то ошибся, то только время потрачу на повторное снятие, на холостом ходу он не нужен, а потом всегда успею обесточить и поставить. Так что я в уже который по счёту раз проверил, как подключена магистраль, и сдвинул вбок переключатель в распределительном щите. Ничего не произошло, и это хорошо. Я вызвал ИскИн и дал команду на проверку холостой тяги. Ничего не произошло, и это плохо. Энергия на двигатель поступала, в этом можно быть уверенным на 100%, но вот заводиться он не хотел. Может повреждены каналы управления?

Я аккуратно подлетел к движку, вытащил из сумки многохвостый кабель, подсоединил один конец к скафандру, другой — к движку и дал команду на диагностику. На широком экранчике, вмонтированном в предпечье, поползли длинные строки тестов. Хм, все тесты пройдены нормально. Я нажал пуск холостого хода, но двигатель всё так же молчал. Ладно, если не работает электронный пуск, то хоть механический должен. Я нашёл небольшую коробочку на боку двигателя, аккуратно скинул с неё крышку и быстро пробежался пальцами по реле. Так, «холостой ход», «ремонт», «блокировка тяги». Да, именно такое сочетание выставлялось при всех проверках.

Движение тугого переключателя замкнуло контакты. Двигатель хранил молчание самым издевательским образом, словно франкенштейн пласталевых механизмов и покрытых прецизионным напылением проводов обладал собственным разумом, зародившимся в глубинах сверхпроводников. Или же ему просто мешала вон та крошечная, размером с рисовое зернышко, паутинка размахрённых металлических скруток, притулившаяся ровно между квантатором и секвенсорным конденсатором. Я вынул из крепления пластиковую палочку и осторожно столкнул паутинку с её места. Двигатель тихо зарокотал, передав через корпус свою вибрацию, после чего без всякого предупреждения предательски разлетелся на части, ударив меня в грудь здоровенной болванкой медной катушки. Из лёгких вылетел воздух, рёбра начали трескаться, а правый глаз пронзила дикая боль. Рептильный мозг милосердно, но грубо вырубил мне сознание, избавив хрупкий разум от столь неприятных ощущений и опасных последствий. Последней мыслью в угасающем разуме было: «Я же пристегнулся страховочным тросом?»

* * *

«Ни один план не переживает столкновения с врагом», гласит древняя истина. Не может пережить и наш.

Разведывательная тройка противника находит нас широким поисковым лучом ещё на полпути к предполагаемой точке рандеву. Конечно, существовал малый шанс, что они примут космолёты за досадную помеху... Но после стольких лет войны это было попросту невозможно. Если схватка неизбежна, то бить нужно первым. Передовая группа стремительно уходит на перехват врага и исчезает.

Да, ни один космолёт не может пережить долгий бой с противником, как бы нас не обманывала голокинема. В космических сражениях попадание это дело сухой статистики, столкновение алгоритмов наведения ракет одной стороны и средств электронной борьбы, ложных целей-ловушек и противоракет — с другой. Бесстрастное сито статистического отсева вражеских снарядов определяет продолжительность нашей жизни с крайне малой погрешностью, в которой мастерство пилота величина далеко не первого порядка. Но и не последнего.

«Барсы» — лучшие перехватчики из всех что видел. «Барсов» четверо против трёх разведчиков противника. «Барсы» гибнут меньше, чем за минуту. Приходится вмешиваться «Луню» и уничтожать врага.

Всё, что я могу в тот момент — это судорожно сжимать противоперегрузочные рукояти своего сиденья, пока ИскИн под ускорением в 14g выстреливает нашим космолётом вперёд. На экранах разворачивается картина боя мешаниной векторов и пиктограмм, углубляемой дополненной реальностью искусственных роговиц моих глаз. Когда-то давно, ещё в академии, этот хаос пугал, от скорости смены данных болела голова, на учебных заданиях хотелось выбежать наружу. Нельзя мыслить быстрее компьютера и нельзя быстрее него реагировать. Электронный разум, в который инженеры вдохнули немного воли Пророка, видит 400 триллионов вариантов будущего в секунду, выбирая самый наилучший и предлагая альтернативы. Он не ошибается, закладывая широкую дугу манёвра; не допускает даже секундной задержки при открытии огня; не паникует, устремляясь в единственное свободное от вражеских снарядов окно. ИскИны выиграли бы войну за нас... подчиняйся война строгим законам. Но границы размыты, правила переписываются на ходу, а доску для игры в падук можно в любой момент перевернуть и, пока противник завороженно смотрит на летящие камни, ударить его кривой саблей прямо по глазам.

«Лунь» меньше чем в десять секунд выпускает треть своих боеприпасов. А это значит, что этой атакой его шанс на пробитие вражеской обороны так же уменьшается на треть. Наш ударный отряд сжимается в кулак, последовательный накат волнами больше не имеет смысла.

* * *

План меняется на ходу, перестраивается под давлением новых обстоятельств. Новые данные мечутся с околосветовой скоростью между боевыми машинами, ИскИны предлагают варианты будущего, а пилоты отметают или подтверждают их. В наушниках всё так же тишина, речь лишь замедляет обмен информацией в бою. Пометки, словосхемы, развёрнутые построения и целые разделы тактических наставлений умещаются в одной пиктограмме, считываемой глазом за доли секунды. Новый план — идти слитно, полагаясь на мощь нашего огня. Наши системы подстрахуют друг друга. За мной, как за командиром группы, решающий голос, и я принимаю план. Он лучший из всех предложенных, но я знаю — он приведёт нас к смерти и, что гораздо хуже, к невыполнению приказа. ИскИны в очередной раз упёрлись в границы игры, но мой разум не может предложить ничего лучше. Где-то в глубине подсознание силится намекнуть, подать знак. Я должен победить, но как? Слитным кулаком мы отправляемся вперёд, а системы обороны врага окутываются облаком ракет, стремясь перегрузить нашу защиту.

Меня вжимает в кресло. На такой скорости лететь к врагу это самоубийство, встречные векторы атак это даже для ИскИнов слишком сложно. Наш враг знает, чего мы хотим, а мы знаем, что он знает. Федерация ведь не атакует малыми силами, рассчитывая на превосходство в технике и пилотах. Мы пробовали, тринадцать лет назад, и это закончилось катастрофой. Теперь каждая узловая точка бомбится сосредоточенным огнём до тех пор, пока количества металла и полупроводников, посылаемых в сторону врага, не превзойдёт очередные немыслимые в прошлом числа. Тогда враг отступит, мы воткнём стяг в очередной выжженный шарик и отправимся вперёд.

«Лунь» выпускает ракеты с внешних подвесок. Через минуту они разделятся на более мелкие и расчистят нам свободный цилиндр в пространстве вражеского заградительного огня. У меня есть минута, целая минута! А ещё три никель-кобальтовых заряда, что должны достичь цели. ИскИн не понимает, почему я прошу проделать расчёты снова. Они верные. Шансы пробиться для меня меньше шестидесяти процентов. Шансы, что пробьются все трое носителей — меньше одного процента.

Аль-Помпеи наверняка скалится в своём гермошлеме. Он всегда так делает во время боя. Плотоядно смотрит на тех пиктограммы. что указывают цели ракет и скалится. Сейчас он уведёт своих людей вниз и зайдёт по пологой им в тыл. Он так делал в академии. Противник поймёт это быстро, но не обратит внимание. Если Федерация бьёт малыми силами, значит это не просто налёт с целью пощипать, значит они несут что-то важное. Самый важный космолёт находится в центре, под перекрёстной защитой противоракет стольких боевых машин. Три самых важных космолёта... Противник проигнорирует «Тополей», точнее, перенесёт на них огонь в самую последнюю очередь. Противник будет бить в центр построения жёстко и целенаправленно.

Мысль пронзает мой мозг, словно алмазная стрела. Хвала Пророку! Я знаю, что делать. ИскИн жадно считывает нервные импульсы с моих имплантов, превращает их в схемы и вектора на экранах, обменивается с другими космолётами и рассчитывает новый план. Вероятность успеха: Удовлетворительная. Другие пилоты молчат, они знают, что я прав, или просто верят в это. Возражений нет, есть лишь поправки.

Мой ударный отряд «Таран» уходит вниз, а наше место в центре занимают другие. Минута прошла, ракеты сталкиваются в чернильной пустоте космоса, кромсая друг друга шрапнелью и выжигая полупроводники излучением. Мы пролетаем сквозь проделанное окно. Теперь наша очередь. Противник в зоне досягаемости, сигнатуры распознаны и отсортированы, целям розданы приоритеты. Ракеты, многочисленные ракеты покидают свои крепления на лёгком корпусе, заменяясь свежими кассетами, выползающими из нутра прочного корпуса.

Бой разделяется, основная масса остаётся позади. А мы, три штурмовика, держащие под брюхом никель-кобальтовый харам, яростно изображаем обходной манёвр, раскидывая во все стороны те немногие заряды, что у нас есть. ИскИн бросает космолёты по причудливым векторам, уклоняясь от залпов, закручивает спирали и крутит петли, всё ближе приближаясь к границе той сферы, где мы должны разрядиться окончательно. Каждый манёвр уклонения стоит нам бесценных секунд, в которые враг может догадаться о моей крайне примитивной обманке. Наконец, все три «Тарана» цепляют брюхом ту самую границу. Я даже не понимаю, что наступил нужный момент, лишь ощущаю лёгкую аномалию в траектории движения из-за того, что тяжелая ракета покинула своё место. С этого момента больше ничего не имеет значения.

Экран загорается ярко-красным, два вектора на нём пересекаются. Лёгкая дрожь корпуса, и пронзительная боль в правом глазу.

* * *

Гигант смотрел на меня огромным красным глазом. Причудливая белая полоса, похожая на молоко, обрамляла око сверху, а другая — оранжевая — мягкой подводкой украшала снизу. С такого расстояния я видел каждое течение внутри глаза, все завихрения, все оттенки красного цвета его огромной радужки и густую темноту зрачка. В нем хотелось утонуть, нырнуть и забыться, потерять память, раствориться, исчезнуть. Не жить, не дышать, не воевать больше. Не воевать...

Я вытянул вперёд руку и только тогда понял, насколько же он огромен — этот газовый гигант и вихрь на его поверхности, несомненно созданный дыханием Пророка. Тонкое кольцо простиралось у моих ног, крошечные белые пылинки, расчерченные тенями от крупных камней, парящих среди них. Вдали висел огромный спутник, повёрнутый ко мне твоей тёмной стороной и окружённый сиянием светового диска. Именно он отбрасывал тень на вихрь, придавая и без того выдающемуся атмосферному явлению окончательное сходство с человеческим глазом. Я закрыл свой глаз от усталости. Спать, уснуть. Ведь я так устал. Сон, вот моя награда. Сон и образы далёкой звезды, что осветила последние минуты моей жизни...

Нет! Я ещё не умер!!! Резким движением я кинул вперёд голову и ударился лбом в забрало гермошлема. В пустой правой глазнице тихим цветком расцвела боль. Давай, дружочек, мой рептильный мозг, ты же должен бороться за мою жизнь так же сильно, как и я сам, а скорее всего сильнее. Тебе не знакомы химеры рассудка и логические измышления человеческого сознания. Просыпайся, спаси меня.

Он не проснётся. Потому что он не засыпал. Никакого рептильного мозга нет. Есть только я сам, целиком и полностью я сам. С пробитой головой, вытекшим глазом, переломанными рёбрами и стремительно кончающимся кислородом в скафандре. Нежную электронику коего сожгло, но старая добрая химическая полоска, налепленная по левому краю забрала, ещё не до конца потемнела.

Я завёл руку за спину и начал ощупывать пояс до тех пор, пока не нашёл крепление страховочного троса. Крепко схватил его, развернулся. Шар, защищающий мой корабль от излучения, на фоне космоса уже не казался грязным. Он был ослепительно бел, и лишь чёрная дыра в керамоткани портила его сходство с астероидным кольцом. Я взялся за трос и начал одними руками тащить себя в уютное чрево этого шара. Рывок за рывком, пока, наконец, не оказался внутри. Не оказался рядом с машиной, чуть не подарившей мне смерть.

Я осмотрелся. Вырвавшейся катушки не было видно, похоже унесло в открытый космос. Сам же левый двигатель был полностью разворочен. Я горько улыбнулся и загнал себя внутрь крепкого корпуса.

Приток свежего воздуха из кислородного патрона немного прояснил туман в голове. Правый двигатель побит шрапнелью. Левый — неудачным ремонтом. Моё положение безнадёжно, но почему-то никакого отчаяния и нет. Я выполнил свой долг и буду вознаграждён дарами Пророка, но нет принятия смерти. Есть лишь пока не истреблённая жажда жизни.

Я выбрался наружу и направился к маневровому двигателю. В нём точно должно сохраниться достаточно рабочих деталей!

* * *

Мощности движка-бастарда, порождёного каннибалистическим союзом тяги от маневрового двигателя и энергетической системы от основного, едва хватает для половины g. Мой космолёт медленно ползёт к эвакуационной точке, где дожидается резервный буй. Я запрашиваю у ИскИна расчёты. Тысяча восемьсот тридцать четыре часа, сколько-то там минут и секунд. Кошмарно огромное время. Я экономлю кислород, воду и пищу, но больше всего я экономлю своё психическое здоровье. Двадцать часов летаргического сна под контролем ИскИна, двадцать минут в сознании. Оценить обстановку, включить приборы и послушать космос. Я не страшусь обнаружения. Мой космолёт и так фонит на всю вселенную излучением разбитых приборов и повреждённой проводки, так что скорее всего меня давным-давно заметили. Но враг спешно покидает никель-кобальтовый ад, и даже если электронные аномалии кто-то свяжет с сигнатурой нападавших, посылать вдогонку перехватчик глупо. А если всё же пошлют, то сделать всё равно ничего нельзя. Так что я слушаю космос. Слушаю врага...

Иногда среди сигнатур мне попадаются удивительные вещи. Я пытаюсь их расшифровать, прогоняя через примитивные алгоритмы, но не понимаю результата. Неужели это речь? Полковые алимы говорили, что враг не умеет разговаривать. Да и не похож набор сигналов на речь...

Мне скучно. Каждое второе пробуждение я трачу на то, чтобы вылезти из капсулы и сделать зарядку. Мышцы не должны застаиваться, кровь должна циркулировать. Времени послушать космос остаётся совсем мало. Мы — человечество — щедро мусорим в космосе на всём спектре, от жёсткого гамма-излучения разгонных двигателей и до радиоволн наших передатчиков, но больше всего мы мусорим белым шумом лишней информации. Наши же враги скрытны. Я могу поймать сигнатурное излучение двигателей, систем наблюдения и перехвата, но ни следа обмена информацией. Странно...

Очередной сон, очередное пробуждение. Я трачу двадцать минут на проверку своего организма. Понятно, что без тонко настроенных томографов нельзя сказать какая часть моего мозга пострадала, но медимплант в союзе с ИскИном говорит, что химический состав крови нормален для текущей ситуации. Значит это не галлюцинации, и я определённо слышу переговоры врага. А ещё я слышал свой несуществующий рептильный мозг...

Алимы правы, когда говорят, что наши враги давно перестали быть людьми. Ведь они — враги — не хотят общаться, не то, что с нами, а даже друг с другом. Поэтому мы должны очистить от них все планеты и все спутники нашей системы, вплоть до каждого камня в астероидном поясе, вплоть до каждой ледышки, что заносит к нам раз в семьдесят шесть лет. Должны...

Как может существовать цивилизация, которая не запрашивает стыковочные протоколы? Без этого невозможен полёт в космосе! Но наши враги как-то существуют. Я слышал теорию, что они — телепаты и передают данные неизвестными нам волнами. Чушь. Весь спектр как на ладони. Я ловлю очередные сигналы. Это не речь, не обмен информацией, но и не техническое излучение космических приборов. Я снова погружаюсь в сон. Он не даст ответа, но не даст и бодрствование...

Аварийный буй висит ровно там, где и должен висеть. Я снова покидаю пилотскую капсулу, выхожу из твёрдого корпуса и подлетаю к продолговатому тороиду. Откидываю панель. В голове сами собой возникают цифры идентификационного кода, просьба о помощи, нехитро зашифрованная в длинный ряд. «Я, армейский командир-пилот, прошу эвакуации». Возвращаюсь в нутро своего космолёта. Буй переваривает информацию, деловито отползает в сторону, после чего с лёгком бульканьем засасывается в гравитационный туннель. Естественно, никакого звука нет, лишь моё чувство гравианомалий избирает визуализацию в виде такого звука.

Едва я успеваю откинуться назад в попытке уснуть, как поступает сигнал готовности. «Нарвал» выпадает прямо передо мной, вектора и пиктограммы кишат на всех экранах, деловито отмечая превентивный пуск ракет и противоракет, завесой отгораживающих нас от возможного преследования. Клешня манипулятора без всякого пиетета хватает мой и без того потрёпанный космолет, спешно затягивает в ангар и силой вставляет в жёсткие крепления. Не проходит и тридцати секунд, как «Нарвал» обратно вваливается в коридор. Я пережил эту операцию.

Такова воля Пророка.