Грех XVI

Глава 1

Мы нашли Проповедника в заброшенном карьере, на дне огромной воронки. Там он вещал горстке воспитанников. Они готовы на все, лишь бы причаститься к пищевой смеси. По сравнению с нами — такие откормленные. Говорят, что пищевая смесь отдаёт железом, но поддерживает в тебе жизнь и здоровье, а divinarum частицы копаются в геноме.

Старик сидит на корточках и задумчиво что-то чертит проводом на земле. Рядом женщина с младенцем на руках. От баллонов за ее плечами к ребёнку тянется трубка кислородной маски. Четыре мужчины в инженерных робах стоят полукругом, положив руки на плечи друг друга. На спинах золотой краской набит колосок в обрамлении шестеренки. Им бы заботиться об остатках агросистем, а не слушать сказки…

Чёрным исполином Проповедник стоит перед ними, накрыв тенью. Горячий воздух, покидая систему охлаждения, вязко течет у него за спиной. Увидев нас, чужак включил щит, закрыв всех под купол. Что-то сказал, то ли нам, то ли им. Какая уже разница. Мы заняли верхние круги серпантина, ведущего в карьер, и сотней стволов смотрели на посланника богов. Сегодня конец всех времён.

Термобарический заряд ударил по ним сферическим огнем. Пыль закрыла всех, но вскоре сошла, явив купол. Вокруг чужака пролегли фрагменты тел и обрывки одежды, но сам был невредим. Баллон кислорода, видимо, сдетонировал от удара и повсюду разметал органику. Кровь, дымясь, легла на горячую пелену щита, что местами от этого почернел, но тут же осыпалась, когда он отключился на мгновение.

Проповедник обернулся и смотрел на то, что осталось от паствы. Ударил второй заряд, третий, снова, снова. Он стоял и смотрел, а осязательные сенсоры сканировали останки. Земля внутри купола парила комьям вперемешку с чьими-то пальцами, обломками костей, зубами и челюстью. Он тяжело осмыслял гибель питомцев. Это было нам на руку. Остался последний заряд.

— Если и сейчас не пробьём — все здесь сдохнем!

Это так.

— Заряжай!

— ГОЛОДНАЯ АРМИЯ! — крикнул гранатометчик,

навострив ракету.

— БЕЗБОЖНОГО МИРА! — наш рёв покатился на дно карьера.

Взрыв сферического пламени. Облако пыли и сквозь него яркий всполох щита, что напоследок сверкнул разрядом. Дрогнул воздух. Нас обдало запахом, что бывает посе грозы. Мелькнула в памяти ферма и простор поля, морось дождя по стеклу, ладонь отца на плече.

Целую секунду мы оцепенело смотрели, но я очнулся первым и зажал спуск, и следом трассеры из сотни стволов хлынули в единую точку. Чужак стоял в полусне, размышляя. Злило, что он даёт нам фору.

Вдруг он двинулся, и от этого меня прошибло холодным потом. Он загреб полные ладони останков своей паствы, с чудовищной силой сжал в огромные кулаки, из которых обильно потекла багровая жижа.

— Смотрите, папочка злится!

Пули горячим потоком бились ему о броню, со свистом рикошетили по карьеру, повсюду поднимая пыль. Он так и стоял, а воздух вокруг раскалился и потёк в столь густом мареве, точно перед нами мираж. Чужак с росчерком пыли отвёл ногу назад, а правая рука раскалилась добела. В собственном черепе я услышал треск и металлические щелчки. Там точно лопались тысячи пузырьков. Из них явился спокойный голос без пола.

— Следуйте за мной, — сказал он.

Конечности мои гудели электричеством, сердце ударами разрывало горло, рот наполнился горькой слюной.

— Время умирать, — подумал я, чувствуя обильное тепло напруженной влаги в штанах.

Яростным светом чужак рванул наверх, прокладывая стену из пыли, взрывая землю и разрезая кольца серпантина. Пробил окружение, оставив багровую борозду из убитых. Навсегда во мне этот шрам, по сторонам от которого лежат тела, разъятые надвое.

— Где он?!

— Смотри!

Мы обернулись и увидели фигуру в небе. По уклону карьера он взлетел прочь и приземлился в сотне метров, глухо ударив о землю. Оравой бросились к роверам, заняли турели и скорее пустились в погоню.

— Он потратил всю энергию! Гасите его, пока не ушёл!

Гнали его несколько километров. Его бегство = мой восторг. Думал, что сорву легкие криком. Забыл обо всем, даже когда приятель мой отпал от пулемета в кузов и пролёг среди гильз. Чем его только угораздило?! Глядя на меня, он зажимал вскрытое горло. Я занял пулемёт и продолжил стрелять, направляя пунктирную дугу из крупных трассеров.

Целую минуту мой приятель, уходя во тьму, больно держал меня за щиколотку, лежа в натёкшей луже, что быстро спекалась и липла к подошвам. Эта хватка кандалами навсегда со мной теперь, и я прихрамываю от нее, а дети в Убежище зовут меня старым калекой.

Мы остановили Проповедника за километр от реки. Получив мощный калибр в хребет, он дрогнул, сделал пару шагов и рухнул на колени. Горел, склонив голову.

Тишина, мое скорое дыхание, звон в ушах. Я взглянул в лицо стрелка на другом ровере. На чумазом лице белок безумных глаз и под ними белеет оскал. Кто-то пальнул в воздух — и нас поглотил триумф. Пеленой кровь заткала мне глаза, а крик разрывал рот, я не мог остановиться. Прекрасная и мучительная минута.

Спешившись, мы обнимались, вдыхая пот и гарь друг друга. Матерились и проклинали все сущее в злейшей нашей радости. Кричали и плевали в сторону поверженного чужака, а он тихо горел и пламя по ветру реяло то ли плащом, то ли крылом.

— ГОЛОДНАЯ АРМИЯ!

— БЕЗБОЖНОГО МИРА!

И так до хрипоты. Вдруг я приметил, что нас мало. Наш рёв уже не такой мощный. Кишки похолодели и сжались. Вот несколько уцелевших машин, да россыпь людей. У карьера нас была сотня стволов. Здесь… да сколько же нас осталось? И когда он успел? Я обернулся и увидел, что позади, на километры, тянутся столбы чёрного дыма.

В сотне метров горит ровер, из огня постреливает нагретый боекомплект. Поодаль пролегли три стрелка. Над ними, покачиваясь, стоит контуженный медик, руки его красные по локоть.

Ошалев, я начал считать уцелевших, иногда загибая пальцы, точно ребёнок. Девятнадцать человек. Слёзные протоки мои давно заросли от Скорби. Я лишь минуту смотрел перед собой, а левый глаз немного блестел от влаги. Мы разбиты… разбиты. Как он это сделал? Господь, которого нет, как я этого не заметил?

После, вернувшись в себя, я только шмыгнул носом и отхаркался чёрной мокротой. Глянул на чужака — обмершая глыба. Вновь показалось, что он лишь дремлет, смутно сознавая всех нас в этом странном сне, где его почему-то уничтожили. На этот раз не проснётся.

Боги горят, и это прекрасно. Чем бы ни были на самом деле — горят. Пахнут паленой плотью и химикатами. Пламя поглотило массивную фигуру, на поверхности осталась только голова, усыпанная огоньками осязательных сенсоров. Говорят, что огоньки не нужны отчуждённым вовсе, но существуют лишь для нашего удобства, как подобие глаз. Свет их мягок.

Вдруг один блеснул так ярко и больно, что я зажмурился. Всех обдало этим светом. Мы отступили, ощетинились оружием и рассредоточились, уже не такие бравые, как в начале.

— Я пустой, поддайте магазин!

— У меня последний.

— Господь, которого нет…

— Так и сдохнем голодными.

— Слышите?!

Снова щелчки в голове, да легкая тошнота.

Я ощутил нутром Взгляд. Вспомнил чему нас учили и обмер. Контакт… невозможно отвергнуть.

Наверное, тогда он видел мой системный кровоток, полный адреналина. 150 сокращений сердца в минуту. Этот ничтожный комок плоти видел, что так больно носить в груди все эти годы. Электрохимия моего мозга открылась перед ним, точно разворот книги с ужасными картинками, и он листал эти странницы, сонно решая — уничтожить ли нас и наш мир, воззвав к Ангелу.

Странная тоска объяла меня. Горечь утерянного единства, точно мне снова семь, а возлюбленные мои умерли только вчера. Вот пустое крыльцо и тропа к простору поля, и никто не вернётся оттуда назад. Они где-то в океане колосьев… по ночам зовут чужими голосами, искаженными вечностью. Ребёнком я обращаю лицо к звёздам и шепчу проклятия.

Один стрелок в крупной дрожи упал на колени, другой тут же бросился его бить.

— Рабская скотина!

Они сцепились, я смотрел, а кровь капала с кончика носа.

— Пощади нас, — заплакал без слез. — Пощади… Живыми быть так больно…

Мгновения эти выжгли мне седину на виске.

Помню как его осязательные сенсоры угасли, остатки покровной брони отключились, ярко полыхнув синей плазмой — нас всех обдало жаром. Снова запах озона, точно прошёл грозовой фронт.

Тело чужака неспешно накренилось и тут же обрушилось во прах, скрывшись в пламени. Треск и щелчки затихли в черепе, я снова сознавал себя и заметил, что вернулась усталость и боль, точно тело оттаяло после криосна.

Серыми струйками и пузырьками из ран Проповедника по воздуху потекла Душа, что иногда сжималась от пламени и горячими градинами падала на землю. Медленно поднималась ввысь. Ребята стреляли по ней, разбивая крохотные сферы на множество частей, что продолжали подъем.

Натекло жидкости удивительно много даже для подобного тела. Рой целый скопился в небе и там бурлил фигурами, точно так, как делают стаи птиц. Из роя вились спирали, он сходил и расходился кругами, растягивался, разбивался и сливался, и снова, снова.

Посмертную мурмурацию не каждому дано видеть. Агония ли это? Странно и страшно, и чувствуешь, что ты здесь лишний, и слишком мал.

Все мы знали, что Душа способна сделать с нашей плотью. Ждали, когда она обрушится убивать, но вскоре успокоились — рой поднимался выше, пока не стал черным пятном в небе.

С удивлением я заметил, что в сторону опустошенного тела тянулась трава, точно металлическая стружка к магниту. Упавшие от жара капли сонно ползали по округе. Почерневший полевой цветок раскрылся и медленно склонился к одной из них. Робко они осязали друг друга.

Никто не осмелился их тронуть.